Галина Лиманова

Я тебе верю

Поезд поскрипывал и покачивался на стыках, было душно, тесно, неуютно и никак не удавалось задремать хотя бы на полчасика. Алексей в который раз чертыхнул себя за дурацкую ностальгическую затею ехать из Бухареста, где проходил симпозиум кардиологов, до Кишинева поездом через Унгены, те самые, что когда-то для всех советских людей, выезжающих в юго-восточную Европу, были чем-то вроде порожка, переступив который путешественник оказывался в настоящей и такой вожделенной Европе. Впрочем, молодой человек об этом вовсе не задумывался, ибо в силу своего возраста не застал те далекие времена. Нынче же съездить в любую страну старушки-Европы стало так же просто, как крестьянину на мельницу, чтобы смолоть зерно и засветло вернуться домой. Здесь, в Унгенах, меняли то ли колеса, то ли колесные оси вагонов, – Алексей точно не знал этого – словом, отсюда поезд должен был следовать уже по другой колее, которая на восемь с половиной сантиметров шире принятой во всей Европе. Об этом он читал, но никак не мог понять, зачем было прокладывать рельсы без учета общепринятой нормы? Может, это и есть то самое, о чем принято говорить: у России свой, собственный путь, подумал он, усмехнувшись про себя. Вот и сиди, кукуй тут целых полтора часа, пока Россия двинется дальше по единственному, непохожему ни на кого, собственному пути!

Две соседки по купе, румынки, дамы почтенного возраста, не проронившие за все время пути ни единого слова ни по-русски, ни по-румынски, мирно посапывали во сне, никак не реагируя на грохот и громкие голоса, доносившиеся в открытое окно купе.

Половина шестого утра, самое время для вкусного утреннего сна, но, делать нечего, Алексей, отчаявшись продолжить прерванный сон, оделся и вышел на перрон. Вдохнул полные легкие свежего утреннего воздуха, чуть попахивающего речным ветерком. «Откуда бы?» – удивился он и тут же вспомнил, что город стоит на притоке Дуная, реке Прут. Сразу же в голову пришел незамысловатый стишок, которому еще в школьные годы обучила его бабушка, уверяя, что в свою очередь знает его со слов своей бабушки: «Тиса, Сава, Драва, Прут – все они в Дунай текут». Похоже, что в этом пустячке отразилась та пресловутая преемственность поколений, о которой так настойчиво и непрестанно твердила мать с самого его детства. Вообще, увлечение биографиями предков, перечнем их заслуг и регалий, поисками фактов, подтверждающих знатность рода Киселевых, и бесконечные начертания генеалогического древа из простого хобби, как нынче принято говорить, постепенно переросли у нее и, как считал Алексей, деформировались в настоящий фанатизм. Частые разговоры на эту тему порой до такой степени раздражали его, что он не мог сдержаться, срывался, и тогда следовал неизбежный конфликт, выяснение отношений, долгое примирение, словом, чистое занудство. И это при том, что Алексей всегда был внимателен к матери, даже гордился ею, хотя и не испытывал большой сыновней любви. Он часто корил себя за это, но тут уж ничего не поделаешь – старая история…

«И чего это в голову лезет всякая ерунда с утра пораньше? – подумал он. – Наверняка от недосыпа». Алексей тряхнул головой, словно от этого дурные мысли должны были рассыпаться по платформе пограничного городка с забавным названием Унгены, и пошел вдоль поезда. Сновали пограничники, постукивали своими молоточками, как и сто лет назад, железнодорожники, работала какая-то незнакомая техника, извлекая из-под вагонов одни металлические детали, заменяя их другими.

У хвостового вагона неподвижно стояли, обнявшись, две молодые женщины, словно слившись в единую фигуру скорби. Очень хотелось подойти поближе, рассмотреть их – до такой степени это неподвижное объятие показалось необычным, пожалуй, даже тревожным. Но Алексей тактично не стал этого делать и пошел в противоположном направлении. Дойдя до электровоза, он постоял, с любопытством разглядывая мощную машину, что было совсем неудивительно – кроме пригородных московских электричек и мчавшихся без остановки вдоль дачных платформ поездов дальнего следования, он толком-то никогда так близко не видел современных электровозов, поскольку обычно передвигался по миру на самолетах. А в этот раз решил по пути домой заехать к своему институтскому другу Сереже, с которым шесть лет проучился в медицинском в одной группе. Отец Сергея, офицер, после выхода в отставку вернулся в Кишинев, откуда был родом, и где у семьи была квартира, и Сергей, получив диплом врача, тоже уехал и обосновался в Молдавии. С тех пор прошло восемь лет, и все это время молодые люди не виделись, а только переписывались – сначала посылали друг другу письма, позже стали общаться по электронной почте. Алексею никак не удавалось собраться и поехать к другу, а Сергей несколько раз приезжал в Москву в командировку, но так уж получалось, что Алексей в это время либо сам был в командировке, либо в отпуске. Правда, в декабре 1999 года, собираясь в Москву на международную конференцию, Сергей решил предварительно созвониться с бывшим однокурсником, чтобы заранее обговорить время встречи. Тогда к телефону подошла домработница и сообщила, что академик Пастухов с тяжелым инфарктом лежит в клинике, и Алексей Иванович днюет и ночует в палате отца. Прошло совсем немного времени, наступил долгожданный двухтысячный год, и когда весь мир все еще праздновал миллениум, Сергей узнал из газет о смерти академика. И вновь встреча не состоялась…

Наконец весной этого года, когда Алексей сообщил другу, что летит в Бухарест, тот пригласил его на обратном пути остановиться на недельку в Кишиневе и пожить у него. Вот так и оказался он в этом небольшом молдавском городе, на этой станции, у этого электровоза, который сейчас с интересом созерцал. Стараясь как можно дольше затянуть осмотр – не только и не столько из любопытства, сколько из желания хоть как-то убить время, – Алексей поймал себя на мысли, что все время думает о двух странных женщинах, стоявших в скорбном объятии у последнего вагона. Ему нестерпимо захотелось вернуться, чтобы снова увидеть их. Он повернулся и медленно зашагал вдоль состава обратно, к концу поезда. Шел и думал: что, собственно, особенного в том, что на вокзале обнимаются два человека? Так всегда бывает: кого-то встречают, кого-то провожают, обнимаются, целуются. Но эта пара показалась ему загадочной – тут не было ни обычной радости встречи, ни грусти расставания, а какая-то безутешность и, похоже, истовое желание остаться здесь, не разжимая объятий, навсегда…

Дойдя примерно до середины состава, где стоял его вагон, Алексей увидел тех самых женщин, понуро бредущих навстречу. Обе волокли за собой по чемодану на колесиках. Теперь он мог лучше их разглядеть. Сначала показалось, что они сестры – так велико было сходство, но, присмотревшись, он пришел к заключению, что та, которая повыше, – дочь, а вторая – мать.

– Позвольте, я помогу вам, – произнес он, подойдя к ним.

– Спасибо… зачем… не стоит беспокоиться, – смущенно возразила старшая.

– Это совсем не тяжело, – добавила дочь.

– Нет уж, разрешите мне, – настоял Алексей и перехватил ручку чемодана. – Какой у вас вагон?

– Вот этот, – указала старшая женщина.

– Прекрасно, – улыбнулся Алексей. – Я как раз тоже еду в этом вагоне. – Он подтащил чемодан к ступенькам, легко поднял его и поставил в тамбур.

Проводница, наблюдавшая за его действиями, продвинула чемодан вглубь, освобождая место для второго.

– Вот и все, – продолжая улыбаться, заключил он, забрасывая следующий чемодан. – Если нужна помощь – обращайтесь. Меня зовут Алексей, я еду в третьем купе.

– Ой, я тоже… – сообщила девушка и почему-то смутилась. Ее бледное лицо сразу же залила краска.

– Вот и хорошо! – неожиданно для себя обрадовался Алексей и тотчас подумал: «А чего это я радуюсь?» – Потом добавил: – Но в нашем купе только одно свободное место.

– Едет только Юля, – пояснила ее мать. – Я просто провожаю ее.

– Юля? – переспросил Алексей. – А я Алексей. Так вы заходите, устраивайтесь, а я еще поброжу.

Он подал руку матери, помог ей подняться в вагон, а сам пошел дальше по перрону…

Медленно и бесцельно вышагивая метр за метром, минуя вагон за вагоном, чтобы убить время до отправления поезда, Алексей мысленно возвращался к странному ощущению, возникшему у него при первом же взгляде на мать и дочь. Какое-то несоответствие, может даже неправдоподобие, читалось во всем их облике. Мать, моложавая яркая брюнетка, с огромными печальными глазами, с явной тревогой беспрерывно поглядывала на дочь, словно оберегая ее от всякой случайности, а дочь, совсем еще девочка, лет семнадцати-восемнадцати, смотрела грустными, потухшими глазами куда-то в сторону, и взгляд ее скользил по разгуливавшим пассажирам, по окнам вагонов, ни на чем не останавливаясь. То ли вокзальная суета, то ли внутренняя тревога словно сковывали ее и, в то же время, волновали, отчего она вдруг останавливалась на мгновение, свободной рукой откидывала со лба черные вьющиеся волосы и вновь продолжала двигаться, подтаскивая за собой чемодан.

Какая худенькая, подумал Алексей и сразу же уточнил – тоненькая. Именно тоненькая – это слово больше подходило ей – тоненькая и невесомая, будто плывущая по асфальтированной платформе, не замечая ее шероховатостей, ранней утренней туманности, покрикивания и постукивания железнодорожных рабочих…

Алексей не заметил, как вышла из вагона мать Юли, как, утирая слезы, покинула вокзал. Когда он вернулся в свое купе, обе его соседки оживленно беседовали с Юлей на румынском или, правильнее сказать, на молдавском языке. По интонации речи можно было предположить, что они расспрашивали о чем-то девушку, а та сдержанно, но вежливо отвечала.

Странное дело, подумал он, всю дорогу молчали, даже между собой словом не перекинулись, а теперь вдруг затараторили. Видимо, девушка обладает некой притягательной силой.

Алексей молча взобрался на свою верхнюю полку и, полуприкрыв глаза, стал наблюдать за Юлей. Лицо ее с каждой минутой успокаивалось, она уже не просто отвечала на вопросы, а о чем-то рассказывала, чуть жестикулируя. Ее длинные пальцы мягко перебирали складки легкой ситцевой юбки, то замирая, то ускоряя движение, словно жили своей собственной жизнью, никак не связанной с мыслями и настроением своей хозяйки, и если Юля демонстрировала само спокойствие, то руки выдавали ее истинное состояние. На безымянном пальце правой руки мелькнуло золотое обручальное кольцо, что показалось Алексею странным – совсем еще девчонка, а уже замужем. Приглядевшись, он вдруг заметил, что колец на пальце целых два. Обычно так делали вдовы и вдовцы, оставляя себе кольцо умершего супруга. Но эта девочка?! Почему-то стало неловко: он тут с холодной наблюдательностью изучает незнакомого человека, словно подопытного кролика, а она, возможно, пережила страшное горе. Он подумал, что стоит поближе познакомиться с новой соседкой по купе, спрыгнул вниз и, извинившись, спросил, обращаясь ко всем трем женщинам:

– Можно присоединиться к вам, а то лежать до Кишинева еще целых два часа?

– О, да! Пожалуйста, – неожиданно по-русски ответила одна из женщин.

– Вы говорите по-русски? – не удержался от заведомо глупого вопроса Алексей.

– Как видите, – заметила собеседница.

– Вернее, как слышите, – уточнила вторая со смехом.

– Просто мы не спали три ночи подряд, очень устали и, как говорит мой десятилетний внук, вырубились, – объяснила первая.

Обе женщины доброжелательно улыбались, демонстрируя явное намерение продолжить разговор.

Юля молчала.

Алексей с готовностью принял предложенную форму вагонного общения случайных попутчиков, как правило, ни к чему не обязывающую.

– Можно полюбопытствовать, чем же занимались три ночи почтенные дамы, нарушая режим? Учтите, я спрашиваю не из праздного любопытства, а по праву врача, – добавил он, делая нарочито серьезное лицо.

– О-о! – воскликнула первая дама. – Мы очень давно не видели наших близких и без конца ходили в гости, высиживая длинные застолья и после них – еще более длинные разговоры, расспросы, объяснения. А в нашем возрасте, доктор, сами понимаете, после такого количества новых впечатлений заснуть почти никогда не удается.

– Ну что ж, вы прощены, – улыбнулся Алексей и добавил: – У вас такой замечательный русский язык, который и в Москве-то не всегда услышишь.

– Так мы ведь обе преподаем в средней школе русский язык и литературу, я – в одной, моя подруга – в другой.

– Значит, вы молдаванки, а я, было, подумал, что вы румынки, – заметил он и поглядел на Юлю, втайне надеясь разговорить и ее.

– Почему россияне думают, что румыны и молдаване – две разные национальности? Вы же не считаете москвичей и, скажем, рязанцев или нижегородцев разными национальностями, хотя они отличаются и выговором, и характером друг от друга? – вступила в разговор Юля.

– Вы совершенно правы, – согласился Алексей. – Просто я имел в виду скорее местожительство, нежели национальность. А скажите, пожалуйста, почему название города Унгены звучит как множественное число? А если попробовать произнести его в единственном числе, то получится Унген?

Он явно пытался если не разозлить, то хотя бы раззадорить девушку. В свои тридцать пять лет Алексей был не только великолепным кардиологом, но и очень хорошим психотерапевтом, хотя на первый взгляд, это разные специальности. Мать, известный кардиолог, профессор, всегда говорила, что, занимаясь сердечными болезнями, нужно обязательно быть и психотерапевтом. Алексей всегда считался с профессиональным мнением и авторитетом матери, справедливо полагая, что понятие школы в медицине – одно из важнейших составляющих успешного освоения специальности. Будучи третьим звеном в поколении врачей, он как губка впитывал и опыт, и навыки, которыми владели покойная бабушка, невропатолог, мать и, разумеется, отец, знаменитый хирург Пастухов. И сейчас, как опытный психотерапевт, понимал, что лучшее средство отвлечь человека от грустных мыслей, растормошить, вывести из состояния аморфного безразличия к окружающему – это попробовать чуть-чуть поддразнить его, задеть, противореча ему и увлекая в спор.

Выпад с названием города возымел успех: Юля залилась краской и в первый раз подняла на Алексея глаза. Он ждал ее реакции, но она сделала паузу, видимо, сдерживаясь, и, взяв себя в руки, уже спокойно возразила ему:

– Слово Унгены вовсе не множественное число, а искаженное русифицированное название нашего города. По-молдавски оно звучит чуть смягченно – Унгень. И никакого множественного числа!

Обе учительницы согласно закивали.

Алексей не унимался:

– Простите, я понял мою ошибку. Видимо, название происходит от слова «унгула», что по-латыни означает «коготь» или «»копыто». Я прав? – Он незаметно для Юли подмигнул дамам.

Они мгновенно приняли игру и промолчали, хитро улыбнувшись.

Молодцы, старушки – сразу усекли, вот что значит настоящие педагоги, подумал Алексей.

Юля, как и следовало ожидать, распалившись, ответила с ноткой презрения в голосе:

– Вы, как врач, конечно, знаете латынь, но медицинская терминология здесь ни при чем…

– Если бы я хотел воспользоваться медицинской терминологией, я сказал бы «унгвентум», то есть мазь. Но это слово по смыслу никак не подходит, поэтому скорее коготь, так сказать городок с коготок, – перебил ее Алексей.

– А вот и нет! – совсем уж рассердилась Юля. – Если хотите знать, название Унгень произошло от слова «унгюл», то есть угол, потому что здесь река Прут делает поворот под углом. Кстати, и по-латыни «ангулюс» означает угол, и на итальянском «анголо» – тоже угол.

