© Аромштам М. С., текст, 2011

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2011

I. Белое Древо

Глава первая

«Это была не птица.

Это был человек.

С крыльями, как у летучей мыши.

Выпустите меня! Выпустите отсюда! Я вам все объясню! Вот увидите! Все-все-все!»

Валь пытался выломать ветки, закрывающие дупло, и сделал дереву больно. Дерево застонало (Валь зажал себе уши) и воткнуло в него занозы. Мальчишка охнул и замер: лучше не шевелиться.

Он ненавидит деревья. Это из-за деревьев его посадили в дупло. У Валя «плохие» уши: он слышит, как стонут деревья. Это выяснилось, когда отец взял его на работу валить вековые деревья. При каждом ударе по дереву Валь вздрагивал, будто кто-то кричал ему прямо в ухо. К смене светил у него раскалывалась голова, он проплакал всю ночь и заснул лишь под утро. Отец так орал на мать, что слышали все соседи: кого она родила! Не ребенка – ушранца! Подумать, какое позорище: сын лучшего древоруба, председателя гильдии, неспособен держать топор! Может быть, этот выродок – и не сын ему вовсе? Пусть лучше сразу признается, от кого его нагуляла.

Отцу нашептали: есть средство исправить любого ушранца! Его сажают в дупло и забивают отверстие – чтобы ушранец не выбрался. Ушранец проводит в дупле несколько смен светил без еды и питья, в скрюченном положении. Это будто бы помогает: хорошо притупляет слух.

Валь тихонечко всхлипнул. Он исправится – вот увидите. Только выпустите! Он поклянется при всех закалять свои глупые уши. Он будет махать топором так же лихо, как остальные, без оглядки на стоны деревьев. Древорубы вот-вот доберутся до самого сердца Леса и будут рубить деревья толщиной в четыре обхвата. У таких деревьев под корой серебро – единственное серебро, что осталось на острове. Остальное украли кейрэки, когда уходили на Север. Или куда-нибудь спрятали. Они тоже были охотники. А охотники только и думают, как навредить древорубам. Валь будет работать со всеми. Размахнется и всадит топор в дерево по рукоять. Древесная плоть разойдется, и из открытой раны вместе с древесной жизнью потечет серебро. Дерево будет стонать: «Пощади меня, маленький Валь! Я не хочу умирать!» Но Валю на это плевать. Он еще раз ударит, и еще, и еще – пока не завалит дерево. Пока оно не ударится головою о землю, ломая могучие ветки и теряя листву.

«А-а-а!» – Валь так живо себе все представил, что в ушах у него зазвенело. Он затряс головой и заерзал, обдирая колени и локти.

Выпустите! Ради всех мыслимых Духов! Он так долго не выдержит – в этом тесном дупле, без еды и питья. Он исправится, вот увидите! Послушайте, что он скажет: все деревья – предатели.

Того человека, с крыльями, тоже предало дерево. Он опустился на ветку и попался в ловушку, в сеть на крупную птицу. И болтался, как муха, пойманная в паутину. Это из-за крылатого Валь потерял топор.

* * *

– Мальчик… Пожалуйста… Подойди…

Валь попятился.

– Не надо бояться… Я не опасен… как полудохлая птица, – пленный вымученно улыбнулся. – Ты можешь позвать на помощь? Я хорошо заплачу.

Валь смотрел недоверчиво и не трогался с места. Человек шевельнулся и болезненно сморщился: веревки вдавились в тело.

– У меня на шее… Старинная вещь… Амулет. Очень дорого стоит…

Мальчишка вытянул шею: амулет? Интересно! Пленник снова попробовал улыбнуться:

– Я ничего не смогу, если ты не приблизишься… Даже снять амулет… Вот так… Хорошо… А теперь… – Улыбка исчезла с лица человека, от неловких движений ему стало больнее. – …Нужно быстро бежать… Будто тебя догоняют… Ты ведь умеешь так бегать?.. Могут прийти охотники… Мне не хочется с ними встречаться…

* * *

До селения собирателей было недалеко. У крайнего дома Валь немного притормозил и перевел дыхание. Он постучится и скажет… Что он должен сказать?

«Помогите! Там человек. Он похож на летучую мышь. Он слетел откуда-то сверху и запутался в сети».

Решат, что он сумасшедший. Или просто смеется, разыгрывает людей. А за это могут и врезать.

Нет, лучше сказать вот так:

«Там на дереве человек, он запутался в сети. Что за сеть? Ну, обычная. Ловушка на крупную птицу. Чья? Ну конечно, охотников. Кто еще ставит ловушки?»

И тогда ему скажут: «Парень! Ты сам-то откуда свалился? Мало ли, кто там попался? Может, его и ловили? А портить чужие сети и потом объясняться с охотниками – ищи себе дураков».

Нет! Так не годится. Он сначала покажет вещичку – ту, что дал ему пленник:

«Вот смотрите, какая вещичка. Очень дорого стоит. Амулет. Он висел на шее у одного человека».

Валь разжал кулак и взглянул на вещичку: белоснежное дерево на золотистом фоне. У Валя перехватило дыхание. Он ни разу в жизни не видел таких деревьев. (И вообще на острове почти не осталось белого.) Вдруг у деревьев в Начале была древесная мать? Вот такая же, белоснежная?

Валь с трудом заставил себя снова думать о пленнике. Амулет – это плата за спасение незнакомца. Надо отдать его тому, кто захочет помочь. А что, если Валь услышит: «Где ты это украл? Не украл? Тебе дали? В Лесу? Издеваешься, парень! Сколько в Лес ни ходил, а мне ничего не давали. Для начала я тебя выдеру, а потом разберемся, где ты взял эту вещь».

Наверняка так и будет. Стоит ли рисковать? А если будет не так, амулет придется отдать… Валь почувствовал, как вещица греет ему ладонь. Нет, лучше сделать иначе. Он побежит домой, потихоньку возьмет топор и возвратится к пленному. Валь поможет ему выбраться на свободу.

И тогда эта вещь – амулет – останется у него.

* * *

Чтобы добраться до дома, ему пришлось сделать петлю. И к тому же дома его, как назло, задержали. Валь про себя заметил, что взрослые суетятся и выглядят слишком мрачными. Но раздумывать было некогда. Он выбрал момент, когда на него не смотрели, и улизнул со двора, прихватив с собою топорик. Любимый топорик отца, с резьбою на топорище.

Сколько времени он потерял? Немного, совсем немного. И бежал он теперь так быстро, что закололо в боку. (Видел бы пленник на дереве, как Валь умеет бегать!) А у тех, кто развесил сети, у них ведь много ловушек. И каждую нужно проверить. Пока доберутся до той, куда попался крылатый… Пот заливал глаза, и Валь еще мог надеяться – пока не вытер лицо.

Ни сети, ни человека.

У дерева сломаны ветви. Трава вокруг истоптана.

Но это совсем не значит, будто случилось плохое! Совсем ничего не значит…

Мог прийти кто-то другой, добрый, с острым ножом. Он быстро надрезал веревки так, что они ослабли. И человек упал – свалился мешком на землю, ломая нижние ветки. Наверное, он ушибся, но все равно был рад. Главное – целы крылья.

Пленник не смог заплатить. Он сказал своему спасителю: извини! У меня была одна вещь. Белое на золотом. Я отдал ее мальчику. Мальчик пошел за ножом – чтобы разрезать путы. Но не вернулся. Не смог. Что-то ему помешало.

Ничего! Теперь все в порядке, и я на него не сержусь. Я улетаю домой.

А белое на золотом пусть оставит себе на память.

В горле у Валя вдруг запершило. Он сильнее сжал амулет и размазал грязь по щекам.

* * *

– Эй, парень! Что ты здесь делаешь? Ты кто, древоруб?

Валь снова покрылся потом: что это за человек?

– Древорубам сюда нельзя. Не знаешь, чьи это земли?

У Валя екнуло сердце: это охотник, точно. С первого взгляда понял, что Валь – древоруб.

Близко послышались голоса и ржание лошадей.

– Слушай-ка, парень! – Всадник двинулся в сторону Валя.

Тот подпрыгнул от страха, как кролик; ничего не соображая, закинул топор в кусты и бросился наутек. Но убежать не смог: какое-то вредное дерево (Дерево! Снова – дерево!) подставило ему корень. Он споткнулся, проехался по земле, расцарапал колени, а потом откатился с дороги и затаился в кустах. Сердце Валя, как дятел, стучало на всю округу.

Встречный за ним не погнался, а развернул коня, перекрывая тропу. На поляну со свистом и гоготом выехали охотники.

– Ду-у-ухи! Кто здесь гуляет! – На лице у главного отразилось притворное удивление.

Остальные тут же включились в игру:

– Крыса из городских.

– Крысам нечего делать в Лесу.

– Их место – на уличных свалках.

Главный с той же притворной строгостью возразил остальным:

– Ну, зачем же так сразу – крыса! Это, ребята, Листвинус. Вы про него не слыхали?

– Это который лекарь? Он еще в прошлом году заштопал бок Белорылю?

– И лечил Лисогонову бабу. Так это, что ли, тот самый? Он не берет плату шкурами.

– Тот самый, тот самый. Не иначе, ищет травки-муравки. Важ, ты чуток опоздал. Тут уже все собрали. – Главный лукаво подмигнул остальным (те расплылись в улыбках) и кивком головы указал на вытоптанную траву.

– Трава забрызгана кровью. Охотники развлекались. И, как всегда, жестоко. – Тот, кого назвали Листвинусом, говорил спокойно и без всякого трепета.

– Ребята! а лекарь-то кое-что смыслит! Отличает кровь от водички. Да ты не волнуйся, важ. Мы тут знаешь кого подстрелили? Летающего кабана! – Охотники загоготали.

– Брось кривляться, Скулон. Кабаны по деревьям не лазают.

– Я ж говорю, ребята! Лекаря не проведешь. Мама его научила, что кабаны не летают!

Охотники снова загоготали. Лекарь нахмурился:

– Кто это был? Древоруб?

– Древоруба жалеешь? – Скулон перестал смеяться и с прищуром смотрел на лекаря. – Листвинус, три смены светил, как началась война. Древорубы – наши враги. И надо бы знать: ты на чьей стороне?

Слова звучали с угрозой.

– На стороне Закона.

– Ребята, слыхали? Листвинус на стороне Закона. По-моему, он шутник.

– Пусть травит байки в трактире.

– У него слишком много зубов. Вот он и веселится.

Листвинус выпрямился в седле:

– Скулон! Твои шавки растявкались. А лучше им заткнуться. Когда у кого-то из вас треснет ребро на охоте или сведет кишки, вы приползете ко мне. И я тогда буду решать, оставлять вас в живых или нет.

