книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Ксения Баженова

Сердце грустного шута

Реальная жизнь, как она есть, стала казаться мне видением, и не более как видением, зато безумнейшие фантазии теперь не только составляли смысл каждодневного моего бытия, а стали для меня поистине самим бытием, единственным и непреложным. Эдгар Аллан По. «Береника»

Глава 1. Успеть к обеду

Италия, вилла под Турином, наше время

Павел понял, что не может вести машину. Омерзительные до тошноты мушки заслонили все, но на Туринской автостраде, по которой он ехал, не было места для остановки. Сконцентрировавшись из последних сил, он через несколько секунд увидел указатель «кармана»…

…Эти четыреста метров пути Павел уже не помнил. Как вырулил на площадку, как остановил машину… Последним, что он почувствовал, были капли ледяного пота на лбу, провал в черный колодец и стремительное падение. Но оно скоро замедлилось, стал слышен шум машин, черный цвет сменился серым. Он начал приходить в себя.

Отвратительные черные мушки сползли на лицо и топтались по нему липкими лапками. Преодолевая слабость, Павел потянул ручной тормоз, выключил мотор, откинулся на сиденье. Мушки стали улетать. Его трясло. Сделав усилие, он открыл бардачок, достал металлическую фляжку, украшенную звездой с серпом и молотом, отпил глоток коньяка и посмотрел на часы. Он находился не так далеко от места, где его ждали к обеду, время еще было. И далось же этим итальянцам обязательно обедать именно в час дня! И главное, билеты отец заказал ему на раннее утро! Вот заказал бы на вчерашний вечер, и не попал бы сынок на эту безумную вечеринку. Отец позвонил ему вчера утром с не терпящим возражения, как это всегда было, предложением провести пару дней на вилле у его итальянского партнера, обзавестись знакомствами и отдохнуть. Был благодушен и щедр. Единственным приятным моментом в этой совершенно не нужной Павлу поездке был предложенный ему безлимитный шопинг в Милане. И чего это отец такой добрый? Наверное, дельце какое-нибудь выгорело?! Так что лучше ему действительно не перечить, пока финансовый поток открыт.

Павел вышел из машины. Ноги плохо слушались, но мозг уже работал, и он ужаснулся, а потом обрадовался: между бетонным парапетом и бампером было несколько миллиметров; а за машиной тянется черный длинный тормозной путь. Сейчас ему казалось, что он даже помнит визг тормозов. Да! Повезло! Черт бы побрал эти «колеса» вперемешку с бухлом, да еще и до самого утра.

Он смотрел в туманную даль, где горизонт упирался в голубые призрачные горы Музине, и понемногу приходил в себя. Волшебные горы хранили в своих пещерах и у подножья мистические легенды, и, говорят, здесь обосновался даже опорный пункт «летающих тарелок».

Немного успокоившись, Павел сел в машину и медленно влился в поток. Через полтора часа он уже сигналил у ворот виллы Энцо Бучино. Ворота медленно открылись, и шины зашуршали по гравиевой дорожке к гаражам.

Шагая к дому между кипарисами, он разглядывал фасад и старый мраморный герб, расположенный над центральным окном. Рисунок его был почти стерт, но еще можно было разглядеть летящих птиц.

Заворачивая за дом, Павел услышал голоса и смех обитателей.

– А вот и он! – Андрей Ильич, стоящий на веранде, первым увидел Павла. – Привет, сын!

– Привет!

Акимов-младший помахал всей компании, прошел на веранду и растянулся на плетеном диване. Лежал с минуту без движения, слушая жужжание пчелы, потом снял кроссовки и обратился к отцу, который все время следил за ним взглядом:

– Пап! Налей мне виски со льдом, – потом добавил: – Пожалуйста!

Веранда была современной пристройкой к старинной вилле семнадцатого века: низкая, тенистая, прохладная, с мозаичным полом и широкой пологой лестницей, уходящей на дно бассейна. Пальмы в огромных кадках, покачивая зелеными кинжальчиками листьев, дробили солнечный свет. Блики от воды в бассейне играли на белых стенах и арках. Все это мелькание и сверкание успокаивало Павла. Он снял рубашку и, приняв с чуть ерническим поклоном высокий запотевший стакан из рук отца, вышел на лестницу, наблюдая за компанией.

На бортике бассейна загорала Лиза, прикрыв лицо соломенной шляпой. В бассейне шумели и брызгались хозяин виллы Винченцо Бучино и его новая подружка, бельгийка Сюзи. Сюзи забиралась к нему на плечи и, соскальзывая, поднимала фонтан брызг.

Лиза перевернулась на живот и послала Павлу воздушный поцелуй.

– Ну что, как дела? – безразлично спросил он отца, присаживаясь рядом на мраморную скамью.

– Идут, сын. Да мы с Елизаветой Сергеевной и не собирались заниматься делами, хотели просто провести неделю в Италии. А ты? Устал с дороги? – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Кстати, сегодня каких-то сановитых, но нам абсолютно бесполезных гостей будет полный дом. Ох и тяжелы же поздние итальянские ужины! А ты, сынок, с нами вечером или как?

Павел с удовлетворением отметил хорошее настроение отца, это сулило полное невмешательство в сыновьи дела, а также открытый кошелек.

– Па, если ты не против, я в Милан. Завтра вернусь! Ну чего мне делать с бесполезными гостями? А я с вами пообедаю.

– А как там наша мама?

– Мама снова укатила в Париж: сопровождает супербогатую чету. Но, как всегда, ставит дело так, будто они ее сопровождают. Как ей это удается?!

– Ах, ну да, ну да. Точно, в Париж. Твоя мать очень умна, мудра и тщеславна. А люди привыкли егозить перед уверенными, лощеными, эрудированными.

На веранду вышел слуга в белом форменном пиджачке с телефоном в руках, просеменил к бассейну и передал трубку Энцо. Видимо, зная, что разговор будет долгим, сел невдалеке на травку, скрестив ноги и уставившись на макушки кипарисов. Воздух благоухал летними запахами находящегося неподалеку свежескошенного луга.

Пришла Лиза, поставила ивовое кресло напротив Акимовых и достала из серебряного портсигара сигарету. Наклонилась к тяжелой настольной зажигалке из горного хрусталя, щелкнула кремнем и с удовольствием затянулась.

– Страшно было? – спросила она, наблюдая за ним. – Но все обошлось, правда?

– Что там обошлось? – спросил Андрей Ильич.

– Да была небольшая неточность в маршруте, – поспешно ответил Павел. – Думал, что заблудился, боялся не успеть к обеду.

Слуга прошмыгнул обратно, унося телефон. Из бассейна вышли Энцо и Сюзи, растирая друг друга большими полотенцами, они принесли с собой запах влаги с чуть уловимым оттенком хлорки, шум и ощущение беззаботности.

– Ой, какой симпати-ичный! – Сюзи стрельнула глазами в сторону Павла, за что получила легкий шлепок.

Потом все ушли в дом готовиться к обеду.

Павел не завидовал хозяину, есть дома и получше этого. Подумаешь, бассейн с подогревом! А вот уединенность и в то же время удивительный простор и уют старинного парка всегда ему нравились и были у них, в новой усадьбе, которую недавно купил отец. Да еще и покруче местных. К тому же получается, что он, Павел, – наследник старинного рода, потому что, как оказалось, отец имел прямое отношение к бывшим владельцам усадьбы. В отличие от этого простолюдина-макаронника.

Оставшись один, Павел плеснул в стакан еще немного виски и, сев на ступени бассейна, подставил лицо солнечным лучам. Он закрыл глаза и прислушался к себе: мушки улетели, сердце билось ровно, тревога осталась. Откуда эта тревога? Он перебрал в памяти все свои дела и встречи, не находя объяснения этому состоянию. Посидел, бездумно глядя в небо, потом сладко зевнул, потянулся, допил одним махом содержимое стакана и пошел в дом, поднялся в отведенную ему на сегодня гостевую «зеленую» комнату, почти под крышей, с видом на призрачные голубые холмы. Трудно было сказать, на каком этаже она находилась. Со стороны гаража казалось, что в доме только два этажа. Со стороны сада их насчитывалось три. И было еще одно место внутри дома, где был и четвертый этаж.

Он быстро принял душ, натянул белые джинсы и надел голубую рубашку, аккуратно закатав рукава почти до локтей. Повязывая шейный платок и глядя в зеркало, попытался повторить жесты Лизы, которыми она поправляет волосы, завязывает шарф, как смотрит на собеседника. Его разбирала мелкая и нудная злоба. Тут он понял, что не тревога омрачает его состояние, а обыкновенная зависть. Почему ей, а не ему так много дано от природы? Вечно этим бабам достается все самое лучшее! Что надо сделать, чтобы иметь хоть часть ее обаяния?

Павел был не способен на длительные связи, на открытые дружеские отношения, на человеческую теплоту, на понимание. Он не чувствовал себя комфортно даже в узком кругу людей, которых знал давно. Он не выносил отказов, но ему приходилось их все время переживать внутри, и в такие моменты он люто ненавидел того, кто ему отказал. В основном ту, которая… Он впадал в депрессию по любому, даже малосущественному поводу, касающемуся его отношений с окружающими.

Душевное равновесие он находил, делая покупки, и только дорогие. Неспешно выбирая вещи, будь то одежда или парфюмерия, подушка на диван или занавески для его квартиры, обувь или сигареты, он доводил продавцов до обморока; только самые профессиональные выдерживали этот экзамен, и именно их он потом требовал, приходя в этот же магазин. Он обладал хорошей памятью и довольно свободно говорил на четырех языках, умел быть любезным кавалером, остроумным собеседником, но совершенно не любил себя, а только лишь постоянно грыз и самоуничижал. Причем не за дурные черты характера, а за то, что у него что-то хуже, чем у других, или с ним не хочет общаться какой-то конкретный человек. Он видел причины в том, что, наверное, кто-то, кто мнит себя «особенным», думает, что он не человек его круга, и потому старался во что бы то ни стало купить, приобрести, поиметь и использовать самое лучшее. Лучше, чем у «особенных», или хотя бы такое же. И ненавидел, когда это не удавалось или не срабатывало.

Еще раз посмотрев на часы, Павел решил спускаться в столовую, но, подойдя к двери, внезапно повернул назад и бросился к зеркалу. Все было в порядке, его контактные линзы голубого цвета вполне соответствовали рубашке и шейному платку. Может быть, вставить серые? Нет! Хорошо и с голубыми. Он еще раз провел щеткой по волосам и, наконец, вышел.

– Когда не знают, как объяснить преступление, говорят: сатанинский ритуал, – услышал Павел, проходя мимо кабинета хозяина дома. По нервному смеху, последовавшему за словами, он понял, что Энцо разговаривает с отцом.

Фраза его заинтриговала. Он приостановился, наклонил голову к плечу по-петушиному, сунул руки в карманы брюк и стал слушать продолжение разговора.

– Все очень просто. Тебе звонят и говорят, что им нужны сердце, почки, глаз. Что надо делать? Поймать ночную пташку на обочине, пригласить ее домой, а дальше сам знаешь. Все элементарно. Человечек для хирургического вмешательства у нас есть. Ха-ха! Ну, сам знаешь. Затем следует очень, – он сделал акцент на этом слове, – очень хорошая денежка. Поле деятельности необозримое. А тем более все чисто и просто, если мы наладим это дело в России. Это тебе не пулеметы на горбу через границу таскать. Да и старо уже, из моды выходит. Надо открывать новые горизонты. Ну, пойдем обедать?

– Да-а! Интересно. Надо подумать, с Елизаветой Сергеевной посоветоваться. – Слышно было, что отец волнуется.

– Слушай, ты что, все время собираешься полагаться на бабу? Просто смешно! У нас в Италии с тобой бы никто работать не стал, – раздраженно зашипел Энцо.

В ответ – молчание.

– Что тут думать? Заказов полно, только поворачивайся, – повысил он голос. – Ладно, пошли.

Заскрипел паркет, дернулась ручка двери. Павел мгновенно очутился на лестнице и остановился на середине, разглядывая ближайшую картину, постарался приветствовать Энцо и отца несколько рассеянно.

– Что? Нравится? – спросил его хозяин дома.

– Нравится!

– Странно. Это же подделка, дешевка!

– Да что ты! При этом свете выглядит вполне прилично.

– Потому здесь и висит. А подлинник – в банковском сейфе…

Глава 2. Лиза и Влад

Москва, весна, два года назад

– Дорогая, ты хотя бы съела что-нибудь?

– Нет. – Лиза раздраженно затушила сигарету в большой китайской пепельнице, ткнув точно в желтую бабочку. – Господи, можно без нотаций? Я уже давно взрослая девочка!

– Ну, может, пора тогда уже начать хоть немного заботиться о своем здоровье? – Влад выкинул в мусор несколько окурков. – Да и мне не очень приятно с утра дышать вот этим всем. – Он сделал неопределенный жест рукой в воздухе.

– Скоро не будешь.

– Я тебе уже сказал – ты можешь оставаться здесь, а я подыщу себе другую квартиру.