– Не сердитесь, Юлечка, я пошутил, хотел вас развеселить, а то глазки у вас грустные-грустные, – произнес Алексей, протягивая руку. – Мир? Я прощен?

Она улыбнулась:

– А я и не сердилась, – и тоже протянула руку.

Рукопожатие неожиданно оказалось уверенным и крепким, что никак не вязалось со всем обликом девушки и уж тем более с таким нежным, изысканным рисунком ее узкой, изящной кисти.

– Хотите, я покажу вам герб нашего города? – спросила она и, не дожидаясь ответа, раскрыла сумочку, извлекла оттуда ключ с брелоком, на котором был изображен эмалевый герб с латинской надписью. – «Virtus et aeternitas» – прочитала она вслух.

– Добродетель и вечность, – перевел Алексей. – Почему на гербе эти слова? – удивился он, – они как-то связаны с историей города или какими-то событиями?

– Не знаю, я никогда не задумывалась над этим. Может быть, здесь какая-то параллель с девизом Рима – «Вечный город»? – предположила Юля.

– Так сказать, желание маленького города приобщиться к славе Рима? – выдвинул свою версию Алексей.

– Возможно. Хотя мне в итальянской литературе ничего об этом не встречалось.

– А вы, Юля, знаете итальянский? – спросила пожилая дама.

– Да, я на курсы ходила, мне очень нравится итальянский язык. Я с детства мечтала об Италии, много читала об истории страны, об искусстве Возрождения, хотелось поездить по стране, походить по музеям, посмотреть все своими глазами и чтобы без гида, без переводчика… – Она вздохнула так горько, так обреченно, что у Алексея мурашки побежали по спине.

– Еще поедете… – проговорил он неуверенно, сам понимая, что сморозил глупость.

Действительно, слова его прозвучали, как утешение безнадежному больному, когда доктор с постным лицом уговаривает пациента не отчаиваться, надеяться на скорейшее выздоровление и лучшие времена, которые не заставят себя долго ждать и обязательно настанут, в то время как и он, и сам больной хорошо знают, что это всего лишь утешение.

Алексей с надеждой взглянул на своих попутчиц, как бы в поисках их поддержки.

– Почему бы и нет – у вас вся жизнь впереди, – в два голоса бросились они на подмогу Алексею.

Юля грустно улыбнулась и промолчала…

До самого прибытия в Кишинев беседа не прерывалась, перескакивая то на педагогические, то на медицинские темы. Юля оказалась настолько интересным человеком, что Алексей не выдержал и поинтересовался:

– Скажите, Юля, вы уже окончили школу?

Она искренне удивилась:

– Разве я произвожу впечатление второгодницы? Мне двадцать один год! А школу я окончила в семнадцать лет, – потом помолчала и грустно добавила: – Между прочим, с золотой медалью…

– А почему так грустно? Это же ваша победа, радоваться надо! – не удержалась учительница русской литературы.

– Потому что… – начала было Юля, но осеклась, заплакала и быстро вышла из купе.

– Я что-то не так сказал? – растерянно спросил Алексей, когда девушка закрыла за собой дверь.

– Нет, нет, что вы! Это я по своей учительской привычке влезла некстати в разговор.

– Мне кажется, у девочки случилась какая-то беда, это я еще на платформе заметил, поэтому и решил как-то отвлечь ее и разговорить.

– Да-а-а… недаром говорят: чужая душа – потемки…

Юля вернулась, и все тактично заговорили о том, что скоро Кишинев, надо собирать вещи.

– Юлечка, а вас кто-нибудь встречает? – спросил Алексей.

– Нет.

– Как же вы доберетесь? Давайте, я помогу вам. Меня должен встретить старинный друг на машине, мы можем подвести вас, куда скажете.

– Спасибо вам большое за готовность помочь, но я еду дальше, в Москву. Так что мне нужно просто пересесть на поезд Кишинев – Москва.

– Тогда я помогу перетащить ваши чемоданы, – тоном, не допускающим возражений, заявил Алексей, полез в боковой кармашек своей дорожной сумки, извлек карточку и протянул Юле. – Вот, возьмите мою визитку. Здесь служебный и домашний телефоны. Лучше звонить на домашний – в клинике меня сложно поймать. Не стесняйтесь, звоните, если нужна будет помощь.

– Спасибо, – ответила Юля, рассматривая визитку и пряча ее в сумочку. – Надеюсь, она мне не понадобится: я не собираюсь болеть.

– Потрясающе! Ну причем тут болезнь? – рассердился Алексей. – Мало ли какие проблемы могут возникнуть у новичка в чужом городе, да еще в таком сумасшедшем, как Москва!

– Откуда вы знаете, что я впервые еду в Москву? Я же вам этого не говорила.

– А это секрет?

– Нет, конечно, просто интересно.

– Юлечка, у вас это на лице написано, – улыбнулся Алексей.

– Как? – растерялась она и провела ладонью по щеке, словно хотела стереть невидимую информацию.

Этот трогательный жест рассмешил всех.

– Нет, правда, почему вы догадались? – совсем как маленький ребенок, спросила Юля.

Алексей взглянул на часы, улыбнулся:

– Об этом, и еще о многом, что я успел прочитать на вашем лице, расскажу в Москве, когда вы мне позвоните. Надеюсь, в Москве-то вас встретят?

– Не уверена, – растерянно замялась девушка, но тут же спохватилась и, боясь показаться беспомощной, добавила: – У меня есть адрес. Возьму такси – довезут.

– Погодите, вы хотя бы представляете, куда вам надо ехать? – забеспокоился Алексей. – Покажите-ка мне этот адрес.

Юля извлекла из сумочки листок, протянула Алексею.

Он взглянул и ахнул:

– О Господи! Это же ближний свет – улица Знаменские Садки! Бутово, конечная станция линии метро.

– Ну если вы знаете, где это, то таксисты и подавно знают, – уже совсем уверенно заключила она.

– Ничего не поделаешь, придется довериться им, но только не хватайте первого попавшегося – вокзальные таксисты жуткие рвачи. Лучше сдайте вещи в камеру хранения, а сами пройдите чуть в сторону от вокзала и там уж ловите машину. Не спешите, внимательно разглядите водителя. Желательно, чтобы это был немолодой мужчина, а еще лучше – женщина. Ну да ладно, ничего не поделаешь. Пора на выход. Где ваш багаж, синьорина?

Антонина Ивановна взглянула на часы – пора бы уже «несушке» появиться. Обычно она приходила не позже двух, а сейчас уже четвертый час…Что могло случиться?

Вера Ильинична, работник районного центра социальной службы, почти десять лет дважды в неделю приходила сюда, в семью академика Пастухова, а после его смерти – к Антонине Ивановне, покупала и приносила продукты, очень пунктуально выполняя все заказы. За это время она ни разу не подвела, не опоздала, покупала со строгим отбором все свежее и лучшего качества, иногда даже проявляла инициативу и неожиданно извлекала из своей необъятной сумки что-нибудь вкусненькое, приобретенное на свое усмотрение, старалась порадовать свою подопечную. Сделать ей приятное. Антонина Ивановна в шутку называла ее «несушкой» – она ведь носит продукты, – а Вера Ильинична, милая, интеллигентная женщина, не обижалась. «Слава Богу, – говорила Антонина Ивановна, – у вас, Веруся, чувство юмора не в рудиментарном состоянии, как нынче наблюдается у большинства народонаселения».

Бывали дни, когда «несушка» выполняла дополнительные поручения: сходить в сберкассу, оплатить счета, отправить письмо или записать на прием к врачу. Но сегодня поручений не было, а если бы кто-нибудь из десяти ее подопечных попросил куда-то сходить, она обязательно предупредила бы.

Антонина Ивановна дважды звонила на ее сотовый, но никто не отвечал.

Наверняка с Верусей что-то произошло…

Неожиданный звонок в дверь прервал тревожные мысли Антонины Ивановны. Она посмотрела в глазок – на площадке стоял молодой человек, сосед с верхнего этажа, поддерживая обмякшее тело Веры Ильиничны, – и резким движением распахнула дверь.

– Неси ее в комнату! Быстро! Вон туда, – распорядилась она, не задавая лишних вопросов, и сама пошла вперед, указывая на широкую тахту.

– Лифт был занят… я пошел пешком… – начал рассказывать сосед.

Антонина Ивановна прервала его:

– Потом, Володя, потом… Укладывай ее. Осторожно… придерживай… я сама… Вот так… Веруся, вы меня слышите?

– Да… – прошептала женщина.

– Я вызову «Скорую», – сказал Володя, но Антонина Ивановна остановила его.

– Погоди. Теперь рассказывай, что случилось.

– Я сам толком не знаю. Она лежала на площадке вашего этажа без сознания. Я узнал ее – видел прежде, когда она заходила к вам, вот и решил…

– Правильно решил, молодец, спасибо тебе большое. Если не очень торопишься, помоги мне.

– Да, конечно…

К счастью, Антонину Ивановну хорошо знали в доме. Она много лет, можно сказать, всю жизнь проработала операционной сестрой в клинике и только в шестьдесят лет ушла. Но пока были силы, продолжала работать в поликлинике, что располагалась в соседнем доме. Кажется, не было ни одного человека в округе, кто хотя бы раз не обратился к ней за помощью или с просьбой. Если в поликлинике работала другая смена – приходили домой, знали, что Тоня – так обращались к ней пожилые люди, знакомые с ней еще с младых ногтей, – не откажет: посоветует, посмотрит, перевяжет, сделает укол, измерит давление… Да мало ли чем может помочь такая опытная хирургическая сестра, которая была не только женой академика Пастухова, но почти всю жизнь проработала вместе с ним. Правда, некоторые досужие соседи сплетничали, что у Ивана Алексеевича была и другая, настоящая жена, от которой и родился Алексей-солнышко, красивый, как принц из волшебной сказки, за что и получил свое прозвище «солнышко». Одного не могли понять сплетники – отчего это Алексей живет с отцом и неродной матерью, которую называет мама Тоня. Но кому какое дело до чужой жизни…

Вскоре после смерти мужа Антонина сломала ногу. На ровном месте. Дома. На ею же самой натертом до зеркального блеска паркете – терпеть не могла лаковое покрытие, сама натирала специальной мастикой старинный паркет, категорически отказавшись менять полы, когда ЖЭК производил эти работы во всем доме.

После операции она уже не вернулась на работу, ходила с палочкой, пользовалась помощью социального работника, перестала выезжать на дачу, пуская туда на лето дачников, дни проводила в чтении. «Нет худа без добра, – говорила она своим подругам, – наконец я могу засесть за книги, а то ведь все времени не хватало. У меня столько непрочитанного накопилось, нужно наверстывать».

Внимательно осмотрев Веру Ильиничну, она пришла к заключению, что у нее ушиб головы, сотрясение мозга и небольшие ссадины. Бедная женщина кое-как сумела рассказать, что в парадном на нее напал какой-то парень, ударил по голове и выхватил мобильник, который вместе с очками висел на шее на шнурочке. Она кричала, но никто не вышел. С огромным трудом вошла в лифт, поднялась на седьмой этаж, вышла на площадку, а дальше ничего не помнит. Так и пролежала, пока ее не обнаружил Володя.

– Что будем делать, Антонина Ивановна? – спросил Володя.

– Будем лечить.

– Вы сказали – сотрясение мозга… Наверно, надо в больницу?

– Не надо, – категорически заявила она. Ей нужен постельный режим, уход и инъекции, которые я сделаю получше, чем в больнице. Дома у нее никого нет – все на даче, я знаю. А мне навещать ее не с руки, вернее, не с ноги.

– Может, все-таки лучше в больницу, Антонина Ивановна? Там постоянное наблюдение, уход… – попробовал возразить Володя.

– Не смеши меня, мальчик! Может, ты знаешь такую больницу, где существует постоянное наблюдение? И о каком уходе ты тут мне толкуешь? Лучше присядь на пару минут, пока я составлю список всего необходимого, с которым тебе придется сбегать в аптеку. Не возражаешь?

– Слушаюсь и повинуюсь, – улыбнулся Володя, мысленно восторгаясь решительностью и собранностью старой женщины.

– Вот и прекрасно.

Она села записывать названия лекарств, а Вера Ильинична слабым голосом стала протестовать, говоря, что лучше дозвониться дочери на дачу, не брать на себя обузу и все в таком же роде.

– Веруся, помолчите, пожалуйста, вы сбиваете меня, я могу пропустить что-нибудь. И вообще, сейчас вам нужно лежать и желательно не разговаривать. – Потом протянула листок Володе. – Обязательно купи капельницы с физраствором с запасом, чтобы не бегать лишний раз в аптеку.

– Да вы не волнуйтесь, Антонина Ивановна, я буду заходить к вам, все, что нужно, вы записывайте и звоните мне.

Так Веруся осталась у Антонины Ивановны…

Две недели строгого режима и идеального ухода, разумеется, сделали свое дело – Вере Ильиничне стало намного лучше. Тем не менее Антонина Ивановна настояла на консультации невропатолога, который, как известно, обычно не выезжает на дом, но под ее натиском сдался и навестил пострадавшую.

Молоденький доктор, осмотрев Верусю и проверив лекарства, которыми ее пользовала Антонина Ивановна, подтвердил и диагноз, и лечебную тактику:

– Вы и без меня прекрасно со всем справились, зря только отругали меня по телефону.

– Я и сейчас могу вас отругать, так сказать, лицом к лицу.

– За что же, уважаемая Антонина Ивановна? – с иронией в голосе спросил он.

– А за то, что пройти из поликлиники в соседний дом вы сочли для себя чуть ли не подвигом.

Врач смутился, хотел что-то возразить, но она решительно остановила его, не дав даже раскрыть рот:

– Дискуссия отменяется. Спасибо. Я провожу вас.

Дождавшись, когда за доктором закроется дверь, Вера Ильинична смущенно заметила:

– А не очень ли строго вы с ним? Все-таки врач…

– Врач? – возмутилась Антонина. – Знаешь, чтобы стать настоящим врачом, ему надо еще ртом посрать!

Лицо Веруси вытянулось.

– Господи, что вы такое говорите, Антонина Ивановна! Уж от вас-то я такого выражения не ожидала.

– Это не мое выражение, как ты изволила сказать, а лишь цитата. Я на авторство не претендую. Эти слова вместе с анатомическим пинцетом швырнул в меня хирург во время операции. Давно это было…

– Хирург?

– Ну да, я тогда только что окончила училище. Направление получила в клинику. Проработала всего-навсего три месяца, но была очень уверена в себе – еще бы: красный диплом, преподаватели хвалили, все у меня получалось быстро, споро, стояла на разных операциях у нескольких хирургов, никто не жаловался, никаких претензий, даже отмечали на пятиминутках отличную квалификацию. А тут вернулся из отпуска Пастухов…

– Академик, простите… ваш муж? – перебила ее Веруся.

– Ну, тогда он еще не был ни моим мужем, ни академиком, просто ассистент, даже без кандидатской. Защитился только через полгода.

– Боже, неужели Иван Егорович мог так выражаться? Никогда не поверю!

– А вы, Верочка, поверьте. После фронта, госпиталя, всего, что ему пришлось пережить, он мог и не такое подпустить порой. Правда, очень редко, но, как говорится, метко.

– За что же он так?

– Я ему вместо зажима подала пинцет.

– Всего-то? Каждый может ошибиться, – недоумевала Вера Ильинична.

– Это не всего-то, а серьезный промах. Понимаешь, он протягивает руку, не глядя, а я ему сую в ладонь вместо одного инструмента другой. Он рассердился. Мне бы промолчать, а я возьми да и тявкни в свое оправдание какую-то чушь, вроде того, что сама знаю, потому как вполне квалифицированная хирургическая сестра, не в первый раз… и все в таком духе. Вот тогда-то он и сказал мне эти слова и швырнул пинцет. Запомнила на всю жизнь.

