Юлия Красовская

Лабиринт судьбы

Все события и персонажи, описанные в этой книге, являются вымышленными, а любое совпадение – случайным.

…Нет времени у вдохновенья. Болото,

Земля ли, иль море, иль лужа, —

Мне здесь сновиденье явилось, и счеты

Сведу с ним сейчас же и тут же.

Б. Пастернак. «Петербург»

Пролог

…По небу не спеша, словно отяжелев от переполнявшей их влаги, плыли тучные, седые облака. Под порывами ледяного ветра деревья теряли свои последние, уже совсем засохшие листья.

Три рыбачьи лодки, нагруженные свежей рыбой, покачивались возле берега.

Александр Иванович медленно шел вдоль кромки воды, согнувшись под тяжестью мешка, который он для удобства нес на спине. Та рыба, что еще не успела уснуть, слабо билась внутри, и эти толчки Александр Иванович ощущал спиной.

– Саша… – женский голос заставил его остановиться. – Александр Иванович!

Быстро повернувшись в том направлении, откуда ему послышался голос, он увидел одинокую фигуру женщины, стоящую на мостике. Увидев, что Александр Иванович остановился, женщина быстро направилась к нему. Он стал напряженно всматриваться, пытаясь разглядеть ее лицо, и лишь когда она подошла совсем близко, он, наконец, ее узнал.

– Наташа! – сдавленно вскрикнул Александр Иванович.

– Да, это я, – ответила она. – Вы не ожидали меня здесь увидеть, правда?

– Да… – Александр Иванович растерянно глядел на Наташу, все еще не веря своим глазам. – Как ты меня нашла? Я никому не говорил, куда еду…

– Сама не знаю, – грустно улыбнулась она. – Я почему-то была уверена, что вы здесь.

Поставив мешок на землю, Александр Иванович снял кепку и вытер пот со лба. Его лицо, руки и одежда были покрыты липкой рыбьей чешуей. Наташа с нескрываемым удивлением разглядывала его, не узнавая в нем прежнего холеного красавца.

– Зачем ты сюда приехала? – спросил он.

– Мы можем поговорить? – сказала Наташа в ответ и, заметив, что Александр Иванович колеблется, быстро добавила: – Поверьте, я проделала этот путь не просто так. Мне очень нужно поговорить с вами.

Сделав знак сидящим в лодке рыбакам, Александр Иванович пошел по тропинке, уходящей в глубь острова, жестом пригласив Наташу следовать за ним, и через минуту они вдвоем скрылись за деревьями. Увидев невдалеке поваленное дерево, они направились к нему. Сев и с удовольствием вытянув уставшие ноги, Наташа спросила:

– Вы знаете, что ваша жена тяжело болела?

– Вера? Что с ней?

– Я не знаю, что именно было. Она просто сказала, что была серьезно больна и Анна Егоровна ее выходила. Теперь вроде бы все в порядке.

– Вы с Верой виделись? – удивился Александр Иванович.

– Да, я была у вас дома, – не глядя на него, сказала Наташа. – Понимаете, я очень страдала. Все, что произошло с нами, мучило меня, не давало покоя. Я не знала, как мне жить дальше, я просто потеряла голову! И стала причиной несчастья хороших, добрых людей. И вашего несчастья тоже. Я виновата перед всеми…

– Наташа! – попытался возразить Александр Иванович.

– Да, перед всеми! – не слушала его Наташа. – И перед вами тоже. И еще, помните, когда вы позвонили мне, я с вами разговаривала очень резко. Так нельзя было говорить…

Я хотела встретиться с вами, попросить у вас прощения и убедить вас вернуться домой, к жене. Для меня это было очень важно. Я бы почувствовала, что снова могу спокойно жить дальше, без ужасного груза вины…

Наташа замолчала. Непривычная обстановка, а также присутствие рядом Александра Ивановича заставляли ее волноваться.

– Ты ни в чем не виновата передо мной, – спокойно сказал Александр Иванович.

– Это неправда, – покачала головой Наташа. – Я потакала вашим ухаживаниям, а ведь была невестой… Я приехала к вам в мастерскую, адрес у меня был. Но вас тогда не застала. Сначала я растерялась, а потом решилась и пошла к вам домой. Ну а там уже Вера Федоровна рассказала мне все. Я испугалась, как бы с вами не произошло чего-нибудь плохого…

– Да, со мной действительно много чего произошло… А как ты все же поняла, что я здесь?

– Помните, еще летом на даче вы часто говорили об этих местах, рассказывали, как вам здесь бывает хорошо, словно вы лечитесь тут… Я и подумала, что, если с вами что-то случилось, вы обязательно приедете сюда. Вот так… Теперь вижу, что не ошиблась.

Подул ветер, стало холоднее. Александр Иванович поднялся и подал руку Наташе.

– Можно, я посижу немного? – попросила она. – Устала, сил нет.

– Пойдем лучше обратно, я тебя устрою на ночлег, там и отдохнешь.

– Нет, лучше здесь еще посидим, поговорим. Что вы собираетесь делать дальше, Александр Иванович?

Александр Иванович непонимающе посмотрел на нее.

– Дальше? – он усмехнулся. – Буду жить.

– Но… – Наташа хотела что-то сказать, однако Александр Иванович не дал ей договорить.

– Наташа, мне тоже все это время было нелегко, – начал он. – Понимаешь, когда я увидел тебя тогда, на даче, я сразу понял, что меня ждет или очень большое счастье, или очень большая беда. Вышло второе… Я тогда просто голову потерял от любви. Знаешь, я бы тебя, наверно, просто украл со свадьбы. И вроде все тогда складывалось хорошо для нас…

– Только для нас, – уточнила Наташа.

– Понимаю: я был эгоистом. Но я был так счастлив! Но когда ты исчезла утром, я понял – это конец. В тот же день мы с Верой вернулись домой. Я хотел увезти ее подальше от тебя. Думал, что наш разговор следует начать дома, а не на даче у Лены. Кстати, Андрей все тогда уже знал, я это понял…

– Да, я знаю…

– Ты говорила с ним? – удивился Александр Иванович.

– Нет, мы больше не виделись с тех пор. А что было дальше?

– Я переехал в мастерскую. Тебе звонил, но ты, вероятно, отключила телефон. Потом, когда все же дозвонился…

– Да, я помню…

– Ну и потом для меня начался сплошной, непрекращающийся кошмар…

Голос Шубина задрожал, но, справившись с волнением, он продолжал:

– Я захотел написать твой портрет, но не смог… Помню, я стоял возле холста и накладывал мазки один за одним. То, что получалось, было не моим, понимаешь? – Он закрыл руками лицо. – Словно кто-то другой моими руками водил кистью. Потом я уже ничего не помню… Я пил много… Вообще, в том бреду я мало что помню.

Наташа внимательно слушала его. Значит, она верно думала – с ним действительно тогда случилась беда. Страшная, нелепая…

– Бедный вы мой… – прошептала она.

– Ничего, ничего, Наташенька… Сейчас, слава богу, все хорошо.

– А что было потом?

– Потом я очнулся как-то утром и понял: стою уже на краю. Перешагну последнюю черту – и меня больше не будет… Смогу остановиться – буду жить… Я приехал сюда в последней надежде выжить, понимаешь?

Наташа молча кивнула в ответ. Говорить больше было не о чем, каждый сказал все, что хотел и что должен был сказать. Наташа поднялась с дерева, Александр Иванович – вслед за ней.

– Я провожу тебя, – предложил он.

– Нет! Пожалуйста, не надо, останьтесь здесь, – она твердо посмотрела ему в глаза. – Я сама.

Когда лодка отошла от берега, Наташа вдруг встала со скамейки и повернулась лицом к нему:

– Александр Иванович! – закричала она. – Вы слышите меня? Вас дома ждет жена! Она вас очень любит! Возвращайтесь! Александр Иванович, вы слышите?

Тишина… Ни звука в ответ. Лодка, покачиваясь, медленно поплыла.

Она удалялась все дальше и дальше от берега, и Александр Иванович уже совсем потерял ее из виду. Тогда он уткнулся лбом в ствол старой ели и, обняв ее, заплакал.

Вся его жизнь, такая долгая и такая яркая, неожиданно легла перед ним, словно на ладони. Все события представлялись так же отчетливо, как будто случились только вчера. Он вспомнил все, даже тот далекий день, в самом конце августа. Тогда в Ленинграде стояла небывалая жара, совсем как это бывает в середине лета. От нещадно палящего солнца кружилась голова…

Глава 1

…От жары немного кружилась голова. Август сорок пятого выдался на редкость жарким и душным. По Невскому проспекту, двигаясь в сторону Большой Невы, медленно ехал автобус, один из немногих, сохранившихся после бомбежек. Поблескивала на жарком августовском солнце свежая краска. В автобусе пахло бензином и сухой пылью.

Когда на очередной остановке открылись двери, из автобуса вышли две девушки. Одна из них держала на руках мальчика лет трех, у другой же были два больших узла с вещами. Эти узлы она для удобства связала между собой и перекинула через плечо. Так на какое-то время стало легче их нести…

Девушки шли по улице и растерянно оглядывались по сторонам, не узнавая знакомых с детства мест. Последний раз они видели эти улицы в сорок первом… Ленинград только готовился к предстоящим бомбежкам и артобстрелам. Это потом будут разрушенные дома и тысячи умерших в блокаду… Но это потом, а тогда большинство городских зданий еще стояли, укрытые маскировочными сетками. Многочисленные памятники и скульптуры на мостах со всех сторон были обложены тяжелыми мешками с песком. Все изменилось вокруг, даже чайки в предчувствии надвигающейся беды уже не кричали, как всегда, а молча кружили над притихшим городом. Все это девушки запомнили очень хорошо…

Вдруг ребенок беспокойно заерзал и стал капризничать – проголодался. Девушка опустила его на землю.

– Потерпи, Сашенька, – сказала она. – Скоро будем дома…

Надо было торопиться, а ведь предстояло еще перейти мост… Обе девушки выглядели очень уставшими. Интересно, через мост надо идти пешком или можно будет доехать до Васильевского острова на автобусе?

Нести ребенка на руках было тяжело.

– Ты пройди немножко сам, хорошо? – попросила девушка малыша. – А я тебя буду за ручку держать, вот так, смотри…

Взяв ребенка за руку, спутницы пошли дальше, однако, пройдя несколько шагов, малыш споткнулся о камень и чуть было не упал. Пришлось снова взять его на руки. Мальчик тяжело вздохнул. Подгоняемые этой молчаливой просьбой, девушки из последних сил по-шли быстрее.

Наконец они добрались до Васильевского острова. Квартира оказалась цела. Только разбросанные в беспорядке вещи да опрокинутый второпях стул говорили о спешке, в которой хозяева покидали дом, уезжая в эвакуацию. Войдя в прихожую, девушка, которая несла вещи, тяжело сбросила их с плеча прямо на пол и стала развязывать узел. Но то ли руки онемели от усталости, то ли узел слишком затянулся, – он никак не поддавался.