– Я тоже тебе уже сказала, что здесь не останусь. Сваришь кофе? – И, не дождавшись ответа, пошла в ванную. А когда вернулась, на столе стояли и кофе, и омлет с помидорами.

– На вот, поешь.

– Спасибо. – Лиза вяло ковыряла вилкой еду. Сделала два глотка из чашки. Лицо ее напоминало лицо фарфоровой куклы. Если бы не синяки под глазами и несколько горизонтальных морщинок на лбу, оно сошло бы за идеальное. Высокие скулы, темные глаза, которые иногда, при определенном освещении, казались синими, яркий рот с чуть припухшей верхней губой и поднятыми вверх уголками. Даже когда Лиза грустила, уголки эти никогда не опускались вниз. Каштановые волосы всегда блестели, как в рекламе шампуня. Она небрежно закалывала их сзади в пучок, и из него выпадали длинные пряди. А может быть, она выпускала их специально? Влад до сих пор не знал. Тонкие руки с длинными пальцами обхватывали с двух сторон чашку.

– Ну?

– Что? – говорила она низким голосом, с хрипотцой и немного в нос. И всегда была будто чуть усталая и чуть по ту сторону. Про свою эту чертову сторону, о которой, как и о выпадающих прядях, ему так и не удалось узнать за эти годы. Она вроде с ним, а вроде и там, «у себя». И иногда это страшно бесило.

– Какой сегодня день, помнишь?

– Кажется, ничего особенного. – Отвернулась к окну.

– Ну, с учетом того, что мой день рождения уже давно не представляет для тебя ничего особенного, то так и есть, – постарался сказать он со смехом, хотя захотелось швырнуть чашкой. Сколько их было перебито уже в этих стенах!

– Ой, Влад, прости! – Наконец-то она расшевелилась, даже улыбнулась. – Ну конечно! У меня даже приготовлен подарок!

Она пошла в сторону своей комнаты. Они давно уже не спали вместе. Высокая, с тонкой спиной и торчащими лопатками, которые нежно обрисовывал черный шелковый халат. Но с полпути вернулась, чмокнула Влада в щеку. Он вздохнул и тоже посмотрел в окно.

Пентхаус на тридцатом этаже – ее идея. Он ворочал миллионами, управлял людьми, совершал очень рискованные шаги в бизнесе, шел против закона, но вот чего он по-настоящему боялся, так это высоты. Окна в их квартире везде от пола. В своем кабинете он велел дизайнерам поставить вдоль всей стеклянной стены что-то наподобие длинного комода и повесить жалюзи. А она подходила и прямо прижималась к окну вплотную, телом, щекой или лбом, ладонями, и казалось, что стекло сейчас продавится и она вылетит. Или просто стояла и смотрела, смотрела… Со «своей стороны».

Из окна видно реку, красивую набережную с беседками, это на их стороне, на другой – деревья по берегу. За ними дома, дома, дома… И небо. Сейчас оно серое, и мокрая взвесь стоит в воздухе.

Лиза отчаянно рылась на полках и в ящиках. Наконец среди завалов духов, косметики и украшений на трюмо ей попалась коробочка. В ней – платиновая заколка для галстука. Пару месяцев назад привезла в подарок своему коллеге, пожилому профессору, а отдать забыла. Повезло! Она сдула с нее пыль и вручила пока еще мужу. На днях у них назначен развод.

Глаза Влада, увидевшего коробочку, зажглись детским радостным любопытством, но вот он ее открыл и сразу сник.

– Странный подарок.

– Почему?

– Лиза, ты же знаешь, что я терпеть не могу заколки для галстука! – Он резко отодвинул стул и встал.

– Да? Извини, я забыла.

– Ты забыла и про мой день рождения! Ты про все, связанное со мной, всегда забываешь! Тебе всегда было наплевать… Ты живешь только в своем мире. И мне туда хода нет. Я почти никогда не знаю, о чем ты думаешь!

– Слушай, не заводи старую песню!

Они стояли по разные стороны стола, как по разные стороны баррикады, где каждый боролся за свою правду.

– Могла бы, по крайней мере, родить ребенка. Сейчас мне не было бы так одиноко.

– Когда мы женились, я сразу сказала тебе, что не хочу детей. И ты согласился.

– Я думал, что со временем все изменится. Купила кому-то в подарок и забыла отдать? – Влад толкнул коробочку в ее сторону, и она, легко скользя, проехала по столу и упала на пол. Лиза проигнорировала вопрос.

– Знаешь что, заведи кота! Как видишь, не изменилось! И это твои проблемы, что ты так думал!

– Да! Все, все мои проблемы! Это я уже понял. И самая моя большая проблема – это ты!

– Скоро этой проблемой станет меньше. Найдешь себе беспроблемную! – Лиза подожгла сигарету. Рука немного дрожала. – И к тому же я курю.

– Ну почему, почему ты сразу начинаешь лезть в бутылку?! И вообще, идея развода принадлежала тебе.

– Это ты начал про подарок. Мог бы ограничиться вежливым спасибо!

– Мы занимаемся этими разборками постоянно в последнее время.

– Слушай, если тебе со мной так плохо, чего ты вообще пристаешь? Разъедемся – и все! Начинай новую счастливую жизнь. Молодухи вьются вокруг тебя, как мошки. Может, среди них и найдется какая-нибудь покладистая.

– Мне не нужна покладистая и не нужна никакая молодуха! Мне нужна ты! Ну почему ты не хочешь хоть немного пойти на компромисс?! Я же не прошу ничего особенного. Просто чуть-чуть ласки и внимания.

– Потому что я не хочу идти на компромисс! Ты знал, кого брал в жены. И я не изменилась. Раньше ты принимал меня такой, как есть. Теперь тебе, видишь ли, не хватает внимания и понадобился ребенок! Ладно! Надоело обсуждать одно и то же. – Она посмотрела на большие напольные часы. – Мне пора.

Да, возможно, она права. Раньше его притягивала эта загадочность, странность, увлеченность работой в архиве за какие-то символические копейки. Лиза всегда была немного ненормальная по общим меркам, а некоторые жены друзей вообще ее боялись и завидовали ее внутренней свободе. Ее совсем не интересовали их разговоры. Да, она любила красивую одежду, украшения, мебель, пространства, путешествия. Но относилась к этой стороне жизни совсем не так, как они. Она принимала все материальные блага как должное, органично и естественно, никогда не мечтая о какой-нибудь роскошной шубе или особенном украшении и, боже упаси, не выпрашивая их у мужа и не добывая путем интриг, как делали многие девушки, которых знал Влад. Все приходило к ней само, приносимое его заботливыми руками, без просьб и намеков. Ему казалось, что, не дари он ей шуб, она бы обошлась и простым пуховиком, без раздумий поехав в нем на вечеринку black tie[1]. Сначала она молча сидела среди женской половины гостей, односложно отвечая на незатейливые вопросы, а после, когда они возвращались домой, очень остроумно и саркастично проходилась по каждой так, что Влад просто умирал от смеха, а довольно скоро вообще перестала ездить на подобные мероприятия. Чему он был не рад. Обсуждение жен партнеров по бизнесу стало для него одной из немногих ниточек, которая связывала их, и в эти минуты ему казалось, что она не «у себя», а с ним.

Иногда он просил ее съездить вместе поужинать с новыми клиентами и партнерами в ресторан. Тут она почти никогда не отказывала, готовая помочь мужу в необходимом, потому что могла это сделать. Лиза обладала даром очень хорошо разбираться в людях и никогда не ошибалась. Казалось, что она настраивается на энергетику человека, как сверхчувствительная антенна, и видит исходящие от него доброжелательность, нервозность, неуверенность или злые мысли и зависть. Если она однозначно говорила, что с этим человеком совместную деятельность лучше не начинать, Влад не начинал ни при каких обстоятельствах. На то, что муж сам часто действовал противозаконно, Лиза закрывала глаза. Она не знала никаких подробностей, больше чувствовала, но считала, что каждый человек сам выбирает дорогу, знала, что за все придется заплатить. Ее интересовал лишь собственный мир, и она никого не осуждала, не одобряла и ни к кому не примыкала. В ее голове проходила ее особенная жизнь. Все остальное становилось внешним приложением. В том числе и муж, которого она, в общем, любила, но эта любовь строилась по большей части на партнерстве и удобстве. Влад подходил ей по чертам характера, принимал ее заскоки, не доставал разговорами и расспросами и очень любил, к тому же был приятен внешне и «без материальных проблем». Хотя поговорка «не в деньгах счастье» имела к ней прямое отношение. Ее внутренняя жизнь проходила в каких-то других измерениях, и у мужа создавалось впечатление, что, пересели ее в шалаш и посади на воду, она бы не заметила. Однако от приятных даров жизни Лиза никогда не отказывалась и любила их, наделяя некоторые свойствами живых людей. Например, ту же машину, которую он ей подарил на ее первый в их совместной жизни день рождения. Уже сколько раз он предлагал ей новую, а она ни в какую не хочет расставаться с той!

Лиза вошла на кухню, стуча каблуками сапог. Влад очнулся, поняв, что стоит у самого окна, и тут же отскочил от него.

– О! Я смотрю – у нас прогресс, – улыбнулась Лиза. Подошла, поцеловала его в щеку. – Еще раз с днем рождения! И прости. Ты же знаешь, я не по этой части.

Он, улыбнувшись, погладил ее по голове.

Хлопнула дверь.

Влад думал, что они проведут это утро вместе, пообедают в каком-нибудь хорошем ресторане. А она снова побежала к своим старым бумажкам, хотя могла это делать не по расписанию. Он подошел к бару и налил себе виски. Потом включил телефон. Несколько пропущенных звонков, в том числе и от молодух, как Лиза изволила выразиться. Сделал большой глоток, перезвонил наугад первой попавшейся и вызвал водителя. К своему ужасу, он понимал, что с каждым годом любит жену все больше. А она уходит от него все дальше. И вот теперь, видимо, уйдет насовсем. Переедет в эту чертову Серебрянку. Помешательство какое-то! Конечно, они будут общаться. И он не оставит ее без денег, хотя ей на это наплевать. Но он не будет уже каждое утро видеть и чувствовать ее в своем доме. Может, он таким образом должен расплачиваться за свои собственные грехи? Но ведь все, что Влад делает, он делает ради нее, чтобы дать Лизе все самое лучшее, самое дорогое, самое красивое. Вот уйдет она – и не нужно будет всего этого. Зачем ему эта роскошь? Тогда он и завяжет. Подастся в бухгалтеры. Руководить финансовыми потоками ему всегда удавалось на пятерку. Влад усмехнулся и допил виски:

– Вот тебе и день рождения.

Глава 3. Убийства

Италия, вилла под Турином, наше время

Синьор Энцо Бучино, купив дом под Турином, столкнулся с некой неожиданностью в парке за домом: склепом с великолепно сохранившимся саркофагом. Был он предприимчив, жаден, и мысль, которая волновала его последующие после находки дни, была проста: открыть саркофаг, посмотреть, кто там, и полюбопытствовать, не осталось ли совершенно случайно на покойнике и рядом каких-нибудь дорогих фамильных украшений, редкого оружия. Вдруг предыдущие хозяева не интересовались содержимым «ящичка»? Всякое бывает. И в таком случае он был уверен, что все же лучше хранить богатства в банковском сейфе, а не в каком-то трехсотлетнем саркофаге.

К его русским гостям к вечеру должны были присоединиться местные, а затем он хотел в узком кругу посетить усыпальницу. После обеда погода резко ухудшилась и стали собираться тучи. Надвигалась гроза. Не просто гроза, а что-то сердитое и явно устрашающее: так вокруг все было напряжено и наэлектризовано ожиданием. Как-то замерли без трепета и колыхания окружающие дом цветы, деревья и кусты; да и сам воздух стал серым, тяжелым, неподвижным, полным влаги, которая вот-вот прольется.

Все еще видели послеобеденные сны, и только слуги выползли на веранду готовиться к приему гостей. Позевывая, они собирали вокруг бассейна мокрые полотенца, стаканы, очки, купальники, оставленные газеты и книги. Акимов, подремывая в кресле-качалке, следил из-за полуприкрытых век, как Карлито открывал двери гостиной, а его сестра Тереза проходилась пылесосом по коврам, как они раздвигали большой стол, приносили стулья, переставляли кресла, подметали у большого углового камина, ходили в оранжерею за домом и приносили оттуда охапки цветов. Два раза громыхнуло, всполохи сухими разрядами прошлись по ближним горам. Перед самой грозой на веранду вышла Елизавета Сергеевна, Элизабетта, как ее звал Бучино.

Она села в кресло напротив Акимова и закурила.

– А Павел где?

– Уже успел умотать в Милан до завтра. Не терпится, как это сейчас говорит молодежь, «пройтись по шопингу»! – раздраженно ответил Акимов.

Лиза подозвала Терезу:

– Принеси мне, пожалуйста, большой бокал белого холодного вина.

– Скоро придут гости. Опять нажрусь на ночь глядя, завтра весы покажут на три килограмма больше. Нажрусь, напьюсь и накурюсь. Скучища будет неземная с этими гостями! – Акимов сладко потянулся, хрустнув суставами.