– Ну надо же… А как вы могли после этого с ним работать?

– Могла. С тех пор он без меня никогда не оперировал. Сорок лет, как один день… – Антонина на мгновение задумалась, потом тяжело, опираясь на палку, поднялась и бодрым голосом объявила: – Вечер воспоминаний окончен. Пора ужинать.

– Антонина Ивановна, дорогая, неприятные воспоминания лучше стереть из памяти, а вспоминать и думать только о хорошем, – заключила «несушка».

– Нет Веруся, ты ошибаешься, стереть воспоминания невозможно, их можно только застирать, но пятна все равно остаются…

Через несколько дней Вера Ильинична смогла вернуться к себе домой, а спустя еще неделю приступить к работе. Разумеется, никому и в голову не могла прийти мысль заявлять в милицию, разыскивать преступника и тем более телефонный аппарат – нерасторопность наших правоохранителей давно стала притчей во языцех. Казалось бы, все вошло в свою колею, привычная, размеренная жизнь продолжалась. Однако воспоминания о первом знакомстве с доктором Иваном Пастуховым, которыми Антонина поделилась с Верусей, – и кто меня за язык дергал! – подумала она – всколыхнули в ее душе настоящую бурю. Было бы неверно считать, что она не вспоминала об этом эпизоде прежде, такого просто не могло быть! Однажды на вопрос своей близкой подруги, часто ли она вспоминает Ивана, Тоня ответила: «Я не вспоминаю, я помню, а это совсем разные понятия. Каждый божий день, каждый час, каждую минуту он со мной, в моих мыслях, в моих поступках. Помню все хорошее, приятное и не очень, все радости и огорчения».

Так продолжалось почти семь лет, с тех пор, как его не стало, но давешний разговор с Верой неожиданно, как забытую киноленту, словно прокрутил перед мысленным взором всю ее жизнь.

Незадолго до своей смерти, когда весь мир был озабочен грядущим миллениумом, он вдруг сказал: «Знаешь, мне безумно хочется дожить до двухтысячного года». «Почему только до двухтысячного»? – удивилась Тоня. «Ну, не только, конечно, я согласен жить и дольше, просто интересно, как будет звучать «Первое января двухтысячного года». Согласись, немного непривычно. Потому и любопытно».

Он прожил восемьдесят один год и скончался четырнадцатого января двухтысячного года, а по старому стилю – первого января…

В 1947 году Тоня окончила семилетку. От детской мечты стать врачом пришлось отказаться – отец вернулся с войны с тяжелым ранением, получил инвалидность и с тех пор бесконечно лечился то в госпиталях, то в санаториях. Денег катастрофически не хватало – заработок матери, регистратора в районной поликлинике, не мог обеспечить расходы даже на элементарное питание. Все, что можно было продать из дома, было продано в войну. На семейном совете решили, что лучше Тоне перейти в вечернюю школу, тогда у нее высвободится время, и она сможет подрабатывать в поликлинике санитаркой.

И тут началось…

В вечернюю школу без справки с места работы не принимали – мало ли кто захочет учиться в вечерней школе, для этого работать надо! Ведь школа так и называется: школа рабочей молодежи.

На работу ее не принимали, так как девочке было всего четырнадцать лет, а право работать советская власть из любви и большой заботы о подрастающем поколении предоставляла лишь с шестнадцати лет, когда гражданин получал паспорт. Вот и получалось так: чтобы учиться, нужна работа, а чтобы работать, надо подождать до шестнадцати лет. Этот замкнутый круг напоминал народную присказку: дерни за мочалу – начинай сначала…

Решение подсказала давнишняя подруга матери – по ее совету Тоня поступила в медицинское училище и вечерами работала санитаркой в маминой поликлинике, а на самом деле в поликлинику санитаркой оформилась та же подруга. И все были довольны: главврач поликлиники закрыл глаза на несоответствие анкетных данных новой санитарки с ее реальным возрастом, тем более что работа выполнялась образцово, семья слегка вздохнула, получив небольшую прибавку к своему бюджету, а подруга была счастлива помочь своим друзьям.

Училище Антонина окончила блестяще и начала работать в одной из московских клиник. Семья почувствовала себя увереннее, хотя зарплата медсестры – тоже кукушкины слезы, но иногда бывали премиальные.

Вскоре с Тоней случилось то, что случилось – первая встреча с «этим хамом и грубияном», как про себя определила она инцидент с доктором Пастуховым.

С огромным трудом, сдерживая слезы, – еще не хватало разреветься и закапать слезами стерильный столик с инструментами! – она достояла до конца операции и пошла в комнату медсестер. К счастью, там никого не было, и Тоня позволила себе всплакнуть, потом успокоилась и стала переодеваться. Ее рабочий день закончился, она собралась уходить и все думала, стоит ли рассказать маме об этом неприятном происшествии.

Раздался стук в дверь. Это было неожиданно и странно, потому что обычно сюда входили только сестры, и никто не утруждал себя проявлением хороших манер.

– Входите, – отозвалась Тоня.

В комнату вошел доктор Пастухов.

Он устало опустился на стул, стянул шапочку, обнажив голову с непослушным ежиком волос.

Она испуганно замерла, почему-то крепко прижав к груди ладони, как это делают некоторые певицы, когда берут высокую ноту, и, не мигая, буквально уставилась на незваного посетителя. Без маски он выглядел совершенно другим человеком, не похожим на того сосредоточенного, строгого, даже хмурого мужчину, что единолично властвовал у операционного стола в окружении ассистентов. У него были большие светло-голубые, можно сказать, небесного цвета глаза, прямой нос красивого рисунка, но жесткие губы, высокий лоб и светлые, словно выгоревшие на солнце, пшеничные волосы.

Тоня впервые видела его таким.

– Я вас задерживаю?

– Нет, – неуверенно ответила она.

– Тогда присядьте на минутку, пожалуйста.

Она села на краешек стула.

– Вас зовут Антониной? – спросил он.

– Да… можно просто Тоня.

– Тоня… – задумчиво проговорил он и повторил: – Тоня… – как бы пробуя на язык ее имя. – Я пришел извиниться. Простите меня за грубость.

Она смущенно молчала, не зная, как ответить, а он продолжал:

– Видите ли, Тоня, в операционной существуют свои правила, и чем раньше вы их выучите, тем будет лучше, а главное, спокойнее и вам, и всем. Первое правило: никогда не вступать в перепалку с хирургом, никогда не выяснять отношения в поисках виноватого, даже если вы уверены в неправоте хирурга. В операционной медсестра – это продолжение рук, мыслей и манипуляций хирурга. Мы должны быть едины в наших помыслах и действиях. В этом половина успеха операции. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю, – ответила Тоня. Она так растерялась от неожиданного визита Пастухова и еще более от его слов, что кроме односложных ответов ничего не могла из себя выдавить.

– Завтра с утра я оперирую на желчных путях. Вы когда-нибудь стояли на таких операциях?

– Только два раза.

– Значит, завтра будет третий, если, конечно, я прощен. Согласны?

– Может, лучше кто-нибудь из более опытных сестер встанет? – робея, спросила Тоня.

– Надо же и вам когда-нибудь становиться более опытной. Почему не начать прямо завтра?

Девушка молчала, не то раздумывая, не то боясь собственного ответа.

– Решено, – коротко бросил он, быстро поднялся и уже в дверях добавил: – До завтра.

Хирург ушел, а Тоня все еще сидела на кончике стула и думала, как же так получилось, что он все за нее решил, а она не смогла ничего возразить? Тогда зачем он приходил? Чтобы просто извиниться? Бред! Когда это хирурги извинялись перед молоденькими медсестрами! Договориться о завтрашней операции? Еще больший бред: мог просто записать в расписании на завтра ее фамилию – и все. В любом случае она вовсе не возражала еще раз встретиться за операционным столом с этим «хамом и грубияном», даже была рада, хотя и трусила немного.

Так по-настоящему началась их совместная работа. С этого момента по просьбе доктора Пастухова Тонин график точно соответствовал расписанию его операций. С ним считались, его знали и уважали с момента его прихода в клинику в 1947 году, поэтому пошли навстречу.

Студентом четвертого курса Иван Пастухов ушел добровольцем на фронт, день Победы встретил в Праге, красотой которой был очарован на всю оставшуюся жизнь, мог бесконечно спорить и доказывать, что Прага много красивее даже Парижа.

Одновременно с ним ушла на фронт и девушка, которую он когда-то любил или думал, что любил, – студентка третьего курса Ксения. Оба они были из небольшой деревушки, что в Калужской области. Родители их жили по соседству, дружили, и когда дети пошли в школу, упросили учительницу посадить ребят за одну парту. Так и закончили они сельскую семилетку. Потом еще три года учились в Калуге, живя у дальней родственницы Пастуховых, одинокой старушки, у которой с давних пор пустовал второй этаж старинного деревянного дома с просторным двором. Расположились ребята в разных комнатах, благо места хватало. Учились прилежно, по воскресеньям ездили домой, а в будни наезжали родители – то к Ивану, то к Ксении. Старушка ухаживала за ними как могла: порой напечет пирогов, порой и обед приготовит. А ребята помогали ей: в четыре руки в доме приберутся, в огороде поработают. Словом, жизнь текла совсем идиллическая.

Дружили Иван с Ксенией, как брат и сестра. Он был первым в школе по точным наукам, она увлекалась историей, литературой и с трудом одолевала премудрости математики и особенно химии. Бывало, запнется на какой-нибудь задачке, спросить у Ивана из гордости не хочет и сидит, пыхтит, вся в слезах. А он сразу догадывался: если не спустилась вниз, в залу, значит, что-то у нее неладно. Тогда заходил к ней, вмиг все объяснял.

«Я и сама собиралась так решить, только сомневалась», – оправдывалась Ксения, не желая признать себя побежденной. Иногда Иван в шутку щелкал ее по лбу, приговаривая: «Эх, ты, дубинушка, чего тут мудрить – ничего сложного». Она не обижалась, но обязательно отвечала: «Сам дурак»!

Если у Ивана все было четко расписано – когда тренировка по волейболу, когда надо в огороде картошку окучить, когда в кино сходить, то Ксения просто следовала за ним, не утруждала себя никакими графиками и расписаниями. Если он спрашивал ее, хочет ли она пойти в кино, Ксения неизменно отвечала: «Я – как ты». Если он приносил домой новую книжку, она обязательно вслед за ним прочитывала ее и на вопрос, понравилась ли ей книга, отвечала вопросом на вопрос: «А тебе»? Выслушав его мнение, всегда соглашалась с ним.

Однажды – это было в десятом классе – он рассердился и ляпнул:

– Ну что ты, как Володя Ульянов, всегда твердишь «как ты, как ты»!

Она удивилась:

– При чем тут Ульянов?

– А при том, что в детстве он всегда старался подражать старшему брату и чуть что твердил: «Я как Саша». Я считаю, что и в революцию он пошел из-за желания продолжить дело казненного брата.

– Чего ты мне тут городишь, Ваня! – рассердилась Ксения. – Тоже мне революционер! Может, и мне хочется подражать тебе, как старшему брату, разве нельзя?

– Во-первых, мы с тобой от рождения были ровесниками, так что нечего молодиться раньше времени. Вот когда состаришься, тогда можно.

– А где же твое «во-вторых»? – продолжала злиться девушка.

– Пожалуйста: у тебя это не подражание, а просто какое-то обезьянничанье.

Ксения обиделась, расплакалась и ушла к себе.

Вечером Иван поскребся в ее дверь, вошел с повинной физиономией.

– Ну что ты дуешься, Ксюш? Я же ничего обидного тебе не сказал. Просто мне кажется, что каждый человек должен иметь свое железное мнение обо всем на свете, прислушиваться к своим желаниям, а не тащиться в хвосте у чужого мнения.

– А если у меня нет железного мнения? Я всегда сомневаюсь, не уверена в своей правоте. Что же мне делать?

– Почему надо что-то делать? – удивился Иван. – Не права так не права. Ничего в этом ни страшного, ни обидного нет. Пусть так, но это будет твое мнение, твое решение и твоя ошибка или заблуждение, понимаешь?

– Понимаю… – неуверенно ответила Ксюша. – А если мне неохота ошибаться, если я тоже хочу иметь железное мнение?

– Здрасьте! По-твоему, я всегда прав и никогда не ошибаюсь? Вот, к примеру, я собираюсь поступать в медицинский, но не уверен, что из меня получится настоящий, хороший доктор. Я все еще сомневаюсь. И только когда приму решение, тогда и будет железное мнение. Но это же не значит, что и тебе следует учиться на врача.

– Я тоже хочу в медицинский, – как эхо, отозвалась Ксения.

Иван расхохотался:

– Это ты нарочно, да?

– Почему нарочно? Я на самом деле хочу быть врачом и лечить детей.

– Но ты же ненавидишь химию и с трудом с ней справляешься! Как же ты будешь поступать туда? – недоумевал Ваня.

– Ничего, вызубрю. Ты мне поможешь, – не сдавалась Ксюша.

– А если я передумаю и подамся в юридический, ты тоже пойдешь туда? – Иван с любопытством и удивлением наблюдал за реакцией Ксении.

– Нет, ты не передумаешь, – очень спокойно возразила она.

– Это почему же?

– Потому что я хорошо знаю тебя.

– Ты в этом уверена? – с легкой иронией спросил Иван.

– Да, – подтвердила она.

Он промолчал – в интонации Ксении появилась та уверенность, убежденность в своей правоте, в отсутствии которой он ее только что упрекал. Она вдруг без смущения в упор посмотрела ему в глаза, взмахнув длиннющими ресницами. Он вспомнил, как в шестом классе однажды сказал ей: «У тебя такие длинные ресницы, как у лошади» и засмеялся, а она не обиделась и тоже засмеялась.

Сейчас он не осмелился бы сказать ей такое.

Она не сводила с него глаз, и Иван почему-то смутился.

– Потому что я люблю тебя, – неожиданно произнесла Ксения, как бы завершая начатую фразу.

– Вот это новость… – опешил он.

Несколько мгновений оба молчали, потом Ксения решительно поднялась и заявила, что ей надо готовить уроки, что у нее мало времени, что на носу выпускные экзамены и еще много чего, поэтому лучше бы ему идти в свою комнату и тоже заняться делом.

Уже подойдя к двери, Иван оглянулся на девушку и растерянно спросил:

– А мне что прикажешь с этим делать?

– С чем? – словно не понимая, о чем речь, пожала плечами Ксения.

– С тем, что ты сказала.

– Вольному воля – хочешь, спрячь на память, хочешь, забудь, а хочешь, зарой в огороде.

Иван с досадой махнул рукой и вышел, осторожно затворив за собой дверь, словно боялся спугнуть или разбудить кого-то.

До самого окончания выпускных экзаменов к этому разговору они не возвращались, но из их взаимоотношений ушло, исчезло что-то неуловимое, наверно, простота и естественность. Внешне поведение Ксении оставалось прежним. А вот Иван словно насторожился: стал внимательно наблюдать за подругой, – конечно, так, чтобы она этого не заметила, – как будто видел ее впервые и пытается понять, что же она из себя представляет. Впрочем, точно передать состояние Ивана весьма затруднительно, тут правильного определения не подберешь. Порой он сам на себя злился – какого черта! Все было хорошо, просто замечательно, и надо же было ей ляпнуть такое! Тогда он начинал злиться на девушку, а затем вновь корил себя: ну, сказала и сказала, мало ли что человек может сказать, не подумавши, стоит ли из-за пустых случайных слов огород городить? Сейчас важнее всего думать об экзаменах и не дать этой дубинушке-Ксюшке схватить «посредственно» по химии.

