"Что важнее: сохранить искру человечности или однажды впустить в себя бога? Чем заплатишь ты, когда реальность оказывается всего лишь кодом, а твоя душа — последним рубежом настоящего?"Ольга Белышева
Глава 1. «Будьте осторожны с тем, о чем вы мечтаете, ибо вы можете это получить.» (Стивен Кинг)
Рассвет лишь коснулся края горизонта легкой позолотой, а город уже тонул в предутренней лихорадке.
Стальные реки автомобилей разрезали прохладный воздух, пешеходы — суетливые, как муравьи — торопились каждый по своим делам. Грохот стройки заглушал привычный уличный гул, и огромный мегаполис, будто лунатик, медленно выходил из ночного забытья, силясь припомнить ускользнувший сон. Улицы просыпались неохотно, вяло, а шум прибывал неотвратимо, как морской прилив, поглощающий остатки тишины.
На автобусной остановке я затерялась в этом ожидании и ощутила себя крошечной песчинкой, брошенной в людской океан. Вокруг теснилась взвинченная толпа — сжатая пружина, готовая в любой миг распрямиться и рвануть вперед. Время тянулось невыносимо медленно: автобус запаздывал уже добрых двадцать минут. Раздражение, подстегнутое духотой, грохотом и всеобщей суетой, нарастало с каждой секундой. Над головами витало глухое, недовольное роптание — тревожное, как крик потревоженной птицы. Самые нетерпеливые столпились у самой кромки тротуара, застыв на низком старте в готовности штурмовать переполненный салон. Воздух был наэлектризован напряжением, а перед глазами расстилался безрадостный городской вид — блеклый, будто старая, выгоревшая на солнце фотография.
Вдруг за спиной раздался голос — резкий, скрипучий, как несмазанные тормоза, и до краев полный праведного возмущения. Я обернулась и увидела классику жанра: боевую пожилую даму, которая шла на таран сквозь плотные ряды ожидающих с грацией ледокола, прокладывающего путь во льдах.
— Ишь, сбились в кучу, будто медом тут намазано! — гневно чеканила она, буравя толпу взглядом-рентгеном, от которого хотелось немедленно провалиться сквозь асфальт. — Тротуар — во! — пустой, хоть танцуй, хоть на самокате катайся, а они столпились, как пингвины на льдине! И как, позвольте спросить, порядочному человеку к автобусу пробиваться? По воздуху лететь?!
Я машинально бросила тоскливый взгляд на подъезжающий автобус. Сердце на секунду встрепенулось, забилось в наивной надежде, а потом жалобно ухнуло вниз, как подбитая птица: снова не мой. Опять мимо.
Продолжая стоически высматривать в потоке свой заветный номер, я краем сознания отмечала разворачивающееся за спиной представление. А старушка тем временем перешла от слов к решительным действиям и развернула полномасштабную военную кампанию.
Действовала она как прирожденный стратег — четко, напористо и без тени сомнения. Ее зонтик, словно указка главнокомандующего, деликатно, но весьма ощутимо ткнулся в спину парня, наглухо забаррикадировавшегося в своем музыкальном мире.
— Ну что, соколик, может, расступишься? — процедила она тоном, в котором от вежливой просьбы не осталось даже запятой — один сплошной приказ, не подлежащий обжалованию.
Парень, вырванный из нирваны басов резким тычком, подпрыгнул на месте, будто герой восьмибитной игры, у которого внезапно отняли последнюю жизнь. Он выдернул один наушник и ошалело завертел головой, пытаясь сообразить, в какую реальность его телепортировало. Его робкая попытка проявить галантность испарилась быстрее, чем лужа на июльском асфальте, стоило бабуле пойти в контрнаступление:
— Чего уставился, мамкин херувим?! Проход освободи, пока я добрая!
Столкнувшись с ее железобетонной безапелляционностью — а главное, с виртуозным, отточенным десятилетиями острословием — парень благоразумно капитулировал. Он поспешно отступил на шаг, мгновенно приняв вид человека, который именно это и собирался сделать, просто чуть замешкался.
А неумолимая воительница, бормоча под нос заклинания, достойные древнерусской летописи и лексикона бывалого прапорщика, вихрем пронеслась сквозь оцепеневшую толпу и с триумфом завоевателя ворвалась в распахнутые двери автобуса, будто брала штурмом неприступную крепость. Такому натиску позавидовал бы сам Суворов! Тут впору выдавать медаль «За отвагу» и еще две — «За стратегическое превосходство».
Городское утро — это перформанс, где ты то ли зритель, то ли статист, то ли призрак, затерянный среди сотен толкающихся тел. Быть может, я и вовсе не существую – лишь мираж, растворенный в этом водовороте?
На миг промелькнуло дикое желание развернуться и сбежать назад – туда, где нет толп, локтей в бока и оскорблений в духе «мамкин херувим». Но мои эскапистские мечты перечеркнул скрежет тормозов. Чудо. Автобус. Мой автобус. Тот самый, с нужным номером.
Значит, чудеса все же случаются – хотя бы раз в двадцать минут.
Двери автобуса со стоном захлопнулись, будто старый холодильник в депрессии. Я мгновенно превратилась в человеческий бутерброд — сплюснутую между металлической стенкой и чьим-то пуховиком, пахнувшим дешевым кондиционером и тщетными надеждами.
В этот момент сквозь толпу начал пробиваться контролер. Не человек — природное явление. Двухметровый Голиаф в жилетке «Доверие», чьи плечи несли историю тысячи проверок, а взгляд — холодную статистику штрафов.
— Ваши билетики-документики, проездные, карточки — чем порадуете? — прогремело над моим ухом, заставляя меня инстинктивно вспомнить все грехи молодости.
Его рука, мелькая перед моим лицом, выбивала ритм на моем носу четче, чем барабанщик рок-группы. Я замерла в странной позе — нечто среднее между йогом и человеком, внезапно вспомнившим, где спрятаны семейные драгоценности.
Когда мне наконец удалось извлечь проездной (после пятиминутного квеста «Найди карман в искривленном пространстве-времени»), контролер просканировал его с подозрительностью антиквара, нашедшего во время блошиного рынка внезапно подлинный «Рембрандт». Его взгляд говорил четче любого протокола: «Слишком законопослушно, чтобы быть правдой».
Одобрительно хмыкнув (что в его лексиконе означало «Живи пока»), он ринулся дальше — гроза безбилетников, кошмар студентов и единственный человек в автобусе, которому действительно хватало места.