Первым делом надо было достать продукты, которые им удалось привезти с собой из Ташкента. Банки с тушенкой, сухое молоко… Хозяева дома, где они жили, дали им сухофруктов для ребенка. А нянечка из госпиталя дала им в дорогу лепешек. Продуктов было немного, но этого им вполне должно было хватить на несколько дней, а там… Ничего, вот устроятся на работу, получат продуктовые карточки и все наладится… Главное, что они дома. Хотя им обеим казалось тогда, что между тем днем, когда они налегке вышли отсюда, и днем возвращения прошла целая вечность. Едва сдерживая слезы, хозяйки пошли на кухню. Там был такой же беспорядок, как и во всем доме. Забытые второпях чашки на столе, пустые банки, в которых раньше хранилась крупа, валялись прямо на полу. Грязное оконное стекло с трудом пропускало свет, завершая картину царившего в доме запустения. Измученные тяготами последних лет, девушки больше не в силах были сдерживаться и горько заплакали…

Вырвавшиеся на свободу слезы текли по щекам и крупными каплями падали прямо на одежду, оставляя на ней мокрые пятна. Эти слезы окончательно примирили их с действительностью и с той жизнью, которую им предстояло начать заново в этой квартире. Это было нелегко, потому что каждая мелочь в ней служила постоянным напоминанием об их прошлой жизни и о тех, кому уже никогда больше не суждено будет войти в этот дом.

До войны они жили в этом доме на Васильевском острове, в этой самой квартире, вместе со своим старшим братом Иваном, ставшим после смерти родителей главой семьи и опорой для своих сестер-школьниц, двойняшек Варвары и Зои. Жили Шубины очень дружно. Иван работал корреспондентом в газете с ярким названием «Красная газета», которая потом уже влилась в «Ленинградскую правду». Был он очень добрым и всеми уважаемым человеком и во всем служил примером для своих младших сестер. Сами девочки очень гордились своим братом. Часто после школы они приходили к нему в редакцию. Им нравилась суета газетных будней, и свою дальнейшую судьбу и Варя и Зоя также хотели связать с газетой. Поэтому сразу же после окончания школы сестры устроились в ту же редакцию, решив, что осенью непременно поступят в институт. Пока же они каждое утро ходили на работу, с удовольствием постигая азы будущей профессии.

Перед самой войной Иван женился. Так появилась у них в доме Светлана. Тихая, скромная и заботливая женщина, она всем пришлась по душе. По вечерам вся семья собиралась за большим круглым столом. Делились новостями, вместе строили планы. Но, к сожалению, этим планам так и не суждено было сбыться… Война, начавшаяся в июне сорок первого, безжалостно ворвалась как в их жизнь, так и в жизни миллионов других людей.

События развивались стремительно. Немецкие войска продвигались в глубь страны. У городских военкоматов стояли очереди мужчин, рвущихся в бой с фашистскими захватчиками. На улицах люди собирались у радиоточек, чтобы послушать последние вести с фронтов. Из оставшихся в городе мужчин и женщин было сформировано народное ополчение. Те же, у кого была «бронь», сутками не выходили с заводов, выпуская продукцию, необходимую фронту.

Иван теперь работал по две, а иногда и по три смены подряд и лишь иногда, уставший, на несколько часов приходил домой.

Варя с Зоей поступили на курсы медсестер, учились накладывать повязки, шины, делать уколы. Дома оставалась одна Светлана. При известии о том, что враг приближается к Ленинграду, Иван принял решение немедленно вывезти семью из города. Однако сестры категорически отказались уезжать из дома.

– Куда же мы поедем? – спрашивала Варя. – У нас же нет родственников в других городах.

Иван смотрел на жену и сестер. За последние дни они очень изменились. Сестры теперь выглядели взрослее, а во взгляде жены прежняя веселость сменилась тревогой и озабоченностью.

– Но оставаться здесь вам тоже нельзя, – ответил Иван. – Светлана ждет ребенка… Поедете в Ташкент, там живут знакомые родителей, они вам помогут с жильем. Я дам их адрес…

– А как же ты? – спросила Зоя, всегда особенно хорошо чувствовавшая настроение брата.

– Через два дня я еду на фронт, – сообщил он. И, собравшись с духом, добавил: – Собирайтесь. Времени осталось не так много, как кажется…

Тогда Иван уже наверняка знал, что их городу угрожает долгая блокада, поэтому и торопился с отправкой в тыл жены и сестер.

Им удалось выехать из города всего за день до начала блокады.

Мальчик родился в Ташкенте в сорок втором году в пасмурное февральское утро, а еще через час от потери крови умерла Светлана… Из всех событий того дня Варя почему-то особенно хорошо запомнила коридор ташкентского госпиталя. Сестры долго стояли там, прижавшись к холодным белым стенам. Все случившееся казалось тогда страшным сном. Вытирая слезы, Зоя сказала, что они теперь просто обязаны быть сильными и мужественными, ведь у них на руках малыш, который сейчас так в них нуждается…

В госпитале им тогда все помогали, каждый приносил, кто что мог – молоко для малыша, одежонку и небывалую редкость в те тяжелые годы – пеленки…

Первое время было очень тяжело. Мальчик родился слабеньким. Варя и Зоя по очереди дежурили возле него. Уже много позже они признались друг другу, что в те дни и сами не верили, будто ребенок выживет.

В короткие минуты отдыха сестры мечтали только о том, чтобы поскорее кончилась война, брат вернулся домой и поскорее увидел, какой у него родился сын. О ребенке они сразу же написали брату, а вот о смерти жены не смогли ему сообщить… Но ответа на письмо почему-то не было. И вообще – за всю войну они ни разу не получили от брата ни одной весточки. Правда, они утешали себя тем, что почта работает плохо, да и точного места, где воюет брат, они не знали. Однако обе твердо верили, что он обязательно вернется домой живым. Тогда втроем они обязательно поставят маленького Сашу на ноги. Зная желание брата назвать ребенка в честь их отца Александром, они сразу же стали называть новорожденного племянника Сашенькой. Девушки чувствовали ответственность перед братом и изо всех сил старались быть сильными и мужественными. Сильными и мужественными…

Когда в январе сорок четвертого с Ленинграда была снята блокада, Варя и Зоя хотели немедленно вернуться домой. Но все окружающие в один голос уговаривали девушек задержаться – и им, и малышу в теплом и сытом по тем временам Ташкенте было значительно лучше, чем пришлось бы в их родном городе, обескровленном войной. Обе они тогда работали в госпитале, маленький Саша все время был рядом с ними. Поэтому на последующие полтора года сестры отложили разговоры о переезде, только регулярно писали письма брату.

Но вот наступил победный сорок пятый. Так и не дождавшись весточки от Ивана, девушки стали собираться в путь. Вместе с племянником они готовились вернуться в свой дом на Васильевском острове, оставляя обретенных друзей – ведь впереди их ждали дом и долгожданная встреча с братом.

Их нехитрые пожитки уже были собраны, когда всего за день до своего отъезда в Ленинград девушки получили наконец-то письмо. В нем говорилось, что их брат, военкор Иван Александрович Шубин, погиб еще в декабре сорок первого.

Много лет спустя им в руки попадет старая, пожелтевшая от времени фотография. На ней были запечатлены бойцы Первого Белорусского фронта накануне боя. Среди незнакомых лиц Зоя Александровна первой узнает Ивана. Судя по полустертой записи на обороте карточки, сделана она была как раз за день до его гибели…

Глава 2

Послевоенный Ленинград начал понемногу оживать. Конечно же, израненный немецкими снарядами, с темными, отвыкшими от яркого света улицами, он тогда сильно отличался от прежнего города на Неве, но все же с каждым днем он становился все более узнаваемым. Постепенно стирались с его лица уродливые приметы военного времени – белые полоски бумаги, наклеенные крест-накрест на оконные стекла еще в самом начале войны, и сделанные краской надписи на стенах домов, указывающие путь в бомбоубежище.

Спустя несколько дней после своего возвращения Варя и Зоя пришли в редакцию газеты, в которой когда-то работал и их брат, а потом и они сами. К счастью, редакция не пострадала и располагалась по тому же адресу, что и до войны.

Многие из работников их газеты не вернулись с фронта. Позднее в редакции был вывешен почетный список, в котором указывались имена военных корреспондентов, погибших в боях за Родину. Среди них было и имя их брата.

Девушки любили свою работу, а теперь, после гибели брата, считали своим долгом продолжить его дело. Вот только о поступлении в институт им пришлось на некоторое время забыть. Во-первых, институты еще не открылись после войны, а во-вторых, ребенок занимал все их свободное время. Но девушки не расстраивались, так как были уверены – когда-нибудь они обязательно поступят. А пока все их мысли и желания сводились только к одному – поставить племянника на ноги.

Маленький Саша понемногу начал привыкать к Ленинграду, хотя многое в этом городе было ему поначалу непривычным. Высокие каменные дома, многолюдные проспекты, строгие прямые улицы. И конечно же вода… Вообще, такое количество воды он видел впервые в своей жизни. Нева, Фонтанка, Мойка, а также множество каналов, названия которых сразу и не запомнишь!

Квартира была довольно просторной – три комнаты располагались на седьмой линии Васильевского острова, в старом доме какого-то непонятного оттенка – не то бежевого, не то серого. В первое время квартира казалась Саше огромной. Большие комнаты с высокими потолками, длинный коридор, в котором можно было бегать – все было непривычно просторным. Там, в Ташкенте, они жили втроем в одной маленькой комнате в небольшом доме, расположенном на одной из окраин города. Кроме них там обитали еще две семьи, эвакуированные из Москвы, так что народу было много. Однако, как ни странно, места хватало всем. Из своих обрывочных воспоминаний о том времени Саше отчетливо запомнились растущие в саду деревья, на которых росли маленькие оранжевые, очень вкусные плоды.

Да и климат в Ленинграде значительно отличался от того, к которому привык мальчик. Первое время ему не хватало солнца, тепла и больших, раскидистых деревьев, в тени которых Саша любил играть. Но со временем он приспособился к новой жизни в большом городе. Ведь дети, в отличие от взрослых, гораздо быстрее приспосабливаются к новым местам, так что уже совсем скоро он ко всему привык.

Жизнь в послевоенные годы была для всех очень непростой. Не хватало продуктов, одежды, других товаров. И Варе, и Зое частенько приходилось перешивать что-нибудь племяннику из своих старых платьев. Как-то, будучи уже в возрасте, Зоя Александровна вспомнила, как однажды, желая побаловать Сашу, выменяла отрез новенького крепсатена на сгущенное молоко. Тогда так многие делали…

…Шумел старый примус… Тополя за окном, повинуясь временам года, последовательно меняли наряды, одеваясь то в зеленые, то в желто-бурые платья…

Со временем боль от потери брата и его жены немного притупилась и уже не была такой острой. Хотя, возможно, происходило это во многом благодаря Саше. Девушки понимали, что мальчик остался без родителей, и, как могли, старались восполнить эту утрату. Варя и Зоя чувствовали ответственность перед памятью брата и мечтали воспитать мальчика таким, каким бы наверняка его хотел видеть сам Иван – хорошим, честным человеком. Кроме того, малыш был необыкновенно похож на своего отца. Буквально во всем: в улыбке Саши, в его взгляде, в жестах – сестры видели Ивана, и с каждым годом это сходство становилось все более и более заметным.

Сорок девятый год… Вот, пожалуй, именно этот год можно назвать одним из самых важных в судьбе Саши Шубина.

В том году произошла целая цепочка событий, которые впоследствии послужили причиной того, что Саша выбрал свой, единственный и верный для него путь.

А началось все с того, что однажды студеным зимним днем он сильно простудился. Затем простуда как-то незаметно перешла в воспаление легких, и в результате Саша оказался надолго прикованным к постели. Варя и Зоя попеременно дежурили возле него, отпаивали разными отварами, ставили компрессы. Каждый день к Саше приходила медсестра делать уколы. Когда кризис, наконец, миновал, все вздохнули с облегчением. Впереди было выздоровление.