– Да уж, куда им до нашего раздолья и широты, нашего залихватского веселья!

– Да где ее взять, широту-то, банкирам и адвокатам? – сказал, позевывая Акимов. – Им по рангу не положено.

– Ага, соберутся чинно за столом, говорят об ерунде; бабы искрятся бриллиантами, мужики – бриллиантином. Все такие замороженные, как рыба хек!

Акимов встал, превозмогая с трудом притяжение кресла-качалки:

– Пойду подремлю еще немного.

– Пойдем, пойдем, здесь стало прохладно. – Лиза допила вино, затушила сигарету.

Они вошли в дом, когда в небесах раздался сухой выстрел. Остро запахло свежескошенной травой. Но гроза только краем задела виллу – вся ее мощь обрушилась на предгорные виноградники – и длилась не более получаса, однако успела побить градом проклюнувшийся виноград, плантации клубники, взошедшие посевы, выкорчевала деревья, кое-где сорвала крыши. Мощные потоки размывали насыпи, провоцировали обвалы на горных дорогах. Сбросив все свое зло на землю, грозовая мегера улетела и растворилась за горной грядой.

Когда выспавшийся Акимов, побритый, благоухающий, в темно-сером костюме и при золотой галстучной булавке, спустился вниз, столовая уже приобрела праздничный вид. Бельгийка Сюзи, новая любовница Бучино, в розовом лифчике под прозрачной черной рубашкой и розовых искрящихся лосинах руководила расстановкой горшков с лилиями и гортензиями нежнейших тонов. Из напольных ваз вырывались салютами белые и желтые тюльпаны; столы сверкали хрусталем, фарфором и серебром; скатерти тяжело ниспадали, образуя на полу воланы. В камине пылали толстые полешки, примешивая к воздуху гостиной чуть едкий, но приятный дымок. Веранда и лужайка сияли всеми огнями, они отражались в темной воде бассейна и сверкали на мокрых после дождя листьях и траве.

Перед тем как начали раздаваться приветственные гудки въезжающих машин, в зал вошла Лиза в темно-синем шелковом платье, длинные темные волосы собраны в строгий пучок танцовщиц фламенко. Приоделась и Сюзи, практически невесомая прозрачная хламидка на ней оставляла ощущение полета и давала возможность полюбоваться силуэтом ее миниатюрного тела; атласные балетки мелькали под струящимся подолом. Спустился Бучино, пытаясь на ходу застегнуть запонки, глазами отыскал Сюзи, подошел к ней за помощью.

Затем он встречал друзей на ступеньках старинной веранды, хлопал по плечам, целовал руки дамам, представлял Акимова и Элизабету прибывшим. Их было шестеро: адвокат, банкир и политик с женами. В столовой начали звенеть посудой и приборами. Бучино сновал между гостями как челнок: с кем-то говорил серьезно, с кем-то смеялся и заговорщицки подмигивал Акимову.

Время близилось к полуночи. Акимов курил на заднем крыльце. Внезапно к веранде подошли двое охранников Энцо с юным созданием в белых колготках, белых ботфортах, черных шортиках и черном коротком свитерке. Один остался, другой направился к Бучино. Тот сразу вышел, почти выбежал, сказал что-то девушке, достал бумажник и дал ей денег. Андрей Ильич понял по выражению ее лица, что деньги были немалые. Охранники и девушка исчезли в тени аллеи. Он шмыгнул за ними, подглядел, как они входили в маленькую часовенку, и, стоя за кустами, стал наблюдать. Некоторое время спустя туда прошли адвокат и политик. Андрей Ильич прокрался к окошку и увидел Энцо.

– Ну, дела! Это что же, и мне ничего не сказал, гад? – Ему стало тоскливо и обидно.

Потом Андрей Ильич из своей засады увидел фары подъезжающей «Скорой помощи». Двум высоким санитарам пришлось пригнуть головы при проходе через низкую дверь. Акимов напрягся. Один санитар крепко держал девушку, которая пыталась отбиться, а другой накрыл ей лицо какой-то белой тряпкой. Минут через пять люди с носилками прошли мимо него в обратную сторону. Из-под простыни свешивалась девичья рука с длинными зелеными ногтями, блеснул дешевый браслетик.

Потом его отыскал Бучино, держа в руках шкатулку, которую открыл перед носом. Там лежало несколько толстеньких пачек евро:

– Вот и все. Документов нет. Ничего нет! Да и по-итальянски почти не говорит. Не говорила… Албанка, румынка, украинка? Что теперь выяснять?

– Умерла?

– Считай, да. – И он захлопнул крышку шкатулки. – Учись!

Внезапно Акимов прямо зашелся от зависти и ненависти к Бучино. «Сопляк! Купил чужой замок и радуется. Четырнадцатый век! Свой склеп! Чужой ведь. А у меня имение свое. Я выкупил свое имение! Я древнего рода! А у тебя чужой баронский замок». Он снова налил виски и ушел в холод веранды пить и тихо ненавидеть. «Нет! Это я тебе покажу, как надо деньги делать! Я такой морг у себя разверну, что мало не покажется! А, кстати! У меня ведь тоже склеп есть! Держись, макаронник!» Он наблюдал, как в большом окне двигались гости и как Сюзи играла в карты, и по лицу было видно, что ей очень весело и везет.

Когда он вернулся в зал пьяный, злой и замерзший, компания обсуждала недавнее событие, нашумевшее на всю Италию своей необыкновенной дерзостью и ужасом. Адвокат, урожденный неаполитанец, прикидывал по соннику (который позиционировался как древняя итальянская книга, но от тех, что продавались в каждом газетном киоске, отличался лишь ценой и кожаным тисненым переплетом), какие цифры приходятся на каждое действие и фигуру события, чтобы потом сыграть в лото:

– С кладбища – 55; украли – 48; гроб – 4; с трупом – 44; директора – 14; банка – 64. Как раз шесть цифр, – записал он в книжечку. – Попытаем счастье!

– О какой жути они говорят? – спросил Акимов у Сюзи, уцепившись за знакомое слово «кадавере».

– Недавно умершего директора банка в его гробике увели с кладбища какие-то проходимцы. Теперь они по неаполитанскому старинному соннику номера для игры в лото подбирают и завтра распишут пульку с государством. Сонник, правда, с течением времени адаптировался к современным реалиям. Ну ладно те, которые в киосках валяются, но у этого-то дорогой, в коже!

– Это мог быть сигнал к перемене власти в Европейском банке, – предположил банкир.

– А могли быть и сатанинские ритуалы. – Адвокат обвел всех присутствующих многозначительным взглядом.

– Склеп вскрыли, безусловно, профессионалы. Там образуется газ и может случиться довольно сильный взрыв. Надо знать, как правильно открывать, – вставил веское слово политик.

– А я утверждаю: власть в банке, – кипятился банкир.

– Есть еще некрофилы, некросадисты и те, которые себя идентифицируют с покойным. За последние двадцать пять лет было уже семь случаев, – вставила свое слово жена политика, на что муж парировал:

– Ты еще Александра Македонского вспомни! Он тоже был похищен, и никто не знает, где его могила.

– Я уверен, что украли для черной мессы, – кипятился адвокат. – Члены этих новых масонских ответвлений совершают свои ритуалы у останков знаменитостей. Они через эти ритуалы получают духовную энергию.

– Энергию заблуждения, – перебил политик. – Тоже не из слабых штучек.

– Я тщательно изучала этот вопрос и могу перечислить длинную цепь маразматиков, которые от марксизма перешли к эзотеризму, – попивая кофе, обратилась к гостям жена политика. – К ним относился и ваш украденный синьор…

– Помолчи, дорогая! – перебил ее политик, зная, что супруга его – профессор антропологии – может сказать слишком много.

Вскоре гости стали собираться – поцелуи, объятья.

Бучино, проводив всех, вернулся в дом:

– А где Элизабетта? Начнем клады искать?

– Она поднялась к себе. Будешь проводить спиритический сеанс? – обратился пьяный Акимов к Бучино. – Не боишься?

– Тереза, детка, позови синьору! – И обратился к другу: – Ты себе представить не можешь, какой охватывает ужас, вырабатывается адреналин, когда стакан движется от буквы к букве. Он стоит в центре. Указательные пальцы все ставят на стакан. Нельзя убирать палец от стакана, пока не разрешат, иначе дух не сможет вернуться в свой мир. Я знаю, что это правда. Я настоящий туринец.

– И много таких по свету? Не вернувшихся? – спросил, покачиваясь, Акимов.

– Достаточно! – воскликнула Лиза, спускаясь по лестнице – Я готова!

– Тогда за мной! – И Бучино повел их в ту самую часовню, за которой недавно наблюдал Акимов…

Внутри Карлито зажигал свечи на круглом мраморном столе, который Акимов из засады не видел.

– Что написано на плите? Это их старинный герб? С коршунами или воронами? – поинтересовалась Сюзи.

– Это ястребы. Герб барона Луккези, – ответил Карлито.

– А выпить есть? – Акимов тяжело опустился на дубовую скамью.

– Что за вопрос? – Винченцо открыл резной буфетик, в котором оказались бокалы, виски, коньяк, водка.

«Ну, конечно, они ему здесь нужны для работы с девочками», – подумал Андрей Ильич, а вслух произнес:

– Не боишься, Лиза?

– Самую малость. Не думала, что придется работать в склепе.

– Кажется, там… – Лиза поежилась, укуталась поплотнее в шаль и на мгновение закрыла глаза. – Там лежит или, скорее, лежала одна важная дама.

У нее возникло странное ощущение, такое, как бывает, когда идешь по остановившемуся эскалатору: вначале преодолеваешь несуществующее сопротивление, а потом тебя выбрасывает вперед с последней ступеньки застывшая лента. И вот сейчас ее выбросило с застопорившейся ленты.

Карлито пытался сдвинуть с помощью ломика крышку. До этого Бучино вызвал специальных людей, но просил их лишь вскрыть могилу, а крышку не снимать, чтобы было интересно гостям. Сам он тоже не видел содержимого.

– Остановитесь! – крикнула Лиза. – Вот! Видите здесь этот знак! Дама принадлежала к древнему ордену Дианы! Подождите, я оставила кое-что там, в доме. Я быстро!

– Карлито! Проводи синьору!

– Не надо, я сама! – крикнула она, выскакивая из часовни.

Пьяный, грузный, покачивающийся Акимов тихонько, но четко запел: «Ах, мой милый Августин», вид у него был усталый.

– Ладно, подождем, мертвяк-то никуда не уйдет. – Заскучавший Бучино налил себе виски, закурил сигару.

– Пойду выйду пока на свежий воздух. – Встала со своего зрительского места Сюзи.

– И я пойду облегчусь. – Акимов вышел вслед за девушкой из склепа и удалился по одной из дорожек в сторону виллы.

Запыхавшаяся Лиза вбежала в дом и кинулась вверх по лестнице в свою комнату, достала нужную вещь и поспешила было обратно в часовню. Внезапный сильный удар по лицу заставил ее отлететь в угол комнаты, она стукнулась головой о комод и, упав на спину, попыталась встать, но получила еще один удар в грудь и от боли потеряла сознание.

Тогда человек втащил Лизу в туалетную комнату, кинул в ванну и напустил горячей воды. Сверкнуло лезвие бритвы… Он притопил ее, и вода стала красной. Лиза боролась слабо, недолго. Последней мыслью была тихая радость, что ей не больно и наконец-то она освободится от своей полной проблем и неудобств жизни…

Глава 4. Архив

Москва, весна, два года назад

Лиза села в машину. Погладила пластиковую панель:

– Здравствуй, мой хороший. Поехали?

Повернула ключ, мотор мягко заурчал. Накрапывал дождь, и колеса шелестели по лужам. Как получилось, что Влад, всегда спокойный и понимающий, начал так ее душить? Да, она никогда ничего ему не обещала, позволяла любить себя, но при этом и не обманывала. С чего он решил, что все должно поменяться? И вот дошло до того, что ей пришлось опуститься до семейных разборок. Она и вышла-то за него замуж только из-за того, что он казался ей особенным. Человеком, с которым можно связать свою жизнь. Ей вообще-то до всех этих женитьб… Но он так хотел, и она сделала ему подарок взамен на понимание и свободу, и Влад безупречно уважал ее личное пространство. А по прошествии лет начались сюрпризы… Стареет, наверное. Попытки вернуть все в прежнее русло ни к чему не приводили. Ссоры случались всё чаще, забирали массу бесценной энергии, необходимой ей совсем для других целей. Лиза понимала, чувствовала, что нужна ему все больше и больше, видела его страдания. Она только не понимала, почему человек не может взять себя в руки и прекратить цепляться за нее, как плющ за забор, чтобы сохранить то, что между ними есть. Она верна ему всю их совместную жизнь, уважает и ценит его. Ей нужно только, чтобы к ней не приставали, когда она не хочет. Эти периоды бывают и долгими. Ну так что ж? Он знал, что женится не на обычной женщине. И именно за это он больше всего ее любил. Теперь ему, видите ли, одиноко и плохо. А ей, наоборот, хочется одиночества. И очень хочется уехать в Серебрянку!

Лиза всегда чувствовала, что она не такая, как все. Люди, попадающиеся на ее пути, видели, как она садится по утрам в машину, едет на работу, возвращается, ходит к парикмахеру, на маникюр и массаж, посещает рестораны с мужем, садится в самолеты, путешествует, гуляет по музеям, покупает платья и сумки, заходит в магазин за продуктами, спит, ест, подводит глаза и красит губы… Да, в кругу знакомых она слыла девушкой со странностями или зазнайкой за свою оторванность и удаленность, но, в общем, она вела довольно стандартный образ жизни. Никто и догадаться не мог (кроме мужа, да и тот без подробностей), что внутри, за добротно возведенной стеной из стандартных общечеловеческих ритуалов, протекает совершенно другая жизнь, тщательно оберегаемая ото всех.

Лиза жила со знанием, что ее красивое тело и лицо даны ей в аренду. Она верила, что внутри обитает совершенно другая сущность, которую для чего-то поместили в это тело, и вся Лизина жизнь посвящалась тому, чтобы узнать, кто живет внутри ее. Та, другая, показывала странные сны, настраивала Лизины антенны, посоветовала выйти замуж, чтобы не привлекать лишнего внимания своим вызывающе прекрасным одиночеством и красивой внешностью, и нашла работу… Иногда Лизина нервная система, та, которая находилась в арендованном простом человеческом теле, не выдерживала присутствия своего второго «я». Она пыталась осознать происходящее, встроить его в земные рамки, объяснить безумные сны, приходящие к ней по ночам, и видения среди дня, но больше всего хотелось понять – для чего все это, к чему она должна прийти в итоге? В чем смысл?! Как узнать свое предназначение и осуществить его?! Лиза не сомневалась, что оно есть! Иначе быть ей обычной Лизой и дружить с женами мужниных клиентов и партнеров, выпрашивать шубы и бриллианты, проверять телефон супруга и не вылезать из SPA. Свое женское окружение она видела именно таким.

Бывало, что внезапно все происходящее с ней начинало так пугать ее, что Лиза переходила на винную диету, чтобы хоть немного забыться. Но от этого делалось только хуже. Сны становились еще интенсивнее и приобретали зловещий оттенок. Однажды, когда в состоянии похмелья ее вторая половина своим присутствием чуть не заставила ее вылететь из окна их пентхауса, она обратилась к жутко дорогому психиатру. Походила к нему несколько сеансов, на которых он задавал ей разные глупые вопросы, которые страшно Лизу бесили. На некоторые она даже честно отвечала – должен же выйти хоть какой-то толк от этих посещений. Через несколько занятий этот идиот сказал, что у нее, возможно, «сновидное помрачение сознания» и требуется медикаментозное лечение. На вопрос «что это?» она выслушала краткую лекцию о присутствии у нее таких симптомов, как фантастическое содержание переживаний. Ну то, что временами она ощущает себя, например, колдуньей, живущей в другой эпохе; что видоизменяется и перевоплощается ее «я». Он сказал, что не понимает пока, почему возникают приступы. Что Елизавета Сергеевна явно не страдает шизофренией, но какие-то органические заболевания мозга явно присутствуют.

Не страдает шизофренией! И на том спасибо. Это занятие стало последним. Она ужасно ругала себя за слабину, за то, что доверила кусочек своей тайны этому шарлатану. Да она узнала про него гораздо больше за эти занятия, чем он – про нее. Например, какими маслеными глазками он на нее смотрел. Как хорошо все-таки, что она замужем! Их так много, этих посторонних мужчин, которые так и норовят за ней приударить. Обручальное кольцо на пальце и фраза: «Меня ждет муж», действуют как оберег.

Лиза рассмеялась при мысли, что было бы, отвечай она честно на все его вопросы. Он бы нажал под столом секретную кнопку и вызвал бригаду санитаров из психушки на первом же приеме. В общем, помрачение так помрачение! Ей так больше нравится. Что поделать, если она такая! Только постараться расслабиться и искать свой знак. Лучше иногда мучиться с похмелья, чем ходить к таким знахарям. А таблетки свои пусть ест сам – шизофрения, похоже, у него, если он возомнил себя врачевателем человеческих душ, а то, что Лиза в ответ на большинство вопросов несла небылицы, так и не понял.

Многие люди вообще казались ей слишком примитивными. Такие жадноватые сущности, которые только и ищут, как бы побольше взять и поменьше отдать во всех смыслах. Она не сомневалась в том, что есть хорошие, интересные, добрые люди. Но в окружении мужа она таких не встречала, да и не стремилась искать. Честно говоря, она вообще ни к кому не стремилась в этом мире. Лиза предпочитала «ушедших».

* * *

Частный архив, где она служила, находился в бывшем доме богатого купца. Говорили, что здесь после революции располагалась профсоюзная библиотека уездного отдела образования и будто сама Крупская прогуливалась в этих стенах в поисках знаний. Некоторые вещи сохранились до сих пор. Лиза хорошо понимала, что это скоро кончится: найдется новоявленный миллионер и купит весь особняк с потрохами, но пока судьба водила всех за нос и ворожила «на забвение», оставляя ее практически единственной и полноправной хозяйкой этого уголка. Лиза заварила чай и села за большой письменный стол, явно появившийся здесь из какой-нибудь царской канцелярии.

Архив стал для нее укрытием, спасением и настоящим домом. Она любила здесь всё: гладкие столетние перила, отполированные миллионами рук, широкую мраморную лестницу в подъезде, по которой поднималась на второй этаж в свой кабинет; в комнатке со стеллажами маленькое окошко с рассохшейся рамой, смотрящее на старую стену из красного грязного кирпича. Любила эти полки и ящики, заставленные папками с пыльными пожелтевшими документами, собранными в стопки блокнотами, альбомами, старыми растрепанными тетрадями, хранившими истории старинных семей; тусклые желтоватые лампочки в огромной люстре под потолком, потертое бархатное кресло; столетний паркет, поскрипывающий под ногами, и ни с чем не сравнимый запах старины. Особенно восторгалась Лиза изумрудным потолком с золотыми пчелками, панелями из красного дерева, опоясывающими всю комнату, и камином с тяжелой чугунной решеткой. Недоставало, по ее мнению, в эркерах окон высоких пальм в кадках, но их с успехом заменили большие корявые алое в старых эмалированных кастрюлях. Удивительно, как они хорошо растут в таких местах!

Сегодня она испытывала сильное волнение, природу которого пока объяснить себе не могла. Изучая записи о старинных дворянских семьях, члены которых увлекались эзотерикой и масонством, она наткнулась на некую семью Владимирских. Причем документы эти она нашла в тетиной кладовке, в Серебрянке. Извлекла тогда на свет старую картонную коробку, набитую бумагами, просмотрела их поверхностно и, подумав, что это может быть забавно, отвезла в свой архив в надежде когда-нибудь изучить все более внимательно. И на какое-то время про нее забыла, но однажды вспомнила.

«Так я никогда до них не доберусь». – Лиза решительно отодвинула свою работу и полезла в коробку. И пожалела лишь о том, что не взялась за нее раньше, да о том, что так и не сможет узнать у тети, как они к ней попали. Глава семьи, странный человек, захотевший уединиться от городского шума, переселился в старинную усадьбу, стоящую в густых лесах. Только на лошадях до самого ближайшего уездного города нужно было ехать почти сутки. В усадьбу он привез с собой молодую жену, и там начали происходить странные события.

Документы имели следы плесени, местами их просверлил древоточец, где-то подгрызли мыши. Многие страницы склеены навеки сыростью в толстые пухлые пластины. Чернила расплылись и выцвели, но некоторые места в этих полуистлевших документах еще можно было прочитать. Она вытянула наугад из стопки голубоватую тетрадку…

Из личных записок доктора. Отрывок № 1.

Заозерка, 1912 год

Прошло сорок дней, как мы похоронили нашу любимую. Не было ни сил, ни мыслей записать все подробности тех событий. Потом прошло еще несколько недель, когда хоть как-то отпустила немного душевная боль, и я решил возобновить свой дневник.

Ужасной была та ночь, ночь на Ивана Купалу, но еще ужасней – наступившее утро. Хватились Марии накануне перед ужином. Мы с Владимирским наскоро собрали мужиков и отправили кого в лес на холмы, кого на озеро. Искали повсюду, да не нашли. А на другой день, поздним утром, прибежал мальчишка с хуторка за железной дорогой сказать, что бабы их, ходившие за земляникой, нашли Марию Афанасьевну мертвой на круглой поляне, опушенной орешником.

Снарядили повозку, поехали за ней управляющий и я. Петр Николаевич же поскакал верхом, да странным образом отстал. Нянька мне сказала потом, что пришел, как пришибленный, сел на самом верху лестницы на ступеньках и смотрел в оцепенении, как суетились в сенях люди, вешали черный тюль на зеркала, открывали высокие двери библиотеки.

А я в это время нес на руках дорогое нам безжизненное существо. Тяжко Владимирскому овдоветь, но и я чувствовал себя вдовцом! Всю дорогу на трясущейся повозке согревал ее руки, скованные обжигающим душу неотвратимым льдом смерти. Не согреть! Все! Конец! Проснись! Как же так? Что это? Почему? Где ты, дружок? Кто это сделал? Отчаяние терзало меня, я рыдал беззвучно и исступленно, какой-то частью рассудка понимая, что не имею права делать это при свидетелях, хотя и сам управляющий всхлипывал и причитал. Наконец мы свернули к господскому дому, надо было взять себя в руки и предстать перед людьми собранным и готовым ко всему.

Четыре мужика внесли покойную на широкой холстине и положили на диван в библиотеке. И я увидел друга своего, медленно спускающегося вниз. У обеденной залы отчаянно рыдали две их маленькие дочки, и голосившая вместе с ними няня утирала мокрые личики. Мне все казалось сном. Я делал душевное усилие, чтобы проснуться, чтобы жуткий кошмар кончился. Все для меня в одно мгновение стало лишено смысла, все видел я как в перевернутый мутноватый театральный бинокль.

Пропустив Петра Николаевича в библиотеку, я закрыл дверь и жестом попросил всех отойти подальше. Няня повела девочек в обеденную залу, и этот ее простой жест – она открыла дверь – вдруг окунул меня в прошлое…

…В той жизни, оставшейся там, далеко за плечами, в той веселой жизни так же открывали высокие двери библиотеки и обеденной залы, что вели сюда, в просторные парадные сени, и тогда все три комнаты превращались в одно огромное пространство с гостями всех возрастов. Там, на верху лестницы, где недавно сидел убитый горем муж, устанавливали пианино, выкатывая его из учебной комнаты девочек. Приглашенный музыкант заставлял всех с упоением танцевать кадрили, польки, вальсы. Мы все, соседи ближние и дальние, любили балы Владимирских по большим праздникам. Я же, не умеющий танцевать, сидел всегда на зимней веранде с бокалом шампанского, раскладывал пасьянсы и наблюдал, как раскрасневшиеся, обмахивающиеся веерами гости проскальзывают сюда из-за вон той дверки под лестницей и окружают стол с питьем и всевозможными закусками в зависимости от времени года. Мария Афанасьевна великолепная хозяйка! Была! Была! Не верю! Не хочу верить! У меня в чемоданчике была опиумная микстура, и я пошел и принял ее.

Из этих, не соответствующих моменту мыслей меня вывел шум в библиотеке. Поспешно открыв дверь, я увидел моего бедного друга на полу без чувств. Развязал ему галстук и расстегнул рубашку. Прибежавшие на мой зов камердинер и управляющий помогли поднять и отнести Петра на второй этаж в спальню, уложили на кровать и задернули шторы. Я приготовил капли, и плачущая служанка отнесла их барину. Поднялась туда и нянька с девочками, которые постояли немного у изголовья отца, и она отвела их в детскую. Спал он очень долго. Я даже начал тревожиться.

Потом, спустя несколько недель, когда дар речи к нему вернулся, он мне рассказывал об этом дне. Мы часто с ним возвращались туда в наших разговорах. Возможно, чаще, чем нужно.

– Я был как в тумане. Я долго вглядывался в ее бледное лицо, а из глубины, из сердцевины тела поднималась к горлу тупая тянущая боль, она обволакивала связки и оседала тяжелым комом. Я судорожно глотал воздух, но боль усиливалась и углублялась, не давая дышать и говорить. Я был ошеломлен и стал терять сознание. Потом я видел своих девочек, они сидели в кресле подле кровати. Потом была только тишина и застрявшая в горле боль. Потом темная тягучая вода наполнила комнату до потолка, и я оказался на дне, без желания жить и дышать.

Водные тяжелые токи, рожденные биением моего сердца, приподнимали покрывала, превращая их в больших кружевных медуз, я видел таких в Средиземном море, будучи подростком в Италии. Медленно покачиваясь, они вынесли меня вон из стен спальни в водорослевый озерный мир. Ноги коснулись тугого серого песка, почти белого от лунного света, я стал безвольно продвигаться вперед, не думая ни о чем, в полном оцепенении сознания и чувств, глотал тяжелую воду вместо необходимого мне воздуха. В коричневых волнах водорослей я увидел сложенную из черепов пирамидку, опустился перед ней на колени, совершенно обессиленный и разбитый, но с желанием прижать к себе эти печальные останки. Но черепа выскальзывали из рук, и я, терзаемый мукой, упал на песок рядом с ними и бездумно глядел на расплывающееся сверху пятно далекой полной луны. Потом большая тень скользнула надо мной, тяжелый багор зацепил одежду и поволок вверх.

И я увидел вас, сидящим в кресле напротив, и весь ваш облик выдавал безграничную усталость и озабоченность.

– Сущая правда, Петр Николаевич! Во-первых, вы слишком долго спали, во-вторых, шок, который вы пережили, лишил вас речи.

Разговор этот состоялся много позже, а в тот момент друг мой жестом попросил меня помочь подняться, умылся, привел в порядок волосы и одежду. Прошел к секретеру и написал на листе бумаги:

«Вы что-нибудь узнали?»

– Нет! Следов насилия нет. Типичных признаков разрыва сердца или черепного кровоизлияния нет. Видимых признаков отравления тоже нет. Не могу ничего пока предположить, должен еще подумать, посоветоваться, – помолчав немного, обдумывая, что бы ему сказать успокоительное, и не найдя ничего, я добавил: – Уверен, что нового ничего не будет. Я, однако, склонен утверждать, что это был разрыв сердца. С приставом я уже говорил, он того же мнения.

Он согласно кивнул, написал: «Спасибо! Проводите меня вниз».

Мы вышли на темную лестницу. В доме пахло ладаном и слышалось нестройное пение. На вопросительный взгляд вдовца я пояснил:

– Отец настоятель с певчими приехали после вечерней службы. На ночь псаломщика оставят псалтырь читать. Девочек няня спать уложила, с ними сидит. Народ весь на лугу перед домом собрался.

Петр Николаевич благодарно сжал мою руку. Пока спускались вниз, по его лицу я понял, что он стал осознавать реальность происшедшего. Супруга мертва. Он – вдовец. Девочки – сироты. Онемел. Пройдет. Сейчас важно не потерять ясность мысли, предстоят еще неотложные дела.

У входа в сени стоял пасечник Симеон, вспомнил я тут, что намекал старик на то, что знает о барыне страшное, почти непроизносимое. Замерло сердце у распахнутых дверей библиотеки, я ждал, что вернутся боль и слезы, но вид растерянных и испуганных крестьян придал силы и ему, и мне. Владимирский поклонился собравшимся и прошел к покойнице.

Она лежала на том самом дубовом столе, где любила разглядывать свои старинные книги. Их убрали сейчас, сложив стопками в темном углу за камином; принесли икону Казанской Божьей Матери и напольные подсвечники, в них и затеплили последние огоньки памяти.

Стол покрыли ковром; положили простыню голландского полотна; а под голову – маленькую подушку, самой Марией Афанасьевной вышитую фиалками и ландышами. В руки ей вложили фарфоровый образок Успения Богородицы и накрыли до пояса лиловой шелковой тканью.

Еще раз мы с грустью убедились, что наша подруга всегда прекрасна, даже сейчас, в смерти своей. Он наклонился и поцеловал высокий лоб с каштановыми колечками на висках. Отец настоятель закончил службу, и дворовые потихоньку начали расходиться. Библиотека опустела, остался только псаломщик читать ночью над усопшей.

Глава 5. Серебрянка

Два года назад

Развод прошел тяжело.

– Ну мы же будем видеться? Ты же никого себе не нашла? Ты же уходишь просто так?

Влад закидывал ее всеми этими вопросами, как теннисными мячиками, смотрел затравленным щенком, постоянно вздыхал и брал за руку. От такого, в принципе не свойственного ему поведения, Лиза сходила с ума. Все разнокалиберные страдания и претензии, которыми он бомбардировал ее последний год и которые, собственно, послужили причиной развода, слились воедино, приняв гипертрофированную форму. Она, как могла, его успокаивала, обещала тесное общение, ежедневные звонки и частые встречи. Говорила, что ничего не изменится, только с разницей, что жить она хочет пока в Серебрянке. А про себя думала: «Зачем, зачем он это делает? Он же все портит!»

– Может, не будем все-таки разводиться? Будем жить, как ты хочешь. Я перееду в Серебрянку, – спросил он.

«Этого только не хватало», – подумала Лиза и поставила подпись. Она знала, что это решение правильное. Сейчас ей нужна полная свобода. Ее ждут большие перемены в жизни. Все это говорила, нет, кричала ее интуиция, и она верила ей безоговорочно.

О соседней даче, где действительно произошло злодейское убийство, все забыли; а о тетином доме уже около века ходила дурная слава. Среди жителей Серебрянки рассказывались байки о привидениях. Лиза же считала этот дом своим убежищем.

Впервые она появилась здесь после смерти матери, и тетка, вдова и крайне эксцентричная дама, стала для племянницы новой семьей.

С тех пор как тетушка в последний раз улыбалась ей, облокотясь на перила, прошло менее двух лет. Представляя это, Лиза с трудом проглотила ком в горле: теперь тетя Вера спит неподалеку на сельском кладбище.

Настроение улучшилось, как только она увидела их поседевший дачный дом. Одна сторона веранды отражала небо сохранившимися стеклышками, другая – тонула в ветках яблонь. Над яблонями резным теремком выступал мезонин.

Остановив джип у ворот, Лиза спрыгнула с подножки, потерла уставшие глаза и, просунув руку между дощечками, нащупала щеколду: откроется или нет? Открылась. Но потрудиться все же пришлось, раздвигая в стороны створки ворот, разрывая вросшую в них траву и сминая раскинувшуюся на свободе сирень. Загнав машину во двор, она вытащила из багажника чемодан, сумочку и захлопнула дверцу. Ворота решила не закрывать: она не знала, что ожидает ее внутри, и была готова сразу же рвануть в магазин за продуктами, моющими средствами и мышиным ядом.

Протащив вещи по заросшей, когда-то посыпанной песочком дорожке, отметила с тревогой, что, если она собирается здесь жить постоянно, ей предстоит большой ремонт: на крыльце доски прогнили, бревенчатый фундамент покрылся трещинами, в мезонине почти не осталось стекол, и отопление необходимо опять же. Лиза задрала голову и окинула взглядом фасад, сердце снова откликнулось радостью.

Она поднялась на веранду; прикрыв глаза, постояла немного, призывая на помощь лучшие воспоминания о жизни в этом доме, и, придерживая ногой накренившийся чемодан, стала искать в сумке ключи. Замок был старый, и победа над ним стоила злых слез и сломанного ногтя.

Наконец, Лиза, подперев дверь чемоданом, вошла в темную прихожую, нащупала щиток с пробками и, закрутив их покрепче, щелкнула выключателем. Тусклая пыльная лампочка осветила вешалку, на ней, как и прежде, висел бежевый пыльник тети Веры. С ним была связана одна из множества домашних тети-Вериных легенд. Якобы был он найден в саду под сиренью, а кому принадлежал – никто не знал. Тетя носила его долгие годы с удовольствием и говорила, что от него исходит особая энергетика. Лиза провела по ткани тыльной стороной ладони – «Ну, здравствуй, тетя!» – и подумала, что было бы замечательно, если бы дух Веры Александровны еще витал среди этих стен.

Первое, что она сделала, бросив поклажу посреди комнаты, пошла в тетину спальню, проверить «ту самую» дверь за вышитым ковриком. Дверь была на месте, не открывалась и никуда не вела.

Снова и снова мысленно Лиза возвращалась в тот далекий день, когда Вера Александровна показала ей дверь за ковриком. А что было до этого? Она сказала, что ей всегда нравился этот ковер. И тетя ответила, что его вышивала ее прабабушка, и они долго разглядывали крестик за крестиком, проложенные толстой шерстью по полотняному переплетению. Тетка отогнула нижний угол, чтобы лучше дать ей рассмотреть изнанку вышивки. Так Лиза увидела дверь в первый раз.

Она нежно провела ладонью по широким доскам двери, пальцем обвела узоры сучков, вновь подивилась наличию этой тайны в доме.

– Да никакая это не тайна, – вдруг стала объяснять она сама себе. – Когда-то этот дом был в три раза больше, но часть его сгорела. А дверь осталась. За ней сад. И теперь уже чужой.

Лиза сняла ковер и почувствовала внутреннее пульсирующее напряжение. Она приникла к двери всем телом и гладила старые, на ощупь почти шелковые, доски, и тогда весь ее организм ощутил прилив прохладный, легчайший, как бывает, когда на нагретое солнцем тело надеваешь свежую полотняную рубашку.

Как было бы здорово, если бы рассказы тети Веры, будто за ее порогом открывается другая реальность, в которой люди путешествуют во времени и в пространстве, оказались правдой и за дверью был не обычный соседский сад! Лиза улыбнулась; тети уже нет, а фантазия до сих пор жива. Она снова вспоминала слова психиатра:

– Возможно, Елизавета Сергеевна, ваше с мужем несоответствие в том, что в прошлых жизнях вы были антагонистами. Существует много техник, чтобы помочь вспомнить прошлые жизни через гипноз. Одна из них – дверь. Представьте себе, что вы в большом коридоре, где много красивых дверей. Эти двери – не что иное, как мост навстречу прошлому. Они открываются в прошлое вашей реальной жизни и в предыдущие ваши существования. Все они имеют одно направление: духовный опыт прежней жизни, очень важный для реальной ситуации, в которой вы находитесь сейчас.

Такую дверь Лизе было представить очень просто: дверь тети-Вериной спальни. И увидела себя заглядывающей за коврик на таинственной двери.

Она была потрясена этим, и тогда все стало ясно. Она поняла главную причину, почему должна была развестись. Муж не хотел слышать о переезде в Серебрянку. Она же все время чувствовала, что найдет там ответ на все жизненные вопросы, встретит свою вторую половину, которая, она знала, в ней живет и тоже ждет этой встречи. Тогда Лиза станет по-настоящему другой. Однако это уже не имело отношения к предположениям доктора.

Поставив сумочку на стул, она приволокла чемодан в тетину спальню. Затем оглядела кухню, столовую и убедилась, что дом требует вложения огромного труда, как больной цветок – подкормки и полива. С удовольствием отметила сохранившийся каким-то чудом старый порядок вещей. Пыль и паутина ее не пугали. В душе тихо росла уверенность в правильности содеянного и приходил покой.

На старинном трюмо, которое тетя именовала «мой петербуржский ампир», все стояло на своих местах. Лиза села на пуфик и вдруг вспомнила, что именно здесь много лет назад тетя причесала ее впервые по-взрослому. Она снова затосковала, заплакала, попыталась открыть знакомую деревянную шкатулку. Крючочек застрял. Пытаясь его отковырнуть, Лиза выронила шкатулку, и та, ударившись об пол, отлетела под кровать. Вытерев ладонью слезы, она полезла за ней. Шкатулка, проделав дорожку в залежах пыли, остановилась почти у самой стены. Лиза вылезла и попыталась сдвинуть тяжелую мебель с места. Кровать медленно, но поддалась. Пыль серыми облачками разлеталась по сторонам после каждого движения. Наконец показался край шкатулки. Лиза нагнулась, чтобы ее поднять, и увидела выбитую дощечку. Она отодвинула ее и из синего бархатного мешочка, оказавшегося внутри, достала тетино ожерелье. Как же она могла про него забыть, не вспомнить о нем после похорон?! Тетя надевала его крайне редко, никуда не носила. Лиза видела его всего несколько раз. И тетя охраняла и берегла от посторонних глаз эти семь золотых цепей, соединенных сзади замком; первая и последняя цепи висели свободно, остальные пять входили с двух сторон в оправу большого темно-синего камня. Откуда оно появилось, Лиза не знала. Тетя говорила, что оно пришло к ней само, таким образом еще больше обволакивая его завесой тайны. Наверняка оно досталось ей в наследство от мамы, но Лиза очень любила, когда тетя сочиняла всякие небылицы, и не собиралась их развеивать лишними вопросами. Зато точно помнила, когда первый раз его увидела – Лиза зашла в комнату к тете, как раз когда та сидела на кровати и держала ожерелье в руках, поглаживая камень. Вера Александровна тогда сказала ей, что украшение определенно имеет магическую силу, но в доказательства углубляться не стала…

Неожиданно зазвонил сотовый. Лиза, тряхнув головой, освобождаясь от воспоминаний, встала и отыскала в сумке звенящий аппарат.

– Ну как ты?! – услышала она голос одной из своих приятельниц. – Доехала хорошо?

Лиза увидела свое отражение в зеркале и подумала, как подходит эта майка к тетиному ожерелью. Она даже не заметила, как надела его.

– Послушать тебя, так я должна была переехать неприятельские окопы! Все хорошо.

– Развод может быть еще более страшным, чем гражданская война, даже если ты его начала сама, – ответила подруга серьезным тоном. – По-моему, было бы лучше остаться в городе. Там – ты одна.

Это было правдой. В Серебрянке давно никого близкого нет, вся жизнь осталась в городе. И процесс развода с Яновским действительно отнял у нее все силы. Лиза глубоко вздохнула:

– Есть я, и этого достаточно… Если что, имеются знакомые соседки – сестры Пунц. И потом, мы же будем общаться. Просто решили немного пожить отдельно.

– Сестры Пунц – это псевдоним? Они что, циркачки или мошенницы?

– Да я тебе рассказывала о них! Живут здесь, напротив. Две старые девы. По мнению тети Веры, они успели объездить весь мир, понарошку путешествуя в пространстве.

– И тетя Вера туда же!

– Тетя Вера всегда была из этих. Когда приедешь меня навестить, я тебя с ними познакомлю. – Она подавила раздражение.

– Если это приглашение, я его принимаю.

Лиза не думала, что подруга так быстро согласится, и пожалела о том, что ляпнула. Она хотела провести выходные дни одна, подумать, порассуждать. Желание прочувствовать полностью магическую атмосферу дома становилось все сильней.

– Ладно, – ответила она вяло. – Когда соберешься – звони. Жду, – она заставила себя произнести слова легко и вежливо.

Заложив руки за голову, она несколько мгновений рассматривала потолок, покрытый паутиной, и коврик, за которым скрывалось «нечто».

Лиза порылась в чемодане, выложила на столик пластиковую папку с документами и посмотрела на часы: можно еще успеть съездить в магазин и заняться чем-нибудь полезным в доме. Дом, как и она сама, нуждался в обновлении. Лиза решила купить только самое необходимое: молоко, хлеб, сахар. Она сняла украшение и отнесла в спальню.

Старинный поселок был спланирован в конце девятнадцатого века – одна главная длинная улица, которую пересекают десять коротких. Весь он просматривался в своих идиллических перспективах, то мелькнет в промежутке светлое с мягкой зеленью поле, то один пруд, то другой, то белая колоколенка местной церкви.

Лизе очень хотелось пройтись пешком неспешно, чтобы увидеть все то, что так любила в юности, еще раз разглядеть некоторые особенно красивые и любимые дачи с башенками, балкончиками, резными ставнями, арлекинную раскраску чудом сохранившихся цветных стекол. Но решила это сделать в другой день. Ей не хотелось надолго оставлять дом пустым, хотелось там быть и ждать, что же с ней будет происходить дальше.

За дверью…

Украшение волновало безмерно, не отпускало, требовало брать его в руки и снова надевать. Вернувшись домой, Лиза сменила футболку на белую рубашку, села на пуфик перед зеркалом и повесила ожерелье себе на шею. Она чувствовала, что на ней не просто украшение. Возможно, это и есть то, что она искала? Пальцы гладили синий камень на груди, и Лизу слегка знобило. Она знала, что без причины не стала бы так волноваться. Лиза, которая всегда старалась объяснить себе природу возникающих чувств, на этот раз оказалась бессильна. То есть она понимала, что сейчас происходит что-то очень важное, но выразить это словами не могла. Хотелось забыться, а потом очнуться и все знать. Боже, как же ей хотелось этого, а не сидеть перед зеркалом с цепями на шее, разрываясь от неизвестности!

Мухи жужжали, птицы щебетали, воздух был полон ароматов цветущих трав и нагретых досок. Нега обволакивала, и веки послушно закрывали дверцы в реальный мир. Она еле дошла до кровати и мгновенно заснула.

Разбудила ее музыка. Солнце опустилось, и воздух посвежел.

– Музыка! Какая музыка?

Лиза вскочила на ноги и осмотрелась. В комнате не было ни телевизора, ни радио, но она ясно слышала мелодию, играемую на пианино, и тоненький детский голосок, напевающий:

– Ах! Мой милый Августин, Августин, Августин!

Лиза встала, вышла в столовую. Музыка прекратилась, не дав возможности определить ее источник. Она поднялась по скрипучей лестнице наверх, осмотрела свою старую спальню, мезонин, поднялась по узкой крутой лестнице на чердак. Опять спустилась вниз, прошла в столовую, где стояло пианино, покрытое белой простыней. Прошла на кухню, к старому радио, проверила и телевизор в столовой – все было выключено из розеток. В висках накапливалась боль. Она присела на корточки у стены, запустила руки в волосы и помассировала голову, подумав, что, наверное, подруга была права, тревожась за ее состояние. Возможно, развод так ее подкосил, что она не понимает глубины психологической травмы.

Через несколько минут она с большим трудом поднялась, решив, что все же лучше, если она возьмет себя в руки и обратиться к мыслям о хозяйстве. Она вернулась в спальню. А музыка вдруг снова появилась и изменилась. Теперь кто-то «там» долбил по клавишам всей пятерней, а может, даже кулаками. Лиза замерла, приложила обе руки к груди, почувствовала под ладонью ожерелье тети, сжала камень, будто искала защиты.

– Не хочу больше упражняться! – выкрикнул девичий голосок. – На улице солнце. Мы с Ниной хотим пойти на пруд, устроить там пикник. Хорошо бы увидеть Николеньку! Он такой милый, правда?!

Лиза закрыла глаза и с большим трудом заставила себя успокоиться. Голос и музыка, она поняла, слышались через дверь за вышитым ковриком. Это потрясло ее необыкновенно, но она не боялась привидений. Больше тревожило ее состояние нервов, а не привидения, которыми, по слухам, была заполнена старая дача. Она о них знала, но никогда не видела. Медленно вышла из столовой в тетину спальню, сняла с гвоздиков коврик. Схватила задвижку и попыталась ее приподнять, затвор не поддавался.

– Кто там? – кричала она и колотила в дверь. – Кто там?

Потом замерла и подумала:

«Я что, сумасшедшая? Мое расстроенное воображение хочет поиграть со мной?»

– Это мы, дорогая! – услышала Лиза знакомый голос. Она вышла из спальни и на пороге столовой обнаружила сестер Пунц, женщин без возраста, которых в поселке держали за местных сумасшедших. Но не буйных, а вполне дружелюбных и забавных. Роза Эмильевна в маленькой шляпке с птичкой на взлохмаченных седых волосах, собранных сзади в круглый пучок, с яркими румянами, проваливающимися в морщины, голубыми тенями с блестками над ресницами, превратившимися в столбики от обилия туши, и алой помадой, высокая и жизнерадостная, в украшениях и цветастом платье с пышной юбкой, прилетевшей из пятидесятых, более всего напоминала постаревшую работницу цирка. Она держала в руках кастрюлю, завернутую в полотенце, и глядела на Лизу с беспокойством:

– Ты оставила ворота открытыми, вот мы и вошли, – пояснила одна.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Лиза? – спросила другая.

– Ты очень бледная! – заметила первая.

– Да, да, извините! А вы, случайно, не знаете, что там за дверь в тетиной спальне?

Софья Эмильевна, та, что пониже и попастельней – простое каре, отсутствие помады и цветастого платья, что компенсировал большой бант на ободке и белые, в кружевных цветах, кругом зашитые колготки на ногах, засунутых в стоптанные туфли, – повторила Лизину концепцию:

– Ничего особенного. Разве Верочка тебе не рассказывала? Там была старая часть дома, которая сгорела около века назад, а дверной проем, который остался после пожара, заделали. Заложили бревнами снаружи. Вот и все.

– Наша мама была совсем девочкой, когда случился пожар, – сказала Роза.

– Пожар был ужасный, – мрачно уточнила Соня.

– Врач с маленькой дочкой погибли в страшном огне, – добавила Роза.

– И эта часть дома не была построена снова, – закончила Соня.

– Да-да-да! А разве Верочка не рассказывала?! – сказали они хором.

Обе трясли головами и делали круглые страшные глаза.

Лиза почувствовала жар в крови:

– Значит, все-таки была девочка?! – подумала она вслух, вспоминая музыку и детский голос.

– Девочку звали Туся, – сообщила, качнувшись, птичка на шляпке.

– Доктора – Виктор Павлович Михайлов, – дополнил бант.

– Туся была подружкой нашей мамы, – подхватив поудобней кастрюлю, продолжила Роза.

– Доктор умер в огне, пытаясь спасти дочурку. Ужасная трагедия. – Соня опустила ресницы.

Лиза ощутила выброс адреналина, на лбу снова выступил холодный пот.

– Ты очень бледна! – снова констатировала Соня.

Лиза чувствовала себя ужасно глупой, потому что пыталась открыть дверь, которую, видимо, открыть невозможно. Она улыбнулась через силу и подошла к сестрам, чтобы их обнять:

– Мне так приятно вас видеть!

– Мы принесли жаркое, – сказала Роза, передавая Лизе увесистую кастрюлю. – Мы подумали, что ты первый вечер здесь и тебе не захочется готовить сегодня.

– Какие вы милые! Хотите, я сделаю кофе? Или чай! Я привезла баночку чудного английского чая.

Они прошли на кухню. Лиза старалась идти прямо и спокойно.

– Но мы совсем не хотим тебя беспокоить! – слабо запротестовала за двоих Софья Эмильевна.

– Никакого беспокойства! – ответила решительно Лиза, включая электрический чайник, привезенный из города. – Я так рада вас видеть!

Она включила моторчик, подающий воду в дом, подождала немного, пока она стечет и из ржавой превратится в прозрачную. Взглянула на кастрюлю: вместительная, жаркого может хватить на неделю. Однообразность еды не беспокоила ее, было все равно, что есть.

Ожидая, пока вскипит чайник, они говорили о бытовых проблемах, газе, отоплении, воде, починке ворот; за всей этой болтовней Лиза старательно пыталась скрыть свое состояние. И все это время присутствовала в голове, как эхо, далекая музыка и голосок девочки, как фрагмент сна:

– Ах, мой милый Августин, Августин, Августин! Ах, мой милый Августин, все прошло, все…

– В этом году хотела пойти учительницей в местную школу и почти договорилась, так что с сентября, возможно, начну новую работу. – Лиза отпила глоточек чая и попробовала его спокойно проглотить, пытаясь успокоить нервы.

Однако ее трясло, и Роза бросила многозначительный взгляд на Соню:

– Мы пойдем, родная, а ты отдыхай и ничего не бойся, – сказала Соня, погладив руку молодой женщины.

Оставшись одна, Лиза тщательно занавесила все окна. Она была уверена: что-то должно произойти, ей дадут знак, что-то откроют. Внутренне собравшись, но все же достаточно спокойно, она ждала, подумав, что такое состояние у нее бывало перед экзаменами в школе и институте.

Она заварила свежий чай, взяла старинную, чуть треснувшую гарднеровскую чашку, которой обычно никто не пользовался, – она стояла в буфете как предмет обстановки, предмет роскоши ушедшего времени, как вдова почившего антикварного набора, – и села в кресло у маленького столика, покрытого кружевной, пожелтевшей от времени круглой скатертью.

Тихо и отчетливо тикал тетин будильник. Она вроде его не заводила, а может, и заводила, окна постепенно темнели, в занавеске уже путались отсветы луны, и ее света стало достаточно, чтобы видеть задвижку на потайной двери. Кто-то тихо играл «Лунную сонату» Бетховена. Лиза слушала, замечая ошибки и понимая, что играет новичок. Играет ребенок. Играет Туся. Так ее назвали сестры Пунц.

– Туся! Тусенька! – тихо позвала Лиза, вставая с кресла.

Она подошла к двери, прислонилась к ней щекой, слушая музыку, сердце почему-то защемило от грустной нежности. У девочки был талант, ей не хватало только техники.

– Тусенька, эту фразу раздели хорошенько на два голоса. Сделай так, чтобы были слышны обе руки.

– Я пробую, но у меня ничего не получается. А вы кто? Откуда?

– Тусенька, я стою за твоей дверью, можешь мне открыть?

– Нет! Эта дверь заколочена.

«Заколочена. Заколочена. Заколочена», – громко тикал будильник. Луна четко освещала каждый предмет в комнате. Из-под таинственной двери пробивалась полоска тусклого света. Лиза наконец решительно потерла виски ладонями и громко сказала:

– Ну! Хватит! Возможно ли это?! Неужели я пришла в такое жалкое психологическое состояние из-за развода с Яновским! Я же сама решилась уйти от него и жить своей жизнью! Сама. Так отчего же эти идиотские галлюцинации? Это же смешно!

Она натужно улыбнулась, накинула на плечи тетин пыльник и вышла в сад. Покачиваясь на скрипучих качелях, смотрела вверх на переплетенные ветки старых яблонь, и эти ветки, которые она реально видела, казались ей сном, а Туся – реальностью. Потом она вернулась в дом и раскрыла папку с документами.

Глава 6. Акимов

Москва, полтора года назад

Молодой Акимов до исторической перестройки тянул рабочую лямку в бухгалтерии большого универмага и вместе с зарплатой получал свой нелегальный доход. По его меркам, небольшой, но по тем временам вполне поддерживающий приличный уровень. К тому же жена его, Татьяна Дмитриевна, переводчик с французского, экскурсовод с большим опытом и дипломом Высшей партшколы, тоже имела свой скромный профит от интуристов и от вышестоящих проверяющих организаций за маленькие компрометирующие информации.

Так, объединяя доходы, и жила молодая семья. Воспитывали сына Павлика, учили его языкам и музыке, иногда кушали икорку, пили виски, покупали шмотки в «Березке» и покуривали импортные сигареты.