Охотники приумолкли. Лошади громко дышали, фыркали и топтались. Тот, что ехал за главным, не выдержал:

– Ладно, ребята! Трогай! Мелкие Духи с ним, с лекарем. Я его тоже знаю. У него Моховник в приятелях. А Моховник – проверенный парень. У нас еще дел по горло. Древорубы, поди, заждались.

– Слышал, лекарь? – Скулон ухмыльнулся. – Скоро будешь чинить древорубов. Ты башку пришивать умеешь?

Охотники, сквернословя и задирая друг друга, наконец ускакали.

– Эй, парень! А ну, вылезай. Слышал, что здесь происходит? Дуй отсюда скорее.

Валь не заставил себя уговаривать.

* * *

– Где топор?

От ярости отец побагровел.

– Я… Я его потерял… Мне пришлось его бросить.

– Ты бросил в Лесу мой топор?

– Там оказались охотники. Они бы меня опознали.

– Какие еще охотники? Где ты бродил, ушранец?

– Подожди, подожди, Подкорник…

За спиной Подкорника вырос сосед, Корчебранец. Валю стало не по себе: Корчебранец его недолюбливал (или его отца). Он только и знал, что нашептывал Подкорнику про дупло: пора исправить мальчишку! Валь его очень боялся.

– Что-то странное тут, Подкорник. Твой сын отправился в Лес – туда, где ходят охотники? Без твоего разрешения? Уже три смены светил, как нам объявили войну! – Корчебранец повысил голос, привлекая внимание, и наклонился к Валю: – А ну, отвечай! Где ты был до прошлой смены светил? В угодьях охотников?

Валь молчал и только сильнее втягивал голову в плечи. Вокруг уже столпились другие соседи. Подбодренный их интересом, Корчебранец не отступал:

– Я так и не понял: был?

Мальчишка слабо кивнул.

– Тебе назначали встречу? Ты с кем-нибудь виделся? С кем-нибудь незнакомым? Кого не знаю ни я, ни отец, ни другие? – Корчебранец прищурился с проницательным видом.

– Да. То есть, нет. Я хотел… Там был один человек. Он попросил помочь…

– Он тебе заплатил? Только посмей отпираться.

Валь открыл было рот – но не издал ни звука, как рыба на берегу.

Корчебранец кивнул: он и не сомневался! Этот мальчишка глуп, ни к чему не пригоден, но за мышиный хвостик отца родного продаст. Хотя Подкорник вряд ли захочет это признать.

– Значит, он тебе заплатил. Чтобы ты оказал ему помощь. Подкорник, не отрицай: твой сын – плохой древоруб. Кое-кому из охотников это, наверно, известно. Если его решили использовать как шпиона, я бы не удивился.

Отец смутился: слова соседа были ему неприятны. Валь, конечно, ушранец. И потерял топор. Но шпионить? Нет, это слишком. А Корчебранец – хитрец. Спит и видит во сне, как насолить Подкорнику. Хочет вместо него стать председателем гильдии. Надорвешься, сосед, от усилий! Пузо будет болеть! Подкорник уже забыл, что сердился на сына:

– Мальчишка еще слишком мал. Может, он туповат, но безвреден. Если забрел к охотникам, то без всякого умысла. Его, небось, не заметили… Не узнали, что он древоруб. Он же бросил топор…

– Я не знал, что война… – Валь наконец просипел что-то в свое оправдание.

Корчебранец насупился: Подкорник не уступал. Соседи с любопытством следили за поединком. Казалось, у Корчебранца больше нет доказательств. Но он продолжал настаивать:

– Конечно, Валь еще мал. Может, он и не знает, что его вынуждают шпионить. Встретился кое с кем, рассказал кое-что, разжился мышиным хвостиком… Вы слышали! Он признался: ему заплатили за помощь. Кто мог ему заплатить? Уже три смены светил, как нам объявили войну…

Теперь соседи явно сочувствовали Корчебранцу и бросали на Валя недобрые взгляды.

Подкорник засуетился:

– Не думаю, нет, не думаю! Но в чем-то ты прав, сосед! Валя, ушранца этого, давно пора проучить!

Отец обернулся к сыну и стал на него орать – громко, чтобы все слышали. Чтобы никто не думал, будто мальчишку жалеют – не наказывают за озорство. Он плохой древоруб, вот в чем дело. Из-за этого все напасти. В дупло его – вот куда! (Но не в петлю – как шпиона.)

Вокруг закивали, выражая согласие.

– Делай как знаешь, сосед. С дуплом ты долго тянул. И видишь, что получилось. – Корчебранец был недоволен. Все и так давно знали про Валя, про его негодные уши. Но Подкорник при этом был председателем гильдии.

* * *

Сколько времени Валь отсидел в дупле? Смену светил или больше? Здесь ничего не видно. Рассвело уже или нет? Сильно болела ступня. В горле саднило. Это же запах дыма! Отец рассказывал Валю, как охотники жарят древорубов на вертелах. Вдруг какой-то охотник пронюхал, кто здесь сидит, и теперь готовится к пиру?

Дым проникал во все щели. Стали слезиться глаза. Валя начал бить кашель. Он стал кричать и колотиться в дупле:

– Пожалуйста, кто-нибудь! Выпустите меня! Заберите меня отсюда!

Пусть это будет охотник. Пусть Валя наколют на вертел. Только не быть одному! А вдруг и среди охотников есть какой-нибудь добрый…

– Парень! Ты выбрал для отдыха неподходящее место.

Духи, кто это? От испуга у Валя перехватило дыхание.

– Вот изуверы! Нагородили. Эй, внутри, потерпи.

Кто-то снаружи пытался выломать сучья, загородившие вход. Сучья сопротивлялись. Но человек был настойчив, и скоро в темнице Валя образовалась брешь.

– Ну, выбирайся отсюда!

Валь застыл, как смола, затвердевшая на коре: он же видел его, этого человека. Там, во владеньях охотников, где попался в ловушку крылатый. Как же его называли?

– Вылезай, говорю! Пожар!

Валь попытался вылезти и тут же, ойкнув, осел. Лицо его было грязным. Под глазами круги.

– Что – уже ноги не держат? Сколько ты без еды?

Листвинус! Вот это кто. Так его называли охотники.

Листвинус ухватил мальчишку под мышки и вытянул из дупла.

– Я тебя где-то видел?

Валь опустил глаза и ничего не ответил. Но лекарь уже рассматривал его порезы и ссадины:

– Ну и дела! Постарался ты, парень! и то сказать – древоруб. У тебя под кожей целый древесный склад. Быстро с этим не справиться. А времени уже нет. Надо сматываться отсюда, пока еще можно дышать. – Листвинус посадил мальчишку перед собой на лошадь. – Выберемся – и решим, что с тобой дальше делать.

* * *

– Парень, придется терпеть!

Лекарь привез мальчишку в трактир «Большая лосиха», заплатил за комнату, разложил откуда-то взявшийся инструмент и принялся за работу. Валь очень старался терпеть, но порой не выдерживал и вскрикивал – слабенько, тихо, стараясь не помешать тому, кто его лечил. Листвинус время от времени приговаривал что-то ласковое, вроде: «Ну ты даешь! Однако же! Ну и иголки! Почище, чем у ежа! Тебе бы служить игольницей!»

Валю от этих слов и ловких движений лекаря было очень жалко себя – так, что хотелось плакать. Наконец Листвинус смазал ранки пахучей мазью и протянул мальчишке тонкую длинную щепочку:

– Все. До Белого Солнца наверняка заживет. На вот, держи на память. А дерево не вини. Оно не могло догадаться, что ты – плохой древоруб.

– Важ… Откуда… Вам рассказали?

Откуда Листвинус знает, что Валь – никчемный ушранец?

– Так я же умею читать! А у тебя на лбу написано (в глазах Листвинуса заплясали зеленые огоньки): «Мальчишка – не древоруб!»

Валь шмыгнул носом.

– Я научусь…

Листвинус с сомнением покачал головой:

– Вряд ли стоит стараться. Лесной пожар устроили древорубы – подожгли сухую траву. За ней загорелся подлесок. Рассчитывали, что огонь напугает животных. Хотели загнать их в чащу.

– И тогда охотникам станет нечего жрать. Они подохнут от голода. Победа будет за нами! – Валь слышал эти слова бессчетное множество раз и произнес по привычке, без всякого выражения, голосом заржавевшей музыкальной шкатулки.

Лекарь без лишних слов влепил ему подзатыльник:

– Хочешь обратно в дупло?

Валь громко шмыгнул носом и замотал головой.

– То-то же! Головы у древорубов хуже гнилых пеньков. Серебра захотели! Да каждое дерево в сердце Леса – само по себе сокровище.

Эти деревья знали Хозяина Кéйрэ.

Валь вытаращил глаза. Листвинус тут же смягчился:

– Кейрэ – старое слово. Так лесные жители называли Белого Лося. Ты когда-нибудь видел лося?

Валь кивнул: да, видел. Только издалека. Это был бурый лось. И еще на ярмарке, где отец торговал стволами: там всегда продавали шкуры. Много лосиных шкур. И отдельно – рога.

На этот раз лекарь поморщился, будто почувствовал резкую горечь во рту:

– Ну, а Башню ты видел?

Валь испуганно заморгал. Да, он видел Башню – один-единственный раз, когда Подкорник взял его в Главный Город. Из-за этой Башни Валь чуть не лишился уха. Башня старинной кладки словно висела в воздухе безо всякой опоры. То есть не целая Башня, а ее верхние ярусы, украшенные еле заметной, полустертой мозаикой. Нижние части Башни были скрыты туманом.

– Эй, а ну не глазеть! – отец окликнул его, но Валь не мог оторваться; Башня притягивала к себе, призывала: смотри!

– В этой Башне кто-то живет? Вон, наверху окошко…

– В этой Башне нет никого. Торчит здесь с Начала Времен. Охоронты построили…

– Кто это – охоронты?

– А тебе что за дело?

Валь не сумел ответить, а Подкорник не мог объяснить, кто дернул его за язык.

– Эти самые охоронты… Они строили Башню из камня. Говорили, что Город тоже надо так строить. Пусть мол, новые островиты не беспокоят Лес.

– Охоронты хуже охотников? Они наши враги?

Вот тут-то отец ухватил его за ухо, затащил под телегу и, озираясь по сторонам, прошипел глухим шепотом:

– Ты одурел, ушранец? А если тебя услышат? Хочешь, чтобы тебя задушила невидимая рука?

– Рука? Какая рука?

– Рука охоронта.

– Ты же сказал, там никто не живет!

Отец еще раз пребольно выкрутил Валю ухо:

– Я сказал, не пялься на Башню.

Листвинус считал иначе:

– Башню специально строили так, чтобы всем было видно. Что касается охоронтов, это смотрители Башни и хронисты Лосиного острова. Но они давно поклялись не вмешиваться в дела, которые здесь творятся.

– А невидимая рука?

Листвинус улыбнулся:

– За пределами Башни охоронты невидимы. Но они никого не душат. Ты мне вот что лучше скажи: ты сумел разглядеть мозаику?

Валь кивнул. Да, там выложен лось, с такими большими рогами. Его очень плохо видно, но это красивый лось.

Листвинус смотрел внимательно:

– Значит, красивый лось? Это уже неплохо. И какого он цвета?

Валь разглядывал лося в предзакатное время. Лось казался оранжевым, а потом розоватым.

– Ошибаешься, парень. Лось на Башне – тот самый, Белый, которого знали деревья. – Листвинус понизил голос: – Ты про кейрэков слышал?

Валь с опаской моргнул, лекарь чуть усмехнулся:

– Запомни, парень: кейрэки многое понимали. К сердцу Леса нельзя прикасаться. Если я захочу вырезать тебе сердце, что с тобою случится?

Валь судорожно сглотнул: все-таки он дурак, решил, что Листвинус добрый. А тот защищает охотников. Может, и вертел тут? Просто лекарь его припрятал?

Листвинус сразу заметил, как испугался мальчишка, засмеялся и потрепал его по волосам:

– Ну и глуп же ты, парень. Я зачем из тебя всякую дрянь вытаскивал? Чтобы ты был вкуснее? На вот, выпей для крепости. Это сок ежевики.

Валь ухватился за кружку и решил, что Листвинус не такой уж плохой. А когда у кружки показалось блестящее дно, Валь уже твердо знал, что Листвинус очень хороший.

Лекарь опять засмеялся:

– Нравится? То-то! После дупла в самый раз. А про Лес ты все же запомни. Прежде чем стукнуть по дереву, нужно спросить у Леса: можно или нельзя. Хотя тебе вряд ли придется снова стучать по деревьям. После лесного пожара гильдию древорубов непременно распустят. К этому шло давно. Да Совет все тянул и тянул. Так что, парень, придумай себе другое занятие. Что тебе нравится делать?

– Я умею лепить, – буркнул смущенно Валь. – У меня зверюшки хорошо получаются. А однажды я куклу сплел, из ивовых прутьев. Только меня засмеяли.

Глаза Листвинуса потеплели:

– Куклу сплел, говоришь? Стоящее занятие. А я еще собирался отправить тебя домой. Пожалуй, тебе не обрадуются, снова засунут в дупло. Ладно, возьму тебя в Город. Поживешь у меня, пока заживают болячки. А потом подумаем, что с тобой делать дальше.

* * *

Случайное счастье Валя оборвалось мгновенно.

Листвинус вдруг сделался мрачным и молчаливым. Он все чаще без объяснений стал исчезать из дома. И не рассказывал Валю, кто и чем заболел, не просил его вылепить куколок для больных малышей. А когда возвращался, сразу валился в кровать. От него несло «хвойной бодростью». Валь не любил этот запах – горький запах охотников. Древорубы брезговали варить напитки из хвои. Они вспарывали деревья, чтобы выпустить соки. И тогда у Валя всегда звенело в ушах…

На этот раз Листвинус не завалился спать:

– Собирайся. Поедем в предместье.

Валь уставился на Листвинуса и затряс головой.

– Важ, не надо! Я не хочу. Я же стараюсь, важ! Я почти все запомнил из преданий кейрэков. Я могу повторить… и вы еще не закончили про смотрителей Времени… Про то, как строили Город…

– Парень, ты мне надоел. Говорю тебе, собирайся.

Может, Валь мало делает? Плохо вычистил дымоход? Наколол недостаточно дров? Слишком много возился с глиной? Пусть ему только скажут, он доделает. Сразу.

– Я буду стараться, очень. Я сплел еще одну куклу. Вы просили… Для девочки пекаря…

– Она уже умерла. – Листвинус тяжело опустился на стул. – Подай мне бутылку. За печкой.

– Но важ! Вы и так…

– Не спорь. Подай. Голова трещит.

Валь нырнул за бутылкой, подал полный стакан и быстро забился в угол.

– Не поможет. Не прячься. Лучше иди сюда и налей себе чаю.

Валь послушался, но ему стало не по себе. Листвинус снова заговорил. Голос его был усталым:

– Парень, я уезжаю.

– Уезжаете? Почему? Важ, я поеду с вами.

– Нет. – Листвинус сделал большой глоток. – и не надо расспрашивать. Ты еще слишком мал, ничего не поймешь. Тебе надо запомнить одно: ты ничего не знаешь. Ты меня никогда не видел, никогда со мной не беседовал. Мы с тобой вообще не встречались. Понял?

Валь ничего не понял, но кивнул и размазал слезы.

– Так-то. У меня в предместьях есть знакомый, Ваявус. Мастер изящных ремесел. Он мне по гроб обязан. Возьмет тебя в обучение. Поживешь у него. Все. Давай. Собирайся.

Листвинус простился с Валем у городских ворот.

– Видишь тот дом? Ступай! Скажешь: «Я от Листвинуса». И не пускай пузыри. – Листвинус взъершил Валю волосы на затылке. – Духи позволят – увидимся. Может, и ты мне поможешь.

Валь взглянул недоверчиво.

– А что? На Лосином острове всякое может случиться. Вдруг меня тоже решат однажды засунуть в дупло? Глядь, а ты тут как тут, – он невесело засмеялся. – Вытащишь? Не побоишься?

Валь обреченно кивнул.

– Вот и славно. Ну, отправляйся.

Глава вторая

– Кричи. – Ваявус мазнул прутом по бревенчатой кладке. – Ну, громче кричи!

Валь ойкнул.

– Еще пару раз. Давай. И не забудь почесать свой зад, когда мы вернемся в школярную.

Валь, сутулясь и хмурясь, поплелся за мастером и уселся в углу на лавку. Ученики захихикали. Ваявус бросил на Валя делано гневный взгляд:

– Щенок, глинопек недосушенный! Я тебе покажу, как лапать творение мастера! – Потом оглядел других и рявкнул: – Молчать, глиномазы!

Ученики притихли. Теперь от Ваявуса требовалось перейти к торжественной части. Он поправил свой фартук, выложил грязную тряпку из кармана на стол, а другую, еще не досушенную, сунул зачем-то в карман. Наконец посмотрел исподлобья на сидевших на лавках и сказал то, что требовалось сказать:

– Важи, вчера я преподал вам последний урок – показал, как создать равновесие в барельефе. Надеюсь, вы уварили…

Ученики загудели. Петрикс поднял три пальца вверх. Ваявус не ждал ничего хорошего от этого наглеца. Отец у этого Петрикса – владелец трех мастерских. На него работают мастера – не меньше десятка. Подмастерьев и не считают. Сам давно ничего не делает. Даже не помнит, как это – скатывать шар из глины. И мальчишка такой же: сразу в хозяева метит. Такой ученик только ищет, как бы поддеть учителя.

– Петрикс, что надо?

Петрикс вальяжно поднялся, почесывая себе ухо:

– Важ, а который урок мы должны уварить – тот, что вашей руки, или где еще рука Валя?

Ваявус насупился, но ответил почти спокойно:

– Где увидели равновесие, тот и запоминайте. Вы учитесь на мастеров, а не чтобы позлить Ваявуса.

– Петрикс для этого учится!

Ученики заржали. Петрикс пожал плечами – плевать ему на равновесие! – и плюхнулся на скамью.

– А ну, всем заткнуться! – Ваявус стукнул ладонью по столу, снова поправил фартук, откашлялся и с трудом заставил себя говорить торжественными словами:

– Важи, смена светил – и вы станете мастерами. Вас примут в гильдию. Так что больше я вам не нужен. – Он выдохнул. – А теперь – проваливайте отсюда. И передайте папашам, что с долгами за обучение в гильдию не принимают.

«Глаза б мои больше на вас не смотрели!» – пробурчал он себе под нос и укрылся в кладовке.

Ученики зашумели и повскакали с мест.

– Свобода! Ура свободе!

– Ну, уж прям и свобода. Как вкалывать-то начнешь, как будешь горшки обжигать от смены до смены светил, запоешь по-другому.

– А ты найми подмастерьев. Пусть они обжигают.

– Это ты у нас из богатеев. Твой папаша за все заплатит. Даже если ты пальцем пошевелить не захочешь.

– А чего ему шевелить? Только глину переводить! У Петрикса руки кривые!

– Эй, а хочешь кривую рожу – за такие слова?

– Ой, я тебя испугался! и твоего папашу! Ты все равно дерьмо. Хоть всех мастеров скупи, а Валь все равно будет лучше.

– Валь даже лучше Ваявуса!

– Заткнись. Ваявус услышит! Твой зад давно не чесался? Ваявус его нагреет!

– Уже не нагреет. Все кончилось!

Петрикс, однако, решил не прощать оскорбления. Значит, он хуже Валя? Ну, переросток, держись!

– Кончилось? Как же так? и для нашего Валя кончилось? Он же у нас лучше всех? – Петрикс почти вплотную приблизился к месту, где примостился Валь, и состроил жалостную гримасу. – Он что же – больше не будет месить Ваявусу глину? и подметать в мастерской? и воду таскать не будет? Духи! Не вводите нас в заблуждение! – Петрикс возвел глаза к небу. – Бедный маленький Валь! Разве на этот раз у него есть деньги на взнос? Разве он сможет оплатить вступление в гильдию?

У Петрикса тут же нашлись союзники:

– Ничего он не сможет.

– А что же с ним теперь будет?

– Снова пойдет учиться!

– Это в который же раз?

– Кажись, уже в третий. А может быть – и в четвертый, – те, кто стоял рядом с Петриксом, громко захохотали.

– Бедный маленький Валь! – захныкал Петрикс. – и откуда ты только взялся? Где твой добрый отец? Почему о тебе не печется?

– Нет у него отца. Его Ваявус нашел. На задворках, в гнилой капусте.

– Неужели? – Петрикс делано удивился. – Я так и думал! А он его как нашел – прямо с дурацким именем или отдельно? Я слыхал, так зовут недобитков из древорубов…

Валь, до этого безучастный, резко вскочил и двинул Петрикса по уху.

– Ребята, мастера бьют!

Ученики разделились. Одни окружили Петрикса, другие были за Валя. Скамьи, столы, недосохшие глиняные пластины пострадали безвинно. Шум заставил Ваявуса выскочить из кладовки.

– Карахундра, мелкие Духи! Бешеные школяры!

Недолго думая, он схватил ведро, в котором еще оставалось немного грязной воды, и окатил дерущихся:

– Вон из моей мастерской. Чтобы духу здесь вашего не было! Мучители глины! Все расскажу про вас председателю гильдии. Будете штраф платить – вместе с мастерским взносом.