Как-то Варе пришла в голову мысль, что неплохо было бы придумать, чем занять Сашу на время их отсутствия. Сестры посоветовались и решили купить ему альбом и карандаши… Впоследствии Александр Иванович не раз шутя говорил, что стал художником благодаря болезни. Потом он уже серьезно добавлял, что судьба каждому дает шанс обрести себя в этой жизни, главное – вовремя это понять…

Вообще, Сашины неординарные способности к рисованию впервые были замечены в начальных классах. После уроков он оставался на дополнительные занятия в школьном кружке, который вел их учитель, Михаил Семенович. Фамилию его, да и самого Михаила Семеновича, Саша помнил довольно смутно. Помнил только, что тот носил очки с круглыми стеклышками и забавно ругался, если что-то в работах мальчиков ему не нравилось. Михаил Семенович выделял Сашу из всех детей, посещавших кружок. Потом Саша всегда с благодарностью вспоминал о своем первом учителе. Ведь кто знает, как бы сложилась его судьба, не будь тогда тех уроков…

Незаметно Саша взрослел, постепенно превращаясь из маленького розовощекого мальчика в молодого человека. Учеба в школе давалась ему легко. Правда, из всех предметов ему больше всего нравились история, литература и конечно же рисование. К точным наукам он не испытывал интереса, хотя и старался не отставать от товарищей. После школьных занятий, с картонной папкой в руке, Саша шел в кружок изобразительного искусства, где чувствовал себя гораздо уверенней, чем на уроках физики или геометрии.

Среди его рисунков было много городских пейзажей. Стройные колонны Исаакия, уютные уголки Летнего сада, фрагменты городских мостов… Ленинград в золоте осенних листьев. Или завьюженный, морозный город. Ленинград, опьяненный дурманом белых ночей… Саше удавалось верно передать на бумаге настроение города, потому его рисунки радовали глаз. Он постоянно ощущал и умел передать невидимую, но очень крепкую нить, связывающую человека с родным городом. И эта связь напоминала собой естественную связь ребенка с матерью, а это самая вечная и самая прочная связь из всего существующего на земле…

Как-то после уроков Сашу вызвали в школьный комитет комсомола. Ему несколько раз уже приходилось бывать там то по поводу задания, связанного с оформлением газеты к празднику, то по поводу подготовки к районной выставке. Вот и на этот раз он подумал, что ему опять предстоит рисовать лозунги или тематические картинки.

Секретарь школьной комсомольской организации Олег Кошель сидел за длинным столом, за которым обычно проводились заседания комитета, и что-то писал.

– Проходи, Шубин, – сказал он, не отрываясь. – Садись.

В комнате было тихо.

– Я вот о чем хотел с тобой поговорить, Шубин, – начал Олег, дописав последнюю строчку. – Ты в комсомол думаешь вступать или нет?

– В комсомол? – переспросил он, растерянно глядя на секретаря.

– Ну да. Ты же у нас активист, газеты делаешь. На художественных выставках и в районе и по всему городу побеждаешь, а не комсомолец… Нехорошо это, Шубин.

Надо сказать, что оформление газет не вызывало у Саши особого восторга. Если газеты к Новому году он делал с хорошим настроением, то газеты, допустим, к очередной победе Социалистической революции, пестрящие броскими и глупыми, на его взгляд, лозунгами, вызывали у него волну стойкого неприятия.

– Я как-то не думал об этом… – только и сумел он сказать.

– А ты подумай. Вот, кстати, возьми Устав. Почитай, ознакомься, так сказать, – сказал Олег и добавил многозначительно: – Мы рассчитываем на тебя, Шубин. Помни об этом. Пока иди…

Целую гамму совершенно разных чувств испытывал Саша, выходя из комсомольской комнаты.

Здесь было и негодование по поводу такого бесцеремонного навязывания неинтересных ему новых обязанностей, и возмущение неприкрытой уверенностью в том, что Саша поступит именно так, как они хотят, и боязнь неприятных последствий в случае его отказа…

Но было и еще кое-что, что он мог потерять, если откажется… Дело в том, что Саша уже год был тайно влюблен в Зину Шмелеву, симпатичную темноволосую девушку и к тому же активную комсомолку, учащуюся в параллельном классе. Это было только первое, робкое чувство, и Саша боялся признаться в нем даже самому себе.

Зина вела протоколы всех комсомольских собраний и поэтому часто сидела в комсомольской комнате за маленьким столиком, возле стоящего в углу знамени. Именно эта влюбленность и объясняла Сашину «активность» в изготовлении стенгазет. Не решаясь объясниться с Зиной, он лишь издали позволял себе смотреть на ее аккуратно заплетенные косы, надеясь, что когда-нибудь Зиночка заметит его и сама первая заговорит с ним. Дома все стены в комнате Саши были увешаны ее карандашными портретами.

Зина была одержимой комсомолкой. Она просто бредила теорией марксизма-ленинизма, а ее речь частенько напоминала лозунги. Она презирала тех, кто не занимался общественной работой, и яростно клеймила их позором на заседаниях комитета комсомола. Кроме того, она вела непримиримую борьбу с прогульщиками, тунеядцами и двоечниками. Единственное, что могло смягчить ее сердце, было горячее рвение вступить в ряды ВЛКСМ, показав себя со всех сторон достойным кандидатом на это почетное звание.

Саша понимал: если он по какой-либо причине не пройдет это испытание, то может навсегда забыть о Зине Шмелевой…

Выйдя от секретаря, он растерянно повертел в руках тонкую брошюрку с крупными буквами «ВЛКСМ» и профилем Ленина, потом открыл первую страницу. И понял, что выучить наизусть эти сухие, безликие фразы он просто не в состоянии.

Однако в комсомол его тем не менее приняли. Видимо, сказалось то обстоятельство, что отец погиб на войне. Учли также его постоянное участие в оформлении школьных стенгазет и победы на районных конкурсах рисунка. Приняли, взяв с него слово, что в ближайшее время он обязательно выучит наизусть те страницы, которые сейчас знал не очень твердо.

Что же касается Зины Шмелевой, то она так и не обратила на Сашу никакого внимания. Ее интересы, по-видимому, были все же направлены в будущее, когда весь мир без остатка признает правоту марксистско-ленинской теории и достигнет-таки коммунизма. Приколов комсомольский значок, Саша первое время старался почаще попадаться Зине на глаза, надеясь поговорить с ней. Но все было напрасно. Оставалось только признать свое поражение и отступить. Портреты девушки какое-то время еще висели в комнате Саши, каждый день напоминая ему о неприступном оригинале. Потом он их все же снял, а на освободившиеся места повесил несколько репродукций с картин художников итальянского Возрождения. Со временем шедевры полностью стерли воспоминания о висевших на этом месте портретах первой неразделенной любви…

Школьные годы промелькнули, как одно мгновение, и для Саши наступило время, когда нужно было определить свой дальнейший путь.

Впрочем, этот дальнейший путь был выбран им еще задолго до окончания школы – в тот момент, когда мальчик получил в подарок первый альбом для рисования.

Сейчас он просто не мог себе представить жизни без холстов, кистей и красок. Это было просто необходимо ему как воздух, которым он дышал, как любимый город с его белыми ночами… Он приходил домой и, тихонько пробравшись в свою комнату, чтобы не разбудить теток, падал на кровать, а в голове проносились вихрем мечты о будущем. Он видел себя стоящим возле холста… В руке его палитра. Вот он касается кистью краски и… И не было для него большего счастья, чем наблюдать, как движения его руки рождают чей-то лик на фоне пейзажа, окрашенного последними лучами солнца… Такое же упоение, должно быть, испытывал и его кумир, создавая своих мадонн. Саша испытывал благоговейный трепет перед картинами великого Рафаэля, изучал каждый сантиметр полотен…

Наступил май. Совсем скоро десятиклассникам предстояло сдавать выпускные экзамены. Не за горами было и поступление в институты. Теперь они уже не гуляли допоздна, а все чаще садились за учебники. Надо готовиться!

Готовился к поступлению и Саша. В отличие от своих одноклассников, его не мучил вопрос, куда пойти учиться, так как свой выбор он сделал намного раньше других. Как только настала весна, он отправился на Таврическую улицу, где располагалось Художественное училище. С волнением открывал он дверь старого здания, в стенах которого учились великие мастера живописного искусства. Растерянно шел он по старым просторным коридорам, где на стенах висели работы учащихся. Внимательно рассмотрев их, Саша не мог не признать: здесь учатся очень талантливые люди. Однако это обстоятельство не смутило его – наоборот, вселило в него еще большую уверенность, где именно его место.

Оглядевшись вокруг, он стал ждать, не пройдет ли кто мимо, у кого можно будет узнать о порядке поступления. Ждал он недолго. Буквально через минуту он увидел какого-то студента с картонной папкой в руках.

– Не подскажете, где можно узнать про поступление? – обратился к нему Саша.

– Этажом выше, там будет доска объявлений, а справа от нее дверь. Туда вам и нужно, – вежливо ответил студент и заспешил дальше.

– Спасибо, – сказал ему вслед Саша и пошел в указанном направлении.

Найдя нужную дверь, Саша постучал. Но за дверью было тихо. Подождав еще немного, он вошел в большую светлую комнату. Так же, как и в коридорах, здесь тоже на стенах висели рисунки и даже несколько небольших картин. Посреди комнаты стоял стол, за которым сидела молодая женщина в строгом коричневом костюме и что-то писала. Увидев вошедшего, она подняла голову и вопросительно посмотрела на юношу.

– Здравствуйте, – поздоровался он.

– Здравствуйте. Что вы хотите? – быстро спросила она.

– Я насчет поступления…

– Понятно, – деловым тоном сказала женщина. – Берите бумагу и пишите.

Около получаса Саша записывал все, что ему было нужно сделать для подготовки к вступительному экзамену. Проверив еще раз написанное, Саша поблагодарил женщину и вышел из комнаты. Напоследок он еще раз прошелся по зданию, учиться в котором теперь стало для него целью и смыслом жизни.

Он обязательно добьется своего, думал Саша по дороге домой. У него хватит и желания, и способностей, и упорства в достижении цели. Он был почему-то уверен: все обязательно получится, как только он начнет учиться…

Глава 3

Утро было пасмурное, тяжелые свинцовые тучи не пускали в город солнце. Первая неделя октября выдалась на редкость холодной и дождливой.

В коридорах училища было темно. Войдя в аудиторию, Викентий Ларионович Вольский повернул выключатель. Тотчас вспыхнули ярким холодным светом лампы на потолке. За все время своей преподавательской деятельности особенно нелегко давались ему утренние лекции, да еще при такой мрачной осенней погоде.

Заняв свое место за столом, он оглядел присутствующих учеников.

– Доброе утро, товарищи. Ну, давайте начнем. Тему сегодняшнего занятия я хотел бы посвятить масляным краскам.

Говорил он, стараясь придать своему голосу в это совсем нерадостное утро бодрые интонации и доставая тем временем из большого портфеля подготовленные материалы.

– Давайте для начала совершим небольшой экскурс в прошлое. Существуют исторические факты, которые говорят, что до того времени, когда человечество узнало о масляных красках, древние художники использовали в своих работах вещества минерального или органического происхождения, которые позднее назывались пигментами.

Для обогащения своей палитры новыми цветами применялись и вещества растительного происхождения. Это могли быть листья или корни, содержащие красящее вещество. Но все же надо признать, что палитра старых мастеров была в те времена не богата цветами. Белый пигмент, или свинцовые белила, красный и зеленый, получаемые из особой почвы, а также желтая краска. Используя, к примеру, уголь, получали черный цвет. Ну и конечно же путем смеси органических пигментов живописцы получали необходимые оттенки. Этого, разумеется, было недостаточно. Поэтому художники были в постоянном поиске все новых и новых пигментов…

Негромкий голос Викентия Ларионовича хорошо был слышен в аудитории.