А если слова эти вовсе не случайные?..

Юля стояла на платформе со своими чемоданами и с тревогой оглядывалась. Пассажиры выходили из вагонов, их встречали заждавшиеся родственники, знакомые, носильщики с тележками и, подхватив вещи, они сливались в единую людскую массу. Толпа обтекала девушку с обеих сторон и удалялась, устремившись в город.

Невостребованные носильщики наперебой предлагали ей свои услуги, но Юля только мотала головой и не сходила с места. Собственно, ждать ей было некого, так как никто и не должен был ее встречать, просто она растерялась и стояла, пытаясь адаптироваться к непривычной обстановке. Только на одну минутку пришло раскаяние – почему она не попросила Сильвию встретить ее, а только сообщила в телеграмме, что приезжает в Москву такого-то числа, ни номера поезда, ни времени прибытия не указала. Но Юля быстро отогнала эту мысль, полагая, что поступила правильно. Почему так было правильно – она не стала анализировать, просто знала, что так лучше.

Подъехал еще один носильщик с тележкой, спросил:

– Девушка, тебя не встретили, да?

По смягченному «ли» Юля сразу уловила легкий молдавский акцент и ответила по-молдавски:

– А я никого и не жду.

– Оу! Так ты молдаванка или что?

– Или что, – улыбнулась она. – Только наполовину.

– О’кей, и половина тоже хорошо. Главное, что язык знаешь. Давай, я тебя до такси подвезу. Не бойся, денег не возьму.

– Спасибо. Только деньги у меня есть, зачем же бесплатно?

– Давай, давай, не стесняйся, я в другой раз и в другом месте заработаю, а деньги тебе еще пригодятся – Москва деньги любит. Ты ведь в первый раз в Москве или как?

– В первый… – растерянно проговорила девушка. – Вы что, сговорились все, что ли? Откуда это видно?

– Да уж видно, – улыбнулся носильщик, но не стал уточнять. – Вот поживешь здесь чуток, сама разберешься. – Он подкатил чемоданы к стоянке такси, погрузил их в багажник машины, пожелал Юле успеха и помахал рукой. И только в эту минуту девушка вспомнила, что Алексей не советовал садиться к вокзальным таксистам, но было уже поздно – машина тронулась с места, а водитель привычно спросил:

– Куда едем, красавица?

…Такси притормозило у девятиэтажного блочного дома, на первом этаже которого разместилась парикмахерская, а на третьем снимала комнату внучка их унгенской соседки. Она частенько навещала свою бабушку, и Юля с детства знала ее, но отношения их дружбой вряд ли можно было назвать: во-первых, она была лет на пять старше Юли, что в юном возрасте воспринимается как огромная разница, во-вторых, отличалась какой-то особой, броской, зазывной красотой, и это, видимо, придавало ей уверенности не по годам и даже строптивости, отчего Юля слегка робела и тушевалась даже при недолгом общении с ней. Окончив школу, девушка подалась в Москву, на заработки. В письмах домой писала, что хорошо устроилась, присылала с оказией и по почте деньги, однажды даже фотографию прислала – такая вся из себя модная, ухоженная. Звали ее Сильвией, а домашние – Сибикой. Года три она не приезжала в родной город, а вспомнили о ней Юля с матерью, когда случилась эта беда, перевернувшая всю их жизнь…

С молодым человеком Юля познакомилась на выпускном вечере в школе. Нику был братом ее одноклассницы, учился на последнем курсе Кишиневского университета и приехал в Унгены с ворохом подарков, чтобы поздравить сестренку. Она и пригласила брата на вечер.

Случилось то, что случалось уже сотни и тысячи лет: Нику увидел Юлю, Юля увидела Нику, и им захотелось быть рядом, вместе, притом сразу и навсегда. А что? Бывает и такое…

Они танцевали весь вечер. Он не выпускал ее руки, словно боялся, что она исчезнет или испарится. Сестренка его ехидничала и пыталась увести брата, но он только отшучивался и повторял: «Не тормоши меня, а то я потеряю мою находку». Потом он вместе с сестрой пошел провожать Юлю домой, а на следующий день приехал без предупреждения.

Дверь открыла Ольга, Юлина мама.

– Здравствуйте, меня зовут Нику, – выпалил он с порога. – Я пришел просить руки вашей дочери.

Ольга не растерялась лишь только потому, что приняла это за шутку, тем более что накануне вечером, вернувшись домой, Юля рассказала ей о своем новом знакомом, о том, какой он красивый, веселый и остроумный парень.

– Проходите в комнату, пожалуйста, – улыбнулась Ольга. – Такие предложения не стоит делать, стоя на пороге.

Он вошел, и только когда хозяйка усадила его в мягкое кресло, а сама устроилась напротив, она заметила, как напряжен он и скован. Не очень похоже, что эта выходка всего лишь шутка, мелькнула у нее в голове мысль.

В то же мгновение раздался голос Юли:

– Кто там, мама? – и в комнату вошла дочь в домашнем халатике. – Ой! Это вы? Что-нибудь случилось?

Нику встал, подошел к Юле и обратился к Ольге:

– Вы ничего мне не ответили…

– Молодой человек… – начала Ольга, но Нику перебил ее.

– Меня зовут Нику.

– Да-да, извините… Нику, как вы себе это представляете? Вот так вот сразу…

– Я могу узнать, что здесь происходит? – спросила Юля, переводя взгляд с матери на Нику.

Он хотел было ответить, но Ольга не дала ему раскрыть рот:

– Вот, молодой человек просит твоей руки. Только познакомились, ничего друг о друге не знаете и вообще… Как тебе это нравится?

Юля вдруг положила руку на плечо Нику и тихо проговорила:

– Мамочка, мне это очень нравится, не сердись, пожалуйста.

Все произошло совершенно неожиданно и для матери, и для самой Юли. Даже Нику не предполагал такой реакции, хотя в глубине души очень надеялся, что Юле он тоже приглянулся и она не откажет ему или, по крайней мере, хотя бы обнадежит.

Все трое замерли в молчаливом ожидании, хотя неизвестно, чего они могли ждать. Только один из них знал – он ждет ответа на свой вопрос. Впрочем, в словах девушки ответ уже прозвучал, но мать своего слова еще не сказала. А чего хотела дождаться Юля? Что мать не сочтет поступок Нику примитивной эксцентричностью и согласится на этот скоропалительный брак? Это невероятно! Ведь еще минуту назад Юля и сама помыслить не могла об этом, хотя прекрасно понимала, что влюбилась в него с первого взгляда, с первого прикосновения его руки, когда он повел ее танцевать. Вчера, распрощавшись у ее дома, он ничего не сказал о своих намерениях, только, глядя ей в глаза, очень проникновенно и трогательно произнес: «Я так счастлив, что встретил вас…» «Что же будет, что будет?» – думала она и смотрела на мать молящими глазами.

Озадаченная Ольга встала, прошлась по комнате, пытаясь унять волнение, потом остановилась напротив молодых. Она так пристально вглядывалась в их лица, словно искала там выход из создавшейся ситуации. Ее девочка, ее нежная, трепетная Юлечка, совсем еще ребенок, тростиночка на ветру трудной судьбы, что выпала им обеим на долю, полюбила чужого человека, о котором ровным счетом ничего не знает, и собирается покинуть ее. Столько лет она ждала этого мига, когда дочь получит аттестат зрелости, поступит в институт, станет сильным, уверенным в себе самостоятельным человеком… И вот…

С тех пор, как муж ушел, исчез, растворился на просторах огромной страны, оставив ее с двухлетней дочерью на руках, от него не было ни весточки, ни копейки. А ведь до женитьбы они целых два года встречались, дружили, любились, знали друг друга до ниточки, до донышка, и никто никогда не мог бы даже предположить такое завершение этого счастливого брака.

На учительскую зарплату и небольшой приработок машинистки и репетитора Ольга подняла девочку, ни в чем, ни разу не отказав ей, гордясь ее успехами и радуясь, что скоро, скоро все у них наладится. Что же теперь ей делать? Отказать? Запретить? Постепенно все утрясется: влюбленность пройдет, и жизнь вернется в свою колею… А если этот красавец и есть настоящее счастье Юли, а она, мать, возьмет и все поломает…

Ольга без сил опустилась на диван.

– Поступайте, как считаете нужным, вы уже взрослые, решайте свою жизнь сами…

Свадьбу сыграли поспешно, потому что Нику должен был вернуться в Кишинев и сдавать госэкзамены. Юля же решила поступать в следующем году, а пока дождаться возвращения мужа в Унгены. Она носилась по городу, делала покупки, переставляла в квартире мебель, сшила шторы, красивые чехлы на старые кресла, словом, готовилась к новой жизни.

Ольга, глядя на дочь, на ее светящиеся от счастья глаза, радовалась, и постепенно тревога в ее душе уступала место надежде, что все будет хорошо.

Нику вернулся и поселился у них, благо квартира была просторной, трехкомнатной, оставшейся после смерти родителей Ольги. Казалось, счастье, что столько лет обходило их дом стороной, внезапно одумалось и решило воздать им сторицей за годы многотрудной жизни.

Нику начал работать в школе, преподавал историю и довольно быстро завоевал авторитет и среди учителей, и среди школьников. Был строг, требователен, но справедлив, за что его и любили ребята. Юля поступила на курсы итальянского языка, чтобы когда-нибудь вместе с мужем съездить в Италию, страну своей мечты. Вечерами она раскрывала свои тетрадки и занималась с Нику. «Я не хочу быть переводчиком при тебе, лучше, если мы оба сможем общаться на языке. Ты согласен?» Он соглашался, он всегда соглашался с ней, никогда не перечил, не спорил и вовсе не потому что уступал ей – просто они думали одинаково, их желания удивительным образом совпадали. «Наши мысли всегда в унисон», – шутила Юля.

Жизнь текла розовым потоком, но не сиропом, а насыщенно, интересно, активно: молодые ходили в гости, принимали у себя друзей, ездили в Кишинев – в театр, на выставки, зачастую оставались переночевать у друзей и каждый день, каждый миг открывали друг в друге новые, еще не ведомые им черточки.

Ольга, казалось, помолодела, не ходила – летала, словно сбросила с плеч целый десяток лет.

Одно лишь из задуманного не получилось: к концу года совместной жизни Юля обнаружила, что беременна, и поступление в институт, понятное дело, отодвинулось на неопределенный срок.

В дверь позвонили. Три звонка – значит свои. Такая была традиция, сохранившаяся со времен коммунальной квартиры и перенесенная в отдельную четырехкомнатную квартиру, что так удачно удалось выменять, соединив дарованную государством академику Пастухову трехкомнатную с квартирой Тониных родителей, оставшейся после смерти отца.

Антонина Ивановна только что поужинала и уселась слушать музыку. Полчаса классической музыки вечером – обычный ритуал при жизни Ивана Егоровича – давно уже стали для нее и потребностью, и необходимостью. Она поставила любимую пластинку с экспромтом Шуберта в исполнении Розы Тамаркиной. Когда-то муж хотел переписать ее на компакт-диск, так же как и многие другие пластинки, приобретенные еще в советские времена. Это сулило, во-первых, большое удобство при выборе необходимого произведения, а во-вторых, высвобождало колоссальную площадь, занятую шкафами с пластинками. Даже в такой просторной квартире знаменитая фонотека академика Пастухова весьма агрессивно наступала на жизненное пространство хозяев. Но специалисты, с которыми доктор консультировался, в один голос заявили, что переписка может привести к изменению звука. Кроме того, невозможно было расстаться с раритетами, которые много десятилетий собирал доктор, начиная буквально с первых послевоенных лет. Сперва это были случайные покупки, от случая к случаю, как рассказывал Иван Егорович на встречах с начинающими, вернее, будущими филофонистами. Потом это стало потребностью, постепенно переросшей в страсть, и он стал одним из известных филофонистов, обладателем огромной фонотеки, записей и компакт-дисков, уважаемым членом международной федерации филофонистов. Он обменивался пластинками, следил за новинками, тщательно собирая записи любимых исполнителей. У него были свои пристрастия. Так, из советских скрипачей он предпочитал Леонида Когана самому Давиду Ойстраху, а блестящего виолончелиста Даниила Шафрана Ростроповичу, которого, тем не менее, считал лучшим исполнителем современной музыки.

Тоня слушала игру Тамаркиной и с горечью думала, что имя этой талантливой и очень красивой пианистки, так рано умершей, уже забыто, хотя живы еще те, кто бывал на ее концертах, кому посчастливилось наслаждаться блестящим, изящным мастерством пианистки. Нынче даже старшее поколение не помнит ее. Разве в архивах нашего радио не сохранились ее записи? Почему мы ведем себя так, словно русское исполнительское искусство родилось только сегодня или, по крайней мере, вчера? Есть очень краткий перечень имен, звучащих на радио и телевидении постоянно, и – все! Так, словно до них была пустота. Но тогда откуда они возникли?

Три звонка в дверь прервали ее размышления. Она не стала останавливать проигрыватель, тяжело поднялась и, опираясь на трость, пошла открывать дверь. Странно – она никого не ждала. Впрочем, так звонить мог только Алексей, но он еще не вернулся из Кишинева.

– Кто там? – спросила Тоня.

– Серый волк! – привычно отозвался знакомый баритон.

– О, Господи, так и напугать можно! Тебя же не должно быть в Москве, – Антонина открыла дверь.

На пороге стоял улыбающийся загорелый, словно с курорта, Алексей, такой родной и любимый, что сердце радостно забилось в груди – солнышко ее приехал! Антонина обняла его, увлекла в комнату, а он упирался, повторяя:

– Корзину, корзину не забудь, мама Тоня! Корзину!

– Что за корзина? Откуда ты явился? Почему ты не в Кишиневе? Почему не сообщил о приезде?

Наконец Алексею удалось втащить огромную корзину с фруктами, которую он оставил за порогом, чтобы устроить небольшой сюрприз.

– Вот это встреча! С музыкой, с Шубертом! Ух, до чего же я соскучился, – Алексей плюхнулся на диван, усадил Антонину рядом, обнял ее.

– Что случилось? – продолжала она свои вопросы.

– Мама Тоня, ты меня с порога засыпала вопросами. Да ничего не случилось, все хорошо, все прекрасно. Уехал всего-то на пару дней раньше. Всю программу выполнил: на конференции нормально выступил, потом к Сережке закатился, он меня встречал и принимал, как бога! Нажрались…

– Пили, значит, – констатировала Антонина.

– Ты говоришь с таким прискорбием, словно собираешься наставлять на путь истины алкоголика. Нажрались – это значит нажрались всякой вкуснятины, которую готовят мать и жена Сергея, ну и вина попили в свое удовольствие, а как же! В Молдавии – да вина не попить, это смешно. В Москве, может, нашему Онищенке оно и не нравится, а мне так в самый раз. И тебе привез, настоящего, деревенского. Вот она, бутыль, спряталась под фруктами. У них на даче, представляешь, виноград «изабэлла» растет, они сами из него вино делают. – Алексей извлек из корзины бутыль литра на два, поставил на стол.

– Ах, хитрец доморощенный! Ну-ка сядь и все по порядку рассказывай – что да как и почему.

– Да нечего рассказывать, честное слово! Приехал и все.

– У матери был?

– Вестимо. Забросил корзину с фруктами и – к тебе.

– Господи, как ты все это дотащил? Тебя не приняли за перекупщика?

– Что ты! Весь поезд Кишинев – Москва забит вином и фруктами, просто благоухает.

– Как там мать?

– Она на даче. Завтра поеду. У меня ведь еще несколько дней отпуска есть.

– Надо бы сегодня, а то обидится, – наставительно заметила Антонина.

– Ну, не ехать же на ночь глядя. Завтра с утра отправлюсь. Я уже позвонил ей, она знает.