Бывшие ученики, размахивая руками, выкатились на улицу. Ваявус успел за ворот выдернуть Валя из кучи, затолкал в мастерскую и громко захлопнул дверь. Но Валь расслышал, как Петрикс, отмахиваясь от противников, крикнул в сторону двери:

– Отщепенец вонючий! Ты еще приползешь наниматься ко мне в подмастерья!

Валь подошел к рукомойнику и плеснул водой на лицо. Вода, стекавшая в таз, сделалась розоватой. Он утерся разорванным рукавом и снова уселся на лавку, глядя на барельеф. Мастер вчера неудачно расположил цветы: правый угол внизу оказался слишком тяжелым – так что весь барельеф словно перекосило. Решение было простым. Но Ваявус его не видел. Валь промучился до утренней смены светил: сказать или не сказать? Ваявус очень обидчивый. Так что лучше не говорить. Лучше взять и исправить. Никто ничего не заметит.

Утром Валь улучил момент, когда никого еще не было, а Ваявус возился в кладовке. И Валь все уж было закончил, все теперь оказалось на месте: барельеф перестал заваливаться и смотрелся легко и нарядно, – но мелкие Духи подгадили. Петрикс почему-то притащился раньше других и увидел Валя в окошко – как он правит работу мастера. Ну, и выдал его. Да как подло! Дождался, когда все рассядутся, когда Ваявус наденет фартук и начнет разглагольствовать об изящных ремеслах, и с нагло-наивным видом прервал его на полуслове:

– Важ! Наши родители платят за обучение. Мой отец всегда говорит, будто вы много умеете.

Ваявус насторожился:

– Твой папаша платит столько же, сколько другие.

– Ну, да. Вы такой уважаемый мастер. А кто-то так не считает и потихоньку от вас исправляет ваш барельеф. Мой отец удивится, когда об этом узнает. Он отдавал меня в обучение мастеру, а не вшивому ученику.

Ваявус опешил. Он уставился на барельеф и тут же увидел ошибку, которую кто-то исправил – несколькими мазками, одной удачной деталью. Кто-то? Известно, кто!

– Решил поумничать, да? – Ваявус извлек из кармана тряпку и, нещадно ее теребя, стал приближаться к Валю. Тряпка спряталась в кулаке. Кулак с громким звуком опустился на стол перед Валем.

– А ну, топай в кладовку. Я тебе преподам равновесие!

Валь послушно побрел в кладовку. Ваявус прошел за ним, громко захлопнул дверь и небольно шлепнул ученика по затылку.

– Решил опозорить мастера перед этими сопляками? – Ваявус казался несчастным и теперь неловко промокал пот на лбу.

– Я думал сделать, как лучше.

– А просто сказать не мог? Подошел бы, шепнул на ушко.

– Вы бы сразу обиделись.

– Ну, обиделся бы. И что?

– Хлопнули бы меня.

– Я и так тебя хлопнул. И толку?

– Я думал, никто не увидит. Не знал, что Петрикс припрется…

– Не думал! Не знал! Не увидит! Вот как врежу прутом – будешь знать! – Ваявус тяжко вздохнул. Он уже очень давно не наказывал Валя – с тех пор, как тот отучился у него первый срок.

…Теперь они сидели друг против друга – Валь с разбитой губой и сердитый Ваявус.

– Утерся? На, выпей. – Ваявус поставил перед Валем кружку с горячим питьем.

– Что это?

– «Хвойная бодрость». Горячая. Я ее разогрел. Так быстрее пойдет.

– Я не люблю.

– Привыкай. Не все тебе здесь столоваться. Будешь ходить в трактир. А в трактирах, знаешь, не жалуют чистоплюев.

Валь решил быть послушным и взялся за кружку. Ваявуса это как будто бы вдохновило. Он тоже немного отпил и, не глядя Валю в лицо, чуть ворчливо сказал:

– Я не могу тебя больше держать. Люди будут смеяться. Ученик поучает учителя – какое тут равновесие? И нечего притворяться: никакой ты не ученик.

– Но куда ж я пойду?

– Станешь мастером, заведешь свое дело. И не рядом, а где-нибудь там… чтоб не путаться под ногами. Строй там свое равновесие, – Ваявус махнул рукой куда-то в сторону Леса. – Каждый должен жить своей жизнью.

Валь опустил глаза, сделал глоток «Хвойной бодрости» и невольно скривился: нет, ему не привыкнуть!

– Ничего, ничего. Помаленьку… Ты хоть денег скопил?

Валь сделал еще глоток: нет, это пить невозможно. Он копил. И думал, что хватит. Но ему из селенья прислали почтовую птицу: кто-то в семье заболел. Нужно платить за лекарства. Отец с тех пор, как гильдию распустили, перестал зарабатывать. Говорил, что лучше отрубить себе руку, чем рубить дрова по указке – там, где Совет позволяет. Древорубы – старейшая гильдия. Ее члены сами решают, что им делать и чем заниматься. Он сердился, когда ему осторожно напоминали: гильдии не существует. Он позволил семье разориться.

– Та-а-ак! – в словах Ваявуса чувствовалось осуждение. – Решил, что Ваявус опять тебя пожалеет? А что ему: у него целая мастерская! Он может держать нахлебника. Так я говорю: уходи! – мастер стал кипятиться. – И не вздумай напоминать, что ты здесь из-за Листвинуса. Такого лекаря нет, а скорее всего – и не было. Не маленький – понимаешь!

Валь почувствовал в горле ком:

– Я бы мог служить подмастерьем.

В голосе мастера проступило неподдельное раздражение:

– Ты тупой или как? Повторить тебе еще раз? Ты мне больше не нужен. Заночуешь последний раз – и со сменой светил убирайся.

* * *

– Эй, ты там? – Ваявус стучался к Валю.

Валь открыл дверь в каморку. Ваявус вошел, чуть покачиваясь.

– Подвинься! – и уселся на скрипучей кровати Валя. Кровать возмутилась. Ваявус не обратил внимания.

– Ты думаешь, что я злой? Будто я забыл о Листвинусе? Да, Листвинус был такой лекарь! Таких теперь больше нет. Он людей от Духов вытаскивал. Да он мне… – Ваявус искал подходящее слово, – как мать родная! Он бы сверхмастером стал – если б не это дело… Да!.. И к тебе я привык. Ты вообще-то толковый парень: равновесие и все такое… Листвинус-то, знаешь, в людях кое-что понимал. Ведь ему приходилось и в башку, и в нутро к ним заглядывать. – Ваявус хихикнул. – Правда, с тобой разобраться несложно. У тебя на лбу написано: «Этот должен с глиной возиться».

Валь подумал: и что это у него за лоб за такой? Что хочешь, то и читай.

Кровать опять заскрипела. На этот раз Ваявус чуть покачивал головой, словно пытаясь понять, что кровать имеет в виду.

– Ну, а про барельеф, так ведь правильно все! Равновесие! Вот ведь штука… Кто почувствовал, тот и прав. – Он вздохнул. – А денег, значит, ты опять не скопил… Отослал, небось, все… к этим своим древодерам. – Ваявус чуть помолчал, прислушиваясь к кровати. Кровать не подавала признаков жизни; Ваявус, качнувшись всем телом, заставил ее заскрипеть – и, довольный тем, что услышал, приобнял Валя за плечи: – Я, знаешь, вот что решил. Я бы мог тебе одолжить. Ты, как-никак, работал. Но много не одолжу. А то вдруг не отдашь? Ну, мало ли что там будет… В общем, даю половину. А вторую ты сам добудешь. Я тебя научу. Гильдия устраивает ярмарку мастеров. Самый главный заказ – барельеф для зала Советов. Слыхал? На Лосином острове главное – красота. – Ваявус ухмыльнулся. – Красота должна быть всегда перед глазами у тех, кто принимает Законы. Мол, и Законы тогда будут такие, как надо. Тому, кто получит заказ, выплатят много денег. Целое состояние. Даже Петриксову отцу такие деньги не снились.

Валь удивленно уставился на Ваявуса.

– И не таращь глаза. Я знаю, что говорю. Не воровать посылаю.

Валь открыл было рот. Но Ваявус сразу отмел невысказанные возражения:

– Разве я сказал, что ты выиграешь заказ? Мелкие Духи! Да ты наглец! Таких еще поискать!

Рот Валя снова открылся, и снова Ваявус не дал ему вставить слово и снова ухмыльнулся:

– Хотя Духи, бывает, шутят. Может, тебя прямо сразу посчитают сверхмастером. Спросят: это тот самый, что ли? Который сын древоруба? Его Ваявус учил. У этого ученика не было ни шиша, даже мышиных хвостиков. А Ваявус его терпел – кормил и все такое. Бедный, бедный Ваявус! Но теперь этот сын древоруба непременно разбогатеет. И тогда Ваявус спросит с него за все.

Валь совсем растерялся. Мастер шумно захохотал, стал раскачиваться на кровати, хлопать Валя то по плечу, то по спине, и кровать запела на разные голоса. Ваявус прислушался с интересом:

– О! Слышь! Соглашается! Говорю, не робей. Если даже не выиграешь самый главный заказ, – он опять хохотнул, – так по ярмарке бродит много разного люда. Каждый присматривает себе мастера для каких-нибудь целей. Говорю же тебе: народ тянется к красоте. Ты немало умеешь. Уж кто-то тебя да высмотрит.

Валь наконец возразил:

– Важ, я же не мастер. А ярмарка – для мастеров.

Ваявус искренне возмутился:

– В правилах не говорится, что можно лишь мастерам. Ты ученик, способный. Почему же тебе нельзя? Может, кто-то из вредности и захочет тебя попереть. А ты не сдавайся, тверди: в правилах нет такого. Слушайся меня, парень. Листвинус бы это одобрил. Или хочешь пойти в дровосеки? – он чуть понизил голос. – У дровосеков нет гильдии. Их нанимает Совет. Там вступительный взнос не нужен.

* * *

Ваявус, конечно, не мог просто так выгнать Валя. Поэтому и придумал ярмарку мастеров. Валь покачал головой: нелепая это затея!

Больше он здесь не останется: уйдет со сменой светил.

Нужно переложить вещи в заплечный короб. Ваявус выменял короб на какие-то безделушки у знакомых корзинщиков – специально в подарок Валю. Сказал со смешком: пригодится, если станешь бродягой. Валь недавно помог ему с довольно сложным заказом – вылепил украшения для невесты жестянщика. Но на работе Ваявус поставил свою печать. У Валя печати нет. Он же еще не мастер. И вряд ли мастером станет. Ему никогда не скопить денег на членство в гильдии.

Может, правда пойти в дровосеки? Или к Петриксу – подмастерьем? Нет, лучше уж в дровосеки. Внутри у Валя заныло. Интересно, что теперь прочитал бы Листвинус у него на лбу?

Валь засунул в короб рубаху и застиранные штаны, гребень чесать вихры, несколько стеков для глины. Осталось еще вот это – белое на золотом, амулет человека, которому он не помог.

Валь развернул тряпицу и прилег на кровать.

Сколько раз он себе говорил: надо продать амулет. За него дадут не меньше чем три лосиные шкуры. Две шкуры – вступительный взнос. Другую шкуру можно вложить в какое-то дело. С кем-нибудь на паях. Нет, не целую шкуру. Пока его дело начнет приносить доход, нужно на что-то жить. Но на меньший взнос вряд ли кто согласится. Разве только Ваявус… Он бы, может, обрадовался…

Нет, Валь не сможет отдать амулет – ни за шкуры, ни за монеты. Он связан с этой вещицей невидимыми веревками так же сильно, как были связаны крылья несчастного пленника… Пальцы привычно нащупали выпуклый контур. Как всегда, в минуту неприятных раздумий Валь искал в нем успокоения. И всегда невольно гадал: тот, кто выдавил амулет на неизвестном металле, действительно видел Дерево или придумал его? Вдруг оно есть до сих пор? и у него под корой серебряная сердцевина – как у тех деревьев, что видели Белого Лося…

Валь столько раз касался пальцами амулета, его изящных контуров, причудливых переплетений, что захоти он вылепить белое Дерево в глине, то сделал бы это легко, зажмурив глаза, по памяти, с точностью до завитка…

– Валь, ты совсем сдурел? Лодырь ты долговязый! Дрыхнет, как сонная муха. – Ваявус стучал так сильно, что чуть не снес дверь с петель.

Валь, еще плохо соображая, сел на кровати. Смену светил он проспал, и теперь незамеченным ему уже не уйти. А Ваявус, кажется, так и не протрезвел?

– Отпирай, карахундра! Думаешь отвертеться? В дровосеки податься? Вздумал перечить Листвинусу? Да я тебя за шкирку на площадь поволоку.

Валь поспешно завернул амулет в тряпицу, сунул поглубже в короб и еле успел продлить двери существование, освободив от крюка. Ваявус ввалился в каморку:

– Опоздываем, говорю!

Он не стал выслушивать возражения Валя, велел ему сунуть голову под струю рукомойника и хлебнуть из кружки с бледным зеленым чаем. А потом Валь поплелся за мастером на базарную площадь. Он почему-то не мог больше спорить с Ваявусом. Может, из-за Листвинуса…

* * *

Площадь кишела людьми. В самом центре стояли столы для участников состязаний – длинный-предлинный ряд. Желающие мастера пристраивались за столами, оглядывали зевак и разминали пальцы. Вдоль ряда прохаживался распорядитель в высоких синих ботфортах и следил за порядком. Ваявус пихнул Валя в бок:

– Иди, занимай себе место.

– А ты?

– С чего это мне выпендриваться? Мне денег на взнос не надо. Наберу себе оглоедов – вот тебе и заказ. А ты давай усаживайся. Делай все, как договорились.

Договорились? О чем? Валь уселся за крайний стол и ссутулился, чтобы не очень бросаться зевакам в глаза.

– Глинкус! Глинкус! Это же Глинкус! – загудели вокруг.

– Во, смотри-ка, кто будет искать мастера для Совета! Этого нам и надо! – Ваявус вдруг возбудился, как будто явление Глинкуса сулило Валю удачу. – Это знатный старик: равновесие и все такое!

Глинкус прославился тем, что когда-то лепил шары безупречной округлой формы без гончарного круга, вручную. Долгие годы он был председателем гильдии. Но теперь мять глину было ему не под силу. Однако его считали самым беспристрастным судьей и неизменно приглашали судить состязания. Правда, были и злоязычники. Утверждали, что из-за Глинкуса стены зала Совета до сих пор остаются пустыми. Будто бы он дорожит своим местом судьи, и потому до сих пор ярмарки мастеров заканчивались ничем. Каждый раз судья утверждает: все мастера хороши. Очень много хороших. Но того, кто достоин заказа, Глинкус пока не нашел.

Валю, однако, было не до того. Перед местом, где он устроился, шлепнулся ком мокрой глины:

– А этот чего приперся?

Валь сильнее вжал голову в плечи, оглянулся, словно кто-то в чем-то его уличил, и сразу увидел в толпе наглую рожу Петрикса:

– Этот даже не мастер! Состязания – для мастеров.

Распорядитель ярмарки был уже тут как тут. Валь еще больше ссутулился: как он и полагал, его с позором прогонят на глазах у Петрикса и остальных зевак. Но Ваявус вылез вперед, мешая распорядителю приблизиться к Валю.

– Да, я мастер! А вы что думали? А это – не мастер, нет. Но это мой ученик! Он почти уже мастер. И где это в правилах сказано: «Ученикам нельзя»? Важ, не пихайте меня. Ничего от меня не пахнет. Я знаю, что говорю: в правилах не написано! Думаешь, влез в ботфорты – можно и правил не знать? Пусть вон Глинкус решает.

Глинкус с живым интересом прислушивался к перепалке и краешком глаза разглядывал несчастного Валя. А Валь в это время больше всего на свете хотел провалиться сквозь землю. Ваявус и распорядитель стали толкать друг друга и хватать за грудки. В публике закричали: «Охрана! Сюда! Охрана!» Глинкус сделал вид, что драка его не касается, но повернулся к Валю и обратился к нему подчеркнуто вежливо:

– Юноша не имеет звания мастера? Но ему хватило решимости выйти на состязания?.. Уверенность в своих силах – это весьма похвально! (Валь покраснел как рак.) И я согласен с важем, – он повернулся к Ваявусу, одним-единственным взглядом освобождая того от распорядителя ярмарки. – Как ваше имя, важ? Вы сказали, Ваявус? Вы – мастер изящных ремесел? Очень, очень приятно. Да, я, наверное, что-то слышал о вас. Но не помню, что именно… Мастер, я с вами согласен: ученикам не запрещается принимать участие в конкурсе. Возможно, ваш ученик обладает выдающимися умениями…

– Что я тебе говорил? – Ваявус, торжествуя, развернулся всем телом к Валю, а потом – точно так же к Глинкусу. – Он вам продемонстрирует! А ну, покажи им, Валь!

– Дайте сигнал к открытию! – Глинкус решил, что пора закончить неожиданное развлечение, и призвал распорядителя ярмарки вернуться к своим обязанностям. – Мастера! Выбирайте материалы для состязаний. Создайте для нас фрагмент барельефа или картины, которой бы вы украсили стену в зале Совета.

Распорядитель взобрался на каменное возвышение и сильно ударил в гонг.

* * *

– Разноцветные стекла!

– Красную глину и охру!

– Глиняную пластину!

– Бисер и мишуру!

Валь сидел и молчал. В голове у него было пусто. Для чего он сюда приперся? Чтобы над ним посмеялись?

Глинкус, прохаживаясь между столами, ободряюще глянул на Валя:

– Вы еще не решили, важ, с каким материалом работать? Вы еще не придумали образ?

– Ну же, парень, давай! Попроси себе глину! – Ваявус занервничал. Кажется, этот Валь решил свалять дурака. Хлебом его не корми, дай опозорить учителя. Как исправлять барельеф, который слепил Ваявус, это он завсегда. А как самому слепить что-нибудь путное…

У мастеров на столах уже стали проявляться изделия. Глинкус ходил, посматривал, покачивал головой. Но нигде не задерживался. Распорядитель снова сильно ударил в гонг. Горожане, желающие подыскать себе мастера, тоже двинулись между столами, разглядывая работы. У каких-то столов сгрудились группки людей. Поощряемые восхищенными возгласами, мастера продолжали трудиться.

Валь исподволь поглядывал по сторонам: все эти люди, старательно мнущие глину, заполняющие ее вмятины бусинами и мишурой, они действительно поняли, что должно украшать стену в зале Совета? Или их выбор случаен? Они делают, что умеют? Но ведь это неправильно. Картина в зале Совета не может быть просто красивой. Она должна нести в себе какой-то глубокий смысл, какую-то скрытую тайну.

– Важ, вы еще не решили, какой материал вам нужен?

– Да гнать его надо в шею! Тоже мне – важ! – новый ком глины плюхнулся рядом со столиком Валя. На этот раз распорядитель поспешил туда, где мог быть обидчик Валя. Но Петрикс нырнул в толпу.

– Важи, хочу напомнить: участники состязаются до вечерней смены светил. – Глинкус повысил голос, чтобы его услышали и мастера, и публика: – Вы можете размышлять так долго, как это нужно. Правильное решение не всегда находится быстро. Но следите за Солнцем.

* * *

Солнце выпуталось из облаков только к самому вечеру. До вечерней смены светил оставалось немного времени – совсем немного для тех, кто участвовал в ярмарке, и совсем немного для Солнца, чтобы порадовать землю. Дневное светило, собравшись со всей предзакатной силой, затопило собою воздух. Валь сидел, как и раньше, положив на колени руки, и мучительно думал. Солнечные лучи были зеленоватыми. И от этого зеленоватой казалась старая Башня, видимая ее часть, подвешенная над городом, и фрагмент полустертой мозаики – изображение Лося – тоже было зеленым. В прошлом году, Валь помнит, Лось отдавал желтизной. В следующем – поголубеет.

«Парень, не верь глазам. Лось на мозаике – Белый. Этот тот самый Лось, которого помнят деревья с серебристой сердцевиной…»

Лось на мозаике белый.

«Это серьезный труд – видеть Белого Лося. Нужно как можно чаще смотреть на мозаику Башни. Эта мозаика служит людям напоминанием…»

А дворец, в котором заседают советники, расположен напротив Башни!

По телу Валя волной пробежало предчувствие. Он смотрел на мозаику и боролся с зеленым Солнцем: нужно помнить о белом…

Ноги Лося тонули в тумане. Он тянулся мордой к чему-то, что было скрыто от глаз. Этот Лось когда-то гулял по влажному Лесу, трогал губами молодую кору и терся рогами о ствол могучего Дерева.

Валь почувствовал в пальцах легкую дрожь.

Это Дерево было белым! Белое на золотом. Дерево с амулета! Оно было частью мозаики! и если что-то должно украсить собой зал Совета – так это изображение старой мозаики Башни! Валь попробует повторить ее образы в глине – Белого Лося и Дерево.

Ему нужно слепить фрагмент. Осталось совсем мало времени. Он успеет вылепить Дерево.

– Позолоту и белую глину!

– Позвольте полюбопытствовать: для чего нужна позолота?

– Фон должен быть золотистым.