Не имея собственных детей, преподаватель искренне считал учеников своими детьми, жил их радостями, помогал преодолевать трудности, гордился их успехами. Они платили ему той же монетой, любили его, он всегда был в окружении самых талантливых студентов.

Такая взаимная привязанность вызывала зависть у многих коллег Вольского. Кроме того, его лекции были построены интересно, а новая информация подавалась так умело, в результате даже очень сложный материал легко запоминался. Лекции же других педагогов зачастую проигрывали, были унылы и скучны.

На собраниях преподавательского состава в его сторону нередко звучали упреки в том, что он заводит себе любимчиков и, занимаясь с ними дополнительно, не уделяет внимания другим студентам, не вошедшим в «круг избранных». Такое поведение, на взгляд завистливых коллег, было недостойно советского учителя.

Вольский игнорировал эти выпады, считая для себя недостойным оправдываться. Оскорбленные коллеги даже грозились написать коллективную жалобу в Министерство по образованию. Но и в этом случае поведение его нисколько не менялось. Правда, дальше словесных угроз дело не заходило – все ограничивалось лишь «проработкой» на собраниях…

Учеба Саши шла своим ходом. Шаг за шагом постигал он все тонкости живописного искусства.

Ему нравилось училище, а сознание того, что из этих стен вышли многие талантливые художники, ставшие впоследствии знаменитыми, кружило голову. За время учебы Саша успел привыкнуть и привязаться и к новым своим товарищам, и к педагогам. Но, несмотря на то, что преподавательский состав художественного училища состоял из достойных и компетентных в своем деле специалистов, все же самыми любимыми для него были занятия Викентия Ларионовича. Да и сам Вольский явно благоволил талантливому юноше, так что их симпатия была взаимной.

В характере Саши Шубина была одна особенность, которая проявлялась еще с детства, – он видел людей в каком-либо цвете. Допустим, своих теток, Варю и Зою, он видел в грустном лиловом, а родителей, которых он не знал, навсегда окутала прозрачная голубая дымка. Дворник Захар представлялся ему в зеленом цвете… Интересно, но это цветовое ви́дение людей и событий потом всегда будет присутствовать в его работах.

Купив себе в художественном магазине две палитры, Саша вечерами тренировался, смешивая краски, чтобы получить тот или иной цветовой тон или оттенок. Жирная, маслянистая субстанция легко выдавливалась из тюбика и ложилась на палитру. Было интересно наблюдать за тем, как синий и желтый комочки при смешивании превращались в зеленый, а синий и красный – в фиолетовый. Беря за основу три чистых цвета – красный, желтый и синий, примешивал к ним по одному какому-то иному цвету. В самом начале он начинал смешивать только два цвета, потом усложнил задачу, перейдя к смешению трех красок. Полученные результаты Саша записывал в блокнот, который потом тщательно изучал. Если же ему не удавалось получить тот или иной оттенок, просиживал до ночи, пытаясь найти ошибку. Когда не удавалось справиться самому, на следующий день он показывал свои записи Викентию Ларионовичу, и тот охотно помогал юноше справиться с задачей, давал полезные советы.

Комната юного художника теперь напоминала мастерскую. На столе – разложены краски и кисти, аккуратная стопа больших листов бумаги. Книжные полки, висевшие на стенах, были заставлены учебниками по искусству. Многое из написанного в тех учебниках было еще ново и непонятно, но Саша с завидным упорством продолжал снова и снова перечитывать трудные страницы. Причем некоторые правила, принятые в живописи, он просто запоминал как не требующую доказательств аксиому.

Зима прошла для Саши незаметно. Как-то не запомнилось ничего, кроме прочитанных учебников и листов бумаги, которые превращались потом в рисунки и наброски, а также холстов, на которые он накладывал свои первые мазки. Его пальцы теперь пахли растворителем, а в кожу рук и под ногти прочно въелась краска.

Зачеты и экзамены он сдавал на «отлично», педагоги хвалили его и ставили в пример остальным. Однако особенно важными для Саши были похвалы Викентия Ларионовича Вольского. Именно к его мнению он особо прислушивался и следовал всем рекомендациям старого мастера.

Саша похудел за зиму, стал еще привлекательнее, носил свободные рубашки и шейные платки. Теперь все чаще раздавались у него за спиной печальные девичьи вздохи, однако сердце его оставалось глухо ко всем знакам внимания, которыми так щедро одаривали его сокурсницы…

Подходил к концу трудный учебный год, надвигались долгожданные летние каникулы.

Как-то вечером Саша сидел на Кировском мосту, ныне это Троицкий мост, как раз напротив Петропавловской крепости. С этого ракурса вид, по мнению Саши, был наиболее удачным. Крепость, освещенная солнцем, хорошо видна. Она не казалась такой уже мрачной, какой была на самом деле. Рисунок был почти закончен, оставалось только несколько последних штрихов, чтобы показать блеск золотого шпиля.

– Сашка! Вот ты где! Мы тебя по всему городу ищем, а ты здесь, значит, прячешься!

Голос, прозвучавший неожиданно громко, заставил Сашу вздрогнуть. Обернувшись, он увидел Михаила, товарища по училищу.

– А что случилось? – удивился Саша.

– Да ничего не случилось. Эй, ребята! Он здесь! – закричал Михаил.

И уже через секунду веселая компания окружила юношу.

– Пошли с нами, Саша! – предложили ребята.

– Это куда же? – с видимым неудовольствием спросил он друзей, внезапное появление которых помешало ему закончить работу.

– Да ты не злись! У Алины день рождения, мы сейчас идем к ней. Вот только тебя искали… – объяснил Михаил.

– Я не могу сейчас…

– Брось! Как это – не могу? – настаивал Михаил. – Пойдем, там весело будет! Ну, решайся.

– Да мне работу закончить надо… Идите без меня, – стоял на своем Саша.

– Да ты что? А ну, ребята, давайте поднимем его!

И не обращая внимания на протесты, компания чуть ли не силой потащила Сашу с собой.

Алина жила недалеко, на улице Воинова, которая сейчас называется Шпалерной. Всю дорогу Саша ворчал, обещая Мише, что все равно скоро уйдет…

…Дверь квартиры Алины открыла незнакомая девушка с большими голубыми глазами, которые вопросительно смотрели на пришедшую компанию.

– Здравствуйте, прекрасная незнакомка! – приветствовал ее Михаил. – Надеюсь, мы не ошиблись – здесь отмечают день рождения?

– Здравствуйте, вы не ошиблись, – чуть смутившись, девушка пригласила ребят войти.

В это мгновение на пороге появилась виновница торжества – Алина.

– Ребята! Ну где же вы ходите? Мы уж вас заждались!

– Прости, Алечка, искали этого гения, – с такими словами Михаил вытолкнул вперед Сашу. И добавил: – Хотели уж без него обойтись, да все-таки встретили – рисовал, как всегда, в гордом одиночестве.

Саша виновато улыбнулся:

– Извини, Аля. С днем рождения тебя!

– Да ладно уж, – засмеялась она. – Проходите скорее в комнату!

Алина открыла дверь в гостиную, и тотчас в глаза всем брызнул яркий свет люстры.

Войдя в комнату, первое, что увидели гости, был длинный стол, стоявший прямо посередине и уставленный едой. Посреди всяких вкусностей возвышалось огромное блюдо с румяными пирогами.

– Алька, откуда пироги-то? – спросил Михаил.

– Верина мама прислала, – ответила Алина.

– А кто такая Вера?

– Вера – моя подруга. Вера! – крикнула она. – Ну, где же ты? Иди сюда скорей!

В комнату вошла встречавшая гостей девушка. При ярком свете стало отлично видно, что она – настоящая красавица. Густые каштановые волосы были собраны в пышный хвост. Платье подчеркивало стройную фигуру, во всем облике чувствовалось природное изящество.

– Знакомьтесь: Вера, моя подруга. Приехала вчера из Москвы, у них уже закончились занятия. А это, Верочка, и есть моя студенческая группа.

– Очень приятно, – улыбнулась Вера.

Пока шло знакомство, Саша, не отрываясь, смотрел на нее. Девушка явно заинтересовала его.

– Так, быстрее все за стол! – распорядилась тем временем Алина.

Как-то само собой получилось, что Вера и Саша оказались рядом.

Она в незнакомой компании, видимо, чувствовала себя не очень уютно. Да и в живописи девушка особо не разбиралась, поэтому разговоры за столом были ей непонятны.

– Ну что, загрустили? – заметил это Саша и объяснил: – Художники – народ своеобразный. Не интересно вам с нами?

– Да нет, ничего… – ответила Вера. – А вы, значит, тоже будущий художник?

– Да. Хотите, я вам рисунок подарю? – предложил Саша.

И, достав свою папку, он стал перебирать сложенные там рисунки.

– Можно мне посмотреть? – робко спросила Вера.

– Пожалуйста, только здесь не все готовые. Смотрите…

– Можно мне взять этот? – выбрала Вера.

– Конечно…

Весь оставшийся вечер он следил только за Верой и как-то неожиданно для себя предложил ей встретиться на следующий день. Девушка согласилась…

Со временем неловкость исчезла. Забыв о былой скованности, оба говорили без умолку, удивляясь легкости общения друг с другом. Выяснилось, что у них много общего. Оба, например, любили лето и не любили крепкий сладкий чай. Им обоим больше нравились собаки, чем кошки. И они просто с ума сходили от последнего ноктюрна Шопена.

Стоя на Дворцовом мосту, Саша, показав на Васильевский остров, сказал:

– Там я живу…

– На Васильевском? – переспросила Вера.

– Да… Вместе с тетями, сестрами отца.

– Почему с тетями? А родители? – поинтересовалась Вера.

– Я их не помню совсем, – ответил Саша. – Отец на войне погиб, а мама умерла, когда меня родила, в эвакуации… Они меня с детства воспитывали – тетя Варя и тетя Зоя.

– Понятно…

Вера смутилась и замолчала, не зная, что говорить дальше. Саша тоже молчал. Облокотившись о каменный парапет, он, не отрываясь, смотрел на Неву. В неярких лучах заходящего солнца вода, казалось, отливала золотом. Наступала пора белых ночей…

– Ты своих тетей, наверное, очень любишь? – спросила Вера после паузы.

– Очень. Они – вся моя семья, кроме них у меня никого нет… – подтвердил Саша. – Ну, пойдем дальше? Ты не устала?

– Нет, нисколько!

И, повернув назад, они медленно пошли вдоль Эрмитажа.

– А ты с кем живешь? – обратился юноша к новой знакомой.

– С родителями. Они у меня просто замечательные!

– Верю. А кто они? Чем занимаются?

– Мама, Надежда Павловна, врач, а папа, Федор Николаевич, архитектор, – с гордостью ответила Вера. – Проектирует дома, разные здания…

Они пересекли Дворцовую площадь и скоро вышли к Михайловскому саду. Там на одной из лавочек решили немного отдохнуть.

– Так ты в педагогическом учишься? – продолжил разговор Саша.

– В педагогическом. С детства мечтала… – доверительно сообщила Вера.

– Подожди-ка, а на каком ты курсе? – вдруг спросил Саша.

– Перешла на второй. А что?

– Ничего… – улыбнулся Саша. – Значит, ты еще маленькая…

– Ничего я не маленькая, скажешь тоже, – возмутилась Вера. – Ты-то сам на каком?

– Я скоро закончу. Короче, я старше.

– Подумаешь, тоже мне – старший товарищ… – засмеялась Вера.