Но в системе рыночных отношений, в разобщенном озлобленном обществе своих новых коллег Акимов вдруг завял. Человеком энергичным и самостоятельным он никогда не был. Зато был завистливым и стремящимся к красивой жизни. Придумывать, продумывать, просчитывать свои действия и рождать новые идеи было не для него. Когда универмаг совсем развалился, а доходы исчезли вместе с зарплатой, более предприимчивая жена Татьяна устроила его тем же бухгалтером в частное туристическое агентство. Работа бухгалтера без дополнительных отчислений в конверте оказалась скучна и тосклива до безобразия, особенно когда на шикарном «Ягуаре» прямо под окно его «два на два» кабинета шофер привозил хозяина – молодого парня. А его скромная зарплата могла поддержать лишь небольшое материальное счастье, которое он все же не собирался отвергать и использовал его по вечерам в такой форме: заваливался на диван с бутылкой чего-нибудь вкусненького, смотрел футбол или читал чудесный простенький детективчик, где не нужно было шевелить мозгами, а только отпивать из стакана и перелистывать страницы. На телефонные звонки сам же отвечал, что его нет дома, а вечерние занятия супруги и сына его не интересовали.

И вроде все устаканилось. И Акимов даже свыкся, обуютился в своем трясинном мирке. Дни проходили один за другим. Но однажды на его обычный ответ: «Его нет дома», звонящий заорал в трубку:

– Ты что, Андрюша, болен? Это же я – Яновский.

– Ух! Ян! Дома я, дома и не болен. Просто охраняю свой внутренний мир.

– Что-то я тебя не пойму. Явно надо за тебя браться!

– Ой! Не надо, старик, за меня браться. Я так устал!

– От чего это, позвольте вас спросить, вы так устали?

– Да от жизни, от работы, от занудства общего.

– Ну ладно, я все понял. Об этом мы еще поговорим. А я у тебя хотел спросить: есть возможность устроить на работу мою бывшую жену? У нее историческое образование, могла бы быть хорошим экскурсоводом.

– Языки знает?

– Так, для себя: английский, итальянский. Но отлично знает, как говорится, историю, особенно генеалогические древа старинных родов и еще множество всякой спиритической чепухи.

– Ну, не знаю, мы в принципе нуждаемся в гидах с языком. Но итальянский – это уже хорошо. А почему «бывшая»?

– Да так, не сошлись характерами. Так да или нет?

– Спрошу. А ты где сейчас работаешь? – задал Акимов дежурный вопрос.

– Там же, на себя.

– И как?

– Отлично. – Яновский счастливо рассмеялся. – Вот увидимся, все тебе расскажу. Когда?

– Сам назначай день, мне все равно.

– Ну, значит в понедельник, у меня ужин с итальянцами, еще сам не знаю где, я тебе позвоню и скажу, куда приехать. А заодно и с Лизой познакомлю. Арриведерчи!

– Чао!

Акимов положил трубку, плюхнулся на диван, перевернул прочитанную страницу и в начале следующей понял, что не помнит того, что было раньше, кто забрел в пустой дом и почему. Мысли его крутились в прошлом, и он не мог сосредоточиться на тексте. Положив книгу на пухлый живот, он стал смотреть в темнеющее окно. Влад Яновский, вот кого он не ожидал ни увидеть, ни услышать!

Последние годы Ян, как его звали бывшие однокашники, очень много работал, часто бывал в длительных командировках, и они перестали общаться. Андрей Ильич был рад, что Яновский объявился, в мозгу его прокручивался плохо смонтированный фильм воспоминаний, возникали лица других приятелей и приятельниц, свободно блуждающая мысль иногда приводила к милым воспоминаниям, иногда – к не очень приятным, но все же, со вкусом потянувшись, он провалился в сладкую дрему.

Он еще слышал далекие телефонные звонки и голоса пришедших сына и жены, улица прибойным шумом перенесла его на борт корабля, гудки автомобилей казались пароходными. Странные для Акимова образы – он не любил моря, не умел плавать и боялся пароходов. Но в его сознании происходили какие-то изменения. С неожиданным возвращением старого друга он вдруг почувствовал, что жизнь не закончилась и будущее есть…

Яновский, как и обещал, перезвонил, и они договорились о встрече. Андрей Ильич испытал непривычное для него состояние душевного подъема. Надушившись и накрахмалившись снаружи и внутренне, он сел в свою латаную-перелатаную «Дэу» и, оглядев ее новым взором, понял, как низко пал. В углах щитка наткал паутину маленький паучок, видно, прижился здесь давненько. Бумажки, окурки, пыльные мятые чехлы немного поубавили энтузиазм.

Ресторан располагался на Бегах. Как давно он там не был! Проезжая по улицам, крутясь по тоннелям и поднимаясь на эстакады, чувствовал себя приезжим, так много нового появилось здесь всего за последние пару лет.

«Да! Все изменилось», – удрученно качая головой, думал Акимов, пропали все нужные связи, он сам теперь никому не интересен. Накрахмаленное настроение обмякло совсем, когда он прибыл на стоянку. Его авто не вписывалось в шикарную картину отдыхающего стада в сотни лошадиных сил. «Ах! Черт! Ну зачем я согласился на эту встречу! Что она мне может дать, кроме зависти и удрученности! Что она мне даст, кроме унижения и попрания моего только-только успокоенного маленького чувства собственного достоинства, ранимого и озлобленного?»

Так думал Андрей Ильич, втискиваясь между двумя «Мерседесами»: хотелось поцарапать, притереться и уехать, накарябать гвоздем неприличное слово. «А ты что молчишь? – обратился он к своей колымаге. – Не могла мне с утра сказать: ну, хозяин, хоть бы помыл меня перед выходом в свет! Э-э-эх, ладно!»

На широкой крутой лестнице он увидел Яновского, тот медленно поднимался в окружении трех мужчин и молодой элегантной женщины. Сердце Акимова екнуло, видно было, что приятель постарел, а значит, и он тоже. Но шикарные тряпки стирали с друга налет времени, как пыль с рояля. «Ничего, и у меня, однако, барахлишко не из худших». Акимов расправил плечи в, надо признать, неплохо сшитом фейке Армани, приосанился и окликнул друга, одетого в настоящее:

– Яновский! Ну, брат, ты шикарен!

– Андрюша! Дорогой ты мой, сколько лет! Дай я тебя обниму! Вот, господа, представляю вам моего школьного друга Акимова Андрея Ильича.

Господ оказалось двое, третий был переводчиком.

– Лизонька! Это Андрей. Это Елизавета Сергеевна, моя бывшая, к сожалению, жена, а твоя будущая, смею надеяться, коллега.

– Не знаю, как вам, дорогие мои, а мне это грустно слышать, вы так подходите друг другу.

– Возможно, только внешне, – ответила Лиза, протягивая ему руку.

От прикосновения к ее коже по телу Акимова прошла дрожь, но в то же мгновение он почувствовал благостное тепло и покой. Согнув крендельком руку, он предложил ей опереться, и они поднялись на веранду ресторана.

– Сегодня безлюдно. – Ян с удовольствием устраивался за столом. – Хорошо! Хочется немного расслабиться, но так, чтобы без шума, среди своих.

Тем временем официанты приносили закуски, предлагали выбрать вина. Яновский вопросительно посмотрел на Акимова.

– Заказывай все что хочешь, у меня особых желаний нет, – ответил тот.

– Андрюша, почему вы такой печальный? – обратилась к нему Лиза.

Вопрос застал его врасплох.

– Не печальный, устал немного, сейчас пройдет.

– У вас не усталость, да и не печаль, у вас обыкновенное недовольство жизнью.

– Не отрицаю.

– Это дело поправимое. Вы на пороге отличного периода жизни, и, кстати, дверь уже открыта.

– Откуда вы знаете?

– Чувствую. Этого достаточно?

– Представляете, я тоже! А что вы еще чувствуете?

– Не чувствую, а знаю. У вас объявились новые родственники, они о вас позаботятся.

– Уверяю, вы ошибаетесь!

– Человек, который не верит, иногда проходит мимо событий и людей, изменяющих его жизнь, он настолько погружен в себя, он так не хочет терять завоеванный диван, он так боится ответственности, будущего. Ему хорошо и спокойно сейчас и хочется, чтобы это длилось всегда. Такой человек боится изменений и потому не хочет в них верить.

– Вы очень умная, Лиза! Боюсь, я уже стар для изменений. И, к сожалению, а может, и к счастью, у меня нет неизвестных мне родственников.

– Время покажет, Андрей Ильич. – Она пригубила вино.

– Андрюш! Да ты пей! Уже полчаса держишь полную рюмку! Не бойся, до дома довезем, а свою, с позволения сказать, машину заберешь потом. Кому она нужна?! – Друг хлопнул его по плечу.

– Уже оценил?

– У-у!

– Это камуфляж, дорогой. А внутри все, что надо. Зато не боюсь, что умыкнут, – врал Акимов, глядя другу в глаза.

– Силен, брат! Давай, за тебя!

– Давай! И за тебя, Янька! И за Елизавету… Сергеевну!

Акимов прятал глаза, он не то чтобы влюблялся в Лизу, нет, это было больше похоже на наваждение. Градус его любопытства крепчал вместе с выпивкой. Что это за женщина? Почему в глазах ее мировая скорбь, а движения полны покоя. Почему от прикосновения к ее руке бьет током, а потом этот жар разносит по крови умиротворение. Любопытно. Такая шикарная дама, а Влад ищет ей место гида. Чудеса!

Прозвенел сдвинутый хрусталь, и звон его кольнул Акимова, ударил ему в уши, отозвался в висках, обручем схватила тупая боль.

«Перепил. Так быстро?» – подумал он и с силой потер ладонями лоб.

– Голова разболелась? – Лиза посмотрела на него. – Пройдет.

Она дотронулась ладонью до его лба и стала смотреть прямо в глаза. Акимов старался не отводить взгляд, но уже не мог, и решил было сдаться, когда яркая вспышка озарила сознание Андрея Ильича. На мгновение усилилась боль, но дальше кровь стала пульсировать и разлилась по телу горячим приливом, унесшим вмиг его уныние и мигрень.

– Да! Да! Вот уже и прошло, – почти прошептал он, не зная, что думать и как себя вести, обвел взглядом окружающих. Остальные, похоже, вовсе не обратили внимания на случившееся. Лишь Ян сказал:

– Да, Лиза у нас такая. По части снятия головной боли равных ей нет.

С этого момента в Акимове поселилась некая раздвоенность. Чувства его обострились, и ощущение, что он теперь не такой, как раньше, что жизнь изменилась, и приятно, и нервно щекотало желудок.

Время быстро отсчитывало минуты. Неспешно текла беседа. Оказалось, что Лиза весьма неплохо знает итальянский. Темно-серое небо залило окно, и в него вплыл желтый диск. Сколько полнолуний он еще увидит в новой своей жизни, подумал Андрей Ильич? Вместе с луной быстро и неотвратимо рос новый Акимов: жадный и алчный, но при этом достаточно сентиментальный.

– Слушай, Андрюш! – спросил вдруг Яновский. – Можешь завтра с этими итальянцами пообедать? У меня дела, да и с ними лично я уже все закончил. Я должен перейти на другую программу, а им в Москве два дня еще оставаться. Выручи, а! У меня нет времени крутиться и пить шампанское. Я дам тебе деньги, заказывай любые рестораны, ходи куда хочешь.

– О! О! Полегче! Я тоже на работе. Мне завтра, то есть сегодня, на работу идти.

– Ну, скажись больным, что тебе объяснять, сам знаешь, что делать.

– Я попробую. – Акимов, повернувшись в Лизе, увидел в ее глазах одобрение.

– Вот и отлично! Знал, что не подведешь! – Яновский обнял его за плечи, потряс дружески. – А Елизавета Сергеевна тебе поможет.

– Вот только жаль, что все это скоро кончится. Жизнь не обманешь, – сказал он тихо в сторону Лизы.

– А вот судьбу можно обмануть, нужно только начать играть по ее правилам, – ответила ему шепотом она.

– Господи! Да я даже не знаю, как их зовут, – пробормотал он и отхлебнул воды.

– Тот, что пониже и попухлей, – Энцо Бучино, серьезный предприниматель. Высокий, молодой, ты, наверное, уже понял, – переводчик Эдик. А третьего я не знаю, да он нам и не нужен.

– А что я должен делать?

– Расслабься. Все идет своим чередом, и ты ничего не можешь изменить, все уже изменилось. – Незаметно для Акимова они перешли на «ты».

Обмануть судьбу! Легко сказать! Что значит – играть по ее правилам? Значит, плыть по течению и стать рабом, то есть фаталистом. Если суждено сгореть – не утонешь. Так? А вокруг уже крутилась новая жизнь, заглядывала в глаза и при этом имела лицо переводчика Эдика; хлопала по плечу, превращаясь в Энцо. Тревожили обрывки давних желаний, обид и растерзанное в клочья чувство вины, которое он никак не мог собрать воедино и понять, к чему оно относится.