– Ладно, давай покормлю тебя. Я-то успела поужинать, но винца с тобой попью за встречу. И все-таки выкладывай, чего это ради ты заторопился в Москву?

– Ну надо же! Ничего от тебя не скроешь, – засмеялся Алексей. – Так и быть, расскажу все по порядку. Ты сиди, я сам на стол накрою. – Алексей направился на кухню, через пару минут вернулся с подносом, спросил: – Мне никто не звонил?

– С этого надо было начинать, дружок, – Антонина поднялась с дивана, взъерошила Алексею волосы – они были точно такие, как у отца, пшеничные.

– А что особенного? Просто спросил.

– Просто отвечаю: никто не звонил.

– Не звонил – так не звонил, – заключил Алексей, расставляя на столе тарелки, разливая вино и усаживая Антонину.

Они просидели за столом до полуночи. Алексей рассказал о случайной встрече в Унгенах, о необыкновенной, на его взгляд, девушке Юле, о том, что он по-человечески беспокоится о ней, потому что она такая хрупкая и беспомощная и, кажется, не очень счастливая.

Антонина внимательно слушала его, и когда он сказал, что «по-человечески» беспокоится о ней, не преминула вставить: «Ясное дело, не по-звериному же». Алексей закончил свой рассказ, заключив сообщением, что ехать бедной Юле следовало в Бутово. Антонина всполошилась:

– Знаешь, солнышко, я рада, что нашлась девушка, судьбой которой ты до такой степени заинтересовался.

– Я не просто заинтересовался, мама Тоня, мне очень беспокойно, не знаю почему, но чувствую, здесь все непросто, есть какая-то трагедия, боль, не знаю, как назвать, и это не дает мне покоя.

– Ты беспокоишься – и только?

– А что бы ты хотела услышать, мадам следователь?

– Что ты без памяти влюбился, вот что, мой дорогой! Хочу успеть взглянуть на внука или внучку, но, боюсь, не доживу.

– Может, мне следовало прямо в поезде сделать ей предложение, а еще лучше сразу жениться, а?

– Совсем не смешно. Надеюсь, ты догадался хотя бы адрес ее запомнить?

– Конечно, – заверил ее Алексей.

– Тогда ложись немедленно спать, а завтра пораньше отправляйся туда, все толком разузнай, и чтоб никаких загадок – не зря же ты примчался в Москву раньше времени. На дачу поедешь позже. Иди. Я сама уберу со стола.

– Спасибо, мама Тоня, ты всегда меня понимаешь с полуслова. Я очень люблю тебя. – Алексей обнял Антонину и направился в свою комнату.

– Полагаю, она хорошенькая? – вдогонку спросила Тоня.

– Я не успел об этом подумать.

– Об этом не думают, это сразу видно, конспиратор. Ладно уж, иди спать.

– Я забыл тебе сказать – у нее на пальце было обручальное кольцо. Целых два… – задумчиво произнес Алексей.

Антонина промолчала.

После минутного размышления наставительно заметила:

– Ты знаешь, не в моих правилах делать поспешные выводы. И тебе не советую гадать. Если ты почувствовал, что девочка в беде, и это тебя волнует, поезжай и все выясни. Спокойной ночи.

…Водитель был настолько любезен, что сам вызвался донести чемоданы. Он погрузил их в лифт, а потом поднес прямо к двери квартиры. Юля была приятно удивлена – так не соответствовало поведение таксиста неприглядной характеристике, данной Алексеем.

На звонок вышла заспанная Сильвия.

– Приехала? – не то объявила, не то спросила она, зевая.

– Да… – сразу же засмущалась Юля. – Привет, Сибика, как давно мы не виделись.

– Входи, входи…

Девушки затащили чемоданы и только потом обнялись и расцеловались. Хотя они и не были прежде близкими подругами, но сейчас их буквально бросило друг к другу. Старшая, Сильвия, истосковалась по родным, и приезд Юли стал для нее связующей ниточкой с ними, с милыми патриархальными Унгенами, с прежней, пусть небогатой, но беззаботной жизнью, когда она и представить себе не могла, сколько унижений, цинизма и бесправия придется ей испытать. Юля же кинулась к ней, как к спасительной пристани в конце утомительного путешествия, наполненного волнением, страхом перед неизвестностью, тоской по матери и, главное, болью за маленького Нику, только-только начинающего лепетать, такого похожего на большого Нику, такого родного и любимого, что разлука с ним разрывала ей сердце.

На глазах у обеих появились слезы.

– Ну, ладно, – решительно прервала сентиментальную сцену Сильвия. – Тут принято говорить, что Москва слезам не верит. И это правда. Надо держаться из последних сил, если хочешь работать. Никаких слез. Давай для начала поедим, а уж потом наговоримся всласть и все обсудим.

– Помоги мне открыть этот чемодан, а то фрукты уже третий день томятся без воздуха, как бы не испортились, – попросила Юля.

Девушки извлекли из чемодана такое количество фруктов, что Сибика совершенно искренне ахнула и заметила:

– Да-а… Только очень близкий человек способен тащить такую тяжесть с пересадками и в одиночку. Извини, что не встречала тебя. Понимаешь… сейчас вроде как сезон: жены разъехались по дачам и курортам, а мужики тоскуют на воле и не знают что делать с наступившей свободой, а для нас самая работа.

Юля не поняла, при чем здесь дачи и курорты и почему для одних свобода, а Сибике – наоборот. Она не стала ничего выяснять – нехорошо с первой же минуты приставать с расспросами. Еще успеется.

– Ну что ты, я ведь и не рассчитывала, знаю, что работы у тебя много, да и зачем тащиться в такую даль, на вокзал, если можно справиться самой.

– Спасибо, Юлечка, тебе большое. Тут, знаешь, каких только фруктов нет в супермаркетах и на рынке…

– Ну что ты! – перебила ее Юля. – Разве можно сравнить с этими? Тут ведь все свое, из нашего сада.

– Я как раз это и хотела сказать, – добавила Сильвия, и вновь глаза ее увлажнили слезы.

Девушки обнялись…

Выпускные экзамены шли своим чередом, и, казалось, небольшой инцидент был позабыт, но тут неожиданно для Ивана зашел к ним одноклассник Витя, высокий, спортивный парень с огромными серыми глазами и по-девчачьи румяными щеками, но уже с заметным пушком. Ксюша встретила его и повела в свою комнату, бросив на ходу Ване:

– Мы с Витькой займемся химией.

И ушла, взмахнув своей толстенной косой, словно хвостом вильнула.

Витя был круглым отличником, а химию знал особенно хорошо, «блестяще», как говорила строгая химичка. Немудрено, что он готовился на химфак в педагогический институт, о чем знал весь класс. Мальчик немного удивился, когда к нему обратилась Ксения с просьбой помочь ей получше подготовиться к экзамену, потому что Ваня вполне мог сам сделать это. Но он не стал отказываться – мало ли, может, Ваня, занимается другим предметом и ему некогда. Вот он и пришел помочь Ксении.

Прошел примерно час, и когда Витя собрался уходить, Иван, прощаясь, спросил его:

– Ну как, готова наша Ксюша к экзамену?

– Надо бы, конечно, еще позаниматься, она слабовато справляется с валентностью. Может, ты сам подгонишь ее?

– Я бы с удовольствием, да только ей, видишь ли, моей помощи маловато показалось, а ты специалист – первый класс.

– Нечего зря языком-то молоть, – довольно грубо оборвала его Ксюша и, взяв под локоть Витю, вышла вместе с ним из дому, бросив через плечо Ивану:

– Я провожу его.

Минут через пять она вернулась.

– Ну и зачем ты притащила эту версту коломенскую? – набросился на нее Ваня.

– Он не верста коломенская, а просто стройный.

– Ну, пусть стройный, мне это неинтересно. Ты все же ответь мне, зачем понадобилось его просить?

– А что тут такого?

– Но это же смешно. Я обещал тебе позаниматься и не собираюсь отказываться.

– Мало ли как все обернется, вдруг у тебя времени на меня не хватит, – заявила Ксюша.

– У Витьки, значит, хватит, а у меня нет?

– Витька отличник, – не сдавалась девушка.

– То-то и оно – отличнику больше времени нужно для занятий, чтобы быть круглым и первым парнем на деревне. Скажи лучше, что тебе просто глянулся этот красавчик, а химия здесь ни при чем.

На лице Ксении мелькнула хитрая улыбка – именно этого она и добивалась: вызвать ревность у Ивана. Как только додумалась до такой уловки наивная, неискушенная деревенская девочка, остается гадать. Впрочем, для женщины, рожденной истинной женщиной, с ее интуицией, умением любить и добиваться ответной любви, не так уж и важно, где и когда она появилась на свет, куда, в какие края забросила ее судьба.

– Вот еще! Скажешь тоже, – взмахнула своими ресничищами Ксюша и ушла к себе.

Иван отправился в свою комнату и еще долго пытался понять, почему приход одноклассника так взбудоражил его: была ли это обида на то, что ему как репетитору предпочли другого, или что-то совсем иное…

Примерно через полчаса неожиданно вошла Ксения.

– Так мы будем заниматься или у тебя нет времени?

– Опять за свое? Садись, сейчас разберемся с твоими валентностями, невелика премудрость. Вот смотри…

Они прозанимались почти полтора часа. Ваня был доволен: хоть сейчас спроси по этой теме – Ксюша даже на «отлично» могла бы ответить.

Наконец экзамены позади. Аттестаты оба получили хорошие: ни одного «посредственно»! Правда, у Вани больше «отлично», а у Ксюши в основном «хорошо».

На выпускном вечере класс словно подменили: вчерашние девчонки с косичками преобразились в прекрасных девушек с непривычными замысловатыми прическами, а мальчишки, как по мановению волшебной палочки, вдруг повзрослели. Начались танцы. Иван танцевал с Ксенией, а когда объявили белый танец, к нему подскочила разрумяненная, возбужденная Танечка, веселая хохотушка, мечтавшая «выучиться на актрису».

– Потанцуем? – спросила она, еще не отдышавшись после предыдущего танца.

Иван не успел ответить, потому что в то же мгновение между ними стремительно вклинилась Ксюша, выпалив на ходу:

– Белый танец я танцую с Ваней! – положила руку ему на плечо, и они плавно задвигались под мелодию танго.

Ошарашенная Таня, пожав плечами в недоумении, отошла в сторонку.

– Ты чего озорничаешь? – улыбнулся Иван. – Вот отдергаю за косу, будешь знать.

– А пусть не зарится на чужое, – заявила Ксения, продолжая танцевать, и стала подпевать мелодии, звучащей из патефона.

Иван ничего не ответил. Ему вдруг сделалось так хорошо и тепло на душе, что он уткнулся подбородком в волосы Ксении, подумал, как здорово, что она не стала прибегать ни к каким ухищрениям для сооружения новой прически, а сохранила свою косу в прежнем виде, только вплела в нее узкую зелененькую ленточку, отчего стала похожа на весеннее деревце, распускающее почки. А волосы пахли чем-то знакомым, родным. Он крепче обнял ее, и когда пластинка закончила свое верчение, еще несколько мгновений стоял так, не выпуская из объятий девушку.

– Давай сходим завтра в театр, а то пора домой, в деревню собираться, а театр на лето уедет в отпуск. Когда еще придется приехать в Калугу, – предложил он.

– Давай. Это ты здорово придумал…

Возвращаясь домой, они сделали небольшой крюк, чтобы взглянуть на афишу театра и узнать, есть ли билеты на завтра. Касса уже не работала, но они все-таки решили прийти завтра наудачу. Ребята и прежде бывали в театре, но в десятом классе им почти не удавалось урвать время на развлечение.

Калужане очень гордились своим театром, одним из старейших в России, открывшемся в 1777 году постановкой пьесы, специально написанной к этому событию поэтом Василием Майковым. В этом театре играли Пьер Садовский, родоначальник знаменитой актерской династии, совсем еще молоденькая Мария Савина, Певцов, гастролировали Щепкин, Федотова, Давыдов. Не каждому провинциальному городу выпадает такая удача!

И Ксюша с Ваней тоже считали, что им повезло – целых три года жить и учиться в старинном городе, где столько исторических мест, где такой знаменитый и великолепный театр, где жил сам Циолковский.

Теперь предстояло ехать в Москву…

Вопрос о будущей профессии решился как-то сам собой: перед самым выпускным вечером ребята долго и серьезно обсуждали, почему каждый из них выбрал именно медицину. На самом деле это Ваня завел разговор, специально, чтобы убедиться, что Ксюша сознательно приняла решение, а не просто следует за его желанием стать врачом. Ей действительно представлялось собственное будущее в детской больнице, желательно в родном селе, откуда – она это хорошо помнила – матери-колхозницы вынуждены были возить больных детей в Калугу.

– А я сделаю все, чтобы у нас открыли настоящую больницу, тогда и врачи к нам потянутся, не станут уезжать в область, – заявила она, разгорячившись.

– Давай сначала выучимся, ладно? – усмехнулся Ваня.

– Нет. Сначала мы поступим в институт, – уточнила Ксюша.

– Ну, это как получится…

– Ты что, не уверен? – удивилась она.

– Вот поступим – тогда и буду уверен, – твердо заявил Иван.

На следующий день долго прощались с хозяйкой дома, которая так привыкла к ребятам и полюбила их, что даже всплакнула, сняла образ, благословила их, говоря:

– Будьте счастливы и удачливы, не расставайтесь никогда.

Ребята засмущались, но возражать старушке не стали.

Вечером был запланирован театр, а рано утром предстояло отправляться в родное село, правда, ненадолго, потому что наступала пора подачи заявлений в институт, а там и вступительные экзамены. А пока они разошлись по своим комнатам и стали складывать вещи.

Ксения почти закончила сборы, когда за дверью раздался голос Вани:

– Ксюш, а Ксюш, давай немного посидим в зале.

Ксения вышла, взглянула вопросительно на парня, но не стала ничего говорить.

Они спустились вниз. Тогда Иван взял ее за руку и очень медленно и отчетливо, словно боялся, что Ксения его не поймет, сказал:

– Я не знаю, как мне жить без тебя…

– Почему же без меня, – отозвалась она. – Разве мы не вместе едем в Москву? Может, ты думаешь, что я не поступлю и вернусь домой?

– Я так не думаю, хотя все может случиться, – грустно заметил Ваня.

– Тогда что же?

– Не знаю… пока не знаю… Просто тревожно – вдруг женское и мужское общежития находятся в разных местах, и тогда мы будем встречаться редко, только на лекциях.

– Давай сейчас ничего не загадывать, а там я что-нибудь придумаю. Вот увидишь, все образуется, – очень рассудительно, по-взрослому заключила Ксюша.

Юля родила мальчика и настояла, чтобы его назвали Николаем.

– А не будет ли путаницы – два Нику в доме, поди разберись, к которому обращаются, – смеялась Ольга.

– Разберемся, ма, привыкнем. Будет Нику большой и Нику маленький, не перепутаем, – отвечала Юля.

Молодой отец от счастья и гордости – как же, сын! – был на все согласен, только бы малыш рос крепким.

Начались обычные заботы, ночные кормления, недосыпание. Нику старался максимально освободить молодую жену от хлопот. И хотя Ольга помогала как могла, но работу не хотела бросать. Поэтому Нику засиживался заполночь, проверяя контрольные работы, готовясь к очередному уроку, а ночью вставал, чтобы подать Юле малыша для кормления. Старался в свободные от работы часы гулять с Нику, чтобы дать Юле поспать лишний часок.

Чуть-чуть стало легче, когда малышу исполнился год. Жизнь без ночных кормлений, частых смен пеленок стала казаться почти удовольствием. К тому же малыш встал на ноги, начал произносить такие долгожданные слова «папа» и «мама», а Юля расцвела, похорошела и вся светилась. Супруги словно заново обрели друг друга, и любовь вспыхнула с новой силой.