Глинкус с живым любопытством наблюдал за странным участником состязаний. Тот внезапно проснулся. Долговязое тело Валя вдруг обрело упругость – будто в нем распрямилась пружина. Пальцы зажили нервной жизнью – как отдельные существа. Они обжимали глину, утюжили, мяли, вытягивали, выявляя гибкие линии и изящные завитки. На пластине, покрытой позолоченной краской, стал проявляться образ. Валь выращивал Дерево. Оно почти ощутимо качало своими ветвями и тихо шептало Валю:

– Угадал! Угадал!

Распорядитель ударил в гонг: мастерам полагалось закончить свою работу. Руки Валя замерли в воздухе. Он очнулся, поднял голову и в первый момент испугался. Глинкус стоял над ним. Глаза судьи увлажнились. Стол, где работал Валь, окружала толпа.

– Важ! У меня нет слов! Это же совершенство! Кто подсказал вам образ? Ах, извините меня. Кто вам мог подсказать! Вы так долго раздумывали, как приступить к работе. Как ваше имя, важ?

– Валь… – голос Валя осип и еле прорывался наружу. Глинкус сразу поймет: этот – выскочка из древорубов, у него в роду нет ремесленников.

– Простите, я не расслышал. Как вы сказали? Вали…? – брови Глинкуса изогнулись, выдавая недоумение.

– Валь…юс…

– Вальюс! Ну да, конечно! – Глинкус словно обрадовался. – Очень редкое имя. Но оно выдает потомственного ремесленника. Не удивляюсь, важ. Совершенно не удивляюсь. – Он повернулся к толпе. – Важи, вот мастер, которому я готов поручить самый главный заказ. Ах, да! Вы еще не мастер, вы еще не успели стать членом нашей гильдии! – Глинкус будто бы вспомнил о досадной помехе, но тут же, взглянув на пластину, отмел от себя все сомнения и просветлел лицом. – На Лосином острове всякое может случиться. Гильдия сразу назовет вас сверхмастером, важ!

Зеленоватое Солнце, помедлив, опустилось за край земли, и последний зеленый луч зацепился за краешек Неба. Из толпы на Валя, не мигая, смотрел Ваявус. Губы его подрагивали, и на щетке усов зеленели бусинки пота.

* * *

– Мастер Глинкус, с хорошей вестью!

Мастер Глинкус, одетый в праздничную одежду (кружевной голубой воротник, голубые манжеты – в год голубого Солнца нужно выглядеть соответственно!), седовласый и вдохновенный, поднялся на возвышение в зале Совета.

– Важи, гильдия поручила мне наиважнейшее дело. – Он слегка поклонился. – Я не просто горд оказанным мне доверием. Весть, которую я принес, наполняет меня высшей радостью. Я должен назвать человека, достойного стать сверхмастером – первым сверхмастером гильдии после затмения Солнца. Вальюс – вот его имя! – Глинкус тряхнул седой шевелюрой и обвел присутствующих сияющими глазами. – Важи, всем нам известно: на Лосином острове главное – красота. Мы живем, чтобы любоваться. Мастера моей гильдии трудятся для красоты. А сверхмастер изящных ремесел как никто другой способен приумножать красоту. Поздравляю вас, важи, с этим чудесным событием и прошу придать ему статус Закона.

Председатель Совета кивнул:

– Важи! Вы слышали мастера Глинкуса. Мы всегда доверяли ему в вопросах, связанных с красотой. И Совет обычно не оспаривает решений гильдии мастеров…

– Ах, важи! Как можно оспаривать! Я уверен: советники – люди, чуткие к красоте, – Глинкус пылко польстил присутствующим. – и у всех вас перед глазами работа того, кого гильдия решила назвать сверхмастером. Это ли не доказательство? Оно убеждает лучше, чем слово старого Глинкуса.

Председатель недовольно покачал головой: не следует перебивать – даже если ты Глинкус.

– Тем не менее, важи, прежде чем вас попросят вскинуть свои платки, вы можете высказать вслух согласие или протест. Важ Крутиклус? Вы протестуете?

Кто-то может протестовать? Против сверхмастера, умножающего красоту? У Глинкуса на лице отразилось недоумение. Правда, Глинкус плохо знаком с этим новым советником. Крутиклус совсем недавно возглавил гильдию лекарей. Поговаривали, будто ему понадобились усилия, чтобы занять это место. Слишком много усилий, слишком много монет и шкурок.

– Важи, ну что вы, важи! Какой может быть протест? Особенно если дело касается красоты, – Крутиклус начал вкрадчиво, почти умиротворенно, поглаживая манишку и прикладывая платочек с двойной ажурной каемкой к уголкам слишком полных губ. – Я бы сказал, у меня есть некоторые опасения…

– Против чего, позвольте спросить? – Глинкусу явно не нравился председатель гильдии лекарей.

– Против поспешности, которую проявляет гильдия достопочтенного важа. – Крутиклус подгреб к себе воздух мягким, округлым жестом, словно хотел отобрать этот воздух у Глинкуса. – Объявить сверхмастера – очень серьезное дело. И поспешность в таких делах кажется неуместной…

– Поспешность? Какая поспешность? Год назад мастер Вальюс победил в состязаниях. Даже не будучи мастером, он поразил окружающих – ценителей красоты. – Глинкус не ожидал препятствий подобного рода и почувствовал раздражение.

– Вот как раз об этом я и хотел напомнить. Упомянутый важ, как бы сказать помягче, – Крутиклус улыбнулся и Глинкусу, и Совету, – участвовал в состязаниях без всяких на то оснований.

– Как вы можете, важ, обвинять в этом мастера Вальюса? Он ничего не нарушил. В правилах состязаний запреты не оговаривались. И мастер Вальюс позволил себе истолковать их отсутствие…

– Вот именно, важ! Вот именно! Позволил истолковать! Сам себе, простите, позволил. Истолковывать правила – опаснейшее занятие. И это почти всегда приводит к плохим последствиям. Вспомните, как отщепенцы толковали Закон об охоте. Сколько бедствий это принесло Лосиному острову.

Советники чуть оживились, услышав об отщепенцах, но тут же снова утихли.

Глинкус смотрел на Крутиклуса с неприязнью и раздражением: этот важ такой молодой, а рассуждает так, как будто… Как будто… Глинкус не нашел подходящего слова.

– Куда вы клоните, важ? В чем все-таки ваш протест? – Председатель Совета выразил общее недоумение.

– Важи, я уже говорил. Я не против сверхмастера. Как можно, важи! Как можно! Но стоит ли торопиться? Может, стоит внимательней приглядеться к тому, кого гильдия важа Глинкуса хочет сделать сверхмастером? Может, как-то проверить?

– Проверить? Что значит – проверить? Сверхмастера определяют по тому, что он сделал. Работа мастера Вальюса уже существует. Вот она, перед вами.

– Ах, важи! Я не о том, – Крутиклус с улыбкой признанного мудреца взглянул на мастера Глинкуса: как же Глинкус наивен. – Я хочу напомнить вам случай из недавнего прошлого. Помнится, был человек, которого тоже собирались сделать сверхмастером. Его имя назвали корзинщики, пекари и портные…

– А еще рыбаки. Древорубы, будь у них гильдия, тоже бы не возражали.

– Кое-кто из присутствующих уже понял, о ком я…

– Еще бы!

– Так вот, того человека хотели назвать сверхмастером, – возгласы в зале были неприятны Крутиклусу, голос его утратил свою притворную мягкость. – К счастью, гильдии лекарей удалось отсрочить решение. И подобная осмотрительность оправдала себя. Этот «почти сверхмастер» – не прошло и полгода – сделался отщепенцем. Важи, всем вам известно: мы не можем судить сверхмастера по Законам Лосиного острова. Мы не можем к нему применять обычные наказания. Подумайте, что случилось бы, окажись отщепенец сверхмастером?

– Важ! При чем здесь все это? Почему мы должны вспоминать какого-то отщепенца?

– Мастер Вальюс вылепил в зале Совета лося!

Глинкус уже отказывался что-либо понимать:

– Ну и что?

– Отщепенцы были против лосиной охоты.

– Вы хотите запутать нас, важ! Разве в Законе сказано: «Не лепите лосей?» Лучше взгляните на формы! Какие дивные линии! Как искусно создано равновесие всей картины!

– Настораживает, что Вальюс создал именно образ лося!

– Важ! Вы несете чушь! На мозаике Старой Башни тоже выложен Лось.

– Там его плохо видно. И никто на него не смотрит. Эта мозаика не важна для жителей нашего края…

– Мозаика с образом Лося – символ древней культуры. Ученики моей гильдии изучают пропорции по мозаике Башни. И если ее красота кое-кому недоступна, – от возмущения Глинкус утратил всякую выдержку и перешел на крик, – этот кто-то – невежда!

Суть перепалки уже ускользнула от остальных советников, они стали скучать. Председатель Совета опять обратился к Крутиклусу:

– Важ, вы так и не объяснили: в чем состоит протест? Вам не нравится барельеф? Но Совет поручил важу Глинкусу выбрать мастера для работы и оценить работу с точки зрения красоты. Если Мастер Глинкус считает, что барельеф красивый…

– Не просто красивый – прекрасный!

– …то и Совет так считает. Мы не можем вдаваться в детали. Вам нечего больше сказать?

Крутиклус пожал плечами: как жаль, что Совет отвергает явное благоразумие! – и прибегнул к последнему аргументу:

– Мне кажется, мастер Вальюс не закончил работу.

– Это тоже неважно, советник. Гильдия посчитала: сделанного довольно, чтобы мастер Вальюс мог считаться сверхмастером. И я уже говорил: у Совета нет оснований спорить с решением гильдии. Ваш протест отклонен. Важи! Вскиньте платки, если вы желаете, чтобы на нашем острове был объявлен новый сверхмастер. Как, важ Крутиклус, и вы? Вы же только что возражали? Что? Вы никогда не идете против общего мнения? и особенно – если оно принимает форму Закона? Это похвально, важ. Это очень похвально.

* * *

– Да здравствует новый сверхмастер! Слава Лосиному острову!

На площади пили и ели, стучали в трещотки, плясали. Глинкус таскал с собой Вальюса от кучки к кучке пирующих:

– Вот новый сверхмастер, важи! Вы еще не знакомы?

Его хлопали по плечам, жали руки и обнимали, понуждали пить и плясать. От количества «Хвойной бодрости», выпитой в честь него и Лосиного острова, Вальюса чуть мутило.

– Поздравляю, сверхмастер Вальюс! Какой, однако, успех! За сегодняшний день полгорода прошло через зал Совета. Ваш барельеф производит сильное впечатление. – Крутиклус изобразил радостную улыбку.

– А! Вы тоже пируете? – Глинкус неприязненно передернул плечами.

– Я, как всегда, с народом. Так сказать, и в горе, и в радости.

– Познакомьтесь, важ! Это ваш недоброжелатель. – Глинкус еще не забыл заседание Совета и позволил себе откровенность, граничащую с невежливостью.

– Мастер Глинкус такой шутник! Какой недоброжелатель? Ах, он не может забыть наш маленький спор на Совете! Мастер Глинкус так торопился объявить вас сверхмастером, Вальюс! – лекарь душевно расхохотался, отказываясь от формальностей. – Но быть советником, знаете ли, это такая ответственность! Место, что называется, делает человека, обязывает к осторожности, вдумчивой осмотрительности. Иногда, что скрывать, чрезмерной. Сверхмастер скоро поймет, каково это – быть советником. – Крутиклус, все с той же добродушной улыбкой, повернулся к Вальюсу. – Важ! Приятно осознавать, что мы теперь будем вместе присутствовать на заседаниях.

Вальюс совсем растерялся.

– Как? Мастер Глинкус вам не сказал, что сверхмастер обязан участвовать в жизни Совета? Теперь, дорогой, от вас, как и от меня, от всех председателей гильдий, будет зависеть жизнь Лосиного острова. Знаете ли, Законы, контроль за их исполнением, наказание нарушителей, – он притворно вздохнул, наблюдая за Вальюсом. Но, кроме все той же растерянности, ничего не заметил. – И, конечно, у вас теперь будет значительно меньше времени на занятия ремеслом. Совмещать ремесло с заботами о жителях и стране бывает так утомительно! А вы ведь предполагали заканчивать барельеф? – теперь Крутиклус напоминал мышкующую лисицу.

Вальюс еще не придумал, что ответить Крутиклусу. И Глинкус воспользовался заминкой. Старый мастер, быть может, и хотел поскорее отойти от Крутиклуса, но природное любопытство вынуждало его терпеть неприятного собеседника:

– Позвольте спросить, советник, с чего это вы решили, что барельеф не закончен?

– Рядом с лосем на барельефе сверхмастер вылепил дерево.

– Ну и что?

– Как я понял, сверхмастер решил вылепить барельеф по мотивам стертой мозаики – той, что была на Башне, – Крутиклус говорил тем же вкрадчивым тоном, который так раздражал Глинкуса на Совете.

Вальюс будто очнулся и не сводил с Крутиклуса напряженного взгляда.

– Странно, что вы это поняли. – Глинкус чувствовал скрытый намек. – Но это не объясняет, почему барельеф не закончен.

– Потому что известно, – лекарь чуть помедлил с ответом и посмотрел на Вальюса, словно хотел просверлить его взглядом, – мозаика Башни трехчастна. А значит… (Вальюс изменился в лице) в барельефе сверхмастера Вальюса нет полного равновесия.

Замечание лекаря сильно задело Глинкуса:

– Нет, вы только подумайте! Какая осведомленность! и почему не вам поручили оценить красоту барельефа?

– Откуда это известно – что мозаика Башни трехчастна? – Вальюс словно не замечал возмущения Глинкуса.

– Я же лекарь, дражайший. А услуги лекаря надобны в разных случаях… Мне довелось присутствовать при дознаниях отщепенцев.

– Участвовали в дознаниях? – Глинкус не скрыл брезгливости.

Крутиклус притворно вздохнул:

– Меня попросила гильдия. Многие отказались. Такое серьезное дело. Не каждый лекарь способен. Кто-то, знаете ли, не выносит…

– Зачем на дознаниях лекарь?

– Констатировать необратимое.

Вальюс был очень бледен.

– Да, мой друг, отщепенцы… Они что-то пытались сказать в свое оправдание. Иногда это было забавно. Значит, вам неизвестно, что мозаика Башни трехчастна? Странно, не правда ли, важ, что вы об этом не знаете? Но вылепить даже две части… – Крутиклус опять доверительно засмеялся. – Не будь вы сверхмастером, важ, я бы посмел утверждать: вам подсказали образ! А кто его мог подсказать? Не иначе как отщепенцы!

* * *

– Друг мой, это последнее, что меня обязали сделать в связи с тем, что вы стали сверхмастером.

Вдохновенный происходящим, Глинкус вел Вальюса по Дворцу. Все случившееся до сих пор казалось Вальюсу нереальным: присвоение статуса, празднество в честь сверхмастера, первый Совет в его жизни, где ему вручили платок для голосования. И разговор с Крутиклусом: «Значит, вы, дражайший не знали, что мозаика Башни трехчастна?.. И кто подсказал вам образ?..»

– Вот, мой друг, мы пришли. – Глинкус остановился перед кованой дверью в стене и извлек из кармана ключ с головкой причудливой формы. – Здесь я вынужден вас оставить: только вы имеете право посетить эту комнату и увидеть, что в ней хранится.

– Что в ней хранится, важ?

– Договор с охоронтами.

Вальюс смотрел испуганно:

– Разве они существуют?

Глинкус ответил уклончиво:

– Видите ли, мой друг, договор существует. Если я правильно помню, Совет подписал его почти шесть затмений назад.

– Это было очень давно…

– Да, действительно. Шесть затмений – не какая-то смена светил… Но за это время его так и не отменили, и потому считается, что договор еще действует. И сверхмастер должен непременно его прочитать.

Вальюс чувствовал легкую дрожь. Неужели лишь потому, что когда-то в детстве отец прошептал ему прямо в ухо: «Хочешь, чтобы тебя придушила невидимая рука?»

– Важ, договор… о чем?

Глинкус сделался очень серьезным:

– Мой друг, вы меня удивляете! Вы же потомственный мастер. А все мастера это знают. И просто не может быть, чтобы ваши родители никогда вам не говорили… – Что-то в облике Вальюса заставило Глинкуса пожалеть о своих словах. До старого мастера доходили разноречивые слухи: мальчик, кажется, рос сиротой. – Хорошо, хорошо, не будем трогать ваших родителей. И если вы должны узнать это от меня… В общем, так: сверхмастера не судят обычным судом. Он находится под покровительством Башни. Поэтому важ Крутиклус и возражал на Совете… Ах, это уже неважно.

– Под покровительством Башни? Но если охоронтов больше не существует…

– Видите ли, охоронты за пределами Башни невидимы. И нельзя утверждать… и проверить это нельзя. В общем, за шесть затмений это правило не нарушалось.

* * *

В комнате с узким окном, забранным частой решеткой, были лишь стол и стул. Вальюс присел к столу и холодными пальцами открыл дорогой переплет. Шелковые страницы покрывали узоры из букв. Вальюс невольно залюбовался: искусство такого письма считалось давно утраченным. А шелк? Как же он сохранился? Чем его пропитали? Впрочем, скоро такие мысли уступили место другим. Он погрузился в чтение:

«…Настоящими письменами охоронты, смотрители Башни, подтверждают свои намерения подробно, понятно и честно описывать все события в Долине Белого Лося, которую также называют Лосиным островом. Охоронты также обещают Совету и правителям острова не вмешиваться в дела за пределом туманного пояса и никак не влиять на решения и поступки людей Долины.

Однако за охоронтами остается право покровительствовать тому, кого Совет островитов называет сверхмастером, признавая тем самым, что его деяния крайне важны для Времени и для будущего Долины. Сверхмастера не разрешается судить обычным судом. Если сверхмастер чувствует, что ему угрожает опасность, он может укрыться в Башне или просить у Башни невидимого защитника.

Залогом того, что сверхмастер находится под защитой, станет медный браслет с символом Белого Солнца».

Вальюс снова и снова перечитывал текст. Внутренний голос подсказывал: это еще не все. Главное для себя он обнаружит дальше. Вальюс с трудом заставил себя перевернуть страницу:

«За покровительство Башни сверхмастер обязан платить. Плата не измеряется шкурками или монетами. Сверхмастер платит хронисту предельно честным рассказом о событиях своей жизни. Даже о том постыдном, что таил от других. Только в этом случае хроника его жизни имеет для Времени смысл. Сверхмастер должен прийти к туманному поясу Башни. Его непременно увидят и обязательно выслушают. Когда он решится на это, зависит лишь от него».

Значит, он должен прийти и показать амулет? Рассказать о крылатом пленнике, о том, что Белое Дерево он слепил по подсказке? Но в Договоре не сказано, что охоронты клянутся сохранить его тайну…

Глава третья

Тейрýк ослабил поводья и соскочил на землю.

Его пауклак ухватился длинными пальцами за каменный край стены, подтянулся, сложился по-лягушачьи и перепрыгнул зубцы. Скоро внутри двора появились другие разведчики.

Ворот у крепости не было. Их заложили после раскола – когда народ Казодака утратил свое единство. Те, кто остался верен Древу Начала Времен, устроили крепость так, что попасть на Вершину без крыльев было уже невозможно.

Тейрук приказал разведчикам отдыхать и привычным движением снял узду с пауклака. Тот уселся на землю и стал вылизывать лапы.

Три затменья назад никто не мог и помыслить, что Живущие близко к Небу будут ездить на пауклаках. Конечно, вершинные звери непохожи на мерзких тварей из ущелий срединных гор. Их жвалы спрятаны в шерсти, а спины покрыты мехом – бархатистым, с длинными прядями. Отец Тейрука недаром выискивал в норах детенышей, придирчиво отбирал, выкармливал молоком кудрявой горной козы.

Но ездить на пауклаках научились макáбреды. Это макабреды обнаружили их, когда спустились в пещеры, – подслеповатых, слюнявых, пожирающих все, что придется (падаль, слизней, друг друга), и не смутились их отвратительным видом. Они очень скоро поняли: для пауклаков нет неприступных скал и ущелий. Их длинные цепкие пальцы с когтями в виде крючков способны цепляться за камни, впиваться в мелкие трещины. Их клейкая бородавка, расположенная на брюхе, позволяет подолгу висеть на гладком отвесном склоне. И еще они могут прыгать – на короткие расстояния – сверху вниз, обнаружив жертву. Пауклаки видели плохо. Но отличались способностью угадывать все живое по еле заметному запаху, по колебаниям воздуха. И макабреды научили их охотиться на людей.

Макабреды всегда появлялись на пауклаках. И люди Вершины смеялись: пауклаки им – вместо крыльев.

Но теперь и у самого Неба живут бескрылые люди. Летал один Нариан…

Жрец Вершинного Древа уже увидел Тейрука и поспешил навстречу:

– Ничего?

– Ничего, карун. Мы облазили все ущелья. Никаких следов Нариана.

Даридан печально кивнул: он и не ждал другого. Тейрук нахмурился: жрец так легко расстается с надеждой?

– Карун Даридан считает, что мы его не найдем?

Даридан ответил – но не Тейруку, а собственным мыслям:

– Нужно сказать Дарилле.

Тейрук опустил глаза: нет, он не сможет.

– Хорошо. Я сделаю это сам. – Даридан повернулся, чтобы уйти.

– Карун! Подождите! Что вы скажете ей?

– Скажу, что князя горы больше не надо ждать.

Подойдет – и скажет? Так просто?

– Но каруни захочет знать, как погиб Нариан. Кто убил ее мужа.

– Надеюсь, что не захочет. К тому же мы не знаем, кто убил Нариана.

Тейрук хотел возразить, но Даридан не позволил:

– Лишнее знание не облегчит ее горя. А княгиня очень слаба, и так страдает сверх меры. Ты же не хочешь доставить ей лишнюю боль?

Тейрук не успел ответить: он увидел Тахира. Помощник жреца задыхался от быстрого бега:

– Карун Даридан, скорей! Боюсь, каруни умрет!

* * *

Дарилла лежала внутри приствольного круга и сквозь голые ветви смотрела на Небо. Жрец приказал не заносить ее в дом: свет – единственное, что немного могло облегчить Дарилле страдания, хотя она и дрожала от утреннего тумана.

Даридан опустился возле нее на землю:

– Так дальше нельзя, каруни.

– Мой муж еще не вернулся? – Дарилла едва шевелила губами.

– Каруни, надежда иссякла. Больше ждать невозможно. У тебя в груди воет Ветер, как в глубокой пещере. Он выдувает жизнь. Послушай меня, Дарилла. – Даридан решился на вольность и взял ее за руку. – Я знаю, чем был для тебя Нариан, и не стану искать слова утешения. Но то, что ты носишь внутри, важнее женского горя. Я пошлю Тахира за птичкой. Неподалеку отсюда гнездятся горные ласточки. Это, конечно, не то, что искал для тебя Нариан. Но лучше, чем ничего.

Дарилла прикрыла глаза, и Даридан посчитал это знаком согласия. Тахир почти сразу исчез. Даридан потеплее укутал Дариллу и вежливо отошел: жрецу не пристало навязывать свое внимание женщине.

* * *

Ей не дают умереть, хотя Нариан не вернулся. А она соглашалась жить только ради него. Только ради него терпела эти мучения.

Нариан говорил: не печалься! Птенчик с розовой грудкой очень похож на жар-птичку. Он не может светиться, но красиво поет. Малиновка или зарянка послужат тебе вместо сердца!

Но зарянке Дариллы отводился короткий срок.

В ущельях срединных гор, где обитали макабреды, происходило дурное. И оттуда порой поднимались тяжелые испарения. Когда такие туманы достигали вершины, Дарилла заболевала. Ей было трудно дышать и не хватало света. Зарянка ее трепетала, больно билась в груди, а потом умирала.

И Нариан опять отправлялся на поиски птички – в Леса у подножия гор.

Спускаться с горы в долину было очень опасно. Но князю не смели перечить. Даже жрец Даридан. Даже сама Дарилла.

А Нариан смеялся: «Ты забыла, что я крылатый? Или ты напрасно посеребрила мне крылья? Лучше думай о сыне: как он поднимется в воздух. Знаешь, как он полетит? Как никто не летал!»

Дарилла снова с трудом разлепила тяжелые веки и посмотрела на Небо.

* * *

– Каруни, вот! Посмотри! – Тахир уже возвратился. В ладонях его, как в гнезде, сидел испуганный птенчик.

Ветер в груди Дариллы затянул тоскливую песню: до сих пор она принимала птичку только из рук Нариана.

– Возьми, каруни! Возьми. Это тебе поможет.

Значит, ей снова придется воспротивиться смерти?

– Ну вот! – Тахир облегченно вздохнул и ласково улыбнулся. – Так-то лучше, каруни! Твои щеки порозовели.

– Помоги мне подняться.

Дарилла с трудом присела и прижалась спиной к стволу.

Да. Наверное, сын Нариана важнее ее печали. Важнее для тех немногих, кто – несмотря ни на что – живет у самого Неба. Кто верит, что сын Нариана непременно взлетит.

* * *

– Древо все еще спит? Никаких следов пробуждения?

Каждый день Дарилла обходит вокруг ствола и касается пальцами его гладкой коры. Но уснувшее Древо не шевелит ветвями. Может, оно забыло, как набухают почки?

Даридан покачал головой:

– Видно, ему не хочется расставаться со снами. Что оно здесь увидит? Мы стали слишком несчастны.

– Да, но ты говорил, союз серебра и бронзы – это большая радость. Это дает надежду.

– Каруни часто страдает. Мы за нее боимся. – Даридан вдруг понял, что голос его звучит непростительно нежно, и теперь говорил, делая длинные паузы, подбирая слова. – Но тот, кто должен родиться, – мы все его ждем, каруни.

– Ты думаешь, он взлетит?

– Непременно взлетит. Если получит крылья.

– Но Вершинное Древо… Оно не слышит меня. Вдруг оно не проснется?

– Не стоит об этом думать и тревожиться раньше времени. Каруни и так плакала слишком много.

Даридан боится говорить откровенно и потому не находит правильных слов для Дариллы.

* * *

Древо все еще спит. Так, объяснял Даридан, оно очищает память от обид и предательств. Иначе оно не сможет цвести и плодоносить. Вершинное Древо и раньше засыпало надолго. Но с каждым разом ему все трудней пробуждаться. Древо может проспать рожденье ее ребенка, может оставить бескрылым наследника Нариана.

Ласточка внутри у Дариллы неожиданно затрепетала. Дарилла прижала руку к груди, пытаясь ее успокоить, и застыла на месте: крылья погибшего мужа! Как она не подумала раньше. Они не могли исчезнуть. Жар-птичка Дариллы недаром отдала свою силу: ни животное, ни человек не посмеют их тронуть. Если крылья отыщутся, сын Нариана взлетит. Он не должен зависеть от снов и обиды Древа.

Рука Дариллы с досадой оторвалась от гладкой коры. Она больше не хочет думать о спящем Древе. Нужно думать о крыльях, о том, чтобы их вернуть.

А крылья можно найти, обнаружив убийцу.

Дарилла должна узнать, кто убил ее мужа.

* * *

– Кто такой Мукаран?

– Почему это имя вдруг взволновало каруни? – Даридан насторожился. – Ты уже что-то знаешь? Ты с кем-нибудь говорила?

Тейрук неподалеку натягивал тетиву. Он взглянул исподлобья и снова взялся за лук.

– Это правда, что крылья, на которых летал Нариан, предназначались другому?

– Да, это правда, каруни. Но их первый хозяин не принял дар Вершинного Древа. Он от него отказался.

* * *

Когда Мукаран увидел, какие крылья приготовило ему Древо, он сильно разгневался и грубо сорвал их с ветвей. Плоды еще не дозрели, и ветви, прощаясь с ними, жалобно заскрипели.

Напрасно жрец Даридан пытался его сдержать: разве не люди виновны в том, что крылья их облысели?

– Мукаран! Эти крылья лучше, чем ничего. Конечно, они некрасивы. Но позволяют летать.

В ответ Мукаран швырнул свои крылья на землю.

– Что ты делаешь? – Даридан испугался. – Ты оскорбляешь Древо! Оно не захочет цвести. И так эти крылья – последние за Лунное десятилетие. Древо растило их для тебя. Из последних сил, Мукаран.

– Твое драгоценное Древо уже ни на что не способно. Оно давно обессилело. От сухого пня было бы больше пользы. Ты подумай, карун! Может, лучше его срубить? И врагам на Вершине нечего будет делать, – Мукаран усмехнулся.

Даридан так сильно сжал жреческий посох, что пальцы его побелели:

– Ты обезумел, карун! Крылья – великий дар.

Глаза Мукарана вспыхнули:

– Дар? Тебе все равно, как выглядит этот дар и на что он годится? Это крылья летучей мыши. Вряд ли летучая мышь вернет Казодаку славу.

– Мукаран, это трудно, я знаю. Ты надеялся. Ты рассчитывал. Но Древо пока не может…

– Или просто не хочет! Не желает нам помогать.

А ведь он и правда надеялся. Как шелестело Древо золотистыми листьями, когда Мукаран пришел поведать свое желание! А как ликовал Мукаран, когда на верхушке Древа появился бутон!

Но радость была преждевременной. Сначала Вершинное Древо изводило его ожиданием: бутон очень медленно рос и долго не раскрывался.

Потом появился цветок – серовато-зеленый с прожилками на перистых лепестках. И Мукаран сразу понял: Древо его обмануло!

Даридан утешал его, говорил: давай подождем. Ты пока наблюдай, как вызревает плод. Он просто оттягивал время! Надеялся, что Мукаран привыкнет к мышиным крыльям и поймет, что выбора нет.

– Нет, Мукаран, ты не прав, – Даридан надеялся, что раздражение Мукарана выплеснется и утихнет. – Это наша вина. Чтобы цвести по-другому, по-другому плодоносить, Вершинному Древу нужно соприкоснуться со счастьем.

– Я должен испытывать счастье, получив эти крылья? Вы все, что столпились вокруг, испытаете счастье, оттого что я буду похож на летучую мышь?

– Кто-то должен летать. Иначе надежда иссякнет. Иначе мы можем забыть, для чего существуем.

Даридан говорил, не повышая голоса, но внутри него нарастала тревога. Он все острее чувствовал: Мукаран неспроста распалился.

– Сдается, эти слова ты уже говорил. Моему отцу. Ты заставил его надеть мышиные перепонки. Он послушал тебя, Даридан, хотя безобразные крылья его тяготили. И чего ты добился?

– У Вершины не может быть бескрылого князя. Потомок бескрылого князя никогда не взлетит. А твоего отца я любил, Мукаран.

– Ах, так вот почему он разбился! Из-за твоей любви! – Мукаран зло рассмеялся. – А раньше ты утверждал, что виноваты макабреды. Это они принудили его прыгнуть через ущелье.

– Твой отец погиб как герой.

– Ради чего, Даридан? Чтобы я получил такое наследство? – Мукаран пнул крылья ногой. – Ради какого-то выдуманного потомка? Ради того, чтобы это полузасохшее дерево когда-нибудь вдруг опомнилось? Знаешь, что я скажу? Макабреды правильно сделали, когда от него отказались.

– Мукаран!..

– Я с рождения – Мукаран. И давно уже жду, карун, – Мукаран насмешливо посмотрел на жреца, – когда ты найдешь в себе силы и, наконец, признаешь, что макабреды были правы. Посмотри: они не летают. Но их боятся соседи. Они страшны, Даридан, и потому – велики. А ты? О тебе в Долине даже не вспоминают. И о Древе давно позабыли. Твои возможности иссякают, как источник после обвала. Твои надежды на чудо могут лишь рассмешить. Да тебя, Даридан, с твоими пыльными книгами и бессмысленными пророчествами, тебя давно уже нет.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.