Ее смех был таким заразительным, что серьезный Саша не выдержал и засмеялся тоже.

– И чему же ты будешь учить детей? – спросил он, вдоволь насмеявшись.

– Собираюсь преподавать немецкий, – гордо ответила Вера.

– Немецкий? Я тоже в школе учил немецкий, только сейчас все уже забыл… – вздохнул Саша.

– Я думаю, у тебя другая задача, – задумчиво произнесла она.

– Знаешь, пожалуй, ты права, – согласился Саша. – Тот человек счастлив, который знает свое предназначение. Когда-нибудь я, может быть, стану знаменитым художником, и мои картины обязательно будут выставляться. Но где-то в глубине души мне кажется, что я живу только ради одной-единственной картины, результата всех моих трудов. И я всю свою жизнь буду идти именно к ней. Наверно, мне много трудностей уготовано, но я все же дойду. Ты мне веришь?

Вера внимательно посмотрела в глаза юноши и серьезно ответила:

– Я тебе верю!

Глава 4

Отношения между ними как-то незаметно переросли из дружеских в нечто более серьезное, хотя они оба еще не знали тогда, была ли это любовь или просто взаимная симпатия.

Каждый день они встречались на одном и том же месте, у первого справа всадника на Аничковом мосту. Сначала оба смущенно краснели, но уже через мгновение начинали что-то оживленно обсуждать.

Потом они гуляли по городу. Показывая Вере Ленинград, Саша старался рассказать ей какую-нибудь интересную историю, связанную с тем или иным местом. И вскоре Вера полюбила и город, и его жителей. Саша каждый раз менял маршрут, так они исходили вдоль и поперек почти весь Ленинград. А город тем временем был во власти белых ночей. Чудесное, незабываемое время, когда, словно по мановению волшебной палочки, исчезает мрак и вместо него только молочно-серая дымка окутывает притихшие улицы. Время, когда теплый летний воздух насыщен дурманом цветущей акации.

Белая ночь… Как рассказать о ней? Где найти такие слова, чтобы описать ту волшебную, таинственную перемену, которая каждый год происходит с городом в самом начале лета и лишает покоя его обитателей?

Описать словами белую ночь действительно трудно, ее необходимо хоть раз в жизни увидеть своими глазами. Почувствовать, как город погружается в странное состояние полусна-полубодрствования. В это время возможно любое чудо.

Спрятаться от белых ночей невозможно. Не спасут ни закрытые окна, ни задернутые наглухо плотные шторы. Словно какая-то неведомая сила так и тянет выйти из дома. А там… Привычные и знакомые улицы, по которым мы не раз ходили днем и которые с детства знаем как свои пять пальцев, вдруг становятся совершенно неузнаваемыми. Словно оживают старые дома и скверы. Не обращая внимания на прохожих, переговариваются друг с другом каменные скульптуры.

И тут происходит нечто совершенно непонятное – человек вдруг начинает вспоминать то, чего на самом деле никогда в своей жизни не переживал. Перед глазами встают видения прошлого, несуществующие воспоминания о каких-то поступках, людях и событиях… От этого становиться тревожно на душе, и тогда мы бежим прочь, подальше от этих незнакомых улиц, в надежде найти покой где-нибудь в тенистых аллеях Летнего сада. Но все напрасно. Там, под сенью старых деревьев, мы снова оказываемся во власти незнакомых воспоминаний, и они гонят прочь из парка – туда, где под легким одеялом из полупрозрачного тумана дремлет Нева.

И так до первых солнечных лучей блуждаем мы по городским улицам, как по своей собственной душе, пока, наконец, усталые и измученные, не возвращаемся под утро в свои дома…

Так может быть, белая ночь – это состояние души?

Как же разгадать эту тайну? Скажем сразу: это невозможно, как невозможно, допустим, постичь тайну рождения всего живого на Земле.

Впрочем, кажется, здесь вовсе и нет никакой тайны? Просто существует некое явление природы, описанное в энциклопедиях, когда центр Солнца в полночь опускается под горизонт не более чем на 7 градусов. Вечерняя заря сходится с утренней, и тогда до самого восхода длятся серые сумерки.

Но тогда отчего же жители города каждый год так ждут этих ночей? Отчего мы так радуемся, предвкушая их приход, хотя заведомо знаем, что снова будет метаться и томиться наша душа? Отчего же с таким болезненным наслаждением отдаемся мы во власть этому повторяющемуся каждый год сумасшествию? Сколько ни спрашивай, а ответа так и не будет!

– Ты снова уходишь? – спросила как-то вечером Зоя, видя, что Саша идет в прихожую.

– Да, тетя Зоя, хочу прогуляться.

– Ты ничего не берешь с собой? – удивилась она, заметив, что племянник уже который раз выходит из дома, не взяв с собой свою обычную папку для рисования.

– Да… Я скоро приду… – невнятно пробормотал Саша и торопливо вышел из квартиры.

– Опять ушел? – спросила Варя сестру.

– Да. Ничего не понимаю – куда это он ходит?

Варя вздохнула и, подойдя к окну, задернула поплотнее шторы.

– Белые ночи… – задумчиво сказала она, подумав, как сильно изменилось поведение племянника в последнее время.

– Может, он влюблен? – робко высказала Варя свое предположение.

– Не знаю, не знаю… – в голосе Зои послышалось сомнение. – С виду похоже, но, скорее всего, это что-то другое. Саша если и влюбится когда, то наверняка в какую-нибудь картину. Мне кажется, для него важнее искусства ничего нет и быть не может…

– Да, это правда… – вздохнула Варя.

Слегка касаясь лица тонкой, изящной рукой, Вера смотрела прямо перед собой. Она казалась немного задумчивой, но в уголках нежных губ все же едва заметно проступала улыбка. Густыми волнами ее прекрасные волосы падали на плечи. Не хватало только одной детали – ее любимой ленточки на голове, но через минуту и она появилась, завершив собой портрет. Саша провел по нему рукой, ощутив пальцами шероховатую поверхность бумаги. Вера…

Телефонный звонок прервал его мысли.

– Да, Викентий Ларионович, здравствуйте, – откликнулся он на звонок.

– Саша, ты не занят сейчас? – спросил Вольский.

Саша замялся, не зная, что ответить. До встречи с Верой оставалось не так уж и много времени, и опаздывать на свидание он никак не хотел.

– Понимаешь, Саша, – стал объяснять Викентий Ларионович. – Ко мне из Москвы приехал мой старинный друг, Федор Иванович Постников, известный реставратор и, кроме того, весьма интересный человек… Словом, я тебя хочу представить ему, а заодно ты можешь показать ему свои работы. Как ты на это смотришь?

– Понимаете, Викентий Ларионович, – слегка замялся Саша. – У меня назначена встреча, поэтому, если можно, я к вам зайду совсем ненадолго…

– Приходи, мы тебя ждем, – согласился Вольский. – И захвати с собой папку с рисунками…

Пока автобус шел по Лиговскому проспекту, небо заволокло тучами, обещающими скорый ливень. Выйдя на остановке, Саша направился в Свечной переулок. Поднявшийся ветер поднимал с тротуара тополиный пух. Прибавив шаг, Саша очень скоро оказался в просторном подъезде с широкими лестничными пролетами. Дверь квартиры на звонок открыла женщина средних лет, по-видимому жена Викентия Ларионовича. Волосы ее были убраны в высокую прическу, а под белоснежным воротничком платья красовалась изящная камея.

– Добрый день, – поздоровалась она. – Вы, наверное, Александр?

– Да… Здравствуйте! Я к Викентию Ларионовичу.

– Очень приятно, молодой человек. Меня зовут Елена Михайловна, я жена Викентия Ларионовича. Муж много рассказывал мне о вас, вы – его самый любимый ученик. Потому что самый талантливый… – улыбнулась хозяйка дома.

Саша смутился. Заметив это, Елена Михайловна сказала:

– Не смущайтесь, проходите в комнату, а я пока чай приготовлю.

Комната, которую занимали Вольские, была очень просторной, разгороженной высокой деревянной ширмой. По краю ширмы проходила затейливая резьба – по всему было видно, что ширма эта довольно старая и сделана, скорее всего, еще в прошлом веке. Разгородив комнату, супруги получили, таким образом, и спальню, и гостиную. В «гостиной» стоял массивный кожаный диван, частично протертый от времени, и большой круглый стол. Над столом на длинной цепочке висел оранжевый абажур с бахромой по краям.

Но все это Саша разглядел позже. В первую минуту его внимание привлек сидящий на стуле возле окна незнакомый человек лет сорока, с короткой, аккуратно подстриженной бородкой. Увидев вошедшего юношу, Вольский и его гость поднялись ему навстречу.

– Вот, знакомься, Федя, это вот и есть Саша, – представил хозяин своего ученика. – А это, Сашенька, Федор Николаевич Постников.

Когда все поздоровались, разговор возобновился.

– Саша, я хочу, чтобы ты показал Федору Ивановичу свои работы. Ты принес свою папку? – спросил Вольский.

– Да, но здесь не самые удачные… – предупредил на всякий случай Саша.

– Ничего, давай сюда.

Вольский взял у Саши папку и передал ее Федору Ивановичу. Тот неспеша стал рассматривать ее содержимое, а потом с интересом взглянул на Сашу, сообщив:

– Ну что ж, работы очень хорошие. У вас явно есть талант, молодой человек!

– Спасибо, – скромно ответил Саша.

Однако по всему было видно, что похвала была ему очень приятна.

Викентий Ларионович, до этого молчавший, улыбнулся и, обращаясь к Постникову, сказал:

– Вот, Федя, что я тебе говорил: это действительно очень одаренный молодой человек. Гордость училища.

– Викентий Ларионович… – Саша попытался прервать учителя, совсем смутившись.

– Я так говорю, Саша, – продолжал Вольский, – потому что знаю: этим я тебя не испорчу, ты не такой… А ты, Федя, приходи завтра в училище, там другие Сашины работы висят – посмотришь.

Постников вздохнул:

– К сожалению, я скоро уезжаю…

– Вот как?.. А я-то думал – погостишь у нас, – расстроился Викентий Ларионович. – Куда на этот раз путь держишь?

– Опять туда же, на Соловки.

– На Соловки? – удивился Саша. – Зачем? За что это вас?..

У него был такой удивленный и одновременно испуганный вид, что пожилые художники, не выдержав, рассмеялись.

– Там идет реставрация Соловецкого кремля, – пояснил Постников. – Я там работаю.

– Но там же…

Саша хотел сказать, что там находится лагерь особого назначения, но Постников без труда угадал его мысль.

– Уже нет, – успокоил его Федор Николаевич. – Там сейчас ведутся реставрационные работы.

– Это, должно быть, очень интересно, – заметил вслух Саша.

– Да, очень интересно, – согласился Постников. – Если хочешь, могу взять тебя с собой.

– Правда?! – выдохнул Саша.

От радости у Саши загорелись глаза. Неужели не шутит?! Но вид и у Постникова, и у Вольского был, надо сказать, весьма серьезный. Тут Саша совсем растерялся, не зная, как и что сказать.

– Правда, – подтвердил, улыбаясь, Постников. – Работы там всем хватит.

Тут дверь в комнату открылась, и вошла Елена Михайловна, держа в руках поднос с чаем. Только тут Саша вспомнил о времени. Взглянув на часы, он торопливо поднялся:

– Извините, мне пора…

– Куда же вы, Саша, а чай? – Елена Михайловна попыталась остановить юношу.

– Я бы с удовольствием, но меня ждут, – виновато ответил Саша.

Викентий Ларионович поднялся его проводить.

– Жаль, что ты не можешь еще немного побыть с нами, но все равно – я рад, что ты навестил нас. Я перезвоню тебе позже.

– Конечно, Викентий Ларионович. До свидания.

– Если надумаете, дайте мне знать через Викентия Ларионовича, – сказал на прощанье Постников. – Рад был познакомиться с молодым талантливым художником.

– Спасибо, – ответил польщенный Саша, прощаясь и со всех ног бросаясь бежать, боясь опоздать на свидание.

Первые капли прибили сухую пыль на тротуарах. Дождь, постепенно усиливаясь, через несколько минут перешел в освежающий летний ливень. Льющиеся с неба потоки умыли уставший от жары город, отчего он сразу посвежел. От прежней духоты не осталось и следа.

Стоя под аркой старого дома на Мойке, где они с Сашей прятались от дождя, Вера смотрела, как тяжелые капли весело подпрыгивали на асфальте. Улица быстро опустела, не было видно ни одного прохожего – все попрятались кто куда. Вера взглянула на небо в надежде, что дождь скоро кончится, однако все вокруг было затянуто низкими грозовыми тучами.

– Ну вот, пропала прогулка… – тихо сказала она.

– Вера… – прошептал Саша.

– Что?

Вера вопросительно взглянула на него.

– Я тебя люблю, Вера, – глядя ей в глаза, тихо проговорил Саша.

Вера удивленно смотрела на него, как будто не верила своим ушам. Она не произнесла в ответ ни слова. Между тем июньский воздух наполнился влагой, стало прохладно. Саша снял пиджак и укрыл им Веру.

– Почему ты молчишь? – не выдержал он. – Скажи, а ты… Ты любишь меня?

Вера молчала.

– Прошу тебя, не молчи… Ответь мне…

– Да… – чуть слышно прошептала Вера.

Где-то вдалеке раскатисто прогрохотал гром. Начиналась первая летняя гроза…

Глава 5

Время волшебных белых ночей подходило к концу. Взбудораженный город постепенно успокаивался и скоро зажил своей обычной жизнью.

С каждым днем Саша и Вера все больше и больше привязывались друг к другу. Теперь встречи казались им все короче, а время до следующего свидания – длиннее.

– Я хочу тебя познакомить с моими тетями, – сказал как-то Саша.

– Правда? – обрадовалась Вера. – А когда?

– Давай прямо сейчас!

Вера удивленно посмотрела на него, однако не стала возражать. Ей было очень интересно увидеть Сашину семью, обстановку, в которой он жил, словом, узнать о нем как можно больше.

Доехав до Васильевского острова, они пересели на другой автобус и какое-то время ехали по прямым, как нарисованные линии, улицам. Вышли они на остановке, которая располагалась напротив старой, потрескавшейся от времени церковной ограды. Сама церковь пряталась среди таких же старых разросшихся лип и была абсолютно не видна с улицы.

– Ну, вот и мой дом, – Саша показал на стоявший рядом с церковью большой жилой дом.

Войдя в подъезд, Вера вдруг почувствовала волнение, ей захотелось немедленно бежать отсюда, и если бы Саша не держал ее за руку, она тут же пустилась бы наутек.

Открыв ключом дверь, Саша пропустил Веру вперед. В прихожей было темно.

– Тетя Варя! Тетя Зоя! – громко позвал он.

Откуда-то из глубины большой квартиры послышались шаги, и в прихожую вышли две женщины. Саша пошарил по стене рукой и, найдя выключатель, повернул его. Свет лампочки, торчащей из стены над входной дверью, показался Вере нестерпимо ярким. Она нервно пригладила рукой волосы.

– Вот, познакомьтесь, это Вера, – сообщил Саша. – А это мои тети, Варвара Александровна и Зоя Александровна.

– Здравствуйте… – тихо поздоровалась Вера.

– Здравствуйте! Рады познакомиться с вами, Верочка, – улыбнулись женщины. Их лица были добрыми, они тепло улыбались, и Вера почувствовала, как волнение вдруг куда-то пропало, ей сразу стало на удивление хорошо и спокойно.

– Что же мы стоим? – спохватилась Зоя. – Проходите в комнату, пожалуйста.

Комната, несмотря на свои огромные, как тогда показалось Вере, размеры, была уютной. Это ощущение возникало, возможно, из-за обилия висевших на стене картин, а может быть, из-за круглого стола, стоявшего посередине и покрытого белой ажурной скатертью. Кроме этого, в самой дальней части комнаты стояли две кровати, спинки которых украшали блестящие никелированные шары. Рядом примостился деревянный буфет со стеклянными дверцами, через которые были видны стоявшие там чашки, вазочки и прочая посуда.

– Очень хорошо, что вы зашли к нам, Верочка, – сказала Варя. – Будем вместе пить чай.

Сидя за столом, Вера смогла получше рассмотреть хозяек дома.

Женщины были очень похожи друг на друга. У Саши тоже было с ними много общего. Те же крупные, красивые глаза, необыкновенно выразительные и немного грустные. Те же слегка вьющиеся волосы.

Общаться с ними было очень легко, так что Вере даже стало казаться, будто она давным-давно знакома с этими милыми, славными женщинами.

Незадолго до того как над Невой должны были разводить мосты, Вера стала прощаться с гостеприимными хозяйками. Саша пошел ее провожать. Как только в прихожей за ними закрылась дверь, Зоя озорно подмигнула сестре:

– Ну вот тайна и раскрылась! Теперь понятно, чем вечерами занят наш Саша. Вернее, кем занят!

– Хорошая девушка, – одобрительно оценила Варя. И повторила: – Очень хорошая!

Сам Саша буквально купался в охватившем его чувстве. Мир казался ему прекрасным и удивительным. Единственным, что нарушало его покой и безмятежность, был скорый отъезд Веры в Москву. Ах, как бы ему хотелось, чтобы она никогда туда не возвращалась!

Но возвращаться все же было нужно. И по истечении недели Вера уже держала в руках билет на дневной поезд Ленинград – Москва.

Саша провожал ее на вокзале. Молча стоял около вагона, держа Веру за руку. В тот миг им казалось, что расстояние между Москвой и Ленинградом никак не меньше, чем расстояние от Земли до Марса. Вера обещала сразу же позвонить, как только она доберется до дома. Как ни старалась Вера сдержаться, слезы все-таки выступили у нее на глазах.

– Ты выйдешь за меня замуж? – неожиданно предложил Саша.

– Да, – просто ответила она.

Поезд тронулся… Саша пошел следом. Пока это было возможно, не отрываясь, смотрел на Веру. Она что-то говорила ему, но он уже ничего не слышал.

Вернувшись домой, Вера, не откладывая разговора, объяснилась с родителями. Сидя на кухне, она с восторгом рассказывала о том, как они с Сашей познакомились и какой он замечательный человек, будущий художник. Сообщила и о его семье и, наконец, о том, что он сделал ей предложение и она ответила согласием.

Реакция родителей была настороженной. Заявление единственной дочери, надо признаться, не вызвало у них восторга. Они настоятельно советовали Вере не принимать поспешных решений и провести две недели на их даче в Подмосковье, где она могла бы немного прийти в себя и все спокойно обдумать.

– Давай мы поживем там пока, а вечером папа будет приезжать к нам, – предложила дочери Надежда Павловна.

– Конечно, я вас не оставлю там без присмотра, – поддержал жену Федор Николаевич. – Буду приезжать прямо с работы.

– Поверь, дорогая, мы с папой желаем тебе только добра, – мягко внушала мать. – Согласись, свадьба – дело серьезное, тут надо все хорошенько обдумать…

Позади остался романтический и нежный июнь. Ему на смену пришел июль, принеся с собой ясные, но нестерпимо жаркие дни.

От изнуряющего зноя Вера с Надеждой Павловной спасались в доме или в тенистых уголках заросшего сада. Под вечер из города возвращался Федор Николаевич, уставший, измученный жарой. Он снимал мокрый от пота пиджак и садился отдохнуть на открытой веранде. От ужина он, как правило, отказывался. Пил только холодный чай, который заранее готовила для него Надежда Павловна, и подолгу жаловался на городскую духоту. Вера молчала, делая вид, что внимательно слушает отца, и только глаза выдавали, что мысли девушки витают где-то далеко…

Лишь когда солнце, отдав весь свой жар, садилось за горизонт, семья шла купаться на реку. Вдоволь наплававшись и насладившись исходившей от воды прохладой, неспеша возвращались домой. Снова, теперь уже все вместе, чаевничали. Но и ночь не приносила особой прохлады – было душно, как это обычно бывает перед грозой, однако грозы все не было. Все мечтали о хорошем освежающем дожде.

Надежда Павловна не тревожила дочь, считая, что первая юношеская влюбленность пройдет сама собой – нужно только время.

Но Вера, вопреки надеждам матери, не забывала Сашу. Наоборот, ей очень хотелось постоянно говорить о нем, изливая душу. С матерью это было невозможно – девушка инстинктивно чувствовала, что Надежда Павловна не одобряет ее выбора. Единственным человеком, с которым Вера могла бы поделиться своими переживаниями, была ее институтская подруга Лена, с которой они учились в одной группе.

Это была хорошая, искренняя дружба равных, доверяющих друг другу людей. Правда, Лена, которая была немного старше Веры, иногда могла влиять на мечтательную, эмоциональную подругу.

Да, жарким было лето в Москве. Но не менее жарким было оно и в Ленинграде…

Там июльское солнце раскаляло камень старых мостовых. Даже крика чаек не было слышно, а вода в каналах, казалось, стала горячей и не приносила прохожим своей обычной свежести. Все с нетерпением ждали хоть маленького дождичка, который хоть ненадолго принес бы прохладу в город. За всю прошедшую неделю не было ни одного дождя, дома покрылись толстым слоем пыли, а каменные львы на мостах и возле зданий выглядели уставшими, словно тоже мечтали об освежающем ливне.

В квартире, наоборот, было прохладно. Толстые стены не пропускали раскаленный воздух, и Саша словно не замечал жаркого лета. Вот уже несколько дней подряд он буквально не отходил от телефона, ожидая звонка от Веры, но она почему-то до сих пор не звонила. Он пытался звонить сам, но телефон не отвечал.

Время тянулось так медленно, словно стрелки часов решили вообще не двигаться.

…Войдя в свою комнату, Саша подошел к окну. В дрожащем от зноя воздухе неподвижно застыл старый тополь. Эта привычная с детства картина уже не радовала глаз, все стало каким-то чужим, потеряло смысл… На церковной колокольне ударили в колокола. Их мелодичный перезвон вывел юношу из оцепенения. Он подошел к столу и взял лист бумаги. Пытаясь отвлечься от грустных мыслей, стал рисовать Веру по памяти – такую, какой она была в тот день, когда он провожал ее на вокзале.

Он вспоминал ее ласковые глаза, грустную прощальную улыбку, мягкий голос, плавные движения рук. Все это виделось ему настолько ясно, словно они только вчера расстались.

Получившийся портрет ему понравился. Вера смотрела на него, немного склонив голову. Легкая улыбка на губах словно ласкала его. Взяв несколько кнопок, он приколол портрет над своей кроватью среди множества других ее портретов.

Где теперь те белые ночи?.. Где долгие прогулки по канальчикам и пахнущим акацией аллеям старых парков? Это было на самом деле или только снилось?..

Неожиданно зазвонил телефон. Саша со всех ног бросился в коридор.

– Алло? – крикнул он в трубку.

– Саша, здравствуй. – Голос Викентия Ларионовича был слегка удивленным.

– Здравствуйте, Викентий Ларионович… – ответил Саша, всеми силами пытаясь скрыть разочарование.

– Саша, ты случайно не болен? – забеспокоился Вольский. – У тебя какой-то странный голос…

– Нет-нет, все в порядке, Викентий Ларионович, я вас слушаю…

– Да? Ну хорошо… Я, собственно, вот зачем звоню… – начал Викентий Ларионович. – Ты помнишь Постникова Федора Ивановича, с которым ты познакомился у меня дома?

Саша постарался собраться с мыслями и сосредоточиться на том, что говорил ему Вольский.

– Да… Конечно, помню…

– Очень хорошо, – продолжал Викентий Ларионович. – На днях он вместе с группой специалистов отправляется на Соловки, в старый кремль. Там уже вовсю работают люди… Хорошие специалисты, заметь. Так вот, не хочешь ли ты поехать вместе с ним?

От неожиданности у Саши перехватило дыхание.

– Это возможно? – от волнения шепотом спросил он.

– Да, я договорюсь насчет тебя, проведешь каникулы с пользой. Значит, ты согласен?

Как же быть? Саша лихорадочно пытался сосредоточиться и принять правильное решение. Если он сейчас поедет, то вернется, скорее всего, только в конце лета. А Вера? Если она вдруг позвонит, а его нет дома, то что она про него тогда подумает? А если вообще не позвонит? Неужели она его обманула? Посмеялась над ним, а он поверил?.. Саша не мог не признать, что звонок учителя был для него своего рода спасением в сложившейся ситуации…

– Спасибо, Викентий Ларионович, я поеду… – решился Саша.

– Вот и хорошо!

Вот как, значит, получается… Ну, что ж, так тому и быть! Оглядев комнату, Саша начал быстро собирать вещи в дорогу.

Глава 6

…Мягко перекатывались волны вечно холодного Белого моря. Уже отчетливо была видна вдали полоска каменистого берега.

Сюда, на один из островов расположенного в Белом море Соловецкого архипелага, Саша приехал не один, а вместе с группой художников-реставраторов для восстановления церквей и соборов старинного кремля.

Специалисты собрались из разных мест – кто-то из Москвы, кто-то из Ленинграда, но были люди и из других городов. Но всех объединяли знания своего дела и желание помочь в восстановлении одного из старейших памятников русского зодчества. По дороге Федор Иванович вкратце рассказал юноше кое-что из истории островов и о ходе восстановительных работ, ведущихся на территории монастыря.

Высадившись на берег и решив кое-какие организационные вопросы, все прибывшие пошли осматривать территорию кремля. Саша был потрясен увиденным. Территория оказалась гораздо больше, чем он мог себе представить. Он с интересом рассматривал старые стены и потрескавшийся от времени камень.

Со всех сторон старый кремль был окружен пустыми деревянными бараками. С первого взгляда Саше показалось, что он очутился в каком-то барачном городе, наследии прошедших страшных лет. Правда, ему сказали, что все эти постройки должны были быть вскорости снесены. Но пока юноша с трудом смог оторвать взгляд от этих потемневших, с широкими щелями стен. Он вдруг представил себе, как в зимнюю стужу в эти щели задувал ветер, пронизывая лежащих на нарах людей. Ему стало так жутко, что даже подойти к баракам ближе он так и не решился…

К вечеру, когда Саша вернулся в лагерь, то сразу же увидел Постникова. Тот стоял возле сложенных штабелем досок и что-то горячо говорил человеку лет шестидесяти. Тот был одет в серые штаны-галифе и полинялую, выцветшую от времени косоворотку. Саша узнал его – именно он сегодня днем встречал прибывших на остров реставраторов. Звали его Иван Акимович, должность у него была непростая, прямо сказать – нервная. Начальство уполномочило его заведовать хозяйством на стройке. И он начал беспокоиться с момента встречи специалистов, заметно нервничал он и сейчас.

Подойдя ближе, Саша услышал обрывки разговора.

– Да где же я помещения-то найду? – оправдывался Иван Акимович в ответ на требования Постникова. – Нету ведь помещений.

– Но вы понимаете, что тогда нам тут совершенно нечего делать? – возражал Постников. – Если все окончательно отсыреет, нечего тогда будет восстанавливать, понимаете вы это или нет?

– Понимаю… – покорно соглашался Иван Акимович.

– Ну, так сделайте хоть что-нибудь! – с досадой воскликнул Федор Иванович.

Иван Акимович задумчиво почесал затылок и нерешительно произнес:

– Ну, вот разве изба, в которой начальство останавливалось…

– Хорошо, давайте избу, в которой начальство останавливалось.

– А ежели они снова…

Но под твердым взглядом Постникова слова застряли у него в горле.

– Вы понимаете, что иконы под открытым небом держать нельзя?! – резко повторил Федор Иванович.

– Ну, ладно… – сдался завхоз. – Что ж, несите все туда… – обреченно проговорил он и, тяжело вздохнув и жалуясь вслух на свою нелегкую жизнь, пошел отпирать обещанную избу.

– Да вот, понимаешь, иконы тут старые буквально под открытым небом лежат, – обратился Постников к подошедшему Саше. – Я ему битый час доказывал, что мне помещение нужно. Так он уперся и ни в какую! Я ему и так и эдак объяснял – не понимает человек, и все…

Успокоившись немного, Федор Иванович спросил Сашу:

– Ну, как тебе тут?

– Красиво… – улыбнулся Саша.

– Да, брат, очень тут красиво! Ну, пойдем.

И они вместе пошли в лагерь.

– Тут бараки… Вы видели? – спросил вдруг Саша. В его голосе чувствовалось неподдельное волнение.

Постников остановился.

– Да, видел, – после небольшой паузы сказал он. – Их скоро снесут. А ты что, испугался?

– Да, в общем… – замялся Саша. – Скажите, это все враги народа?

– Эх, Саша, – горько усмехнулся Федор Иванович. – Знаешь, что я тебе скажу – не нам об этом судить, враги они или не враги…

Помолчав еще немного, Постников вздохнул и сказал Саше:

– Ну, пойдем, поможешь иконы перенести…

Перед тем как заснуть, Саша вновь пережил все, происшедшее за сегодняшний день. Когда он закрыл глаза, картины замелькали перед ним, наслаиваясь одна на другую, пока, закружившись, как в разноцветном калейдоскопе, не слились в одну, и он, наконец, заснул. Ему снилась Вера. В легком летнем платье она стояла на Аничковом мосту и, улыбаясь, смотрела на Сашу…

Глава 7

Первый рабочий день начался рано.

Наскоро позавтракав в устроенной под навесом кухне, Саша вместе с Федором Ивановичем направился в избу, где хранились все уцелевшие иконы.

Стоя посреди избы и едва не касаясь головой низкого бревенчатого потолка, Саша с интересом осматривался вокруг. А посмотреть было на что. Везде: на деревянном столе, на длинных лавках, на полках и просто на полу – лежали иконы, которые еще можно было отреставрировать. Те же, которые уже не поддавались реставрации, сложили в кучу и сожгли.

Иконы были без окладов, на некоторых из них лики святых были полустерты. Саша видел потрескавшиеся доски, среди которых были три иконы, сильно обгоревшие по краям.

Специалистам предстояло приложить немало усилий и употребить все свои знания для того, чтобы вернуть им первоначальный вид.

– А почему они обуглились? – спросил он Федора Ивановича.

– Из костра вытащили. Их со строительным мусором хотели сжечь. Хорошо еще, что вовремя спохватились. Они все в грязи были, вот рабочие и не поняли их ценности. Тут же не пойми что было… Дай-ка мне вон ту, слева от тебя.

Саша достал потемневшую икону и разочарованно сказал:

– Так она совсем старая…

– Эх, ты… – усмехнулся Федор Иванович. – Она не старая – она древняя. Чувствуешь разницу?

Взяв в руки икону, Постников стал неторопливо осматривать ее, поворачивая так и сяк к свету, трогая осторожно верхний слой и что-то недовольно бормоча.

– Не знаю… Не знаю, что из этого получится, – сказал он. – Слишком темно. Да и вообще, я бы их лучше в Москву отвез – там оборудование, а здесь…

– Послушай, Саша, ты вот, что… Сходи, пожалуйста, сейчас к Ивану Акимовичу, ну, тому, который нас вчера встречал, и скажи ему – пусть делает что хочет, но чтобы свет здесь был, иначе работать мы не сможем. Понял? Ты его на улице найдешь, возле церкви.

Найти Ивана Акимовича оказалось непросто, и Саше пришлось побегать, пока, наконец, он не увидел его возле собора, где проходила разгрузка стройматериалов с Большой земли – так тут называли приморские населенные пункты и сам материк.

Передав Ивану Акимовичу просьбу Постникова, Саша был вынужден выслушать целую речь. Найдя в его лице благодарного слушателя, завхоз поведал о трудностях жизни на острове, о тяготах самого Ивана Акимовича, о том, конечно, как непросто будет сейчас найти монтеров.

Махнув в конце своего выступления рукой, Иван Акимович пошел все-таки их искать. Монтеры пришли только через час и начали о чем-то спорить с завхозом. Не дожидаясь конца их разговора, Саша пошел обратно.

Наконец дали свет. Расположившись за столом, Постников и еще двое реставраторов, специалистов по древнерусской иконописи, приступили к работе. Саша с интересом следил за каждым движением Федора Ивановичва, руководившего всем процессом. Его очень интересовал этот странный человек, живущий, как казалось Саше, в своем замкнутом, только ему одному понятном мире.

Говоря о событиях тех лет и о людях, которые окружали Сашу и вольно или невольно, но оказывали влияние на его жизнь и взгляды, нельзя не рассказать об этом необыкновенном человеке, каким, несомненно, и являлся Федор Иванович Постников. Ибо встреча с ним во многом изменила мировоззрение Саши и повлияла на всю его дальнейшую жизнь. Уже потом, многие годы спустя, Александр Иванович Шубин, оглядываясь на свои прожитые годы, придет к выводу, что все люди, которые попадались ему на жизненном пути, встречались неслучайно. В жизни вообще нет ничего случайного. Они вносили в его душу различные ценности – ценности духовного характера. Они учили его, воспитывали своим примером, делились жизненным опытом, а это поистине бесценный дар…

Федор Иванович Постников был наделен многими ценными качествами, которые снискали уважение друзей и коллег. Так, например, он умел ценить дружбу и всегда был готов прийти на помощь. Он был высоким профессионалом и обладал поистине глубочайшими познаниями в области русской истории и живописи. За это его уважали коллеги, хотя некоторые и завидовали, конечно. Будучи человеком высоконравственным, он стоял выше кулуарных интриг, не вступал в борьбу за профессорское звание, а довольствовался преподаванием и нелегкой, но интересной работой художника-реставратора. Всего этого ему не могли простить злопыхатели.

Однако в историко-научных кругах Постников слыл отличным знатоком древней иконописи, поэтому в его рекомендациях и в его оценке нуждались. Его часто приглашали в качестве специалиста в тех случаях, когда старинные иконы подлежали реставрации. Кроме того, его не раз приглашали на восстановление сохранившихся в Москве памятников русского зодчества. В частности, Федор Иванович Постников принимал активное участие в возрождении фресок Новодевичьего монастыря и других соборов и церквей в столице и в других городах страны.

Вот почему, когда было принято решение о реконструкции Соловецкого кремля, фамилия Постникова прозвучала одной из первых среди прочих кандидатов. Словом, общественная жизнь его была насыщена событиями, чего нельзя было сказать о жизни личной.

Федор Иванович не был женат. Так уж сложилась его жизнь, что не нашлось среди его окружения женщины, сумевшей разглядеть в этом, на первый взгляд, странном и необщительном человеке доброе сердце, нуждающееся в заботе и любви. Так что, выходя из дома, он никогда не оглядывался на свои окна, зная, что никто не будет махать ему вслед рукой и с нетерпением ждать его возвращения домой.

Его квартира в одном из арбатских переулков была вся заставлена книжными полками и напоминала библиотеку. Запах книжной пыли словно бы навсегда въелся в стены. Больше всего на свете хозяин квартиры любил темные зимние вечера, когда, взяв какую-нибудь книгу с полки, можно было не спеша перелистывать пожелтевшие от времени страницы. Иногда он мог подолгу сидеть так, полузакрыв глаза и думая о чем-то, известном только ему одному… Иногда к нему приходили его друзья, которых у него было немного. Вот они-то и были, по сути, его семьей.

Готовясь к предстоящей поездке, Постников, конечно, был счастлив высокой оценкой его профессиональных качеств, раз ему доверили такое ответственное дело. Однако он понимал, что работа предстоит весьма серьезная, потому как весь ансамбль кремля наверняка сильно пострадал. К работе решено было привлечь широкий круг специалистов разного профиля.

По приезде на место даже поверхностного взгляда было достаточно, чтобы понять – все строения сильно повреждены не только снаружи, но и внутри. Так что приехавшим специалистам предстоит трудная работа, причем установленные в плане сроки были явно недостаточны. Церкви необходимо было перед реставрацией сначала хорошо просушить, так как из-за обрушившейся кровли они были открыты дождям, стены и настенная роспись напитались влагой.

Однако Федор Иванович был действительно не только настоящим профессионалом в своем деле, но и хорошим организатором. Ему удалось найти общий язык с завхозом Иваном Акимовичем, и через несколько дней вовсю закипела работа, да так, что скоро вся территория кремля напоминала одну гигантскую стройплощадку.

– Эй, ребята, Постникова не видели? – с вечной тоской в голосе взывал ко всем Иван Акимович.

Он обошел уже почти все точки, на которых велись работы, но все было безрезультатно – Федора Ивановича там не было.

– Да в трапезной только что был… – наконец ответили ему. – Там спросите.

Ивану Акимовичу повезло – он действительно нашел Постникова в трапезной, где тот осматривал старую русскую печь, выложенную изразцами и расписанную вручную.

– Что случилось, Иван Акимович? – спросил Федор Иванович.

– Да вот, Федор Иванович, там Лукерья пришла, принесла какую-то икону.

– Лукерья? Какая Лукерья? – не понял Постников. – Кто это?

– Да здешняя она, в поселке живет, – стал объяснять Иван Акимович. – Федор Иванович, вы уж посмотрите сами, что она принесла. Она там, у ворот.

– Ну хорошо, сейчас приду, – со вздохом сказал Постников.

Пришедшая оказалась женщиной лет пятидесяти, скромно и аккуратно одетой, державшейся просто, но достойно. Увидев Постникова, она поклонилась ему и протянула завернутую в полотенце икону.

– Простите, как вас по отчеству? – поинтересовался Федор Иванович.

– Люди Лукерьей зовут, – ответила женщина.

– Ну хорошо, Лукерья, давайте в дом пройдем, там посмотрим.

Войдя в избу, Постников положил сверток на стол и развернул его. Там действительно находилась очень древняя икона Казанской Богородицы. Взяв в руки реликвию, он долго и внимательно всматривался в нее.

– Откуда это у вас? – поинтересовался он.

– Она мне еще от бабки досталась…

– Почему же сейчас хотите отдать?

– Богоугодное дело вы начали – монастырь возрождаете… Эта икона там у дела будет. Мне она в трудное время помогала, теперь пусть людям помогает… Я уж и с батюшкой поговорила, он согласен… – объяснила гостья.

Тут, скрипнув дверью, в избу вошел Саша.

– Федор Иванович, – сказал он Постникову, – вас там Иван Акимович с утра ищет.

– Уже нашел, Саша. Вот познакомься, это Лукерья. А это Саша, будущий художник. Тоже здесь работает.

– Здравствуйте, – женщина также поклонилась Саше. – Ну, пойду я…

– До свидания… Спасибо вам, – поблагодарил ее Постников.

– Спаси Господь… И вам до свидания… – ответила Лукерья и направилась к выходу.

– Кто это? – удивленно спросил Саша, когда за Лукерьей закрылась дверь.

– Да вот, эта женщина тут неподалеку живет. Она икону принесла в дар монастырю.

– Это вас поэтому Иван Акимович искал?

– Ну да, просил посмотреть.

– А что, действительно ценная икона?

– Да, Саша, довольно древняя, – уверенно ответил Постников. – На первый взгляд, восемнадцатый век.

– Интересно, откуда она у нее?

– Говорит, еще от бабки досталась…

– Можно посмотреть?

– Держи. Да не робей ты так, – улыбнулся Постников.

Саша осторожно взял в руки потемневшую от времени деревянную икону Пресвятой Богородицы. От светлого лика ее исходило тепло.

– Ты что? – спросил Постников, увидев, как изменилось Сашино лицо.

– Тепло как… – тихо ответил он.

– Конечно, тепло, – улыбнулся Федор Иванович. – Ну, давай сюда. Пока пусть тут полежит.

Саша продолжал стоять в задумчивости.

– Федор Иванович, – наконец заговорил он. – Я тут подумал. Глаза у нее, у этой женщины…

– У Лукерьи?

– Да. – Саша подбирал нужное слово. – Странные какие-то… Грустные уж очень…

– Так она уж сколько лет здесь живет, – ответил Постников. – Погрустнеешь тут…

Глава 8

…Ясное летнее утро началось как обычно и быстро перешло в трудовой, шумный день.

Было около полудня, когда Саша открыл тяжелую церковную дверь и вошел в прохладный полумрак.

Уже неделю рабочие ремонтировали свод, и Постников почти все дни проводил в церкви, смотрел, как штукатурят стены и затем выравнивают их, чтобы художникам потом легче было работать.

Пробираясь сквозь стоящие высокие лестницы, Саша смотрел наверх, где на установленных деревянных перекладинах трудились реставраторы. Кто-то из них лежал, а кто-то сидел на корточках, вовсю орудуя своими инструментами. Работать в таком положении было крайне неудобно – быстро уставали руки. От одной и той же позы долго потом ныло все тело. Работа продвигалась медленно, совсем не так, как ожидал Постников. По-кошачьи ловко забираясь на шаткую деревянную конструкцию, мастер оценивал сделанное и тут же делал поправки, если что-то было не так.

С трудом разглядев Постникова на верхних досках, Саша позвал его. Звуки его голоса, ударившись о стены, разнеслись по всей церкви.

– Сейчас спущусь! – крикнул Федор Иванович.

– А можно мне к вам подняться? – попросил Саша.

И, не дожидаясь ответа, полез наверх.

– Саша, осторожно! – предупредил его Постников. – Не торопись, слышишь?

– Слышу, Федор Иванович, я очень осторожно!

Саша медленно поднимался, удивляясь про себя, как это люди, работающие здесь изо дня в день, по несколько раз поднимаются по этой шаткой конструкции. Добравшись, наконец, до цели, с облегчением вздохнул:

– Да, непросто до вас добраться…

– А ты как думал? – отозвался кто-то справа от него. Оглянувшись на голос, Саша увидел человека, сидевшего на доске и похожего на гигантскую птицу на жердочке. Лицо человека было перепачкано чем-то белым, не то краской, не то штукатуркой.

– Ну и зачем ты сюда полез? – спросил Постников. – Я бы и так спустился.

– Я вам кисти принес, как вы просили, – ответил Саша. – А можно мне посмотреть, что вы тут делаете?

– Эх, Сашка, Сашка… Ну, смотри, раз залез…

Неторопливо и обстоятельно он стал рассказывать о том, как все здесь выглядело раньше и что сейчас делают реставраторы, чтобы вернуть церкви первозданный вид. Внимательно слушая, Саша протянул руку, пытаясь потрогать обновленную стену.

– А вот трогать здесь ничего не нужно, – остановил его Постников. – Ну пора спускаться. Я пойду первым, а ты за мной, хорошо?

Саша спускался, осторожно переставляя ноги. Угнаться за Федором Ивановичем, проделывающим этот маршрут каждый день, было невозможно, поэтому Саша сильно отстал. Когда Постников спустился вниз, Саша был еще только на середине пути.

– Саша, осторожно! Не торопись! – закричал Постников снизу.

– Да осторожно я, осторожно… – ответил Саша. Посмотрев вниз, Саша прикинул на глаз расстояние до пола. Всего-то несколько метров, подумал он.

Вторая лестница показалась ему надежной, в отличие от предыдущей, шаткой. Это сразу придало ему уверенности, Саша расслабился и уже не так внимательно выбирал место, куда поставить ногу.

Непривычный к такого рода упражнениям, Саша переоценил свои возможности и ускорил темп. Он очень удивился, когда вместо перекладины его нога повисла в пустоте. Пытаясь разглядеть, где же находится перекладина, он нечаянно разжал руки…

Саше показалось, что он падал целую вечность.

Вокруг него была темнота. Она была очень теплая, обволакивала все тело и пахла какими-то сухими травами.

Вдруг где-то вдалеке показался маленький огонек, размером с булавочную головку. Огонек стал расти, заставляя темноту отступить. И вот из этой темноты ясно проступили границы комнаты, и Саша понял, что находится в какой-то избе.

Дневной свет слабо проникал через небольшие окошки, поэтому там был полумрак. С трудом, но Саша начал различать какие-то предметы в комнате – стол, большую печь и простые деревянные лавки, стоявшие вдоль стены. Маленький огонек оказался горящей в углу под образами лампадкой.

Тут Саша почувствовал, что кто-то еще находится с ним в избе. Он напряг глаза и увидел хлопочущую возле печи женщину. Длинным ухватом передвигала она тяжелый чугунный котелок. Над котелком вился пар. Саша слабо застонал.

Услышав стон, женщина быстро подошла и склонилась над юношей.

«Какое знакомое лицо, – подумал он. – Где-то я ее уже видел… Ах да, вспомнил… Она принесла икону… Почему она здесь? Как болит нога… Почему она болит?»

Между тем Лукерья, а это была она, продолжала вглядываться в лежащего. Затем она успокоенно улыбнулась ему:

– Ну вот, очнулся, слава богу! Ну и перепугались же все! Ты, милок, в рубашке, знать, родился… Господь тебе перинку подстелил.

И, повернувшись к иконам, перекрестилась.

– Что со мной? – тихо спросил Саша.

– Да ты не помнишь ничего? Ты в церкви с лестниц упал, – начала рассказывать Лукерья. – Ну и сломал ногу…

Заметив испуг в Сашиных глазах, быстро добавила:

– Да ты не бойся, ничего страшного, слава богу. Поберег тебя Господь… Ты не шевели ногой-то, она быстро заживет. Я ее тебе в лубочки затянула, скоро срастется. Ты полежи пока здесь, а я тебя выхожу не хуже докторов. Скоро бегать будешь…

С этими словами Лукерья отошла к печи. Взяв висевшую рядом на гвозде кружку и половник, она налила из котелка какой-то жидкости.

– На-ко вот, выпей – я отвар сварила, пока ты спал.

Взяв двумя руками горячую кружку с какой-то темной, пахнущей травой жидкостью, Саша осторожно сделал глоток и тут же поморщился:

– Горько…

Лукерья засмеялась:

– Пей, пей! Это ничего, что горько, зато полезно. Быстрей на ноги встанешь.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.