А потом в их жизнь, как бандит из-за угла, ворвался черный день, хотя и пришел он в ясное, солнечное воскресное утро.

После завтрака Нику с ребенком отправился на прогулку в парк. Юля, закончив домашние дела, собиралась присоединиться к ним чуть позже.

Нику большой шел пешком, а Нику маленький восседал в прогулочной коляске, улыбаясь то ли солнцу, то ли прохожим, которые заглядывались на очаровательного малыша.

Они переходили улицу, когда припаркованный у обочины трейлер вдруг с неожиданной скоростью попятился по наклонной улице вниз, неотвратимо направляясь на пешеходов. Нику с коляской оказался ближе всех к машине и когда услышал чей-то истерический крик и оглянулся, было катастрофически поздно: огромная машина уже сбила его с ног. Последним проблеском сознания, собрав волю в кулак, он успел со всей силой, на которую был способен в этом положении, оттолкнуть от себя коляску. Чьи-то руки подхватили ее и отвезли подальше от места катастрофы. Еще два человека не успели увернуться от машины-убийцы. Трое молодых мужчин побежали за трейлером, пытаясь заглянуть в кабину, чтобы выяснить, есть ли там водитель, который без сигнала, без контроля решился дать задний ход, или эта махина сама сорвалась с тормозов и покатилась вниз с подъема. Кто-то вызвал «Скорую», сообщили в милицию… Люди кричали, негодовали, плакали, толпа нарастала, окружая бездыханные тела пострадавших. Картина была столь чудовищна и очевидна в своей непоправимости, что никто даже не пытался оказать им помощь.

Когда Юля, закончив домашние дела, направилась в парк, предвкушая приятную прогулку на свежем воздухе, и увидела скопление народа, машины милиции и «Скорой помощи», она решила обойти стороной толпу зевак. Первое, что ей бросилось в глаза, – знакомая коляска, стоящая лицом к парку, спиной к переходу. Около коляски незнакомая пожилая женщина озиралась по сторонам, словно кого-то искала. Юля ринулась туда, бросилась к коляске, схватила Нику-маленького на руки, прижала к себе и только тогда с удивлением обратилась к женщине:

– Простите, но это мой ребенок! Почему он у вас? Где мой муж?

– Деточка, – едва сдерживая слезы, попыталась ответить ей незнакомка, – деточка…

Она осеклась, потому что поняла, что изуродованный труп, лежащий там, где случилось несчастье, и был, наверное, мужем этой прелестной девушки.

– Что вы хотели сказать? – не дождавшись ответа на свои вопросы, в нетерпении спросила Юля.

Женщина молчала.

«Сумасшедшая какая-то». – подумала Юля, посадила ребенка в коляску и пошла по направлению к парку. Какой смысл общаться с незнакомкой, если сейчас Нику все ей объяснит. Никаких предчувствий, никаких волнений, кроме легкого недоумения по поводу этой сумасшедшей, она не испытывала. Конечно, странно, что муж доверил ребенка случайному человеку, но, видимо, у Нику был свой резон.

В парке Юля приткнула коляску к скамье, где они обычно располагались своим маленьким семейством. Нику на месте не было. Значит, скоро придет. Она поставила малыша на ножки, и он радостно пошел самостоятельно гулять вдоль длинной скамьи, придерживаясь за нее ручками. Прошло минут десять. Нику не возвращался. Юля пожалела, что ушла, не дождавшись объяснений странной женщины.

К ним подсела немолодая пара и, как это порой бывает, когда люди возбуждены, продолжая начатый ранее разговор, они вновь и вновь пересказывали друг другу подробности события, которому оба были свидетелями.

Юля не могла не слышать их взволнованной беседы, но даже когда начала понимать, что произошло, какие-то таинственные, неизведанные защитные силы ее хрупкого существа словно отгородили ее от чудовищной действительности, отторгая от нее информацию, которая безжалостно разрушала молодую жизнь, любовь, счастье.

Тем временем в парке народу все прибывало и прибывало. По всей вероятности, насмотревшись ужасов, люди хотели отвлечься, обрести спокойствие в окружении бесстрастной природы. Но, увы, разговоры звучали все на ту же тему – такова природа человека, любящего с удовольствием посудачить о чужой судьбе, подсознательно полагая себя неуязвимым.

Казалось, обрывки фраз, восклицаний, сожалений, сливаясь в одну аморфную, бесформенную массу, окутали Юлю со всех сторон и сейчас раздавят ее вместе с ребенком. Она вдруг отчетливо поняла, что ждать Нику бесполезно и надо скорее возвращаться домой.

Юля посадила маленького Нику в коляску и поспешно, почти бегом, направилась к выходу из парка, но не к тому, через который вошла, а к дальнему, от которого чуть дольше было идти к дому…

Пройдет еще не один день, пока она вернется из своего беспамятства, чтобы полной чашей испить непостижимое, непереносимое горе утраты. Только заботы Ольги, тоже едва справляющейся с навалившейся на семью бедой, и тревога и ответственность за малыша удержали ее от самоубийства. Нет, она не считала самоубийство проявлением слабости или отчаяния, просто полагала, что если допустима эвтаназия, когда у больного нет никакой надежды и все кончено, то почему нельзя принять подобное решение, если жизнь уже закончилась и остается лишь бессмысленное продолжение физического существования. Но этими мыслями она не делилась с матерью. Только любовь к ней и к маленькому Нику, ЕГО сыну, остановили ее на грани принятия рокового решения.

Алексей решил ехать в Бутово как можно раньше, чтобы застать дома Юлю, – мало ли по каким делам она могла убежать прямо с утра, ведь не на экскурсию она отправилась из своей молдавской глубинки в Москву.

Он подъехал к дому на улице с необычным названием Знаменские Садки ровно в семь утра. Войти в парадное не смог – не знал нужных цифр кодового замка – и стал ждать, когда появится кто-нибудь из жильцов. Рассчитывать следовало скорее на выходящих из дома, нежели на входящих, ибо кто же в такую рань ходит с визитами? Разве только я, подумал Алексей и тут же решил, что у него особые обстоятельства.

Оказалось, что особые обстоятельства не только у него – бесшумно подкатила милицейская машина, из которой вышел немолодой старший лейтенант и стремительно, с неожиданной для его почтенного возраста юношеской прытью буквально подскочил к Алексею.

– Что, код забыли? – спросил он.

– Да нет, я его просто не знаю, – ответил Алексей. – Если позволите, я с вами войду.

– А чего ж не позволить, особливо если вы в девятую квартиру.

– Как вы догадались? Я именно туда и направлюсь, – улыбнулся Алексей.

– Кто бы сомневался, – хмыкнул милиционер, отпер дверь своим ключом и жестом пригласил Алексея войти. – Видать в первый раз, ежели кода не знаете.

– Действительно, я впервые приехал сюда. Но вы чего-то недоговариваете. Объясните, пожалуйста, если не секрет.

– Вы, господин хороший, откуда свалились или прикидываетесь простачком? – старший лейтенант уставился на странного, с его точки зрения, посетителя, с удивлением и сожалением – вроде на лоха не похож, а ведет себя непонятно.

Алексей начал терять терпение. Он извлек из кармана свою визитку, протянул блюстителю порядка и уже совсем другим тоном обратился к нему:

– Так. А теперь давайте все по порядку. Вот моя визитка. Если нужно, могу и паспорт предъявить…

– На кой мне ваш паспорт, извините, конечно, – перебил его милиционер.

– Это ваша проблема. А теперь попрошу для порядка и вас представиться – все-таки лучше общаться со знакомым человеком, нежели с незнакомым.

– Да пожалуйста! – Милиционер показал свое удостоверение. – Только не пойму, зачем вам эти заморочки.

Алексей внимательно изучил документ.

– Анатолий Петрович, я пришел сюда справиться о судьбе молодой девушки, которая приехала из Молдавии и никого здесь не знает. Я полагаю, что у нее серьезные неприятности. Возможно, она ищет решение своих проблем в Москве, хотя мы теперь живем в разных государствах.

– Вот именно! – неожиданно обрадовался старший лейтенант. – Пойдемте со мной в девятую квартиру, и вам сразу станет понятно, какие такие серьезные неприятности у вашей молдаванки.

Они вошли в лифт, поднялись на третий этаж.

Анатолий Петрович позвонил в дверь.

Открыла заплаканная пожилая женщина.

– Это опять вы? Но я же все сказала вчера, сколько можно… Я ни в чем не виновата… я же не знала, чем они тут занимаются…

– Гражданка, не стоит прикидываться невинной овечкой, вы прекрасно все знали! А виноваты вы уже в том, что сдавали комнату гражданам другого государства, не имеющим регистрации, к тому же не платили налогов с дохода. Это вам ясно?

– Доход… скажете тоже! Копейки…

– И с копейки полагается платить налог. Ну, это суд разберется. Мы вот с товарищем – он подмигнул Алексею – пришли за ихними паспортами. Вчера девицы дали показание, что вы документы взяли и оставили у себя…

– Я?! – женщина с такой силой и негодованием шлепнула себя ладонью по груди, что в ответ раздался странный глухой звук.

«У нее эмфизема легких – подумал Алексей и тут же мысленно одернул себя, – нашел время ставить диагноз!»

– Да я все время на даче, сюда и носа не кажу. Я и паспортов-то их не видела! – продолжала негодовать женщина.

– Так кто же вам эти копейки-то платит?

Под натиском вопросов и доводов милиционера она слегка струхнула.

– Кто им работу дает, тот и платит. И паспорта наверняка у него, поганца!

Алексей стоял, застыв в нелепой позе, чуть подавшись вперед, словно хотел о чем-то просить хозяйку.

Страж порядка взглянул на него.

– Что это с вами? Не ожидали такого? Да все просто: сутенер снимает помещение, сам рассчитывается с хозяйкой, паспорта отбирает, чтобы не сбежали девки-то. Ну и выручку берет себе, а им потом кое-что выплачивает.

– Этого быть не может… – у Алексея дрожали губы.

– Эх, Алексей… – милиционер взглянул на визитку, которую все держал в руках, – как вас там по батюшке… Иванович! Еще как может быть.

– Она совсем недавно приехала, не более недели назад. Эта девочка не могла участвовать в подобных делах. Я это точно знаю! Скажите, сударыня, вы видели Юлю?

– Кто их разберет – все они Юли, Милы, Тани… – огрызнулась хозяйка.

– Но надо же что-то делать! Где этот сутенер? Его необходимо найти немедленно!

Анатолий Петрович усмехнулся:

– Мы бы и рады, да их почти никогда за хвост не ухватишь.

– Но где же девушки? Что с ними? Я должен отыскать Юлю!

– А чего ее искать? Они все в милиции, – спокойно ответил страж порядка.

– Вы сказали все, сколько же их на самом деле?

– Да как вам сказать… это, знаете, как в математике, – величина переменная. Здесь не первый год функционирует настоящий бордель, девицы меняются – кто на стационаре работает, кто на улицах. Одни приезжают, другие уезжают. Мы пару раз вроде бы накрывали их, да с доказательствами все не получалось. А вчера взяли всех…

Алексей пришел в ужас от краткой информации старшего лейтенанта, особенно потрясли его формулировки – «функционирует», «на стационаре».

– Я должен видеть этих девушек… мне нужно разобраться и, если она там, вытащить… спасти девочку…

Милиционер пожал плечами.

– Поехали, ежели охота. Я вижу, вы человек честный, непросвещенный. – Он так и сказал: «непросвещенный».

В милицию они приехали на двух машинах: впереди ехал на милицейской Анатолий Петрович, за ним следовал на своей Алексей. Все подробности знакомства с Юлей и своего беспокойства за нее Алексей рассказал старшему лейтенанту, пока они ждали начальника. Тот был занят и просил подождать.

Наконец начальник освободился, принял их, раскрыл паспорт Алексея, который тот предусмотрительно положил ему на стол, взглянул, хмыкнул, потом выслушал, вздохнул:

– Хотел бы я верить, что вы не ошибаетесь, уважаемый Алексей Иванович. Со своей стороны могу сделать только одно: отпустить под вашу ответственность и расписку девушку Юлю, но при условии, что вы ее заберете и зарегистрируете в управлении миграционной службы. Хотите – в нашем округе, хотите – у себя, уж как вы там решите – ваше дело. На ее счастье, паспорт она сохранила при себе, хотя не представляю, как ей это удалось. Приведи ее, Толя, – обратился он к подчиненному.

Через несколько минут вошла Юля в сопровождении старшего лейтенанта. Лицо ее, распухшее от кровавого отека, переливалось всеми цветами радуги, распухшее левое веко едва приоткрывало глаз, и когда при виде Алексея у нее хлынули слезы оно оставалось неподвижным, а мигало только правое.

– Как это следует понимать? – возмущенно обратился Алексей к начальнику милиции.

– Спросите у нее. Это работа сутенера.

– Он хотел отобрать у меня паспорт… я не отдала… мне нужно найти работу, а без паспорта… – Юля зарыдала в голос, не в силах больше говорить.

– Не надо ничего объяснять, Юлечка. Жаль, что вы не позвонили мне.

– Но вас же не было в Москве, – сквозь рыдания проговорила Юля. – Я не знала, что Сибика… ну, что она… я думала, она работает, а она… а этот думал, что я тоже… он меня бил… Я хотела уйти, но мне некуда…

– И все-таки вам следовало позвонить, тогда бы все устроилось иначе. Ну да ладно, теперь уже ничего не поделаешь, что было, то было. Надо успокоиться и взять себя в руки. Я подписал нужные бумаги и забираю вас отсюда.

– Куда? – в страхе всполошилась она.

Алексей с трудом сдерживал себя, чтобы прямо сейчас, в этой милицейской комнате не подойти и обнять эту плачущую беспомощную девочку, утешить и утереть ее горькие слезы. Вместо этого он сказал:

– Юля, не надо меня бояться, я ничего дурного вам не сделаю. Просто хочу помочь. Сейчас мы поедем к моей маме, и, надеюсь, она приведет вас в порядок. А потом мы подумаем, как вам дальше быть.

Девушка продолжала неподвижно стоять в дверях.

– Ну чего ты, чего? – в недоумении воскликнул начальник отделения. – Раньше надо было опасаться, когда не зная броду, сунулась в воду. А теперь я тебя отпускаю с порядочным человеком. – Он заметил вопросительное выражение на лице Алексея и добавил: – Ваш отец когда-то оперировал мою тещу. Вот такие дела. Я сразу смекнул, когда посмотрел ваш паспорт. Будут проблемы – обращайтесь.

Москва восхитила, ошеломила и словно приманила ребят. Все здесь было необычно, ново, привлекательно. Первым делом отправились на Моховую, подали заявление, выяснили, обеспечивает ли институт общежитием абитуриентов. Оказалось, на время каникул, пока студенты в разъезде, на их койки временно можно поселиться, ну а дальше все зависело от результатов вступительных экзаменов. Поступил – выделят место, провалился – возвращайся домой. Вот так, все просто. К счастью, в общежитии в одном здании были комнаты и для мужчин, и для женщин.

– Вот видишь, Ванечка, все устроилось, как я и говорила, – обрадованно заключила Ксения.

– Ну да, только в комнатах-то мы не одни, – с грустью заметил Иван.

– А ты что думал – на каждого студента по комнате дадут?

– Нет, конечно… но как-то неуютно.

– Не станем же мы портить себе настроение из-за этого, ведь так? – старалась подбодрить его Ксюша.

– Портить настроение? Ну нет! – отозвался Иван. – Мы прямо сейчас поедем в Третьяковскую галерею! Идет?

– Еще как! Надо только разузнать про транспорт.