И пошла, и понеслась, и закрутилась странная напряженная свистопляска бытия; мелькали лица и города, дни сменялись ночами так быстро, что он потерял им счет и перестал различать. Но это все было потом…

Из личных записок доктора. Отрывок № 2

Заозерка, 1912 год

Петя открыл секретер, написал мне записку, чтобы я объяснил всем его состояние, и просил прислать к нему пасечника. Когда тот пришел, он взял его за руку и повел в зимний сад. Там усадил на стул, с которого пасечник, не привыкший сидеть при барине, дважды вскакивал, и дважды тот его усаживал. Наконец, устав от борьбы, он грозно взглянул на старика, и тот затих на краешке стула. Тогда Петя и сам опустился напротив, в кресло жены, где любила она встречать зимние вечерние зорьки и мечтать в тишине и сумерках; вопросительно взглянул на собеседника и приготовился слушать. Я же затих за дверью и в небольшую щелку видел, как рассказчик теребил шапку.

Некоторое время он молчал, тоскливо вглядывался в темноту за высокими стеклами веранды. Потом, почти шепотом, со страхом сказал, перекрестясь:

– Уже поздно, батюшка, про дела такие рассказывать, вся бесовщина уши как раз навострила. Боюсь я! Да и матушка-барыня не отпета еще по всем законам христианским. – Он запустил пятерню в нечесаную бороду, замолчал, понурил голову. Потом махнул рукой: – Эх! Одно слово – ведьма она!

Я увидел, как Петр Николаевич нетерпеливо потряс его за локоть. И тот нехотя начал свой страшный рассказ:

– А что мертва, так это ж ихние ее жизни и лишили, видно, не потрафила в чем-то им матушка наша. И не дознавайтесь, барин! Загонят в петлю, сами не поймете как. Хитрые они. Хитрые да злые. Одно спасение – крест животворящий.

Он помолчал немного. Видел я, как мучается пасечник, как меняется его лицо:

– Первый раз увидел я ее на той самой полянке круглой, прошлым годом дело было. Как раз вот об это время, как раз перед праздником Ивановым. Улетел у меня пчелиный рой, искать я его пошел. Бывает, что улетают, но чтоб потеряться – никогда, всегда возвращаются. А этих нет и нет. Ну, искать я пошел. Да не подумал, что за день стоит, оказался самый бесовский. В такой и заплутаешь, и все про тебя забудут, словно сгинул ты и никогда и не был. Видения тебе показывать станут и завлекать ими в чащобу, в болота, где томление смертельное холодной лягушкой под сердцем шевелится.

Ну так и я плутал, все дупла высматривал, куда рой-то мой мог пристать. Припозднился. А про поляну ту бабы, что по грибы да по ягоды ходят, много чудес рассказывали, да я им не верил. Брешут бабы часто. А тут в сумерки уже вышел я на опушку и как увидел, куда забрался, страшно мне стало. Оказалось, угодил аж на Круглую орешковую поляну, в самое ведьмаческое нутро. Перекрестился да стал думать, что делать. Время позднее, заночую здесь, авось жив останусь. Ой! Неспокойно мне, батюшка. Может, завтра доскажу?

Но друг мой отрицательно покачал головой и сильно сдавил его локоть. Пасечник опять перекрестился и продолжал:

– В ночь ту теплынь стояла да светлячков видимо-невидимо. Светлячки да луна – ясно все видно, как на ладони. Залез я на дуб, что на опушке рос, нашел место удобное на ветках. И в самое время! Стали собираться бабы под дубом моим. И началось у них веселье. Смотрю, уже и парни среди них оказались. И пили, и плясали, и безобразничали друг с другом прилюдно. Сраму было много. А потом, Господи святы, – пасечник опять перекрестился, – из этого содому поднимается вдруг баба голая и восходит как бы на трон, который они вокруг пня смастерили, ветками, цветами украсили. На шее у нее украшение – золотые цепи с большим темно-синим камнем. И все перед ней ниц падали и всяческие уважения выказывали. Давай ей ножки по очереди целовать, а она их по голове все поглаживала, как котов. Тут луна вышла, полная, сильная, и увидел я, что баба та – наша барыня.

Я сидел ни жив ни мертв, только знай крест клал, и когда вдалеке вышла полоска зорьки нарождающейся да петухи на хуторе запели, да ветерок свежий подул, исчезли все сразу, в одно мгновение. Я на трясущихся ногах да с руками дрожащими, слез с того дуба да пошел восвояси. А у ручья вижу, наша барыня платочек свой полощет и ко мне обращается:

– Что рано так?

– Да рой, – говорю, – матушка, улетел. Не могу найтить.

– Не бойся, прилетит…

Я как стоял на тропе, так там и остался стоять. А она обтерла виски мокрым платочком и пошла в чащу, где и самой малой тропки-то нет. И рубаха на ней простая была, длинная да прямая. Как-то так она колыхалась, будто под рубахой этой и тела-то нет, так, фантазия одна. – И замолк.

Пораженный друг мой похлопал по коленке пасечника, кивнул: мол, продолжай, но пасечник угрюмо затих на краешке стула, боясь пошевелиться – нечего, мол, сказать больше, да и страшно больно. Некоторое время сидели они так, тихо и понуро.

Я, спрятавшись за дверью, в тягучей тоске думал, как трудно поверить в то, что пасечник рассказал, и чувствовал, как тот изнывал от смертельной тревоги и первобытной тоски, веря, что придется ему поплатиться за откровения. И как он был прав!

Петр наконец-то решил отпустить несчастного пасечника. Встал, взял его за руку и вывел в прихожую, я распластался в углу за дверью, и они меня не заметили.

Сам же Петя позвонил, тут же явился камердинер с бумагой, пером и чернилами, которому я до этого успел все рассказать и научил, как себя вести в подобной трагической ситуации.

– Накормили псаломщика?

– Нет-с.

– Накормить. Принесите мне стакан воды и кусок хлеба.

Петр пошел в библиотеку посидеть еще немного с любимой женой да осознать услышанное. Как только они покинули сени, я вышел из своего укрытия.

Петр Николаевич закрыл плотно двери. Я посмотрел в скважину. Он встал перед аналоем, перекрестился и принялся про себя читать псалтырь.

Глава 7. Посвящение

Серебрянка, два года назад

Летняя гроза длилась долго. Лиза не находила себе места. То пыталась протирать пыль, то переставлять чашечки в буфете, однако думать могла только об ожерелье. Прочитанное повергло ее в полнейшее смятение – она чувствовала, что найденное ею тетино украшение и таинственное украшение Владимирской – одна и та же вещь. У нее не было доказательств, кроме того, что описал доктор в своей тетрадке. Но ведь что с того, что камень и работа ювелира похожи, – мало ли сходных безделушек найдется в мире? Однако она знала, что к ее ожерелью это утверждение не относится. Записки, судя по содержанию, принадлежат доктору. Она так их и назвала для себя. А за стеной, за таинственной дверью, по словам сестер Пунц, тоже до пожара жил доктор. Записи, которые она успела изучить, не раскрывали его имени, поскольку шли от первого лица. А что, если это один и тот же человек?! Тогда он привез это ожерелье прямо оттуда, и из далекого прошлого оно каким-то образом попало к тете, а ей жизнь подкинула эти записки, и развод, и приезд сюда. Она должна что-то понять! Боже, боже… Одинокая старинная чашка от неосторожного движения тряпкой – Лиза даже не смотрела, что протирает, – упала с полки и разлетелась на кусочки, чем окончательно завершила пребывание гарднеровского сервиза в тетином буфете. Лиза вздрогнула и потрясла головой. Несмотря на то что она поклялась себе не брать в Серебрянку никакого алкоголя, не удержалась и еще в городе купила пару бутылок хорошего красного вина, которые оставила в багажнике:

– Выпью один бокал.

Выбрала в буфете тонкий бокал на высокой ножке, отнесла все в комнату тети, села перед трюмо, достала и надела золотые цепи.

– Ожерелье не могло попасть ко мне просто так. Такие вещи к кому попало не приходят. – Лицо покраснело, и сердце забилось чаще от этих мыслей. Лиза зажгла свечи и наполнила бокал. Пила и смотрела на себя в зеркало и то гладила ожерелье, то крепко сжимала его в пальцах. – Все складывается, мне несказанно везет… Я не больная, как думает этот псевдопсихиатр за старинным письменным столом с дубовыми изогнутыми ножками. Хороший, кстати, стол, только не для него. Он нужен поэту или писателю, он так и жаждет попасть хотя бы к сценаристу. А ему он не даст ничего. И я не шизофреничка, как решил этот человек, который ничего так и не понял про меня. «Зачем же ты к нему ходила? – спросила она сама себя. – Ну, вроде как мне тяжело было принять себя такой, какая я есть. Со своими снами и собственной реальностью, в которой я все время пыталась искать нереальную себя. И вообще, я собиралась разводиться, и у меня должен был быть стресс. Наверное, со стороны все это выглядит довольно забавно. Когда я сама с собой говорю про себя целый час, это помогает понять лучше кое-какие вещи. Ха-ха! – Лиза быстро хмелела. Она не ела ничего целый день, и жаркое, принесенное заботливыми сестрами, осталось нетронутым. – Но он точно не понимал ничего, не понимал даже тогда, когда я не несла полную чушь. А у него, кроме дипломов по стенам, ничего внутри нет. А мне и учиться не нужно было, чтобы заглянуть внутрь других людей. И я смогу заглянуть туда, в прошлое. И все узнать про тебя, – она сказала это синему камню. – И про себя, – повторила она своему отражению в зеркале. – Может быть, у меня дар! И я хочу жить с ним. И никакая другая жизнь мне не нужна». – Лиза заводилась, алкоголь ослаблял жестко удерживаемый контроль.

Тетя держала свои ноты на этажерке под телевизором. Лиза нашла их, взяла самые верхние, первые попавшиеся. Автор и название ни о чем не говорили. Старые желтые листки, потрепанные по краям. Похожие на ее «записки доктора». Она очень давно не садилась за инструмент. Лиза поставила ноты на пюпитр, пробежала глазами и начала играть, и ей казалось, что она как будто всю жизнь только и делала, что упражнялась в игре. После последнего тишайшего аккорда она встала из-за пианино, выпила еще вина, легла на диван и стала ждать.

Реальность потихоньку деформировалась, как у человека, который торопился и по пути споткнулся, но это падение помогло избежать гибели под колесами поезда. Лиза вновь услышала музыку и больше не знала, что думать о том месте, в котором находится, где привидения ходят среди людей из плоти и крови. Может быть, и сестры Пунц – плод ее воображения? Может, у нее правда «помрачение сознания» или того хуже – шизофрения? Она держалась рукой за свою драгоценность. Постепенно будто пелена спала с глаз, зрение приобрело ясность, резкость; радость захватила ее, как волна, и она поняла, что сила, незримо присутствующая, незлая и что камень, который она держит рукой, с ней связан. И Лиза произнесла вслух самое простое, что могло прийти ей на ум:

– Добрый вечер!

Слова гулко, как в пустой комнате, отдавались в ушах, стало легче дышать, а в сознании открылся простор и перед ее глазами поплыли строчки из книги, которую она недавно читала: «Колдуньи высокого ранга, которые учились магическим формулам и волшебству, должны были вести записи, они назывались «Книга теней». Иметь такую книгу в эпоху «охоты на ведьм» было необычайно рискованно. Поэтому в своем кругу они всегда имели хранительницу или хранителя, которые перед лицом инквизиции должны были быть абсолютно вне подозрений. Очень часто такое сверхделикатное дело было в руках медика, аптекаря, алхимика или дамы из благородного общества, при малейшей опасности они должны были сжечь рукопись. Этим объясняется то, что не сохранилось ни одного экземпляра. Только обрывки и перезаписи».

Она прервалась. Не то. Сейчас надо думать о камне. Шум вновь начавшегося дождя и бьющие по стеклу мокрые ветки сирени превратились в слова, которые вылезали из ее подсознания и формировались в мысли: «Хранителем камня, также связующего пространство и время, видимо, была моя тетя. Знала ли она сама об этом? Наверное, да, если хранила его так ревностно. И рассказывала только то, что можно было рассказывать. А может быть, и не знала, но, как всегда, много придумала и напустила тумана. Мне придется погрузиться в историю самой. Но кто же поможет мне это сделать?» В голове всплыло имя, кажется, из той же недавно прочитанной ею книги, а может, и из другой. Она постоянно читала все эти книги про ведьм, магию, знаки… Хотела быть готовой. И размытые очертания лица: Антония Орсини, итальянская колдунья. «Она откроет мне все магические секреты и посвятит во все особенности натуры камней, трав. А Туся и доктор? Кто же они? – задала Лиза новый вопрос невидимому собеседнику внутри своей души, который приносил ей ответы из глубин вселенной. – Обыкновенные призраки погибших при трагических обстоятельствах живых существ? Связующее звено в потоке жизни ожерелья? Ты готова, Лиза, войти в потусторонний дом и принять знания?» – спросила Лиза сама себя и мысленно утвердительно кивнула, попыталась улыбнуться и встала, желая поскорее соединиться со знаниями и постичь непостижимое.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Black tie – дресс-код, подразумевающий официальную вечернюю одежду.