Я снова отпустила внимание, растворившись в потоках машин за окном. Где-то за этой медленной рекой света уже существовали другие пейзажи — горы, укрытые мохнатыми шапками лесов, деревни, где билеты рвали только вьюги, а вместо контролеров у проходов дежурили совы.
Задержав взгляд на изумрудных вершинах, я на миг выскользнула из городского водоворота. Там, в далеких долинах, царила тишина — ни гула моторов, ни толчеи, ни выкриков «Готовимся к остановке!». Только шелест листвы да перекличка птиц, которой не мешал ни один строгий голос с портативным валидатором.
И вдруг — я почти ощутила горный воздух. Он вливался в легкие прохладой, а эхо разносило мое имя по склонам, будто природа нашептывала: «Останься».
Но в тот же миг чей-то локоть грубо вернул меня в реальность. Виновник уже растворился в толпе, оставив после себя лишь смятую сумку и косой взгляд соседки. Пришлось смириться — автобус замедлял ход, а значит, пора было включаться в привычный ритуал: прижать рюкзак, найти опору и мысленно извиниться перед всеми, кого задену на выходе.
Объединенные общей целью выживания, мы мгновенно находим общий язык — хитрый маневр плечом здесь, тактический нажим спиной там. В этом странном единстве внезапно рождается фронтовое братство: стоящий рядом парень прикрывает мой фланг от наступления "сидячих", а пожилая женщина с авоськой становится неожиданным союзником в борьбе за квадратные сантиметры пространства.
Когда автобус резко тормозит, наш стихийный десант совершает последний рывок: толчок локтями, извиняющаяся улыбка «простите, выхожу», моментальное растворение в толпе. Через минуту мы уже чужие, избегая зрительного контакта — как бывшие любовники на неловкой вечеринке.
И вот я врываюсь в офис, задыхаясь, словно спринтер на финишной прямой, за семь секунд до рокового звонка. Скольжу по начищенному паркету в неуклюжем танце, больше напоминающем агонию раненого аиста на льду. Мой силуэт, отраженный в стеклянных дверях, скорее вызывает ассоциации с потрепанной совой, пережившей бурную ночь, чем с лощеным офисным работником.
— Ну ты сегодня просто шик-блеск, — ехидно протянули у меня за спиной.
Я подпрыгнула как ужаленная, стремительно просканировала кабинет на предмет начальства и, убедившись, что гроза еще не прибыла, шумно выдохнула. Конечно, это была Женя — моя подруга, которая в отличие от меня, простой смертной из общественного транспорта, прибывает в офис на собственном авто, свежая как майская роза.
Она стояла с видом сытой кошки, сияла ехидной улыбкой и отбивала безупречными ногтями чечетку по крышке своего безупречно чистого ланчбокса, будто говоря: «Ну давай, оправдывайся».
— Что за образ? — невинно продолжила она, окинув меня взглядом с головы до ног. — Концепт «жертва цунами, но с оптимизмом»? Или это новый бьюти-тренд — макияж в стиле «меня поцеловал встречный автобус и не извинился»?
— Обхохочешься, — фыркнула я, сдирая на ходу куртку, которая, кажется, жила отдельной жизнью. — Ты бы хоть разок прокатилась в моем автобусе — и вопросы бы отпали сами собой. Наш водитель — не водитель, а обезумевший шеф-повар на стероидах. Мы для него — партия пельменного теста: он нас и замесит, и отобьет, и швырнет об стол, а на остановке эффектно выплюнет. Хочешь утреннего экстрима без регистрации и смс — добро пожаловать на маршрут номер семь!
— Ой, нет, спасибо, — Женя даже отшатнулась, будто я предложила ей прыгнуть с парашютом без парашюта. — Меня мой скромный четырехколесный друг устраивает на все сто. Я как-то предпочитаю доезжать, а не долетать.
Я только усмехнулась. Ирония — моя броня. Мой личный антидепрессант и огнетушитель в одном флаконе. Даже когда внутри все кипит и руки чешутся запустить монитором в стену с криком раненого бизона, я просто щедро сыплю перца в рассказ. И знаете, что самое смешное? Это чертовски работает.
Со стороны я, конечно, та еще серая мышка: нос слегка вздернут, стрижка — легендарный «Ультракороткий боб», от которого парикмахеры плачут, а я — ликую. А что? Кудри растить — только время и нервы тратить. Пока их высушишь — уже и пенсия на носу. Намаялась я с этой гривой в прошлом, теперь мой девиз: чем короче, тем спокойнее и целее нервы.
Почему же я мышка? Да потому что живу как хочу я, а не как велит глянцевая библия моды. Ношу то, от чего кайфую, а не то, что очередной гуру-дизайнер объявил писком сезона. Сама себе стилист, сама себе хозяйка, сама себе вселенная. Независимая до мозга костей. Точка.
Но если приглядеться чуть внимательнее, сквозь эту мышиную шубку проглянет та еще штучка. Может, я и не роковая красотка с обложки, но характер у меня — чистый перчик чили. С искрой, с перчинкой, с детонатором. И, черт побери, мне это безумно нравится.
Но за звонкой маской шуток я прятала тихое чувство — будто жизнь просачивается сквозь пальцы, как песок в перевернутых часах. Каждый день повторялся с механической точностью: тот же маршрут, те же задачи, те же оправдания перед самой собой. «Все ведь нормально», — шептала я, натягивая привычную улыбку. «Ты не голодаешь, спишь в тепле — что тебе еще надо?»
Но стоило вечереть, стоило окнам погрузиться в темноту — наступал он. Тот самый момент, невыносимо честный, от которого не спрятаться.
Пальцы сами тянулись к телефону. Бесконечная лента — мелькание чужих лиц, новостей, цитат, распродаж. Я листала и листала, лишь бы заглушить тихий, но настойчивый голос внутри, который шептал одно и то же: «Хватит. Пора что-то менять».
Но что-то словно сковывало меня изнутри. Не хотелось ни думать, ни действовать, ни желать большего, чем уже есть. Я сама очертила вокруг себя невидимые границы, и сама же убедила себя, что так и должно быть.
Зачем стремиться к большему? Подумаешь, унитаз не золотой — белый тоже вполне сойдет. Ну и что, что ни разу не была за границей? Что я там не видела? На Эйфелеву башню глазеть? Так у нас и своя есть — Останкинская, ничуть не хуже.
Каждый новый пост, каждая пролистанная картинка ложилась плотной завесой на мои сомнения, старательно укрывая от самой себя мысль о том, что день снова прожит впустую. Лента крутилась все быстрее, строки сливались в бесформенную кашу из букв, а бессмысленная суета казалась спасительнее, чем честный разговор с собой.
Остановиться?
Или просто прокрутить дальше...
Страх перед переменами напоминал старую, перекошенную дверь на ржавых петлях. Тронь неосторожно — и она рухнет, впустив в жизнь совершенно иную реальность. А я застыла на пороге, едва касаясь холодной ручки. Боялась и распахнуть ее настежь, и захлопнуть навсегда. Пусть даже нынешняя стабильность была душной и тесной, зато — знакомой, предсказуемой, безопасной. А что там, по ту сторону? Может, свежий ветер свободы, а может — ледяной ливень разочарований и вязкая трясина ошибок. А может, и то, и другое сразу. Кто ж угадает наперед?
А жизнь тем временем тикала — тихо и неумолимо, как старый таймер на забытой кухонной плите. И с каждым прожитым днём во фразе «вот завтра точно начну новую жизнь» оставалось всё меньше веры.
Моё детство пахло лекарствами.
Горький, едкий запах лекарств будто навсегда въелся в стены нашей тесной хрущёвки. Казалось, он пропитал собой сам воздух квартиры и ни за что не хотел выветриваться. Мама угасала день за днём — становилась всё бледнее, прозрачнее, будто огонёк свечи, который вот-вот задует сквозняк. А я, худенькая девчонка с двумя косичками и потрёпанным томиком детективных романов про адвоката Перри Мейсона на коленях, часами просиживала у дверей поликлиник, от скуки пересчитывая трещинки на выцветшем линолеуме.
— Вот этот врач нам обязательно поможет, — тихо, как заклинание, повторяла мама, и ее пальцы предательски дрожали, когда она в пятый раз старательно, без единой помарки, заполняла бланк страхового полиса.
Потом она сдавленно кашляла в кулак и тут же пыталась улыбнуться, чтобы подбодрить меня:
— Ты же знаешь, Диночка, любые перемены — к лучшему.
А затем приходили счета. Пухлые конверты с немыслимыми суммами, которые уже не помещались в ящике старой тумбочки. Я научилась аккуратно подшивать их в ровные стопки — летопись нашего бессилия и безденежья.
В шестнадцать жизнь выбросила меня на берег дешевого привокзального кафе. Там вечно шипела, как разъяренная змея, раскаленная сковорода, а горы немытых тарелок росли быстрее, чем я успевала их оттирать. В двадцать два — меня зажали холодные объятия офисного кресла. Зато здесь боль наконец обрела четкие очертания — ровные столбцы и цифры в таблице Excel.
По большому счету, и радоваться-то было нечему. Разве что редкой маминой улыбке да тем коротким просветам, когда ей становилось немного легче. Самый длинный такой просвет случился, когда в моей жизни появился он. Мама тогда будто ожила от надежды, что у нас все сложится, и ее уже не так мучила мысль, что скоро ей придется оставить меня одну.
— Ну наконец-то, — шептала она, заботливо поправляя мне воротник перед свиданием. — Счастье ведь любит терпеливых. У тебя родится сын, назови его Димой. Я его прямо вижу — сладкого ангелочка у тебя на руках. Он станет твоей опорой, твоей путеводной звездой. Дети не дают нам сломаться и опустить руки. Он даст тебе силы идти вперед и смело выйти за рамки, которые кто-то когда-то начертил за тебя. Свою историю ты напишешь сама.
А у меня в голове все равно стоял только бесконечный больничный коридор и мамины руки, дрожащие над очередным бланком. И даже теперь, спустя годы, когда лифт вдруг застревал между этажами, мне чудилось, что я снова стою у той самой двери. Считаю трещины на полу. Жду. Только теперь уже не мамины пальцы дрожат над бумагами — а мои. И я по привычке затаиваю дыхание на стыке между «до» и «после».
Да, судьба оказалась виртуозной аферисткой. Сперва испарился он, в один миг оборвав все нити обещаний, даже не задумавшись, что его сын будет расти без отца. А следом, будто этого было недостаточно, навсегда погас свет в маминых глазах, забрав с собой последнее тепло этого дома.
После этого я намертво заколотила все окна в своей душе. Никаких перемен — только железный распорядок дня, где каждая минута была под контролем. Жизнь по инструкции: не высовываться, не мечтать, не рисковать.
Сегодняшний вечер обещал быть таким же предсказуемым — ровно до того мгновения, как я переступила порог детского сада.
— Дима сегодня устроил… перформанс, — голос воспитательницы, Надежды Эдуардовны, проскрипел, как давно не отпираемая дверь.
На столе лежал аккуратный листок с отчётом о «подвигах» моего шестилетнего бунтаря:
Биологическое оружие (муха в супе) ✔
Публичное выступление («Здесь всё заражено!») ✔
Коллективный бойкот (дети хором отказались от еды) ✔
Я прикусила губу, чтобы сдержать улыбку, и кивнула, призывая её продолжить.
— Это ещё не всё, — с нарастающим раздражением продолжила она. — До этого он запер меня в туалете, подперев дверь стулом, и кричал, что там Сереноголовый! А потом вместе с другом отстреливался из водяного пистолета, пока я не освободилась.
Я украдкой взглянула на Диму. Он стоял неподалеку, озаренный мягким светом, и смотрел на меня с видом ангельской невинности: белокурые локоны, пухлые губки, курносый носик, небесно-голубые глазки… Ну прямо ангел, сошедший с небес.
— Я вас поняла, спасибо, — ответила я воспитательнице, сдерживая улыбку. — Димочка, собирайся, идём домой.
Как только сын вышел, я встретилась взглядом с Надеждой Эдуардовной. Её щёки пылали, будто она только что проглотила раскалённый самовар, а мне предстояло его вытащить.
— Поверьте, такое больше не повторится! — бодро заверила я, мысленно прикидывая шансы, что Дима снова устроит цирк раньше, чем мы дойдём до калитки.
Забрав ребёнка из «логова зла» (так он гордо именовал детский сад, видимо, считая себя повстанцем в войне против режима тихого часа), мы двинулись домой через парк. Молчание было таким громким, что, кажется, его можно было потрогать. Я пыталась придумать вдохновенную лекцию о поведении, но в голове крутились только мысли: «Ну ты даёшь!» и «Ну хоть бы в следующий раз он не выбрал для своих трюков самый заметный момент!»
Атмосфера накалялась. Дима, похоже, тоже репетировал оправдания — его лицо выражало непоколебимую уверенность, будто он не хулиган, а жертва несправедливой системы.
— Мама, — вдруг заявил он с пафосом, достойным оскаровской речи, — эта нянечка ко мне придирается! Я ей в следующий раз… — тут он драматично сжал кулачок, — …нарисую дракона на стуле! Ух! Пусть знает!
Я еле сдержала смех. Боевой дух — на высоте, креативность — тоже. Осталось только перенаправить их в мирное русло. Ну или купить нянечке кофе.
— Солнышко моё драгоценное, — вздохнула я, гладя его растрёпанные вихры, — конечно, ты у меня самый талантливый режиссёр детсадовских блокбастеров! Вот только съёмочной группе твои сценарии даются тяжеловато — представь, если бы воспитательница вдруг решила устроить «тихий час» посреди нашей гостиной в субботу утром?
Дима фыркнул, но уже без прежнего боевого задора. Он смущённо ёрзал, водя носком по асфальту и выводя невидимые узоры.
— Вооот, — подхватила я его настроение, — а теперь представь, что тебе надо наливать компот двадцать пять раз подряд, да ещё и выслушивать, что он недостаточно сладкий! Страшно?
Сын неожиданно захихикал.
— Это я про твою нянечку, — лукаво подмигнула я. — Ох, бедная женщина! Ты же знаешь, что в её группе есть ещё десять таких же «кинозвёзд», как ты? Как думаешь, у неё дома есть волшебная таблетка от головной боли?
Дима задумался, а я не удержалась и добавила:
— Давай договоримся: ты продолжаешь придумывать свои гениальные трюки (только, чур, без разрушений!), а уважение к чужому труду сделаем обязательным бонусом. Как в мультиках — нельзя пройти уровень без собранных алмазов доброты!
Сын серьезно кивнул и вдруг спросил:
— А если я нарисую ей не дракона, а цветочек?
— Вот это уже похоже на золотую медаль! — расхохоталась я, обнимая своего маленького бунтаря.
Ветер сорвал с дерева пожелтевший лист, и он весело закружился рядом с нами, будто одобряя наше перемирие.
Я погладила его по волосам.
— Выше носик! Ладно, хватит о садике. Смотри, какая золотая осень! Какой сейчас месяц? И когда наступит зима?
Он замер, разглядывая ковер из листьев под ногами.
— Сентябрь… Значит, потом… — голос затерялся в раздумьях.
— А ведь вчера ты бойко отвечал! Ну-ка, вспоминай: когда ждать первый снег?
Дима сморщил лоб, вытягивая слово:
— Но у нас снег иногда и в мае идет. Май же — это весна? Вообще бардак…
Я улыбнулась. Но тут вдруг почему-то напряглась. Ветер внезапно стих. И в этой тишине отчетливо донесся чужой крик. Я резко обернулась. Пусто.
Мы зашагали быстрее, но холодок под лопатками не исчезал. Даже птицы будто вымерли: на весь парк — лишь шелест листьев под ногами.
Вдруг впереди я заметила мужчину. Он стоял возле скамейки — неподвижный и какой-то одинокий. Сердце сжалось, в груди что-то оборвалось. Я инстинктивно крепче сжала руку сына.
— Мама, мне больно, пусти! — пискнул Дима, пытаясь вырваться.
— Прости, я не специально… — пробормотала я, схватившись за голову руками.
Дима нахмурился, но промолчал: просто стоял рядом, глядя на меня испуганными глазами.
Я снова посмотрела вперед. Мужчина все так же стоял у скамейки, а вокруг него кружились сухие листья, подхваченные внезапным порывом ветра. Я попыталась взять себя в руки: зажмурилась, глубоко вдохнула — но сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из груди.
Когда я открыла глаза, парк преобразился. Люди появились будто из ниоткуда: смеялись, шли по аллеям, толкали коляски. Будто минуту назад здесь не было этой зловещей пустоты.
— Ох, Дима, пойдем… Что-то мне все мерещится, — проговорила я глухо.
Рука сама потянулась к нему, чтобы сжать его теплую ладошку… но нащупала пустоту.
Мир рухнул.
Ледяной ужас разорвал меня изнутри — Димы нигде не было. Сердце подскочило к горлу, перехватило дыхание, а глаза лихорадочно метались по толпе, выискивая знакомую полосатую шапку.
— Ди-и... — хрипло вырвалось у меня, но голос сдавила невидимая петля.
Слюна комом застряла в пересохшем горле, когда я надорвала воздух:
— ДИ-И-МА-А!
Крик разбился о глухую стену равнодушия. Я ощутила, как земля уходит из-под ног — буквально и безвозвратно. Мир вокруг превратился в водянистую акварель: беззвучно шевелящиеся рты, машины-призраки, скользящие сквозь меня, и эта оглушающая тишина, будто кто-то выдернул штекер из реальности.
Я сделала шаг. Еще один. Ноги внезапно стали тяжелыми, словно кто-то привязал к ним гири. Воздух густел до состояния сиропа, а руки предательски дрожали — мелкой, неконтролируемой дрожью. Я сжала кулаки до побеления костяшек, но пальцы все равно разжимались — слабые и беспомощные. Слезы застилали глаза, размывая мир в грязное акриловое пятно.
— ДИМА-А-А!
Крик взмыл в воздух истошным, рваным воплем подраненной птицы — и разбился о пустоту. В ответ — лишь нарастающий гул в ушах, вязкий, оглушающий.
И тогда внутри что-то лопнуло. Тонкая, натянутая до предела нить — последняя, что еще удерживала меня в реальности, — оборвалась.
Ноги подкосились сами, будто из них разом вынули кости, и я осела на холодный асфальт. А из груди, из самого нутра, вырвался чужой, незнакомый мне звук — древний, звериный, дочеловеческий вой. Его словно выдирали из меня живьем, раскаленными клещами.
Но мир не остановился. Колесо жизни продолжало крутиться, перемалывая мое отчаяние в пыль. Люди шли мимо — кто смеялся, кто спорил, кто торопливо поглядывал на часы. Совершенно обыденная вечерняя суета, будто ничего не случилось. Будто не существует пропасти между "было" и "стало", между "мама" и "никто".
Я впилась ногтями в ладони до боли, до крови, но эта физическая боль была лишь слабым эхом того, что происходило внутри. Собрав всю волю в кулак, я заставила себя поднять тяжелую, как чугунный шар, голову. Глаза метались по толпе, выхватывая силуэты — и вдруг мир замер.
Там, впереди — знакомый взмах руки, родной наклон головы. И рядом — чужой силуэт, крепко сжимающий его маленькую ладонь в своей большой руке.
— Дима... — прошептали мои губы, но тело не слушалось, будто связанное невидимыми путами ледяного страха.
Я попыталась рвануться вперед, но ноги были как ватные, подгибались подо мной. В голове стучала одна мысль: «Беги! Догони!» Но тело больше не подчинялось мне.
Никто не обернулся. Даже он. Особенно он.
«Я здесь! Сынок, я здесь!» — кричало внутри каждое нервное окончание, каждая клетка моего тела, превратившегося в один сплошной вопль.
Неожиданно рядом раздался голос:
— Вам помочь?
Это был пожилой мужчина с тростью в руках. В его глазах не было сочувствия, а скорее усталое понимание.
— Да… да… — мой голос хрипел. Я откашлялась и снова попыталась: — У меня... украли... — и тут все внутри оборвалось. Я вцепилась в его руку с такой силой, что он вздрогнул.
— Помогите! Ради всего святого, помогите мне!
Глаза застилала кровавая пелена, но сквозь нее я различала, как его лицо преображалось: морщины сползали вниз, подобно театральным маскам, обнажая неожиданную остроту черт. В этот миг меня пронзило понимание: он не случайный прохожий.
Мужчина склонился так близко, что я почувствовала его дыхание — мятная свежесть поверх древнего запаха заплесневелых страниц из старинного фолианта. Его губы едва заметно дрогнули:
— Пробудись.
Слова впились в сознание, как раскаленные иглы. Грудь сжали невидимые тиски. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из клетки ребер. Воздух внезапно стал густым, как сироп: я хватала его ртом, но легкие оставались пустыми.
Пальцы вгрызлись в асфальт, оставляя кровавые борозды. Старик поднялся с пугающей легкостью, будто его вытягивали вверх кукловоды. Его тень на земле извивалась, удлиняясь до невозможного.
— Ды-шать... — мое горло перехватила ледяная удавка. Я протянула дрожащую руку — пальцы бились, как крылья пойманной бабочки. Но его взгляд уже пронзал меня насквозь, устремляясь к невидимой точке в пустоте.
В ужасе я окинула взглядом площадь. Толпа двигалась как единый механизм — десятки ног синхронно поднимались и опускались. Молодая мать, подростки, офисный клерк — все повторяли один алгоритм: правый шаг — точно на трещину в плитке, левый — мимо. Хореография апокалипсиса. Как запрограммированные.
Собрав последние силы, я резко ударила себя по груди, словно пытаясь перезагрузить собственное тело. И вдруг — глоток воздуха. Я закашлялась, согнувшись пополам. Легкие горели, словно я надышалась не кислородом, а жидким азотом.
Когда я подняла голову, старик уже держал трость горизонтально. Резкое движение — и в воздухе повис дымящийся круг. Его трость пронзила центр...
Мир взорвался.
Огненный обруч сомкнулся вокруг меня с шипением раскаленного металла. Тепловые волны искажали воздух, превращая прохожих в расплывчатые силуэты.
Я вскрикнула — голос сорвался, обожженный жаром. Вскочила на ноги, но огненная стена сомкнулась теснее. Пламя лизало воздух с шипящим шепотом, будто живые языки пытались что-то сказать. Я шагнула вперед — кожа тут же покрылась испариной, волосы затрещали от пересушенного воздуха. Отступила.
Внизу — вспыхнуло.
Я опустила взгляд. Под ногами пылала восьмиконечная звезда, выжженная в асфальте так глубоко, что сквозь трещины проглядывала тьма. Ее лучи пульсировали в такт моему сердцу, а от кончиков исходили тонкие нити света, будто корни, впивающиеся в землю. Энергия от нее была неправильной — не горячей и не холодной, а словно само пространство дрожало под ее силой.
И тут мысль оборвалась.
Сознание поплыло. Тело стало чужим, руки — деревянными, ноги — невесомыми. Я чувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке, голосовые связки напрягаются без моего ведома.
Правая рука поднялась.
— Да будет так!
Фраза вырвалась не из горла, а из самой груди — низким, резонирующим тоном. Огненный круг всколыхнулся, звезда вспыхнула ярче, и слова отразились от стен пламени, умножаясь, как эхо в бесконечном колодце.
И тогда появилась дверь.
Она материализовалась из ничего — белоснежная, без ручки, без узоров, слишком идеальная, чтобы быть настоящей. Ее сияние резало глаза, но я не могла отвести взгляд.
Земля дрогнула.
Пространство под ногами рассыпалось — будто я стояла не на асфальте, а на тонкой пленке над бездной.
Последнее, что я увидела: дверь распахнулась.
Не на себя.
А вовнутрь.
Мир рухнул в эту белую пустоту.
***
В мрачной глубине капсулы, наполненной ледяной жидкостью, моё тело сжалось, подчиняясь пронизывающему холоду. Липкая жидкость обволакивала кожу, а плотно прилегающая к лицу дыхательная маска с трудом подавала в лёгкие кислород. Глаза оставались сомкнутыми — я парила в глухой, безмятежной изоляции. Ничего не подозревая, я дрейфовала в беспамятстве, где время и реальность утрачивали всякую значимость.
Но внезапно тишину разорвал пронзительный сигнал — резкий, неестественный, будто голос из потустороннего мира, вырывающий меня из забытья. Глаза распахнулись, и в первые мгновения я едва могла осознать, что происходит. Паника сдавила грудь, дыхание сделалось рваным, а сердце застучало так оглушительно, что заглушило все прочие звуки. Я беспорядочно озиралась, силясь выхватить хоть какие-то детали из мутной, расплывающейся реальности.
Замерцал экран, тусклый и покрытый каплями воды. На нём крупными буквами вспыхнуло сообщение:
«Объект достиг цели. Начинаем процедуру пробуждения. Ошибка. Техническая ошибка.»
— Я под водой?! О нет! Нет! Нет! — вырвалось у меня.
Я задыхалась, глаза метались по стенкам капсулы, в которой я оказалась запертой. Узкое пространство казалось невыносимо тесным, подступающим со всех сторон, — словно гроб, залитый мутной водой.
Я забилась беспорядочно, колотя руками и ногами по стенкам, но всё было тщетно: пластик и металл не поддавались, словно издеваясь над моими попытками.
— Пустите! Выпустите меня отсюда! — вскрикнула я, но голос утонул в тягучей жидкости, так и не найдя выхода наружу.
Силы быстро иссякали, дыхание становилось тяжёлым, а страх всё крепче сжимал сердце ледяными тисками. Я отчаянно шарила пальцами по стенкам, надеясь нащупать хоть что-то — любую щель, кнопку, рычаг. И вдруг пальцы наткнулись на выпуклый бугорок.
Не раздумывая, я надавила на него. Сначала ничего не произошло, но через секунду капсулу заполнил низкий гулкий звук. Он вибрировал, словно исходил из самых её глубин.
Я замерла, прислушиваясь, как гул нарастает, заполняя собой всё пространство. Вода вокруг начала слегка вибрировать, и я почувствовала, как дрожит капсула.
— Что происходит? — пробормотала я, с трудом сдерживая панику.
Гул усилился, и в какой-то момент капсула вздрогнула так сильно, что я едва не потеряла сознание. Сердце билось в такт гулу, а в голове пульсировала одна мысль: «Это мой шанс! Я должна выбраться!»
Прозрачная крышка надо мной медленно поднялась, выпуская наружу поток холодного воздуха. Когда она открылась полностью, я резко села, сорвала с лица маску и глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются живительным кислородом. Вода стекала с моего тела, оставляя на коже липкий налёт, а резкий запах, исходящий от жидкости, вызывал тошноту.
Оглядевшись, я поняла, что нахожусь в небольшой, тускло освещённой комнате. Тени от редких источников света плясали по стенам, придавая помещению зловещий вид.
Внутренний инстинкт подсказывал: я здесь не одна. По коже пробежали мурашки. Я огляделась снова, и взгляд остановился на тёмном углу, который, казалось, поглощал весь свет. Я всматривалась в него, пока не услышала женский голос:
— Она проснулась!
Затем раздался другой — мужской, глубокий:
— Тихо, не мешай ей. Она должна всё сделать сама.
Губы пересохли, и я попыталась что-то сказать, но голос прозвучал хрипло и слабее, чем я ожидала.
— Дайте воды, — прохрипела я, с трудом разлепляя губы.
Молчание. Ни звука.
— Дайте воды! — повторила я уже громче и требовательнее, но ответом мне вновь была тишина.
Она давила на меня, словно невидимый груз, проникая в каждую клеточку тела. Я попыталась подняться, но ноги отказывались слушаться — они были тяжёлыми, как свинец. Ослабевшее, будто чужое тело предательски обмякло, и я рухнула обратно в капсулу. Липкая вода окатила меня, забиваясь в рот и ноздри. Я закашлялась, паника снова начала охватывать меня, но я не сдавалась. Я должна была выбраться.
Собрав всю волю и силы, я ухватилась за край капсулы. Руки дрожали, мышцы горели, но, напрягаясь до предела, я всё же сумела перекинуть тело через край. Получилось, правда, неуклюже — я рухнула на холодный металлический пол, распластавшись, словно тряпичная кукла.
Лёжа на полу, голая и беспомощная, я почувствовала, как страх подступает к горлу. Сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Я сжалась в комок, обхватив руками колени, тщетно пытаясь унять дрожь, охватившую всё тело. Вода стекала с кожи, собираясь на полу в белёсые лужи. Но не успела я это осознать, как жидкость стала густеть, превращаясь в тягучую, похожую на слизь массу.
Я с ужасом наблюдала за ней, как вдруг слизь начала исчезать, будто втягиваясь обратно в капсулу. Это было противоестественно.
И тут тишину нарушил лёгкий шорох. Я вздрогнула и резко обернулась на звук. Из темноты, словно тень, выскользнула девушка в белой тунике, которая странно светилась в тусклом свете. Она быстро подошла ко мне и мягко укутала тёплым пледом.
— Процесс завершён, — раздался мужской голос.
Я подняла голову, пытаясь разглядеть говорившего.
— Теперь внимательно слушай и не перебивай, — продолжил он. Голос его звучал властно, почти гипнотически. — Все прошлые действия и бездействия не имеют значения: важен только их итог и то, что тебя ждёт. Чур на меня не злиться — нам ещё предстоит с тобой тесно работать.
Я хотела что-то ответить, но слова застряли где-то в горле сухим комом. И в этот миг скрипнула дверь — резкий свет хлынул в комнату, на мгновение ослепив меня. Мужчина уже шагнул к выходу, но на пороге вдруг обернулся.
И тогда я его узнала.
Это был он. Тот самый старик из парка. Тот, что что-то сделал со мной. Колдун, фокусник — не знаю, как его назвать, — но это был точно он. Тот же лукавый прищур, та же кривая усмешка обманщика и похитителя.
— Подождите! — крикнула я, но голос предал меня, сорвавшись на беспомощный, едва слышный шепот.
Старик лишь мягко, почти ласково улыбнулся.
— Просто поверь мне, — повторил он тихо и вышел.
Дверь за ним глухо захлопнулась, и по моим щекам покатились слезы. Я не понимала, где нахожусь, что происходит со мной, кто эти чужие люди вокруг и, самое главное, где мой сын. Сердце сжалось от невыносимой, режущей боли, и я закричала, но крик вышел шепотом:
— Стойте... стойте! Где мой сын? Где он?!
— Успокойтесь, пожалуйста, с вашим ребенком все в порядке. Он благополучно перешел в этот мир, — нежно, почти убаюкивающе произнесла девушка рядом.
— Куда перешел? В какой еще мир? — всхлипывая, переспросила я сквозь слезы.
Она не ответила. Лишь молча коснулась кнопки на панели — и комнату тут же залил дополнительный, яркий, почти стерильный свет. Затем девушка медленно, плавно повела рукой в сторону моей капсулы.
Я с трудом приподнялась на локтях, силясь рассмотреть то, на что она указывала. В глазах все еще плыло, зрение оставалось мутным и расфокусированным, будто я только что вынырнула из глубины тяжелого, вязкого сна. Но этот новый свет наконец позволил мне сфокусировать взгляд.
Прямо передо мной, в самом центре помещения, стояли две капсулы. Обе конструкции были заключены в массивный металлический каркас, опутанный креплениями и датчиками. А высоко на стене, прямо над ними, тянулись огромные стеклянные витрины — исполинские колбы, похожие на аквариумы. Только вместо воды в них покоились странные сосуды, формой до боли напоминающие человеческие сердца. Они мерно пульсировали и переливались — алым, сапфировым, изумрудным — и это немое мерцание завораживало, гипнотизировало.
От каждой капсулы к витринам тянулись тончайшие нити проводов, будто серебристая паутина, сплетающая все в единую систему. Более толстые, тяжелые кабели уходили к двум металлическим боксам у изножья капсул и дальше — к целому ряду мониторов. На их экранах беспрерывно бежали цифры, вздрагивали графики, вспыхивали непонятные символы. Все это выглядело как декорация к фантастическому фильму — только слишком реальная, без намека на бутафорию и спецэффекты.
Девушка заговорила снова, мягко, но настойчиво:
— Как только мы покинем эту комнату, вы обязательно увидитесь со своим мальчиком. А сейчас вам необходимо к куратору города. И, наверное, стоит одеться.
Она тепло, почти виновато улыбнулась.
— Нет! Сейчас! — вырвалось у меня дрожащим, срывающимся голосом.
Я никак не могла собраться с мыслями. В голове хаотично роились обрывки страхов и тревожных догадок - они кружились по кругу, накатывали волнами, снова и снова впиваясь в сознание и доводя до почти животной паники.
Как же успокоиться? Как взять себя в руки? - лихорадочно спрашивала я саму себя. - Как не соскользнуть в безумие и сохранить хотя бы крупицу ясного рассудка?
Девушка окинула меня долгим, задумчивым взглядом, а затем, словно безошибочно уловив мое смятение, спокойно подошла к металлическим боксам у капсулы и негромко произнесла:
— Успокойтесь. Если хотите получить ответы, нам нужно идти. В ящике — ваши вещи, одевайтесь. Сейчас включится сушка. А вот и зеркало.
Она едва коснулась панели, и глухая стена на моих глазах превратилась в огромное зеркальное полотно. В тот же миг сверху ударила плотная струя горячего пара, в одно мгновение окутавшая меня с головы до ног белой завесой. Я инстинктивно прикрылась руками, но облако так же стремительно рассеялось, будто его и не было. Процедура закончилась, и я растерянно огляделась.
Девушка, казалось, уже не обращала на меня никакого внимания. Она невозмутимо выдвинула ящик и принялась аккуратно доставать оттуда одежду.
А где же куртка? Где сумка с документами? — тут же кольнула тревожная мысль. Ворюги!
И вдруг я поймала себя на этом: вот же, появились другие мысли — злые, бытовые, приземленные. Хоть что-то, кроме голого страха.
Молодец. Вот так, отвлекись. Хватит накручивать себя, нужно сосредоточиться на главном.
В этот миг из вещей выскользнул и со звоном упал на пол кулон. Девушка тут же наклонилась, подняла его и с любопытством повертела в пальцах.
— Ой, какая прелесть! Какой необычный кулончик! У нас такие стоят целое состояние. Откуда он у вас? Это же камень дракона... или, кажется, его еще называют вулканическим? — протянула она, с интересом разглядывая украшение на свету.
— Отдайте, пожалуйста, — резко, почти требовательно попросила я. — Это единственное, что осталось у меня от мамы.
Камень кого? — мелькнуло у меня в голове, но я благоразумно решила пока не задавать лишних вопросов.
— Я просто спросила, извините, — смущенно пробормотала девушка и поспешно протянула мне кулон.
Я быстро оделась и, машинально обернувшись к зеркалу, замерла от изумления. На меня оттуда смотрела ухоженная, удивительно привлекательная женщина — без тени былой усталости, с гладкой, сияющей кожей и ясным, отдохнувшим взглядом. И не только… там вообще была не я! Ну, может, и я, но словно не я. Вернее — человек, который невероятно тщательно следит за собой.
Отражение в зеркале выглядело куда привлекательнее оригинала. Я невольно сделала шаг вперед и впилась взглядом в собственное лицо — оно стало безупречным, будто его довели до совершенства невидимым резцом: ни единого прыщика, ни малейшей морщинки, лишь ровная матовая кожа с нежным, едва уловимым румянцем, словно по ней прошлась кисть виртуозного ретушера.
Ресницы казались непривычно густыми, длинными, угольно-черными — они обрамляли глаза бархатистой тенью и делали взгляд глубоким и выразительным. Брови — словно после безупречной работы лучшего мастера: с изящным модным изгибом, волосок к волоску, будто их тщательно прокрасили и уложили. Я недоверчиво провела по ним подушечкой пальца и с изумлением поняла — они абсолютно естественные, родные, будто всегда были именно такими.
А что с волосами? — мелькнуло в голове, пока я растерянно пропускала сквозь пальцы тяжелые пряди. Откуда взялась эта роскошная грива насыщенного каштанового оттенка? Ведь еще сегодня утром у меня была короткая стрижка! А теперь на плечи спадал густой, блестящий шелковый водопад — длинные, тяжелые локоны, струящиеся едва ли не до самого пояса.
Я обернулась, чтобы рассмотреть их со спины, а затем снова впилась взглядом в лицо. Губы... Они будто стали чуть полнее. Или это лишь игра света и блеска так их выгодно подчеркивает? Как бы то ни было, мое прежде угловатое, квадратное лицо теперь выглядело на удивление гармоничным и миловидным.
Пора нанести визит этому куратору, — решительно подумала я.
— Можно идти? — тихо уточнила я у девушки.
Она лишь молча кивнула и направилась к той самой двери, за которой только что скрылся старик. Остановившись у порога, сделала приглашающий жест, пропуская меня вперед. Я, не колеблясь ни секунды, шагнула к двери и резко распахнула ее.
В лицо тут же ударил ослепительный свет. Я инстинктивно прикрыла глаза ладонью и несколько раз моргнула, пытаясь привыкнуть к резкому освещению. Когда цветные пятна перед глазами растаяли, я наконец смогла рассмотреть, где оказалась.
Передо мной тянулось длинное и узкое пространство, напоминающее гостиничный коридор, но куда более стерильное и технологичное. Металлические стены, пол и потолок придавали ему холодный, индустриальный вид. Сдержанный темно-серый оттенок лишь усиливал ощущение строгой функциональности. Над каждой дверью мерцали небольшие решетчатые окошки-индикаторы, светившиеся разными цветами — белым, зеленым, красным.
Все двери были пронумерованы и помечены непонятными мне символами и маркировками. Вдоль коридора я заметила глазки камер видеонаблюдения и чуткие датчики движения — очевидно, весь периметр находился под тотальным контролем.
По центру потолка тянулась линия светодиодных панелей, заливавших пространство ровным, холодным белым светом. Свет был ярким и безупречно равномерным, но от него веяло казенной неуютностью. Воздух здесь был прохладным, чуть влажным, как в лаборатории или на стерильном объекте.
Нет, это точно была не гостиница. Скорее, засекреченный комплекс, где ведутся серьезные, скрытые от посторонних глаз разработки.
Я невольно обернулась к двери, из которой только что вышла. На ней висела аккуратная табличка: «Дина Хепри и Дмитрий Хепри». А над решетчатым окошком ровно горел зеленый индикатор.
Что это за странное место? — с нарастающей тревогой подумала я.
И тут мой взгляд случайно скользнул на девушку, стоявшую рядом.
Прямо над ее головой парила светящаяся строка, похожая на лазерную проекцию. Сначала я приняла ее за оптический эффект, но, присмотревшись, поняла — это нечто иное. В воздухе, будто выжженная светом, висела четкая надпись:
«Яна / человек / воин-страж / смотритель / уровень 51»
Я оцепенела.
— Что это такое? — вырвалось у меня. — Голограмма какая-то?
Не удержавшись, я протянула руку, пытаясь дотронуться до сияющих символов, но пальцы беспрепятственно прошли сквозь них, не встретив ни малейшего сопротивления.
Девушка тихо рассмеялась.
— Это мой оттиск, — пояснила она. — Как только система зарегистрирует и вас, такой же появится и у вас. Игра отмечает каждого, кто живет в Лураписе. И нет, это не голограмма. Для голограммы нужен проектор, а это — свойство самого мира. Мир видит тебя и сам являет твою суть другим.
Заметив мое недоумение, она продолжила более просто:
— Здесь вся информация обо мне: имя, раса, класс, должность, уровень.
Затем Яна кивнула в сторону двери:
— Кстати, над дверью отображаются ваши данные и статус комнаты. Если свечение зеленое — значит, переход в этот мир полностью завершен. Красное — переход еще длится, либо человек сейчас находится на Земле. А белый свет означает, что комната свободна и ждет нового гостя.
Она на мгновение замолчала, внимательно посмотрела на меня и, видя, что растерянность так и не покинула мое лицо, мягко добавила:
— Идемте. Вам нужно встретиться с куратором, пройти процедуру регистрации и подписать документы. После этого игра для вас по-настоящему начнется. Не волнуйтесь, вы очень скоро во всем разберетесь.
Нехотя я последовала за ней.
Мы долго шли по бесконечному коридору, пока наконец не оказались у лифта. Кабина плавно скользнула вверх, преодолев несколько этажей, но понять, на каком именно мы остановились, было невозможно — на панели управления вместо привычных цифр светились непонятные иероглифы.
Створки бесшумно разъехались, и передо мной открылся огромный зал, до самого потолка заставленный книгами. Скорее всего, это была библиотека. Среди высоких стеллажей сдержанно суетились люди, а за длинными столами, склонившись над фолиантами, сидели сосредоточенные читатели, полностью погруженные в свои занятия.
Мы не спеша прошли мимо них и в самом дальнем конце зала свернули направо. Там я увидела зеленую дверь с латунной табличкой: «Куратор города Квамос Яков Исаакович».
Яна коротко постучала и, не дожидаясь ответа, решительно толкнула дверь.
Внутри нас ждал просторный, светлый кабинет. В углу массивным островом стоял тяжелый рабочий стол, за которым сидел мужчина. А в центре комнаты располагалось странное кресло, опутанное жгутами проводов, над которым нависал громоздкий шлем, отливающий металлом.
«Электрический стул?» — невольно пронеслось у меня в голове.
Но уже в следующее мгновение все мои мысли заняла фигура мужчины за столом. Его внешность была настолько необычной и притягательной, что отвести от него взгляд оказалось невозможно.
Густые белоснежные волосы, уложенные идеальными прядями, ниспадали значительно ниже плеч. Лицо его поражало своей утонченной, почти скульптурной специфичностью: впалые щеки, высокий чистый лоб, острый, волевой подбородок. Кончики ушей изящно заострялись кверху, как у сказочного эльфа, а губы, напротив, были по-особенному плотными и чувственными.
Его глаза завораживали — в них переливались голубые и серебристые отблески, будто под прозрачной гладью то и дело вспыхивали крошечные искры света. Кожа была темно-коричневой, гладкой, с мягким полированным блеском, словно отлитая из теплого бронзового шелка.
Но сильнее всего притягивало другое — тончайшие серебряные нити-провода, изящной вязью оплетавшие его тело. Они едва заметно пульсировали, мерцая приглушенным лунным светом, будто жили собственной жизнью. В этот момент мужчина слегка касался виска кончиками пальцев, словно к чему-то прислушиваясь, хотя в кабинете царила абсолютная тишина.
Я невольно подняла взгляд выше — и вновь увидела это.
Прямо над его головой, в воздухе, парила светящаяся строка-оттиск, такая же, как у Яны, только ярче и весомее:
«Яков / Криптаноид / Монах-Мастер / Куратор / уровень 97».
Мужчина на долю секунды отвлекся — скользнул по мне внимательным взглядом, затем молча указал рукой на опутанное проводами кресло, приглашая занять его. После этого он вновь погрузился в себя, будто продолжая слушать чей-то неслышимый для остальных голос.
«На этот электрический стул? Добровольно? Ну да, сейчас, уже бегу!» — саркастически пронеслось у меня в голове, и я едва сдержала порыв развернуться и выйти вон.
Минут пять он оставался безучастным к нам, словно находился где-то за пределами этой комнаты. Наконец мужчина очнулся — взгляд его был спокойным, но в глубине читалась затаенная усталость. Он посмотрел прямо на меня и заговорил ровным, выверенным тоном:
— Вы находитесь в игровом мире Лурапис, — спокойно и размеренно произнес Яков, глядя прямо на меня. — Меня зовут Яков, я куратор города Квамос. Моя задача — помочь новоприбывшим адаптироваться и сделать первые уверенные шаги в Игре.
Сейчас нам предстоит пройти процедуру регистрации. По ее завершении мы увидим, какой аватар сформировала для вас система на основе вашей ДНК, какие ключевые особенности и сильные стороны она закрепила в нем как базовые, и, собственно, с каким игроком нам предстоит иметь дело.
Ваша ДНК задает лишь исходный фундамент — задатки, тип реакций, внутренний потенциал. Если коротко — ваш архетип. А вот расу, доступную профессию и класс система определяет самостоятельно.
Вижу ваши расширенные от удивления глаза, поэтому поясню сразу: расой может оказаться человек. А может — криптаноид, дракон или кто-то иной. При этом внешность аватара как сохранит человеческие черты, так и полностью их утратит. Предугадать невозможно — это всегда лотерея.