– А я уже смотрел по карте. Отсюда мы поедем на трамвае, а потом пересядем на троллейбус.

– И все?

– Ну, еще немного пешочком. Да только запасись терпением, это довольно далеко от нас.

Они сели на трамвай «А», который не спеша громыхал по рельсам, чуть подрагивая на поворотах, взяли у кондуктора билеты и устроились на свободных местах у открытого окна.

– Откуда ты все это знаешь, Вань? – Ксения не переставала удивляться исключительной способности Ивана мгновенно ориентироваться в любой обстановке – будь то лес или город. Так было, когда они приехали на учебу в Калугу, когда ездили на экскурсию в Тулу, а один раз их возили даже в Москву, на Красную площадь, посмотреть мавзолей Ленина, потом их повели в Малый театр, на спектакль по пьесе Островского, и везде Ваня проявлял себя абсолютно адаптированным к новым местам, так, будто он здесь уже когда-то бывал.

– Я не могу это объяснить, просто само собой получается. Наверное, ноги сами меня ведут куда нужно, – засмеялся Ваня.

– Такое только в сказках бывает, – заключила Ксения.

– Вот и будем жить с тобой, как в сказке, – Иван взял ее руку, наклонился к самому уху и шепотом спросил: – Ксюш, ты помнишь те свои слова, что сказала тогда в Калуге?

Как она могла не помнить, если мысленно повторяла их каждый раз, когда разговаривала с Ваней! Она готова была и сейчас их повторить, и не шепотом на ушко, как Ваня, а крикнуть на весь вагон, но, конечно же, сдержалась и, повернувшись к нему лицом, спросила:

– Ты о чем, Вань?

– Только не говори, что забыла, такие слова не забывают, если только… – Он вдруг смутился и замолчал.

– Что только?

– Если только это правда.

– Разве я тебе когда лгала? – взмахнула ресницами Ксюша.

– Ну тогда почему ты не отвечаешь на мой вопрос – помнишь свои слова?

– Я все помню, Ваня. И твои слова запомнились.

Ксения чувствовала, что сейчас Иван скажет нечто важное для них обоих, но она так долго ждала этого, что вдруг испугалась, усомнившись в своей интуиции.

– Дурак я был, молодой еще.

Девушка рассмеялась:

– А нынче постарел, что ли?

– Ты не смейся, а пойми: хоть мы с тобой и однолетки, но парни позже созревают, нежели девицы. Вот вспомни, когда мы были с тобой вожатыми у пионеров пятого класса. Там девчонки вымахали выше ребят и уже гляделись настоящими девушками, а мальчишки так и оставались мальчишками, детьми, и только к седьмому-восьмому классу стали выравниваться, догонять их. Разве ты не замечала этого?

– Может, и замечала, но не обращала внимания.

– Будущий доктор должен уметь наблюдать и примечать все, что интересно в человеке. А детский врач – и подавно.

– Я научусь, Ванечка, обязательно научусь. Вот сейчас уже заметила, как ты вырос, созрел и готов свалиться с дерева, аки спелый фрукт.

– Да ну тебя! – с досадой махнул рукой Иван. – Я совсем не то хотел сказать.

– Тогда говори, что хотел.

– Я хотел повторить твои слова, только наоборот. Понимаешь?

– Наоборот – это значит ты меня не любишь?

Возможно, Ксения и не осознавала до конца, но это была мелкая месть за уязвленное самолюбие, за непонятое чувство, за обидное ожидание признания Ивана, которое – она знала – должно было вот-вот прозвучать.

– Наоборот – значит от меня к тебе… – Иван совсем запутался в формулировках и, вздохнув, решительно признался: – Я всегда любил тебя, Ксюша, просто не понимал этого…Ты единственная на свете моя любовь.

Трамвай неожиданно резко затормозил на остановке, и Ваня ткнулся лицом в щеку Ксении…

Они долго ходили по залам Третьяковки, голодные, но счастливые, потом перекусили на улице пирожками с мясом и с повидлом и поехали в Сокольники, где гуляли до вечера и без конца целовались…

Гибель Нику стала не единственным несчастьем, свалившимся на бедных женщин. Вскоре потеряла работу Ольга, единственная кормилица в семье. Преподавание русского языка и литературы в молдавских школах – а именно этим и занималась она – резко сократили, а вслед за тем сократили и должность Ольги. Другой работы в маленьком городе найти не удалось. Если прежде она подрабатывала машинописью, то теперь, в век компьютеров, профессия машинистки вообще ушла в прошлое, и не одна представительница когда-то востребованной профессии осталась не у дел, в тщетных поисках другой работы. Ольга пополнила их ряды, но не сдавалась: развешивала объявления, звонила знакомым, бывшим ученикам, их родителям. Требовались лишь уборщицы, горничные в гостинице со знанием молдавского языка или репетиторы для школьников, опять же с обязательным владением государственным языком. Язык она, конечно же, немного знала, но на уровне общения с соседями, знакомыми, в магазине, на рынке. Ах, как сошлись воедино все ошибки и глупости, совершенные и огромной страной под названием СССР, и самими людьми!

Приехав в Молдавию по назначению, Ольга с головой окунулась в работу, отдавалась ей самозабвенно. Вскоре перевезла в Унгены родителей из российской глубинки, которые тоже стали активно трудиться на благо молдавской легкой промышленности, а позже встретила своего будущего мужа, и сложилась новая, молодая семья. Казалось, все проблемы преодолевались, решались – чего еще желать? Окружающие ее люди – и родня, и сослуживцы – свободно владели русским языком, поэтому никаких проблем с общением не возникало. И тогда в головах даже образованных, интеллигентных людей произошла некая трансформация: они сбросили со счетов жизни сам факт своего проживания в национальной республике, где поколения от рождения владели главным языком своей родины. Казалось бы, ну как не воспользоваться таким обстоятельством, когда легко, во всяком случае легче, чем живя в другом месте, можно овладеть новым для себя языком да еще из романской группы, дающим ключик для изучения и французского, и итальянского! Ведь недаром еще древние утверждали: сколько языков ты знаешь – столь крат ты человек. А тут еще «мудрейшее» правительство взяло и отменило латиницу, одним махом перечеркнув историю – прошлое, настоящее и будущее – целого народа, наплевав на то, как этот самый народ, да просто некая людская масса в их представлении, воспримет такой жест. Уж так хотелось властям отмежеваться от соседней Румынии, чтобы и мысли ни у кого не возникло, что это на самом деле одна страна, чтобы люди забыли, что Молдова – одно из древнейших господарств, существующих с четырнадцатого века, а впоследствии объединившись с Валахией, образовавшее самостоятельное государство.

Однако не помогла кириллица: народ свою историю не забыл. Разумеется, времена были такие, что ни о каких протестах, недовольстве, несогласии речи не могло быть. Но законов природы доселе никому не удавалось отменить, и сработал знаменитый третий закон Ньютона, о котором там, в правящих верхах, либо не знали, либо забыли так же, как и историю одной из советских республик: всякое действие вызывает равное противодействие. Вот и случилось это противодействие, когда республика обрела самостоятельность и стала государством, когда ослабились поводья. Да только в человеческом обществе закон приобрел некую разновидность: противодействие оказалось не равным, а гипертрофированным, потому что сработали долгие годы ущемленного самолюбия и унижения, терпение перешло в нетерпение, возвысило свой справедливый голос национальное самосознание и порой даже стало попахивать национализмом.

Так произошло не только в Молдавии, но и в других бывших республиках – где больше, где меньше.

Как часто мы сетуем на Запад, не желающий принимать во внимание «самость» России, особенности ее истории и культуры. Но всегда ли Россия, точнее СССР, учитывал это в отношении своих «братских» республик? Ежегодные декады искусства в Москве то одной, то другой республики лишь подчеркивали стремление руководства страны постричь всех под одну гребенку: обязательное начало гастролей – хоровое пение, неизменное выступление театральной труппы и, конечно же, опера. Никого не интересовало, что, например, у эстонцев издавна существует своя собственная традиция ежегодно собираться всем народом, со всеми домочадцами на певческом поле под Таллином и без всяких репетиций петь вместе, ощущая при этом себя единым народом. А кому-нибудь приходило в голову, что опера и театр – не в традиции туркменов, что у них издавна принято выражать себя в других видах искусства? Кто-нибудь, восторгаясь грузинским песнопением, учитывал, что небольшой, семиголосный мужской хор, так называемый «швидкаца», в переводе «семеро мужчин» – характерная для этой республики манера исполнения и не стоит представителям Грузии начинать свои гастроли так, как это делает Краснознаменный хор Советской армии? Нет! Задача состояла в приведении к общему знаменателю социальной, правовой и культурной составляющих во всех республиках скопом: если петь, то только традиционным хором, массовые народные танцы – для всех, опера – в каждую республику, академии наук – тоже по штуке на республику, без учета научного и интеллектуального потенциала и возможностей конкретного народа. Такая ложно понятая справедливость вкупе с другими непродуманными директивами тоже способствовала впоследствии взрыву национального самосознания, постепенно и вроде бы незаметно сползающего в шовинизм.

Видимо, сегодня активная борьба против подобных националистических перехлестов малоэффективна. Думается, нужно время, чтобы людское море успокоилось, утишилось, и тогда оно само выбросит на берег грязную пену, щепки и все лишнее, что накидали туда случайные хамы с проплывающих по нему кораблей.

Почти год Ольга и Юля перебивались случайными заработками и скромными накоплениями, которые еще оставались, а когда все возможности были исчерпаны, случился неожиданный разговор с соседкой, бабушкой той самой Сильвии, что так удачно устроилась в Москве и даже присылает родным деньги.

Ольга не любила жаловаться на судьбу, но ведь от соседских глаз ничего не скроешь.

– И чего ты мыкаешься, мучаешься? Мальцу вашему уже два года, ты и без Юли с ним справишься, а она пускай попробует в Москве устроиться, как наша Сибика.

– Ну что вы! Ваша Сильвия просто молодец, но она же всегда была боевой, смелой, да и постарше моей. А Юля после смерти Нику, сами видите, совсем сникла, руки опустила – разве она справится там одна, без профессии? Дома по крайней, ее заботы о сыне держат, а в Москве она совсем затоскует, растеряется. Нет, не для нее это.

– Знаешь, не зря народ говорит, что не боги горшки обжигают. Сибика ведь тоже без профессии была – и ничего, чему-то научилась, зарабатывает, живет. И твоя обучится. Давай-ка я напишу внучке, чтобы она поподробнее все разузнала – может, найдет место и для Юли. На первых порах, я думаю, у Сибики поживет, ничего страшного, свои же люди, надо друг другу помогать, а там и свой угол снимет.

Слова соседки звучали убедительно, хотя Ольга представить не могла, как они могут расстаться с Юлей и как Юля сумеет перенести разлуку с маленьким Нику.

Недели через три соседка постучалась к Ольге. Пришла с письмом.

– Вот, ответ пришел от внучки. Я же говорила тебе – все устроится, образуется. Ты не смотри, что Сибика такая задиристая да гонористая, в душе-то она добрая, последним поделится, не пожадничает. Читай, а еще лучше пускай Юлечка сама почитает, – и она протянула Ольге письмо.

Еще пара недель ушла на обсуждение, раздумье, прежде чем было принято решение. Юля первая склонилась к возможной поездке. Мать сомневалась.

– Ты ведь толком не знаешь, чем именно занимается Сильвия и что она подыскала для тебя. Напиши ей сама, расспроси подробно.

– Мама, на это уйдет уйма времени, а мы и так в долгах по уши. И потом, я не хочу, чтобы Сибика считала меня какой-то слабосильной. Если она сумела, то и я справлюсь. Достаточно того, что она прямо пишет: «работы много, но она нелегкая, зато платят хорошо».

– А все-таки неплохо бы спросить о характере работы, о продолжительности рабочего дня, наконец, что это – сдельная, почасовая или офисная работа, может ли пригодиться твой итальянский, твоя безукоризненная грамотность и знание компьютера.

– Я во всем разберусь на месте, не такая уж я беспомощная. Ты только не волнуйся за меня. Единственное, чего я боюсь, так это жить вдали от Нику.

Юля сдержалась, хотя в эту минуту ей больше всего хотелось броситься на шею матери и заплакать.

На том и порешили и принялись за сборы…

Как и опасался Иван, Ксения недобрала на вступительных экзаменах нужного количества баллов и не была зачислена в институт.

– Ничего, – сказала она, – не страшно, поступлю на будущий год. Мне торопиться некуда.

– Тогда и я приеду на будущий год, не хочу оставаться здесь без тебя, вернемся вместе домой, – решительно заявил Иван.

– Ты чего, белены объелся? Как это на будущий год?! Тебе учиться надо, а не терять целый год. И кто тебе сказал, что я собираюсь возвращаться домой? Вовсе нет. Я тоже не хочу жить без тебя, разве ты до сих пор не понял этого?

– Да, но куда ты денешься без общежития? Как ты себе это представляешь?

– Пока не знаю, но что-нибудь придумаю. Вот увидишь, я найду выход, и мы будем вместе, даже еще лучше, чем в Калуге.

Иван обнял ее.

– Ах ты моя авантюристка! Выкладывай-ка, что ты придумала. Пока не расскажешь, я тебе не позволю вот так вот, с бухты-барахты принимать легкомысленные решения.

– Господи, ну до чего же ты правильный, все время прямо и прямо! Можно и свернуть кое-когда.

– Дубинушка моя, куда ты решила сворачивать?

– Ну, это образно, не в прямом смысле. Обещаю, как только что-то конкретно станет получаться, я тебе все-все расскажу. Ты только обо мне не беспокойся.

– Здрасьте! О ком еще мне беспокоиться? А пока конкретно станет получаться, где ты будешь жить?

– Я уже договорилась с комендантом общежития, что она даст мне недельку на поиски.

– Когда ты успела, бедовая твоя голова? – удивился и, что греха таить, восхитился Ксюшей Иван.

– Да вот успела. – Ксения явно гордилась своей предприимчивостью. – А сейчас я должна идти…

– Так идем вместе, – как само собой разумеющееся, предложил Иван.

– Ванечка, миленький, не сердись, я должна идти одна. Так нужно. – Она чмокнула его в щеку и умчалась.

– Вот ведь Лиса Патрикеевна! – бросил ей вслед Иван. Он бы дорого дал, чтобы посмотреть, куда собралась эта отчаянная девчонка, которая еще месяц назад держалась за его руку, боясь отпустить и заблудиться в большом незнакомом городе.

Тем временем Ксения отправилась на Большую Пироговскую улицу, или попросту, как ее все именовали, на Пироговку, чтобы попасть на прием к директору института.

Немолодая доброжелательная секретарша удивленно взглянула на девочку с толстой косой и серыми умненькими глазками, опушенными длиннющими ресницами.

– Девушка, я не могу сейчас вас пустить к директору, он занят. Вы по какому вопросу?

– По личному, – не задумываясь ответила Ксюша.

Секретарша полистала блокнот, потом ткнула ручкой в конец листка и, подняв глаза на посетительницу, сообщила:

– Я могу вас записать на послезавтра. Можно на 12 часов или на 16.30. Какое время вас устраивает?

– Меня не устраивает любое время послезавтра. Понимаете, это никак невозможно, у меня совсем мало времени. Мне нужно сейчас.

– Ну, знаете, – поразилась настырности девицы секретарша, – не может же он прервать совещание, чтобы принять вас.

– Не надо прерывать, я подожду, когда они закончат.

– Когда они закончат, закончится и рабочий день директора, он и так весь день без обеда просидел. Должен же человек отдохнуть.

– Я его только провожу до машины и заодно быстренько все скажу, – заявила Ксюша и, заметив недоуменный взгляд секретарши, торопливо добавила: – Я умею кратко формулировать, это у меня еще со школы.

Секретарша не смогла сдержать улыбки.

«Я ее сразила», – подумала Ксюша и без приглашения уселась на самый кончик стула, готовая вскочить и бежать, семенить, скакать, ползти – да что угодно! – за директором, только бы он ее выслушал.

И он ее выслушал, просидев с ней не в кабинете, а в приемной секретаря более получаса. Он вышел из кабинета, намереваясь попрощаться с секретаршей перед уходом, но был буквально перехвачен Ксенией.

– Я вас не задержу! – неожиданно для себя самой выпалила Ксюша и бросилась к нему.

– Спасибо, – сказал директор, – но в таком случае почему вы загородили мне выход?

– Я должна вам кое-что сказать… мне необходимо… ну просто позарез! – выпалила она и провела ребром ладони по горлу.

Девушка была так непосредственна и в то же время уморительна, что директор расхохотался, а к нему тотчас же присоединилась секретарша, уже настроенная на веселый лад их беседой.

– Ну что ж, – сказал директор, – если позарез, то придется выслушать вас. Давайте прямо здесь. – Он сел за стол секретаря напротив своей помощницы и жестом пригласил Ксению присесть на свободный стул, что обычно стоит в торце письменного стола. Получилось так, что девушка села боком к столу, а директор и секретарша друг против друга, лицом к лицу.

– Мне так неудобно, – заявила Ксюша, поерзав на стуле и пытаясь повернуть голову так, чтобы видеть директора, – я же не вижу вас.

– Вы совершенно правы, – заметил директор. – Я был опрометчив, не учтя важную деталь: в разговоре очень важно смотреть в лицо собеседнику и следить за выражением его лица. Поэтому давайте-ка вы поменяетесь местами с моей помощницей, чтобы всем было удобно.

Секретарша поднялась со своего места, уступив его Ксюше, и уже собралась уходить, обратившись к директору с традиционным вопросом:

– Я вам сегодня больше не нужна? Могу идти домой?

– Да, да, разумеется, – ответил директор, – но если у вас найдется еще минутка, я бы не возражал против вашего присутствия во время беседы.

– Конечно, с удовольствием, – отозвалась она.

Ксения успокоилась, сумев наконец побороть понятное возбуждение, и теперь пыталась определить, насколько серьезно воспринимает ее директор и есть ли в его словах насмешка или это привычная манера речи профессора, известного историка медицины и руководителя крупного института, привыкшего легко завоевывать и владеть вниманием большой аудитории. Присутствие секретарши в какой-то степени вселило в Ксюшу если не уверенность, то, по крайней мере, смелость, поскольку в глубине души она надеялась, что произвела на нее хорошее впечатление.

– Я слушаю вас, сударыня, – слегка чопорно и чуть насмешливо обратился к юной посетительнице директор.

– Меня зовут Ксения Орлова, – начала она. – Я поступала в ваш институт…

– И не поступила. Так? – перебил ее директор.

– Да… вы угадали, – тихим голосом произнесла Ксюша, чувствуя, что теряет свои позиции.

– В этом случае, уважаемая абитуриентка, я ничем не могу вам помочь. Сожалею, – он сделал движение, чтобы подняться со стула.

– Нет, нет! Я и не думала просить о какой-то поблажке, что вы! Если каждого непоступившего просто так зачислять в институт, тогда зачем экзамены, конкурс и вся эта катавасия с баллами?

– Как вы сказали – катавасия? Прелесть! Очень меткое и удачное словцо, – воскликнул директор. – Так вы не по этому поводу?

– Ну конечно! – снова стала обретать уверенность в себе Ксюша. – Понимаете, мы с Ваней, то есть Иваном Пастуховым, из одного села… то есть по настоящему из Калуги…

– Какое же это село – Калуга? – удивилась секретарша. – Это древнейший город на Руси.

– Да знаю я, знаю, только мы после сельской школы заканчивали десятилетку в Калуге.

– Вот оно что.

– А потом приехали, и Ваня поступил, а я – нет. По всему получается, что теперь мне дорога обратно, в село, чтобы снова готовиться и через год обратно приезжать.

– Логично и, я бы сказал, разумно – если уж решили стать врачом, надо добиваться своего.

– Это-то да, конечно, да только Ваня не станет без меня в Москве жить, говорит, уеду с тобой в деревню, а поступать буду заново на будущий год.

– Несусветная чушь! – заключил директор.

– Сколько лет работаю здесь, ни разу такого не слышала, – добавила секретарша. – Он что, глупый?

Ксюша обиделась и с достоинством заявила:

– Глупый бы не сдал на максимальный балл, вот что.

– Тогда в чем же дело?

– Дело во мне: он не хочет расставаться со мной, понимаете? Мы с самого детства, с первого класса вместе, а тут вдруг – врозь. Вот он и не хочет. А Ваня упрямый, как верблюд, его с места не сдвинешь.

– Интересно… – усмехнулся директор. – Вы, что же, близнецы?

– Ну какие мы близнецы! Я же говорю: он Пастухов, а я Орлова. Просто мы любим друг друга.

– Вот теперь ситуация проясняется, – улыбнулась секретарша. – Надо полагать, вы тоже не хотели бы провести весь год вдали от него?

– То-то и оно, – радостно заметила Ксюша, довольная тем, что наконец удалось им втолковать такую простую вещь.

– Похвальная преданность, завидная верность… – задумчиво произнес директор. – Ума не приложу, как вам помочь в такой щекотливой ситуации. Полагаю, вы пришли ко мне не просто с просьбой, а с конкретным решением или по крайней мере с предложением. Я прав?

– Вы совершенно правы! – обрадовалась Ксюша. – Я вот как рассудила: надо мне здесь, в Москве, устроиться на работу.

– Правильно, – заметила секретарша, – многие так делают.

– Да только с жильем никак. И тогда я подумала: не может быть такого, чтобы в огромном институте не нашлось для меня работы. Я умелая, скорая, честное слово! Никакой работы не боюсь, а чего не знаю – быстро выучусь, вот только бы вы в общежитии местечко мне выкроили. – Она не мигая, широко раскрытыми глазами смотрела на директора и ждала приговора.

– Мысль светлая и продуктивная, – после минутного размышления заключил директор и, обращаясь к секретарше, добавил: – Надо посмотреть по кафедрам, скорее всего, на Моховой – на анатомии либо на физиологии. Напомните мне завтра, пожалуйста.

– Хорошо, – отозвалась она и записала что-то в своем блокноте.

– Что ж, сударыня, попробуем пристроить вас на работу, а с общежитием придется еще подумать, оно все-таки для студентов, а не для сотрудников института. Наведайтесь ко мне через пару дней.

Ксения встала, смешно поклонилась, готовая расплакаться от радости.

– Спасибо вам бесконечное, я очень на вас надеюсь… спасибо…

Через несколько дней Ксюшу приняли на кафедру анатомии в должности препаратора с предоставлением места в общежитии. Приступать к работе следовало немедленно, чтобы успеть до начала учебного года обучиться у опытного препаратора. Поэтому ребята приняли вынужденное решение не ехать домой, хотя обещали родителям до первого сентября пожить дома.

«Царский подарок» директора, как назвала комендант общежития разрешение на проживание в ее епархии Ксении, отметили маленьким праздником: поехали на ВСХВ, Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, гуляли, разглядывали диковинных коров, свиней, потом набрели на киоск, где продавалась всякая галантерейная всячина, и купили, хоть и недешевую, но крайне нужную вещь – машинку для стрижки волос. Иван долго сопротивлялся, убеждая девушку, что они не могут сейчас позволить себе таких расходов, но практичная Ксюша настояла на своем, объяснив, что с помощью машинки можно сэкономить на парикмахере.

– Да ничего из этого не получится – я же не могу сам себе стричь затылок!

– Зачем же сам? – пожала плечами Ксюша. – Я тебя буду стричь.

– Ты?!

– А что? С первого раза не обещаю, наверняка не получится, а вот… – Ксюша на мгновение задумалась, потом уверенно заключила: – с третьего раза будет шикарно, закачаешься! Не веришь?

– Я всегда тебе верю, – улыбнулся Иван, и такая теплая волна обволокла его, что он зажмурился и замер на мгновение, желая продлить это ощущение.

Они купили эту машинку, упакованную в прелестный футляр, обтянутый коричневой кожей, на которой золотом было написано: ВСХВ, 1937, и она долгие годы верой и правдой служила Ивану. Даже когда машинка потеряла актуальность, футляр, сменив свое назначение – в нем нашли пристанище награды и значки, – сохранялся до конца дней его хозяина…

Усадив Юлю рядом с собой, Алексей медленно тронул машину с места.

– Пристегнитесь и постарайтесь расслабиться. Ни о чем не думайте, не смотрите по сторонам – еще успеете познакомиться с Москвой.

Юля молчала. О каком знакомстве может идти речь, когда все планы и надежды рухнули, и теперь неизвестно, что с ней будет. А что будет с мамой и маленьким Нику?..

Остановившись на светофоре, Алексей взглянул на нее, участливо спросил:

– Все в порядке?

– Не смотрите на меня, пожалуйста, мне так стыдно, – она отвернулась к окну.

– Вам нечего стыдиться, тут нет вашей вины.

– Не думайте обо мне плохо, я, правда, в этом не участвовала, ничего не было… поверьте мне, – она снова заплакала.

– Юлечка, давайте договоримся: во-первых, вы не обязаны ни мне, ни кому бы то ни было ничего объяснять, доказывать, рассказывать; во-вторых, и это главное – я вам верю, понимаете, верю безоговорочно и ныне и присно! Все. Этот вопрос снят, на повестке дня следующий – как можно быстрее восстановить форму, физическую и моральную. Если вы согласны, перестаньте плакать и отворачиваться от меня, лучше всего просто закрыть глаза и думать о приятном.

Юля всхлипнула и кивнула в ответ.

Ехали долго, еще дольше стояли в пробках, и оказалось, что такая монотонность и неспешный марафон даже способствовали умиротворению, успокоению. Только один раз Юля неожиданно спросила:

– Но почему вы вдруг решили найти меня?

– Не знаю… – Алексей задумался. – Видимо, волновался за вас и хотел убедиться, что вы в порядке. Мне еще в поезде показалось, что с вами не все хорошо.

– Если бы не вы, я совсем-совсем пропала бы, – тихо произнесла она.

– Я все равно разыскал бы пропажу…

Наконец они приехали. Припарковавшись, Алексей помог Юле выбраться из машины и позвонил в домофон, хотя ключ у него был, но сделал так специально, чтобы предупредить Антонину.

– Кто? – спросили из квартиры.

– Это мы, мам-Тонь, – отозвался Алексей.

Дверь открылась. Они вошли, поднялись на лифте, но перед дверью в квартиру Юля неожиданно отступила на пару шагов и, низко опустив голову, еле слышно призналась:

– Мне страшно…

– Вы что же, мамы моей боитесь? Зря, – она добрая, отзывчивая и очень умная, хотя и весьма пожилая женщина.

– Нет… я об этом не думала.

– Тогда, значит, меня – здесь, кроме нас с мамой, никого нет.

– Я не хотела обидеть вас… мне трудно объяснить… просто страшно – и все.

– Понимаю, – согласился он, – это нормально, если подумать, сколько поворотов судьбы, неприятных и неожиданных событий пришлось вам пережить всего за несколько дней. Если хотите, давайте немножко постоим здесь, на площадке, пока страх не улетучится, и не надо оправдываться.

– Нет, нет, – возразила она, – давайте уж сразу, – и шагнула вперед.

Алексей вновь не стал отпирать своим ключом дверь, позвонил три раза и на повторный вопрос «Кто там?» пробасил:

– Серый волк!

Юля вжала голову в плечи, как будто на самом деле рядом стоял страшный зверь, а Алексей растерялся, не думал, что эта невинная шутка, еще в детстве придуманная им и сохранившаяся уже как традиция, может испугать взрослого человека. Он хотел рассказать ей об этом, но дверь уже отворилась.

На пороге стояла красивая, статная немолодая женщина, которую язык не повернулся бы назвать старой. Одной рукой она опиралась на палку, другой гостеприимным жестом приглашала войти.

– Прошу, проходите. Долго же вы ехали. Пробки?

– Страшные, – согласно кивнул Алексей.

– Меня зовут Антонина Ивановна, а вы, полагаю, Юля?

– Да… извините… – пробормотала девушка, не зная, как ей следует вести себя, что говорить.

Ничего не потребовалось ни рассказывать, ни объяснять, потому что Антонина одним взглядом оценила ситуацию, все поняла и мгновенно приняла решение.

– Алешенька, похозяйничай на кухне, а мы с Юлей пока в ванную, – и увела под руку гостью.

О чем и как они там говорили, Алексей не знал, но вполне мог предположить, зная прекрасно характер Антонины: ее умение мгновенно ориентироваться в ситуации, принимать четкие, продуманные решения и неукоснительно выполнять их, а если нужно, привлекать к этому и других. Когда-то она рассказывала, что этому ее научил муж. Он часто повторял: «Можно раздумывать искать оптимальный вариант решения проблемы где угодно и когда угодно, но не в операционной, когда время максимально спрессовывается, поэтому необходимо нарабатывать навык, привычку, чтобы в нужный момент действовать быстро, слаженно, точно. Помни, у больного нет времени ждать твоего решения, оно должно быть молниеносным».

Примерно через полчаса обе женщины явились к столу. Антонина чуть разгоряченная, но довольная, а на Юлином лице появилась робкая улыбка. Даже распухший глаз уже не смотрелся так удручающе, как это показалось в отделении милиции. На ней был старый Тонин халатик, что когда-то подарил муж и она носила его, пока он не стал ей мал. Алексей отметил про себя, что Юле он очень идет.

– Мама-Тоня, принимай работу! – торжественно произнес он, широким жестом указывая на стол и приглашая женщин усаживаться.

В дверь позвонили.

– Это Вера Ильинична, – сказала Антонина. – Открой, пожалуйста, солнышко.

Вошла нагруженная покупками «несушка», взглянула на накрытый стол, поздоровалась и направилась на кухню разгружать сумки.

– Веруся! Берите себе прибор и присоединяйтесь к нам! – тоном, не предполагающим никаких возражений, позвала «несушку» Антонина, и когда та села за стол, представила гостью: – Знакомься, это Юля из Молдавии. А это наша кормилица Вера Ильинична.

– Боже мой! – не удержалась «несушка». – Что это с вашим глазом, деточка?

Антонина строго взглянула на нее.

– Веруся, вы забыли, как сами выглядели совсем недавно, когда у вас отобрали мобильник?

– Ой, – всполошилась Вера Ильинична, – вас тоже обокрали? Тоже телефон?

– Нет, – довольно жестко ответил Алексей, раздосадованный несвойственной ей бестактностью. – У нее хотели отобрать паспорт.

– На этом пресс-конференцию заканчиваем и приступаем к еде, – пресекла Антонина возможные попытки Веруси продолжить расспросы.

Во время этого разговора Юля, опустив глаза, смотрела в свою тарелку, на которую Алексей и Антонина Ивановна, сидевшие по обе стороны от нее, непрерывно что-то накладывали.

– Юля, если вы немедленно не съедите все это, возникнут новые проблемы, так и знайте, – пошутил Алексей.

– Проблемы? – встревожилась она, еще не в состоянии адаптироваться к незнакомой обстановке, к легкой иронии, которая привычно для них самих сквозила в словах матери и сына.

– Конечно, – подхватила Антонина. – У вас начнется истощение, и лечение глаза может затянуться. Налегайте и имейте в виду: в этом доме любят поесть и с подозрением относятся к малоежкам.

Девушка поняла шутку, улыбнулась и наконец стала есть. Не надо было обладать особой наблюдательностью, чтобы заметить, как она голодна, ведь более суток она не ела ничего.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания