Глава 1

Свидетельство слепца

Я не пою эту песнь. У меня ни терпения, ни голоса не достанет, чтобы кто-то стал меня слушать. Лучше я ее запишу, чтобы было у меня время подбирать слова и по мере надобности исправлять записанное. Кто захочет прочесть – прочтет. Кто не захочет – тому не нужно будет читать из вежливости.

Среди прочего с родом человеческим меня связывает то, что семя моей жизни было посеяно и пустило корни прежде, чем я смог стать тому свидетелем. Потому первую часть своей повести я могу изложить лишь по рассказам других.

Много лет назад в царстве Кадмея одной летней ночью прорицатель Тиресий увидел во сне как наяву нисхождение в мир смертных величайшего из живых богов. Несколькими часами позже, когда Тиресий пробудился на заре ясного утра с пением первых птиц, он выбрался из постели и без лишней спешки послал свою юную наложницу за слугами и телохранителями. Слепой прорицатель уже тогда был стариком, но суставы его были еще достаточно гибки, все жизненно важные органы его тела служили ему, как и прежде, и он все еще был охоч до молоденьких девушек. Будучи царским домочадцем, причем стоящим высоко в глазах царя, он мог спокойно любить девушек, ибо ему это прощалось. Нынешняя его наложница была очень юна.

Прорицателю нравились девичьи голоса, нравилось прикасаться к гладкой девичьей коже, но красивы девушки или нет – ему было совершенно все равно.

Когда он снисходил до того, чтобы объяснить кому бы то ни было свой выбор, он говорил так: «Во-первых, эти чудесные малышки очень благосклонно относятся к ухаживанию. Во-вторых, очень немногие из них заслуживают прозвища уродин. Тебе, зрячему, мешает зрение. А я вижу девушек куда лучше, чем ты».

С другой стороны, сам прорицатель был уродлив. На лице его были брови, но под ними не было век, одна лишь гладкая кожа, и в черепе его не было глазниц.

Слуги тем утром недолго готовили неожиданный выход своего хозяина в большой мир. Для этого они облачили его с варварской пышностью, согласно их и его собственной выдумке – в яркое одеяние из тонких тканей, на руки надели золотые браслеты, уши украсили золотыми серьгами. Тиресий терпеливо ждал, пока его оденут, поскольку не хотел прибыть туда, куда собирался направиться, слишком скоро. Во втором часу после рассвета он покинул свое жилище в одном из крыльев царского дворца и отправился в путь.

Покидая дворец среди пения утренних птиц и солнечного света, он запел хриплым старческим голосом какую-то древнюю песнь, которую никто из ныне живущих в царстве Кадмея никогда и не слыхивал. Он сел в паланкин, обнял одной рукой свою утомленную после ночи юную наложницу. Насколько людям было известно, кровного родства между ними не было, хотя девушка была достаточно некрасива, чтобы оказаться его потомком. Она могла быть его дочкой, или праправнучкой, или пра-пра-пра – сколько вам угодно.

Когда эта неравная пара взобралась на мастодонта, тот тронулся с места, и паланкин с седоками, укрепленный перед его единственным горбом, раскачивался в такт его ходьбе. Громадный, флегматичный мастодонт был куплен за огромные деньги где-то далеко на юге за Великим морем. Маленький высохший возница неопределенного возраста сидел верхом прямо на шее животного, направляя его мозолистыми пятками, легко нажимая прямо за огромными веероподобными ушами мастодонта.

– Куда мы едем? – спросила девушка, явно надеясь, что нынешний день внесет разнообразие в ее нудную каждодневную жизнь.

– Некий дом ныне посетило божество, – ответил ей старик. – И хозяин дома пока еще ничего не знает. Я хочу первым поведать ему об этом.

– А хозяйка? – спросила девушка, когда мастодонт сделал еще несколько тряских шагов.

Слепец рассмеялся.

– О, она уже знает о госте. И куда лучше, чем я. Но кто этот гость – вот это, думаю, будет для нее большой неожиданностью! – Он громко и звонко рассмеялся, совсем как молодой.

Кроме юной наложницы, Тиресия сопровождали стражники, приставленные к нему царем Эврисфеем, – полдюжины вооруженных воинов на собственных более мелких и проворных скакунах. Провидцу они не особенно были нужны, к тому же он просто был уверен в том, что не нуждается в защите, но старый царь настаивал, чтобы они повсюду сопровождали слепца. И этим утром Тиресий позаботился, чтобы они следовали за ним.

Ехать им было всего несколько миль. Менее чем через час после начала поездки глава стражи натянул поводья своего скакуна, обычного верблюда, и подъехал поближе к мастодонту, чтобы доложить его седокам, что они прибыли. Имение, в котором я был зачат и рожден, было большим и богатым. Наш укрепленный дом стоял лишь в нескольких милях от семивратной Кадмеи, чьи мощные стены были видны вдалеке, если смотреть от наших передних ворот.

Слепой старец каким-то образом не хуже остальных понимал, где он находится. Даже прежде, чем стражник заговорил, провидец повернул лицо к огромным резным воротам нашего двора, поднял голову и громко воззвал:

– Открой, Алкмена, хозяйка дома! Я несу тебе важную весть!

Свидетели события говорят, что он не воззвал к Амфитриону, словно знал, что хозяина сейчас нет.

Амфитрион, который много лет считался моим отцом, был племянником покойного царя Мегары Электриона. Его сослали в Кадмею после заговора, расколовшего царскую семью, как это часто бывает. (Согласно семейным преданиям, Зевс считался его прапрадедом. А по преданиям, передававшимся в роду моей матери, тот же самый бог был ее предком по мужской линии в восьмом колене. Честно говоря, почти все семьи, претендующие на высокое положение, уверяют, что в их жилах струится божественная кровь.)

Привратник послал младшего слугу к госпоже за указаниями. Пока тот бегал в дом, стоявший на высоком холме среди красивых деревьев, стояло молчание. А Тиресий терпеливо сидел, грелся на солнышке и напевал песню. Были мгновения, даже века, когда Тиресия мало беспокоило то, что творится в мире. Прорицатель умел ждать. Его вооруженные спутники по его примеру тоже терпеливо ничего не делали. Но по выражению их лиц можно было понять, что они думают о пении Тиресия.

Старик считался величайшим прорицателем не только в Кадмее, но и на много-много миль в округе. Некоторые говорили, что он сын Зевса, один из бесчисленных ублюдков Громовержца, рассеянных по всему миру, что объясняет и его уродство, и его сверхъестественные способности. Не помню, чтобы Тиресий опровергал эти слухи, будь они правдивы или нет.

Похоже, что Тиресий ничего не имел против того, чтобы вот так сидеть и ждать. Мастодонт топтался, покачивая, убаюкивая своих седоков. Лишенная клыков тварь ощупывала себя своим хоботом, более коротким, чем у слона, но раздвоенным на половине длины, а потому более удобным. Когда придет пора, мастодонт своим гибким хоботом поможет седокам сойти вниз.

Тем летним утром Алкмена, которой предстояло стать моей матерью, проснулась на дорогих шелковых простынях, роскошно уставшая от бурной любовной ночи, подобной которой она не помнила, и потянулась. Но, к некоторому своему разочарованию и удивлению, она увидела, что ложе ее опустело.

Ее сны – когда ее настойчивый муж наконец позволил ей уснуть – были смутно тревожными.

В ту пору, о которой я пишу, моя мать все еще отличалась замечательной красотой, хотя дни ее первой юности уже миновали.

Одевшись, то есть обернувшись в тонкую ткань, которая лишь подчеркивала красоту ее тела, она вышла в залу. Первый слуга, которого она встретила, только-только собирался ей сказать, что у ворот ее ждет нежданный гость, но она только отмахнулась и спросила:

– Где хозяин?

Ответом ей был непонимающий взгляд.

– Где же ему еще быть, госпожа? Думаю, за много миль от дома.

Возражения моей матери умерли у нее на устах прежде, чем она услышала вести о почтенном госте – в ее сердце зашевелилось нехорошее подозрение. Тут было что-то не так. Но что? Она точно знала, что с ней ночью был муж, что он совершенно неожиданно приехал около полуночи и провел в ее объятиях весь остаток ночи. Но сейчас необъяснимым образом ощущение этой знакомой близости исчезло полностью.

Алкмена заглянула во все комнаты, но нигде не было и следа Амфитриона. Ни его оружия, ни одежды, ни доспехов, которые всегда были на нем, когда он возвращался с поля боя, и которые он снял прежде, чем войти к ней. Она же ясно помнила звон брошенных на пол оружия и доспехов.

Другой слуга, торопливо посланный осмотреть дом, быстро вернулся и сказал, что верблюда, на котором всегда ездил Амфитрион, нет в стойле.

Госпожа Алкмена однако была вынуждена скрыть свою тревогу, чтобы встретить прославленного гостя, поскольку Тиресия, царского советника, следовало провести в дом и предложить ему освежиться.

Когда она вошла в комнату, где он ожидал ее, старец повернул к ней свое безглазое лицо. Если бы он знал, какое впечатление производит на непривычных людей его вид, особенно вблизи, он бы не позволял людям подходить к себе близко.

Он сказал:

– Я хочу поговорить с твоим супругом, дорогая госпожа, как только он вернется домой. Это будет скоро.

Несмотря на то, что рядом был слуга, Алкмена чуть было не поправила гостя, сказав ему, что ее муж уже несколько часов как дома. Однако она промолчала, вспомнив, как странно слуги ответили на ее требование, отказываясь (пусть молча и смиренно, как и подобает) верить ей.

Она даже не хотела думать о том, что события нынешней ночи могут оказаться всего лишь сном. Что бы с ней ни случилось, это было наяву. Никогда после сна тело не ноет так сладко, а на простынях не остается пятен.

* * *

Пока слуги бегали по дому в безуспешных поисках хозяина, который, как они знали, просто не мог быть здесь, старый Тиресий объяснял моей матери причину своего приезда.

– Юная моя госпожа, прошлой ночью я видел во сне, как сам всемогущий Зевс спустился с Олимпа в этот дом. Я видел, как Громовержец вошел в твою опочивальню и то, что произошло между вами.

– Боги всеблагие! – прошептала Алкмена. Первой ее мыслью было, что стоявший перед нею человек сошел с ума.

Однако его голос был ужасающе убедителен.

– Но даже от меня, – он ударил себя кулаком в грудь, – от меня, Тиресия, скрыта причина этого события!

Хозяйка дома глубоко вздохнула. Вторая ее мысль была даже страшнее первой.

– Если, – начала она, – если, как я уже сказала, господин мой Тиресий, что-то такое и случилось…

Но ей не пришлось прилагать усилий для обмана. Слепой провидец повернул голову в сторону, прислушиваясь к звукам, доносившимся оттуда.

Мгновением позже слуга с наигранной радостью сообщил о неожиданном возвращении супруга Алкмены.

Дело было в том, что до той ночи, когда мой истинный отец впервые посетил мою мать, Алкмена пользовалась заслуженной славой женщины целомудренной. Великий бог Зевс, конечно, знал об этом и потому во время своего посещения, которое продлилось лишь несколько часов, он принял облик ее мужа. Если вам хоть что-либо известно о Зевсе, будь то легенды или свидетельства истинных событий, то это вас не удивит.

Легенды расскажут, что для того, чтобы вернее обмануть Алкмену, Зевс дал ей золотую чашу, которую Амфитрион захватил у своего главного врага, а также рассказал ей много о том, что случилось на бранном поле. Позже, когда Амфитрион пытался рассказывать ей о своих приключениях, она удивляла его, дополняя его рассказ такими подробностями, о которых он уже и забыл. Но так ли это было на самом деле – я не могу судить.

Обычно Алкмена искренне радовалась возвращению мужа. Но на сей раз, увидев Амфитриона, который подскакал верхом к дому в сопровождении двух-трех спутников и устало спешился, она ощутила в сердце тяжесть. Она не почувствовала никакого облегчения, как обычно бывало при его возвращении.

Полководец был среднего роста, но сложен очень крепко, с могучими руками и широкими ладонями, так что казался выше, чем был на самом деле. Ему было около сорока, он был чуть старше жены. Его волосы уже изрядно поседели, что в душе раздражало его, хотя седина прибавляла ему, как военному предводителю, весу.

– Привет тебе, жена! Мы скакали всю ночь. – Амфитрион был в шлеме и нагруднике – как и его двойник прошлой ночью. Круглый щит висел на луке его боевого седла. Амфитрион цел и невредим, хотя вид у него был немного усталый, и покрывала его пыль многодневного странствия.

Он подошел к жене и, крепко обняв, жадно поцеловал ее. Если бы последние несколько месяцев полководцу пришлось бы совершенно не знаться с женщинами (а уж это было отнюдь не так), он не выдержал бы разлуки с той, которую ставил превыше всех женщин на свете.

Ификл, которому предстояло стать моим сводным братом, был тогда четырнадцатилетним безбородым юнцом (не слишком высоким, но крепким – подобие своего отца). Он проснулся от суеты, поднявшейся в доме, и выбежал встречать отца, немедленно требуя от него рассказов о славных битвах.

Отвечая Ификлу, Амфитрион сказал:

– Думаю, мы неплохо повоевали. Сдается, что выиграли мы больше, чем потеряли, если все подсчитать. Ну, мы не в первый раз воюем, наверняка и не в последний. Но довольно о сражениях. Я приехал домой и хочу отдохнуть.

Когда усталый военачальник заметил наконец Тиресия и его свиту, он весьма удивился.

– Чему мы обязаны такой честью, предсказатель? Тебя прислал царь? – Амфитрион старался не выдать голосом того отвращения, которое внушал ему вид безглазого лица.

– Я здесь по велению сил более могучих, чем царь Эврисфей, – еле заметно усмехнулся Тиресий, словно уловил-таки тщательно скрываемое отвращение в словах Амфитриона. – Амфитрион, я несу тебе весть о великом несчастье.

Плечи полководца поникли и несколько мгновений он молча смотрел на прорицателя. Затем он окинул взглядом своих домочадцев, чтобы убедиться, что все живы и здоровы. Но Амфитрион, мой будущий приемный отец, слишком хорошо знал прорицателя, или, по крайней мере, его слава была ему известна. Так что он отнесся к словам провидца вполне серьезно.

– Если ты принес дурные вести, я хочу выслушать их с глазу на глаз, – сказал он и, протянув провидцу руку, провел его во внутреннюю комнату и захлопнул за собой дверь.

Они остались наедине. Тиресий устроился в удобном кресле, подняв свое слепое лицо к теплому солнечному свету, проникавшему сквозь легкое облачко в окно комнаты. Когда же облачко ушло, он отдернул голову, словно солнечное сияние обожгло его.

Полководец сидел на краю стола, сложив руки на груди и качая ногой.

– Итак, господин?

– Прошлой ночью твой дом посетил бог, – прямо сказал Амфитриону провидец.

– Да? – военачальнику понадобилось время, чтобы осознать сказанное. Как и большинство людей, даже таких высокородных, как он, он ни разу в жизни не видел ни одного бога. Скажи ему об этом кто другой, он просто рассмеялся бы. Но это был Тиресий.

– Какой бог? – наконец спросил Амфитрион. – И зачем он приходил?

– Это был сам Громовержец. А что до его непосредственной цели, то это та самая цель, которая обычно приводит Зевса на ложе прекрасных смертных женщин, – слепец предостерегающе поднял руку. – Ты не должен корить жену, поскольку бог принял твой облик. Любая смертная ошиблась бы.

Почти минуту после этого военачальник был не в силах сказать хоть слово. Наконец он выдавил:

– Но почему?

Ответа на этот вопрос не было – пока. В то время Тиресий знал не больше о замысле Зевса, приведшем к этому оскорблению, чем обманутый муж. Он знал лишь о том, что бог очередной раз удовлетворил свою вечную страсть. Несомненно, Громовержцу вполне хватило бы и этой причины, поскольку легенды приписывали ему нрав похотливого самца.

Тиресию пришлось несколько раз повторить свою недобрую весть, прежде чем полководец наконец поверил его словам.

Сначала его охватил яростный гнев. Ревность распирала его, и он, бормоча себе под нос ругательства, зашагал взад-вперед. Затем остановился, посмотрел на закрытую дверь.

– Где моя жена?

– Ни к чему ее спрашивать, – сказал прорицатель.

Но разгневанный Амфитрион не стал его слушать. Призвав Алкмену, он втащил ее в комнату и снова закрыл дверь, отделив их троих от всего окружающего мира и заставив выслушать слова прорицателя.

– Повтори моей жене все, что сказал мне, – сказал он тихим и полным угрозы голосом.

– Расскажи сам, – ответил Тиресий, озадаченный и сбитый с толку больше, чем хотел бы показать. Он не любил, когда ему приказывали.

– Так. Что ты на это скажешь? – спросил полководец у жены.

– О, господин мой, я не знаю, что и сказать, – ответила та, которой предстояло стать моей матерью. Она была растеряна и оскорблена – и в то же самое время в душе ликовала от гордости, что величайший во вселенной бог избрал ее своей возлюбленной, пусть всего лишь на одну ночь.

Когда она услышала весть, которую принес ей прорицатель, первой ее мыслью было, что Зевс просто возжелал ее, и лишь теперь, услышав разговор двух мужчин, Алкмена вдруг осознала, что, возможно, она родит отпрыска бога.

Терзаясь стыдом и непониманием, моя мать ощутила вдруг восхищение и благодарность, которые не осмеливалась выказывать. Она устремила умоляющий взгляд на Амфитриона.

– Господин мой… я повторяю, я не знаю, что мне сказать. Прошлой ночью я была уверена, что со мной был ты. И я верила в это до сей минуты!

Ее муж, совершенно ошарашенный, проворчал нечто нечленораздельное.

– Ладно, – сказал он наконец, – иди лучше займись домашними делами.

* * *

Алкмена покорно потупила голову и ушла. Ее муж снова повернулся к Тиресию.

– Прости, прорицатель, что я был груб с тобой. Прошу у тебя прощения и с покорностью жду совета.

Слепец медленно кивнул.

– Принимаю твои извинения, великий полководец. Первый мой совет – не делай ничего второпях или в порыве гнева.

Амфитрион мог и не расслышать его – он что-то бормотал себе под нос. Очередной приступ гнева и стыда охватил Амфитриона и чуть не одолел его.

– Закон говорит – обычай всегда был таков, – что женщину, которая так обманула мужа, можно, нет, нужно сжечь живьем!

Прежде чем он успел как следует над этим задуматься, последовало то, что можно было счесть ответом, и ответ этот весьма успешно пресек все дальнейшие размышления на эту тему. Прямо у них над головами раздался ужасающий удар грома. Выглянув из окна, полководец, не веря своим глазам, увидел, как с невероятной быстротой собираются черные тучи.

Мгновением позже разразился ливень. Сегодня уж никаких костров в ближайшей округе не разожжешь.

Спустя несколько часов и дней в душу Амфитриона начали закрадываться подозрения о заговоре. Через некоторое время, несмотря на предупреждение в виде туч и грозы, он почти уверил себя в том, что Зевс тут ни при чем. Он думал, что, скорее всего, злую шутку сыграл с ним царь или кто-нибудь еще, а Тиресий участвует в заговоре.

Мой юный сводный брат Ификл после приезда отца пару дней был в подавленном состоянии, когда узнал, что случилось. Его это беспокоило, и еще сильнее он боялся того, что может случиться потом. Весть о том, что мать могут сжечь живьем, привела бы его в ужас, но, по счастью, ему не довелось услышать этого.

Тиресий и его свита покинули владения Амфитриона в полдень того же дня. Старый прорицатель привык к тому, что его недолюбливают, но все равно его уверенность в том, что он видел бога, была непоколебима.

Конечно, он позаботился о том, чтобы, когда он будет уезжать, его наложница была при нем. А пока она болтала с кухарками, мешая им работать, и Тиресий в перерывах между своими разговорами даже издалека слышал их голоса.

Вот, в целом, и все, что мне рассказывали о том дне. Есть вопросы, на которые я так и не нашел ответа. Например, действительно ли Тиресий сказал полководцу, каким будет мое имя? Если так, то сам ли он его придумал, или оно было названо Зевсом? И правда ли, что прорицатель посоветовал, чтобы это имя было широко разглашено с тем, чтобы значение имени – «любимец Геры» – отвратило от меня гнев ревнивой супруги Громовержца?

Как бы то ни было, смею вас заверить (поскольку все испытал на своей собственной шкуре), что боги – настоящие боги – поступают и чувствуют отнюдь не так, как говорят легенды.

Последующие дни, месяцы и недели были нелегкими для всех в нашем доме. Амфитрион, как и любой другой полководец, был скор на расправу, когда считал, что наказание необходимо, и был в этом весьма тверд, хотя и не испытывал удовольствия от людских страданий.

Но Алкмену он ревновал страшно и весьма высоко ценил свою честь. А обвинять в неверности было некого, кроме собственной жены, да и наказывать тоже. Но все подобные поползновения твердо пресекались.

Когда Амфитрион выбросил из головы мысль о том, чтобы сжечь жену живьем, он дал в сердце своем великую клятву никогда более к ней не прикасаться, опасаясь вызвать ревность Зевса. И у матери моей больше действительно не было детей.

Много лет спустя, когда история уже моей собственной жизни начала обрастать легендами, причем так, что я уж не могу и понять, где кончается одно и начинается другое, говорили, что моя мать, все еще страшась ревности Геры, приказала после рождения бросить меня за стенами Кадмеи. И тогда сама богиня Гера нашла меня – не то случайно, не то ее туда заманили хитростью, чтобы она взяла меня на руки, не зная, что крепенький малыш у ее груди – незаконный отпрыск ее распутного супруга.

На самом деле наша с богиней связь несколько более странная, чем о ней рассказывают. Если время и боги позволят, я поведаю об этом подробнее чуть позже.

Люди любят послушать о чудесном почти так же, как хорошо поесть и сладко попить, а то и больше, потому они продолжают творить легенды. Но у простых смертных нет такого искусства сочинять истории, как у Судьбы, так что легендам далеко до правды.

Спустя девять месяцев после того, как бог и прорицатель посетили наш дом (причем только один раз), моя мать произвела меня на свет. Уже через час она, пошатываясь, принесла жертву на алтаре Зевса, благодаря его за то, что я не появился на свет с рогами или каким еще отличием, свидетельствовавшим о том, кто мой отец, поскольку были известны такие последствия совокупления богов со смертными.

Много лет спустя Алкмена полюбила рассказывать мне о первых месяцах моей жизни, когда всем вокруг казалось, что я совершенно обычный ребенок. Мать всегда восхищенно покачивала головой, говоря мне об этом.

Глава 2

Урок не впрок

В последующие годы моя мать любила вспоминать, какой я был ласковый ребенок. Порой я бывал немного угрюм, но, к счастью для себя и остальных, почти никогда не затевал драк. Мне кажется, что в раннем моем детстве матери было легко утихомиривать меня ласковыми словами и любовью. Но, как супруга выдающегося полководца, она имела много других обязанностей, потому воспитание мое по большей части выпадало на долю других. А полководца, который был моим приемным отцом, я видел даже реже, чем мать. Только недавно я начал по-настоящему сочувствовать этому человеку, Амфитриону, чьи душевные страдания не позволяли ему ни принять меня от всей души как сына, ни отказаться от меня как от безродного, позорящего его ублюдка.

Думаю, мое детство было довольно счастливым для смертного ребенка. Однако память моя сохранила несколько очень ранних неприятных воспоминаний. (Я не говорю о змеях, поскольку, когда они заползли в мою кроватку, я был слишком мал, чтобы запомнить это. Потом я еще кое-что расскажу о змеях.)

Мои самые ранние более-менее четкие воспоминания относятся ко времени, когда мне было года три-четыре. Одна из моих нянек, разозленная тем, что ей было запрещено даже чуть-чуть шлепнуть меня, заперла меня в чулане за какую-то детскую провинность. Сидеть в темноте было не то чтобы страшно, но ужасно скучно, потому я решительно, но не особенно сильно толкнул дверь обеими руками, от чего она слетела с петель и пролетела через всю комнату. Я и сейчас помню испуганные глаза запершей меня женщины и то, что все это я воспринял как забавную игру и, к ее удивлению, рассмеялся.

Заточение в темноте было для меня лишь минутным неудобством, и, может быть, я и все это дело воспринял бы как игру, если бы не полный ужаса взгляд няньки, когда она услышала громкий треск дерева и увидела, как я выхожу – еще хуже, она увидела лицо моей матери, когда та прибежала на шум, увидела разгром и поняла, что произошло. То, что взрослые были скорее перепуганы, чем рассержены, озадачило и очень встревожило меня.

Почти то же самое случилось несколько лет спустя, когда Амфитрион отлупил меня в наказание за какой-то проступок. Наверное, он был немного пьян тогда.

До тех пор, как вы понимаете, никто не рассказывал мне о моем происхождении. Думаю, я начал серьезно сомневаться в том, что мой настоящий отец Амфитрион, лишь на пороге отрочества. Когда сомнения зародились в моей душе, это не очень обеспокоило меня. Этот человек редко проявлял в отношении меня хоть какую-то приязнь. Его родительские чувства, казалось, были направлены на одного Ификла, которому он устроил выгодную женитьбу, когда тому было всего шестнадцать, а мне – два или три года. Мы с братом никогда открыто не соперничали друг с другом. У нас была слишком большая разница в возрасте, пока я был ребенком, а потом я слишком редко бывал дома. К тому же Ификл знал, что он унаследует все имение отца.

Амфитрион не был по натуре особенно жесток – я помню, что он лишь один раз выдрал меня, причем за дело. Я попробовал на прочность одну весьма дорогую для него вещь – стальной кинжал, подарок царя. Клинок сломался.

В детстве меня считали мужественным ребенком, поскольку я не понимал, что такое настоящая боль, а мои необычные способности, к счастью, хранили меня от такого опыта.

Проявлялись они постепенно и поначалу служили лишь для защиты – я ни разу не кусал мать или кормилицу за сосок, никогда не ломал взрослому пальца, зажав его в свой детский кулачок. И мое кажущееся мужество в тот день, когда Амфитрион избил меня, было отнюдь не мрачным проявлением силы духа, а просто почти равнодушием к тому, что происходит. Когда мне исполнилось лет десять, я почти полностью овладел всеми своими способностями и умел ими управлять. Конечно, я мог вырвать у него вожжи и порвать их на мелкие кусочки, но я знал, что любой такой поступок лишь ухудшит наши отношения, которые и без того были весьма не радужными.

Во время безрезультатной порки человек, который никогда не был по-настоящему мне отцом, хотя я продолжал его так называть, испугался моего поведения, точнее, того, что я никак себя не вел, а этого он просто не понимал. Если бы я плакал и боялся, это успокоило бы его, упрямство он бы понял. Но я просто не шевелился, и он испугался. Только тогда и я сам испугался. Вот таким сложным образом порка, в конце концов, возымела свое влияние на меня, заставив задумываться о том, что я делаю.

Доказательством тому, что это наказание все же подействовало на меня, служат яркие воспоминания об этой порке. Рука Амфитриона взлетает и падает, влетают и падают кожаные вожжи, а я стою и безучастно смотрю. Я понимал, что любой нормальный ребенок уже орал бы, весь в рубцах, но я просто не был в состоянии подыгрывать. Каждый звонкий удар по моему обнаженному телу вызывал невольную волну противодействия незримых сил, таящихся в моем теле, которая сводила удар на нет и полностью защищала меня. После нескольких минут порки я ощутил неприятное жжение, которого было бы недостаточно, чтобы удержать меня от сна, будь я сонным, а потом в зеркале я заметил, что кожа слегка покраснела.

Наконец мужчина, который никогда не был моим отцом, отшвырнул вожжи и молча покинул комнату. Наверное, во время порки он что-то говорил – угрожал, делал внушение, ругался, – но, если что-то такое и было, я ни слова не запомнил. И больше он со мной об этом не разговаривал.

Когда я стал достаточно взрослым, чтобы няньки больше со мной не возились, мои смертные родители заменили их учителями. Математика, география, элементарные познания в языках (к языкам у меня были способности), литература. Последний из учителей, Лин, учил меня музыке. Точнее, пытался.

Мне нравились чистые звуки инструмента Аполлона, лиры, красивый голос – у меня-то самого голос некрасивый. Меня завораживали сложные мелодии, вызывая захватывающие видения, которые не опишешь словами. Но скучная музыкальная наука, которую я должен был усвоить, все эти тона-полутона, гаммы и ноты я не мог переварить, как кусочки гальки.

Лин был мужчиной средних лет, не слишком крупным, хотя и мог показаться таким, когда старался – а делал он это часто. Насколько я знал, он жил один. Он никогда не говорил, есть ли у него семья или жена. У него были седые кудри, маленькая бородка, он любил украшения, вел себя как аристократ даже больше, чем мы, настоящие аристократы. Но вскоре я понял, что ему куда важнее власть. В нем была еще жестокость, которую он по большей части не выказывал.

Мне было уже пятнадцать, когда Лин приехал учить меня. Меня удивляло, что за последние несколько лет Амфитрион так и не начал обучать меня военному делу. Другие знакомые мне мальчишки того же возраста и происхождения весьма интересовались остротой мечей и прочими военными вопросами. А мне никогда не давали в руки оружия, разве что лук, и я неплохо научился им владеть. Я и не особенно стремился стать воином, но то, что меня воспитывали по-особому, беспокоило меня, поскольку подчеркивало мое отличие от всех остальных. Наверное, я начал смутно осознавать, что родители боятся того, что может случиться, если я возьмусь за меч или копье, даже если меня обучить хорошо владеть им. И потому от меня ожидали успехов в музыке.

Вряд ли стоит напоминать, что мои сверстники уважали меня за силу, хотя я тщательно держал ее в узде в их присутствии, пользуясь ей ровно настолько, чтобы одолеть любого, если меня вызывали на состязание, или поднять лишь чуть больший вес, чем могли мои сверстники. Думаю, мои усилия не пропали даром – никто из моих товарищей, за исключением моего племянника Энкида, не подозревал об истинном положении дел. У меня были причины предполагать, что моя сила куда больше, чем они говорили. Но я не знал этого в точности. И не хотел знать о ширине пропасти, отделявшей меня ото всех остальных людей.

* * *

Непосредственной причиной наших с учителем Лином раздоров была молоденькая служаночка. Мегана была родом из какого-то далекого варварского северного племени. Она была на пару лет моложе меня, и я начал ухаживать за ней.

Иногда мне кажется, что это было просто неизбежно. С незапамятных времен молодые хозяева имеют любовную связь со служанками – рабынями или свободными. За долгие годы мне не раз приходилось убеждать себя, что служанкам нравится, по крайней мере, поначалу, что хозяин выделяет их вот таким образом.

Но в этом случае различие было в том, что я влюбился в Мегану.

Лин застал нас, когда мы занимались любовью в одном из наших излюбленных укромных уголков. Возможно, он просто случайно наткнулся на нас. Не стану повторять того, что он нам наговорил и что сделал (кое о чем лучше не рассказывать), но тут получилось что-то вроде вымогательства – насколько я знал, мои мать и приемный отец не знали о том, что я серьезно увлекся служанкой.

Девушка глубоко затронула мое сердце. Но когда разразилась гроза, ее рядом со мной не было.

Одним прекрасным летним полуднем, во дворе, укрытом тенью решетки с вьющимися виноградными лозами, где обычно проходили мои уроки, Лин, выйдя за рамки простой ругани, ударил своего немузыкального ученика. Это был случайный, презрительный, почти бессознательный шлепок. Он раза два уже так бил меня. Удар руки музыканта был для меня не болезненнее касания перышка. Но на сей раз он ударил меня в очень неподходящую минуту, он переступил незримую черту, и немузыкальный ученик тут же, не раздумывая, ответил ударом на удар.

Не надо было ему пытаться угрожать мне разоблачением и потом бить меня с таким небрежным презрением. Все вместе привело к непоправимой ошибке. Он-то думал, что обрел надо мной новую власть, которая дает ему право оскорблять меня, но на самом деле все было наоборот – он был в страшной опасности. Его слова были как искра в амбаре, полном пыльного зерна. Во мне мгновенно вспыхнул гнев.

* * *

То, что он мертв, я понял еще до того, как его тело упало на плиты. Я ощутил в правой руке легкий толчок после удара тыльной стороной кисти. Слишком поздно я понял, с какой силой я его ударил.

Несколько бесконечно долгих мгновений все вокруг было как обычно. Еще никто не понял, что случилось, но я помню, как каким-то шестым чувством осознал, что мир, в котором я вырос, рухнул. Ему оставалось существовать не более минуты, может, даже меньше. Я услышал, как служанки в кухне над чем-то засмеялись, как в другом конце двора кто-то наливает воду из амфоры.

Я оставался наедине с телом только что убитого мной человека в маленьком тенистом дворике. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким. Мой правый кулак, в котором я до сих пор сжимал лиру – я никогда прежде особенно не прислушивался к звукам этого инструмента, – с громким хрустом попал Лину в челюсть, и мой учитель упал на камни двора, словно пораженный стрелой в сердце. Теперь он лежал передо мной с открытыми глазами, запрокинув голову. Словно бы смотрел в небо или на переплетение лоз и ползучих растений на решетке. И на лице его было такое самодовольство, что я засомневался, успел ли он ощутить хоть что-нибудь, понять, что и почему с ним произошло.

На мое счастье, Лин не принадлежал к аристократии и не был царским домочадцем. Но он не был и безродным бродягой, которому можно запросто свернуть шею или сломать челюсть и чьей смерти никто и не заметит. Единственным его родичем был… а кто же был его родичем? Не помню. Вроде бы он говорил, что его родня живет где-то далеко.

Двумя днями позже последовал суд. Это было в зале дворца Эврисфея Второго, царя-подростка Кадмеи. По совету моего адвоката, который также был другом царской семьи и Амфитриона, я твердил, что только защищался, и на этом основании меня оправдали. Все дело заняло не больше часа.

Эврисфей был юношей осторожным. Он все еще не привык быть царем и считал царскую власть тяжелым делом, к которому он не подготовлен как следует. Он не принадлежал к компании тех детей, с которыми я рос. Он был немного выше меня и уже было заметно, что годам к двадцати он растолстеет. Его отец погиб в какой-то незначительной стычке, сам он приходился правнуком Эврисфею Первому, который правил, когда я родился. В начале своего правления Эврисфей Второй, пожизненный раб осторожности, никуда не выходил без отобранных лично им телохранителей. Мне помнится, что во время суда он ни слова не сказал без того, чтобы не посоветоваться с законником, стоявшим у него за спиной.

Во время суда в комнате находился и Тиресий, а также еще один-два зрителя, но прорицатель ничего не сказал.

Во время прений мой законник, один из самых хитроумных в городе, сказал несколько полезных вещей, из которых одна была следующей:

– Государь, этот юноша быстро растет и еще не знает своих сил. – Мой законник сильно потел, а так во всем остальном он был спокоен и говорил уверенно.

На самом-то деле, конечно, я знал свою силу лучше, чем кто-либо еще, но я не собирался спорить.

Царь был лишь на несколько месяцев старше меня, так что в этом он был на моей стороне. Теперь, вспоминая о тех временах, я думаю, что и у него была парочка учителей, против смерти которых он не стал бы возражать.

Шею Лина, кости его черепа и челюсть обследовал лекарь. Смертоносная лира, в целом не пострадавшая, была предъявлена в качестве вещественного доказательства, и все мы торжественно и мрачно смотрели на нее.

Снова шепоток советника, и царь произнес свой приговор. То, что меня так скоропостижно оправдали, было отчасти потому, что царь хотел сохранить такого верного сподвижника, как военачальник Амфитрион. Помогло и то, что у Лина оставались лишь дальние родственники, да и жили они далеко, так что его смерть не нанесла оскорбления какому-нибудь важному лицу. К тому же его надменное поведение привело к тому, что некоторые горожане даже радовались его смерти.

Хотя меня и оправдали, я был полностью согласен с тем, что на время мне надо уехать. Через месяц мне должно было стукнуть шестнадцать, и для войны я считался еще слишком юным. Царь посоветовал отослать меня пасти стада – так часто поступали с отпрысками знатных семей, когда с ними становилось трудно управляться. Когда мы выходили из дворца, мой законник сказал мне на ухо, что моя ссылка в пастухи продлится не менее года, а скорее всего даже два или три. Но нет никаких причин не посещать временами родной дом, поскольку никаких запретов на этот счет мне положено не было.

Когда после суда мы вернулись домой, мать была в слезах, хотя вряд ли она могла надеяться на более мягкий приговор. Амфитрион хмурился, как обычно, и говорил мало.

Мой законник, как и большинство взрослых мужчин, был ветераном. Он качал головой и говорил:

– Кроме того, любой молодой человек, тем более сын военачальника, который на самую малую муштру отвечает ударом кулака и ломает шею командиру, в армии добра не принесет.

Итак, меня объявили невиновным и в то же время огласили мой приговор, поскольку он как раз и был следствием моей невиновности. Приняв с благодарностью царское слово и узнав день, в который мне следовало отбыть, весь дом облегченно вздохнул. Я редко видел Мегану, и мне кажется, она нарочно держалась подальше от меня, но останься мы наедине, я вряд ли бы нашел, что ей сказать. То, что все, даже моя мать, в последние мои дни дома не обращали на меня внимания, вовсе не удручало меня – чем меньше в моем состоянии ко мне приставали, тем лучше.

Но прежде, чем я повернулся к дому спиной и отправился учиться пасти скот, я с большим упорством, чем прежде, решил разобраться с неясностями в моем происхождении. Я выждал, когда у Алкмены найдется четверть часа для меня, и подошел к ней, когда она сидела одна и читала или, может, пряла или ткала.

Мне показалось недобрым предзнаменованием то, что наша встреча произошла в том самом дворе, где я убил Лина, но я не мог тянуть дольше.

– Мать?

Она несколько неохотно подняла взгляд своих чудесных глаз.

– Что, Геракл?

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне правду о змеях.

Повисло долгое молчание, в течение которого моя мать не смотрела на меня, нервно дергая свою работу. Думаю, пару стежков она пропустила. Затем, наконец, она снова подняла глаза и спросила:

– О каких змеях?

Поскольку я просто молча стоял, сцепив руки за спиной, она снова надолго замолчала, потом вздохнула и сказала:

– Ты же слышал рассказы.

Конечно, я из года в год слушал приукрашенные обрывочные истории от слуг, от товарищей по игре с тех самых пор, как стал вообще понимать слова, но я все равно продолжал молчать.

Наконец она сдалась, отложила в сторону ткань. Сложив на коленях ухоженные руки, она сказала:

– Конечно, ты слышал. Ладно, наверное, нам с отцом следовало рассказать тебе правду гораздо раньше.

Истории, которые я слышал всю свою жизнь, были, конечно, не только о змеях.

«Нам с отцом? – подумал я. – Я никогда не видел лица моего настоящего отца, не слышал его голоса». Но я молчал. Я хотел узнать все по порядку и теперь, похоже, я наконец узнаю правду хотя бы о змеях.

Мать снова вздохнула и замолчала. Затем она начала рассказ.

– Это случилось в этом самом доме, – она повернула голову, – там, где сейчас моя рабочая комната. Там прежде была твоя детская. Каким-то образом в дом заползли две змеи. Тебе тогда было не более десяти месяцев.

– Как они заползли в дом, мать?

– Мы так и не смогли понять. Все двери были заперты – по крайней мере, слуги клянутся в этом. Конечно, водостоки оставались, но змеи были слишком большими. Когда они уже были мертвы, слуги измерили их. Одна была целых восемь футов длиной, другая почти десять. – И она снова повторила: – Тебе было всего десять месяцев.

– Их наслал на меня какой-то враг? Или это была случайность?

– Не знаю, – она покачала головой и вздохнула. – Нет, это не совсем правда. С самого начала я была уверена, что в этом есть что-то неестественное. Мы так и не поняли причины этого события. Но ведь у каждого события должна быть причина.

– А вы не пытались ее искать?

– Некоторое время пытались. Я советовалась с провидцами, но они ничего не могли мне сказать.

– А с Тиресием?

– Нет, – покачала она головой. – Я предложила обратиться к царскому прорицателю, но твой отец не захотел.

– Ты хочешь сказать – Амфитрион не захотел.

– Я так и сказала.

– Он мой отец?

Моя мать молчала.

Немного подождав, я спросил:

– Какой породы были змеи?

– Мне кажется, что это были не обычные змеи, а чудовища. Все же, наверное, это были гадюки. Я никогда особенно в змеях не разбиралась, но не сомневаюсь, что те были ядовитыми. Потом я видела их клыкастые головы. – Лицо Алкмены по-прежнему оставалось почти спокойным, но она издала горлом какой-то непонятный звук. – Один из магов отсек им головы, чтобы потом использовать их в своих обрядах, но он так ничего и не нашел.

– Расскажи мне, что в точности произошло, – настаивал я.

Моя мать громко и болезненно вздохнула – такой знакомый звук.

– Несомненно, что змеи приползли именно за тобой. В этой же комнате был ребенок служанки, тоже младенец, девочка, но они не обратили на нее никакого внимания. Колыбелька девочки была прямо у них на пути, но они проползли мимо, прямо к тебе. Мы видели оставленный ими слизистый след. След не простых змей, а чудовищ. Но ты как-то умудрился схватить по змее в каждую ручку, прямо за головой, словно ты знал, где их надо хватать. – Она закинула голову и закрыла глаза. – Змеи быстро не умирают, и они все еще извивались, когда мы услышали шум и прибежали в комнату. Твои кулачки были еще слишком маленькими, чтобы обхватить змеиное тело, но когда мы попытались отнять у тебя змей, мы увидели, как глубоко твои пальчики впились в тело змеи, продавили чешую и мясо и сломали кости.

Я и не знал уж, что сказать. Конечно же, я ничего не помнил.

– Ты не плакал, Геракл, – сказала мать. – Ты смеялся, как смеются дети. Ты думал – это игра.

На несколько минут во дворике воцарилась тишина. Наконец Алкмена сказала:

– Вот тогда мы с твоим отцом поняли, насколько ты особенный, Геракл. Хотя мы и раньше подозревали.

– Мой отец?

Мать открыла глаза, и взгляд ее был острым.

– Геракл, ты знаешь, что я имею в виду. Амфитрион был тебе отцом.

«Значит, это правда». Я медленно кивнул.

– Более-менее. По большей части.

Я знал мальчиков, с которыми дома обращались куда хуже, причем родные отцы. Я видел синяки на их телах и слышал их рассказы.

– Он не был жесток, – пришлось согласиться мне. – Но я думаю, он будет счастлив, что я больше не буду жить в его доме. Но, мать, раз уж ты начала рассказывать мне о змеях, расскажи больше, прошу тебя. Все мельчайшие подробности, которые ты помнишь.

Пока Алкмена говорила, подтверждая дичайшие слухи, я стоял и внимательно слушал, но по большей части я не смотрел на нее. Я смотрел на свои руки. Они были холеными, загорелыми, и на них не было мозолей. Для пятнадцатилетнего юнца мои руки были не особенно большими и не особенно мускулистыми, хотя детскими их уже нельзя было назвать.

Сейчас мои руки лежали на спинке тяжелого кованого железного кресла. Спинкой ему служил изогнутый брусок металла в полтора дюйма толщиной. Наверное, раскаленный докрасна, он сгибался под ударами молота искусного кузнеца. Сейчас металл был холоден, и много сильных людей могли сколько угодно кряхтеть, пытаясь согнуть его на колене – и все равно не изменить его кривизны ни на ноготь. А я знал, что могу легко – легко! – завязать его узлом, но я не стал этого делать. Много лет я старался не делать ничего, что могло бы выдать мои необычные способности, на глазах у родителей или в присутствии иных свидетелей.

Рассказ о змеях был очень интересен, но мысли и слова породили во мне один огромный вопрос, на который я хотел найти ответ.

Когда моя мать снова замолкла, я спросил ее:

– Как часто видела ты моего отца? Когда это было в последний раз?

Она снова закрыла глаза и медленно покачала головой.

– Геракл, – сказала она, – довольно. Лучше тебе не вникать так глубоко в эти дела.

– Как это – лучше не вникать? Почему? – Не получив ответа, я вздохнул и продолжал: – Когда ты в последний раз видела моего отца?

На мгновение мне показалось, что мать упадет в обморок. Я даже испугался. Но, по крайней мере, она не делала вид, что не понимает, о ком идет речь.

Она ответила:

– Я только раз встречалась с Зевсом. И, сдается мне, ты об этом знаешь. Вряд ли ты можешь об этом не знать. Клянусь тебе, Геракл, с той ночи я ни разу его не видела и не слышала о нем более. Никогда.

– Я верю тебе, – ответил я. – Да, я верю тебе, мама.

Она кивнула.

– Амфитриона всегда терзали подозрения, но я постоянно клялась ему, как тебе сейчас, – та ночь была первой и последней.

– Я вижу. – Чуть позже я добавил: – Я думал, что он мог оставить какое-нибудь послание. Хотя бы слово для меня, пусть и не напрямую. Может, после рождения…?

– Нет. Ничего, – резко помотала головой мать. – Никогда даже намека от него не было, от божества, о котором мы сейчас говорим с тобой. Пойми, Геракл, я даже не думаю, что твой истинный отец подозревает о твоем существовании, да и знай он, его вряд ли это заботило бы.

Я стиснул спинку кресла и почувствовал, как металл начал поддаваться под моими пальцами, как мягкое дерево или нечто не более прочное, чем змеиная плоть. Я понимал, что на металле останутся следы от пальцев.

– Я намерен однажды отыскать его, мать. Найти и поговорить с ним и выяснить, знает ли он обо мне и заботит ли его мое существование.

Через день после разговора с матерью я покинул дом и отправился пасти скот.

В ту пору большинство наших стад паслось в местечке, называемом Немея, в нескольких десятках миль от города. По большей части коровы, несколько мастодонтов и верблюдов. Животные и пастухи восемь из девяти месяцев года проводили среди безлесных холмов, на которых там и сям сквозь тонкий слой почвы и травы торчали каменистые гребни. Если зима обещала быть мягкой, то стада могли пастись там круглый год.

Утром моего отъезда мать еще раз сказала, что хорошо, что царь признал меня невиновным и не наказал более сурово.

– Ты должен быть благодарен ему за это, Геракл. Человеку, который наносит по неосторожности смертельный удар, отсекают правую руку.

Я не хотел говорить о том, что и кому я должен.

– Думаю, такое нечасто случается с отпрысками благородных семей вроде нашей. И уж не с сыном Зевса.

Не могу забыть, как она на меня посмотрела – в ужасе от моей опасной гордыни.

– Возможно, нам не удалось воспитать тебя как подобает. Пожалеешь розог – потеряешь ребенка.

Алкмена осеклась – наверное, вспомнила тот день, когда Амфитрион пытался выпороть меня. Думаю, она вспомнила и о Лине, который уж точно розог на меня не жалел – пока его рука могла их держать.

Наконец моя мать снова смогла заговорить.

– Геракл, ты царственно горд. Но помни – ты не… преемник царя. – Она чуть помедлила прежде, чем произнести последние слова, и я подумал, ощутив, как холодок прошел по спине, что она хотела сказать – ты не бог.

– Я знаю, кем я не являюсь, мать. Но кто я есть?

Она не могла ответить на этот вопрос. Но я решил, что однажды мне ответит мой отец.

Глава 3

Лев истинный

Случилось так, что моему двенадцатилетнему племяннику Энкиду, сыну моего сводного брата Ификла, тоже пришла очередь пасти стада. До сих пор мне удавалось избегать этого поручения, но Энкид уже несколько лет ухаживал за скотом. Конечно, когда кончится лето, я останусь в ссылке при стадах, а он вернется в Кадмею, чтобы обучаться наукам и воинскому делу.

Мой племянник был высок для своих лет, лишь на несколько дюймов ниже меня. У него были курчавые черные волосы, а кожа, как и моя, дочерна загорела на солнце. Его можно было бы назвать красивым парнем, если бы уши не торчали в стороны. Разница в возрасте у нас была небольшой, виделись мы довольно часто, так что я смотрел на него как на младшего брата, которого у меня никогда не было.

Итак, в шестнадцать лет – день рождения застал меня в дороге – я впервые отправился в путь по-настоящему самостоятельно, подгоняемый почти непреклонным повелением царя, с благословением матери в душе и луком со стрелами за плечами.

Почти всех мало-мальски пригодных верблюдов и мастодонтов забрали ради нужд войска, так что нам пришлось добираться до пастбищ на своих двоих. Мы шли скоро, хотя дорога заняла у нас почти две недели. Мы то топали по пыли, то месили грязь, в зависимости от погоды.

Когда знакомые края остались позади, а дорога впереди открылась навстречу неизведанному, мрачное настроение, тяготившее меня со дня смерти Лина, начало постепенно улетучиваться. Энкид тоже помогал в этом. Это был веселый, бодрый парень, который без перерыва шутил и травил байки, предвкушая приятные приключения, как в прошлом году. Иногда во время нашего двухнедельного путешествия нам везло, и мы попадали в гостеприимный дом, а порой приходилось спать под открытым звездным небом.

Мы услышали о льве день на пятый-шестой нашего путешествия, когда навстречу нам попался странствующий торговец, тянувший за повод осла, на спине которого в корзине ехал весь его нехитрый скарб, укрытый от дождя. Судя по его рассказам, стада, за которыми нам предстояло присматривать, постоянно редели, одного пастуха уже загрыз невероятно мощный и яростный зверь – лев, огромная кошка, которую благодаря какому-то колдовству не брало оружие.

Мы с племянником никогда не видели кошки больше домашней полосатой. Наверное, мы к тому же не обладали достаточно богатым воображением, потому нас вовсе не испугала весть торговца. Наоборот, нас все это заинтересовало – лев будет развлечением в нашей тоскливой работе.

Энкид в последние годы жил бок о бок со мной, так что насмотрелся случайных проявлений моей силы, чтобы иметь о ней хоть какое-то представление, – а о ней не имел даже приблизительного понятия никто ни в городе, ни в нашем поместье, ни даже сам Амфитрион. Как я уже говорил, на первый взгляд ничто не выдавало во мне моей тайны. В шестнадцать лет я уже понял, что никогда не буду выше среднего роста. Мои руки были еще маловаты для мужчины, запястья еще тонковаты, предплечья и плечи совершенно обычные, так что ничего, таящегося во мне, видно не было. Я даже еще не начал осознавать всей величины своей силы.

Среди немногих вещей, которые я взял с собой в ссылку, был колчан со стрелами и тяжелый лук, которые подарил мне на прощанье мой приемный отец. Тогда ни я, ни Амфитрион понятия не имели, что мне придется встретиться со львом и испытать их на нем. Лук было так тяжело натягивать, что только самые сильные мужчины могли стрелять из него более-менее прицельно. Он был изящен и красив, и я был уверен, что Амфитрион не отдал бы его мне, если бы сам, будучи человеком далеко не слабым, не обнаружил, что как следует не может из него прицелиться.

Несмотря на то, что Энкид и прежде проделывал эту долгую дорогу к пастбищам, он все равно умудрился сбиться с пути, когда мы были уже на подходе. Но через пару лишних дней мы с моим спутником наконец нашли стада, принадлежавшие нескольким владельцам, согнанные в одно и то же место. Естественно, трава на пастбище в таком случае быстро кончалась, так что стада приходилось все время перегонять с места на место, пусть и медленно.

Пастухами оказалась кучка перепуганных подростков, меньше дюжины. Когда они увидели новоприбывших, они медленно окружили нас.

Их старший, высокий парень по имени Тарн, холодно поприветствовал нас. Мне показалось, что он явно старается нас напугать. Не лев, так он. Он представил нас прочим – чумазым ребятам от десяти до четырнадцати лет, разного роста и с разным цветом волос. Некоторые, вроде нас с Энкидом, были в пастушьих рубахах, на других, кроме поясов, за которые были заткнуты ножи или пращи, ничего не было.

Вскоре мы узнали, что наши товарищи большую часть времени, особенно по ночам, проводят сбившись в кучку, как дикие звери. Я был им любопытен. Слухи о том, что случилось с Лином, уже дошли до них. Вести о жестоких и драматических событиях распространяются быстро. Я был удивлен тем, что они были не слишком преувеличены.

Но, конечно, прежде всего были разговоры о льве. Все ребята клялись, что то и дело встречали его, хотя получить от них хотя бы два схожих описания не удавалось. Все соглашались лишь в том, что это было ужасное чудовище и огромное.

Страх – штука заразная, и мы с Энкидом стали себя чувствовать малость неуютно.

Стада с тавром Амфитриона – около двух сотен животных – были перемешаны со скотом других хозяев – с овцами, коровами и волами. Несколько дней назад среди них был злой бык, бешеная тварюга, который ввязался в бой со львом и, соответственно, достался ему на обед.

– Мы хотели согнать всех животных в одно место, – говорил один из самых болтливых подростков, пасший скот несколько последних месяцев. Как я тут же заподозрил, правда была в том, что лев выходил на охоту почти каждую ночь, а иногда и днем, так что ребята просто хотели держаться вместе, и я вряд ли мог их за это упрекнуть.

Самые опытные среди них пастухи объяснили мне, что обычно хищников отпугивают тремя большими кострами, которые зажигают каждую ночь, и пастухи остаются в треугольнике, насколько это возможно. Конечно, набрать хворосту на более-менее приличный костер зачастую бывало трудно, тем более уж на три. А животные были так напуганы, что почти с места не сходили. И уж совсем немного нужно было, чтобы они со страху пустились в бегство все скопом.

– Лев обычно приходит по ночам, так что вряд ли тебе пригодится лук, – заметил наш старший, – даже не будь он толстоват для тебя. Разве что ты в темноте видишь? – Тарн не намеревался уступать своего главенства, тем более, что он был на пару дюймов выше меня, хотя, возможно, чуть младше, чем я. Думаю, ему стоило больших усилий не поддаться впечатлению от того, что я не просто человека убил – а среди нас никто до такого не дошел, – но и каким-то образом избежал сурового наказания.

Я подумал – не показать ли, насколько легко я натягиваю лук, а потом предложить попробовать самому. Но в те юные года стремление быть первым увлекало меня не более, чем теперь. Этот груз, когда приходилось, я всегда брал на себя с неохотой и сразу же, как только мог, избавлялся от него. По мне, от этого одни неприятности.

– Не беспокойся, – только и сказал я.

– Мы надеялись, что нам на сей раз мужчин пришлют, – сказал второй по старшинству мой товарищ.

– Все молодые мужчины, старше меня, на войне. А старики не хотят заниматься львом. Кроме того, когда мы уходили из дому, никто еще про вашего льва не знал. Однако, – добавил я чуть позже, – может, и меня хватит с ним разобраться. – Думаю, лишь спокойствие, с которым я говорил, удержало подростков от презрительного смеха.

Тарн подумал, затем спросил:

– Если тебе уже шестнадцать, почему ты не в войске?

– А мне только по дороге сюда стукнуло шестнадцать, – я не намеревался объяснять, почему мои родители держат меня подальше от войска. Их терзал потаенный страх, что я кого-нибудь покалечу, причем не врага, а собрата по оружию, чего не допускал закон. Возможно, они также думали, что если в этой глуши я чего-нибудь и натворю, то это легче будет замять.

В те годы я мало был знаком как с болью, так и с настоящим страхом. Несомненно, мое заявление показалось моим новым товарищам пустой похвальбой, но я всего лишь хотел обнадежить их.

По крайней мере одного из моих слушателей не убедил мой бесцеремонный оптимизм.

– А как ты с ним разберешься? – спросил Тарн, возвращаясь к разговору о льве. Он по-прежнему с сомнением посматривал на мой громадный лук.

– Увидим. Сделаю, что смогу. – Я повернулся и пошел прочь, не намереваясь продолжать спор. Это стало моей привычкой с тех пор, как я увидел Лина лежащим на камнях двора с устремленным в небо мертвым взглядом.

В отличие от прочих пастухов, которые выискивали уважительные причины для того, чтобы отлынивать от ночной стражи, я с готовностью заступал на смену в свой черед и даже несколько раз сам вызывался покараулить, расхаживая между маленькими костерками в темноте.

Через ночь после нашего прибытия снова появился лев, перепугал стадо и опять растерзал еще одно животное. Я услышал рычание огромного зверя, но прежде, чем что-либо предпринять, решил подождать зари.

Когда начало светать, зверь был все еще здесь. Огромная грива, золотистая шкура и нервно бьющий хвост. Он лежал посреди опустевшего пастбища. Удачливый охотник неторопливо пожирал свою добычу – молодого бычка, которому он перервал горло.

Большинство подростков смотрели на меня, готовые посмеяться надо мной, как только я найду приличный повод для того, чтобы не приближаться к зверю. Но я, не обращая внимания на зрителей, пошел прямо к врагу. Энкид пошел следом, отставая лишь на шаг.

С юношеской нетерпеливостью, осознавая, что лев к такому не привык, я выпустил стрелу, как мне показалось, издалека, ярдов со ста. Мой лук согнулся достаточно, чтобы выпустить стрелу с чудовищной силой, но, к несчастью, я промахнулся на несколько ярдов, так что лев с царственной презрительностью даже ухом не повел. Лишь с третьего раза я попал в зверя, прямо в бок, причем охотничьей стрелой с широким наконечником. Подростки у меня за спиной испустили общий вздох, когда увидели, что стрела отскочила от шкуры.

Лев повернул голову, глянул на нас и неторопливо снова начал пожирать добычу.

Теперь у нас было верное доказательство тому, что это не обычный зверь, как и говорили слухи. Тут была замешана магия.

Энкид, стоявший рядом со мной, спокойно сказал:

– Стало быть, рассказы не врут, и стрелы и мечи и вправду не берут его шкуру.

Я что-то проворчал. Мы могли на самом деле столкнуться с могучей магией, но сдаваться я не собирался. Остальные пастухи стояли где были, позади, и с отчаяньем смотрели, стискивая в руках бесполезное оружие.

– Если я согну лук сильнее, – сказал я, – он сломается. Или тетива лопнет. – Так и случилось при следующем выстреле. Тугая тетива лопнула и хлестнула меня по лицу, оставив рубец, который ожег бы жестокой болью любого смертного. Но не меня.

Подростки, прищурившись, смотрели на меня издалека, словно это могло им помочь понять, как я умудрился порвать тетиву лука, который никто из них даже и чуть-чуть натянуть не мог. Тарн, опасавшийся за свое первенство, сейчас молчал, как и прочие. В конце концов, по его вежливой просьбе я дал ему попробовать натянуть лук, и он потянул мышцы в безуспешной попытке хоть чуточку согнуть его.

А тем временем я яростно поминал различные части тела различных богов, отшвыривая прочь бесполезную палку с обрывками тетивы. Стиснув кулаки, я озирался вокруг.

Будь у меня хоть какой опыт в обращении с пастушьей пращой, я бы попросил ее и попробовал бы запустить в льва камнем – но сейчас я попал бы во льва в лучшем случае с десятой, а то и сотой попытки. А то еще и выбил бы мозги одному из сотоварищей, пусть они и далеко от меня стояли. Будь у меня побольше воображения, я представил бы, как лев от такого представления прямо помирает от хохота – вполне возможно, что магический зверь умел смеяться.

Однако камни поражают не остриями, и по размышлении я, наверное, взялся бы за пращу, но лев еще раз окинул нас задумчивым взглядом, и когда я обернулся, то увидел, что все пастухи отошли подальше. Не считая, конечно, Энкида, который, будучи далеко не трусом, держался ближе ко мне.

Когда лев убил свою последнюю жертву, стадо разбежалось, как всегда бывало, когда кто-нибудь из животных погибал от клыков хищника. Животные быстро убежали на несколько сотен ярдов от места убийства. Но как только хищник принялся за еду, инстинкт подсказал им, что они на некоторое время в безопасности, и они остановились и снова начали пастись, превращая траву в мясо, молоко и навоз.

Мои домогательства все-таки растревожили льва, зверь коротко рявкнул и поднялся. Но он не собирался оставлять свой обед. Он снова погрузил клыки в свежую тушу, мотнул головой и забросил убитого быка себе на плечо. Затем пошел прочь, неся вес, превосходящий его собственный, с легкостью человека, несущего дорожную суму.

Я со злостью швырнул наземь колчан со стрелами.

– Я иду за зверем, – сказал я племяннику. – Хочешь – оставайся со всеми и следи за стадом.

– А чего за ним следить, когда лев ушел, – ответил Энкид. – Я с тобой. Я умею выслеживать зверей, – с надеждой добавил он, помолчав.

Мой племянник явно верил в мои способности не меньше, чем я сам, что приободрило меня.

– Ладно, – согласился я. Льва еще было видно, и следопыт мне не был нужен, но прежде чем отправиться следом, я решил запастись более надежным оружием.

Двенадцатилетний мой племянник посмотрел назад на притихших пастухов и предложил:

– Давай возьмем у них меч.

– Да видел я их мечи. Возьми, если хочешь. И еще бурдюк с водой. Нет, если уж стрелы ничего не могут ему сделать, то и меч будет бесполезен.

– Ты можешь попробовать всадить его ему в глотку.

Я глянул на своего услужливого спутника:

– Я попытаюсь убить его палицей. – Конечно, я мог бы бросить во льва камень, но я сомневался в своей меткости.

– Ты уверен?

– Нет. Я сказал, что попытаюсь.

Направившись в сторону, противоположную той, куда ушел лев, я поднялся на холм, поросший редкими деревцами. Упавшие стволы при близком рассмотрении оказались трухлявыми, так что пришлось заняться нелегким делом и вырезать палицу из живого дерева. Я нашел острый камень – лучшее орудие для обработки дерева – и вырубил из зеленой дикой оливы подобие того, чего я хотел. Этим я занимался почти час, а Энкид стоял рядом и молча смотрел.

Когда я закончил работу над своим оружием, оторвав пальцами все ненужные щепки и остатки коры, палица оказалась почти пяти футов длиной и была прямая. Толстый конец был толщиной с мою ногу, тонкий удобен и ухватист. Дерево было тяжелым и упругим, и когда я взмахнул палицей в воздухе, она приятно запела, чуть присвистывая.

* * *

Когда я закончил приготовления, лев, естественно, уже скрылся из виду. Мой племянник молча пошел туда, где мы видели его в последний раз. Посмотрев вокруг, он скоро нашел след.

Нам пришлось преследовать зверя около полумили по голой земле, обойти пару холмов. И способности и опыт Энкида оказались весьма кстати.

Мы обошли еще один холм и отыскали льва в нескольких ярдах за ним. Он сбросил свою ношу и снова спокойно приступил к трапезе. Мы стояли достаточно близко, чтобы слышать хруст костей – словно человек колол орехи.

На сей раз лев поднял голову. Морда его была в крови, и мне показалось, что он узнал того, кто стрелял в него. Я ему уже надоел. Он снова рявкнул. Наверное, наш противник воспринимал двух подростков как закуску, отнюдь не как серьезную угрозу, но тем не менее он был столь вежлив, что счел нужным предупредить нас.

Когда мы стали приближаться, шаги Энкида за моей спиной стали вдруг все более и более замедляться. Он все сильнее отставал. Это хорошо – сейчас мне больше не был нужен следопыт, а если я начну размахивать палицей, то лучше, чтобы родич не попал мне под руку. Он был храбрым пареньком, он очень верил в меня, но лев есть лев, и я был вынужден признаться, что этот по мере приближения мне казался все больше и больше.

Думаю, если бы мой учитель математики был сейчас рядом и я мог бы обсудить с ним мое состояние, то я бы сказал, что уверен в победе на девяносто процентов. Если и была десятипроцентная вероятность того, что лев меня сожрет, то мне эта перспектива вовсе не казалась реальной. Шестнадцатилетние подростки почти всегда уверены в собственном бессмертии.

Нас разделяло не более сотни футов, и я все шел вперед. Лев снова отвернулся от меня и окинул взглядом пустынную местность, словно искал свидетеля, который потом сможет подтвердить, что я вел себя как безумец. Затем он снова вернулся взглядом ко мне. Поднял голову и рявкнул еще раз, явно озадаченный тем, что эта двуногая тварь в два раза меньше его все приближается и приближается.

Что-то в повороте его головы напомнило мне Лина. И как и Лин, он был совершенно уверен в своей силе, даже когда сталкивался с непонятными для себя вещами. Или вся моя самоуверенность тоже лишь чудовищная ошибка, и я буду пожран зверем? Однако сомневаться было поздно.

Нас разделяло всего лишь сорок футов. Я шел, подняв дубинку. И тут лев присел и прыгнул.

Я взмахнул моим пятифутовым бревном изо всех сил, держа его двумя руками, и вся моя сила, непоколебимая и почти безграничная, была со мной. И я верил, что она всегда будет оставаться со мной.

Но в тот день, бессознательно отвечая несущейся на меня угрозе, я, наверное, призвал больше сил, чем мне было нужно, куда больше, чем прежде, хотя превосходство льва было не столь подавляющим, как могло показаться. От удара тяжелой палицы из зеленой оливы по его вытянутой вперед лапе, голове и плечу лев отлетел в сторону, не закончив прыжка, почти под прямым углом. Словно я сбил в полете большое насекомое. Он рухнул наземь ярдах в десяти от меня, прокатился по земле еще ярдов пять и упал, раскинув лапы. Его тело содрогалось в ужасных конвульсиях, постепенно переходивших в случайное подрагивание.

Мое оружие пережило сокрушительный удар, хотя сила его, пройдя через мое тело, заставила уйти мою правую, опорную, ногу на несколько дюймов в жесткую сухую землю. Но ни моя пятка, ни какая другая часть тела не была повреждена, даже синяков не было. Сила струилась во мне, изливалась из какого-то чудесного источника, текла по костям и мускулам, коже и жилам, мгновенно превращая мое не столь могучее тело в сталь, защищая его так же успешно, как разрушала она чужие тела.

Осторожно, слегка испуганный своим успехом, я подошел ко льву, подняв палицу. Но было легко заметить, что второй удар не понадобится. Золотистая шкура была по-прежнему невредима, но мой единственный удар внес страшный хаос во все, что было внутри. Казалось, что простертое на земле тело вообще лишено костей. Один глаз вылетел из глазницы, оставив черную зияющую дыру, темная кровь струилась из клыкастой пасти, собираясь в лужицу на голой земле.

Послышался топот ног, и, задыхаясь, ко мне подбежал Энкид. Он в благоговейном ужасе стоял рядом, шепотом поминая своим полудетским голоском богов и демонов.

– Я это видел! Но никто не поверит, – добавил он мгновением позже.

Я огляделся по сторонам и увидел, что остальные подростки только-только появились на вершине небольшого холма в двух сотнях ярдов от нас.

– Поверят, если мы покажем им шкуру, – сказал я.

Мы достали ножи и приступили к свежеванию чудовищно изломанной, почти лишенной костей туши. Точнее, попытались освежевать. Наши ножи причиняли шкуре не больше вреда, чем мои стрелы.

Чуть позже мне в голову пришла блестящая мысль – возможно, собственные клыки и когти чудовища помогут нам содрать с него шкуру. Вскоре мы обнаружили, что когти этой чудовищной кошки – мерзкая штука. Их покрывала вонючая грязь, оставшаяся от гниющего мяса. Что бы там ни было, когти помогли нам. Хотя работа все равно шла тяжело, она была уже выполнимой. Постепенно к нам подошли и другие пастухи. Они стояли, с трудом веря своим глазам, – лев был мертв.

Вскоре я понял, что лучше довести дело до конца в нашем лагере. Я одним движением закинул тушу себе на плечо и пошел прочь.

Остальные пастухи последовали за нами. Через четверть часа они, нарушив тяжелое молчание, вдруг стали безудержно осыпать меня похвалами и советовать, как лучше выделать шкуру.

Двое сказали, что кое-что знают про это.

– Мы просто растянем ее на солнце на некоторое время, – и сразу же бросились за деревом, чтобы сделать распялку.

* * *

– Видишь? – Энкид пнул ногой изуродованную мертвую голову. – Ты можешь сделать из челюстей подобие шлема. И смотреть через раскрытую пасть.

– Да неудобно, – ответил я. Так и оказалось, когда я наконец попытался это сделать. Но тогда у меня были другие заботы, куда более важные.

Позднее, когда прошли месяцы и годы, широко разошлись легенды о том, что я с того дня ходил в шкуре льва. Я и правда пытался некоторое время ее носить, но от плохо выделанной шкуры жутко воняло, да и другие неудобства были. Несчастная шкура прожила в легендах намного дольше, чем на самом деле. Я довольно скоро выбросил ее, и мне было совершенно наплевать, подберет ли ее кто-нибудь или нет.

Глава 4

Гость

Естественно, вопросы продолжали сыпаться на меня градом. Я что-то ворчал, а Энкид придумывал все новые ответы. Сначала я сказал правду – я ударил льва, и тот сдох. Единственной бедой было то, что никто в это не верил. Ладно, пускай. Мне и не очень-то хотелось, чтобы настоящая правда всплыла наружу. Не могу же я все время держать в тайне мою невероятную силу, но лучше пусть это станет известно попозже.

Никто из пастухов и правда не видел, как я убил зверя, хотя некоторых озадачил звук, который они услышали из-за холма. Это был короткий мощный удар, прокатившийся по окрестным холмам, как раскат грома. Наверное, это был удар моей палицы.

– Его что, молнией убило? – приставал ко мне один совершенно голый парнишка.

– Нет. – Я в нескольких словах рассказал ему чистую правду о том, как я убил льва, причем так, чтобы ему было понятно.

Однако до него не дошло.

– Мы слышали звук, – сказал другой. – Как сильный удар.

Один лишь Тарн покачал головой.

– Нет, правда, Геракл, что произошло? – Казалось, он был уверен в том, что я шучу, но в его тоне слышалось уважение.

– Ладно-ладно, – сдался я. – Мы с Энкидом обошли холм и нашли подыхающего зверя. Может, на него с неба упал камень.

– Что? – Подростки поднимали взгляды вверх, выгибали шеи и сутулились, словно боялись, что с неба посыплется целый град камней. – Какой камень?

– Ладно, – я пожал плечами. – Такого не может быть. Значит, кто-то отравил его. Или он сам отравился.

– Что?

К тому времени подошли и остальные и тесно обступили тушу, тщательно рассматривая ее. Вскоре некоторые, размахивая перемазанными львиной кровью руками, говорили, что у гигантской кошки большинство костей переломано. Как же такое может быть, если лев сдох от отравы?

Если мои приятели-пастухи до того, как я убил льва, и так не знали, что со мной делать, то теперь они были полностью сбиты с толку. Однако постепенно они поверили в то, что я каким-то боком все же причастен к смерти льва, и вскоре уже никто не спорил по этому поводу. А мне было все равно, раз они не донимали меня своими вопросами. Потом, конечно же, когда моя слава выросла, легенды не оставили никаких сомнений в том, что это именно я убил чудовище. И уж в этом-то случае легенды почти не врали.

Вскоре стало ясно, что тот парнишка, который хвалился, что, дескать, умеет выделывать шкуры, изрядно преувеличил свои умения, как, впрочем, всегда делают мальчишки. На самом деле никто из нас толком ничего не умел. Может, шкура и была волшебной, но воняла она так, что даже шайка грязных оборванцев вроде нас не могла вытерпеть этого смрада. Мы растянули ее на раме, сделанной из тонких жердей, пришпилив ее львиными же когтями и зубами. Затем мы насколько могли отскребли дочиста внутреннюю сторону, причем мне охотно помогали и другие подростки, и отчистили ее песком. Затем мы оставили ее под солнцем и дождем. Прошел день, другой, но шкура все равно воняла.

Туша зверя еще не остыла, и мы продолжали трудиться над шкурой, когда забота о стадах, столь привлекательная еще несколько часов назад, вдруг показалась мне делом невыносимо тупым. Поначалу, еще ничего никому не говоря, я стал подумывать о том, чтобы уйти в большой мир и поискать счастья в приключениях. Скот, за которым меня послали следить, был уже в относительной безопасности, так что вряд ли меня можно будет обвинить в том, что я не оправдал доверия, если я просто уйду.

Но меня удерживало лишь то, что я просто не знал, куда идти и что делать. В отличие от большинства юношей, я не хотел идти на войну. Убийство льва наполняло меня неким удовлетворением, но в воспоминаниях об убийстве Лина не было ничего приятного, и я многое бы отдал, чтобы это забыть.

С другой стороны, если я вернусь домой, то мне придется жить скучной жизнью под вечным присмотром. Опять придется повиноваться родителям, как было в последние мои дни под крышей дома Амфитриона. Мало того – все вокруг будут ходить на цыпочках, опасаясь очередного взрыва ярости. Не пройдет и двух лет, как меня заставят жениться на девушке или женщине из семьи, с которой Амфитрион пожелает заключить союз. И я опасался, что знаю, о какой девушке подумывает военачальник.

Я угрюмо пытался все это объяснить моему племяннику. Мы сидели в тени одного из немногих зеленых деревьев, изредка попадавшихся среди пастбищ, и жевали соломинки.

– Что-что заставят? – спросил Энкид, наморщив лоб в явном усилии представить себе, как такого сильного человека, как я, родители могут заставить что-то сделать.

С подветренной от нас стороны сушилась на распялке шкура льва. Казалось, она нарочно сопротивляется всем попыткам яркого солнца высушить ее и лишить запаха, и продолжала отравлять воздух. Может, магия, которая защищала ее от оружия, защищала ее и от попыток выделать.

– Думаю, жениться, – сказал я. – На ком-нибудь…

– На ком ты жениться не хочешь.

– Ага.

Мой наперсник немного подумал.

– Она не очень хороша, да?

– Если это та, о ком я думаю, то хотя она и моложе тебя на пару лет, но уже страшна, как Цербер. Так что вряд ли с годами станет краше. А если я на ней женюсь, то вся ее семейка станет моей родней, и… – я безнадежно махнул рукой, не желая продолжать. Мои мысли, ясное дело, вернулись к Мегане, и я опять вообразил нас вместе на церемонии бракосочетания. Но такого, естественно, никто никогда не допустит.

Но Энкид все равно меня не слушал. Прикрыв рукой глаза, он всматривался вдаль.

– У нас гость, – сказал он.

* * *

Вечером к нашему костру подошел и попросил ночлега путник, явно напуганный слухами о льве и обрадованный тем, что ему посчастливилось найти честную с виду компанию. Мы не возражали, поскольку всегда были рады возможности услышать что-нибудь новенькое из большого мира. Это был плотный бородатый мужчина, который то и дело оглядывался, будто слышал за спиной чьи-то шаги. Он был при коротком мече. В этом, в общем-то, не было ничего необычного.

Естественно, первым, что заметил наш гость, была шкура льва – трудно было бы ее не заметить, так сильно она воняла, да еще и была растянута на раме, как знамя. Он сказал, что слышал в городе в нескольких милях отсюда о знаменитом льве, шкуру которого не брало оружие, и что пришел он сюда нарочно, много миль проплутав в этой глуши, надеясь встретить хоть кого-нибудь, кто действительно видел чудовище.

Но сейчас он недоверчиво рассматривал шкуру.

– И это именно тот зверь, который перерезал столько скота? – с сомнением спросил он.

– Тот самый, – ответил Тарн с такой гордостью, словно он сам зверя и убил.

Наш гость смерил шкуру оценивающим взглядом.

– Я думал, он больше.

– Может, она немного съежилась под солнцем, – вставил Энкид. И тут ему в голову пришла идея получше – на его взгляд, конечно: – На самом деле львов было двое, и самый большой ушел, – но услышал его только я, да и то вполуха.

– Любой лев может быть убийцей, – согласился наш гость, все рассматривая растянутую шкуру. – Конечно, это не самое страшное чудовище, о котором я слышал. По крайней мере, поблизости. Вашему льву повезло, что он не пытался охотиться в восточных болотах. Тогда его наверняка сожрали бы. Заглотили бы целиком, если уж его зубами не взять.

– Сожрали? – у Тарна аж челюсть отвисла. – Да кто же может сожрать льва? Как это – проглотить целиком?

И странник начал рассказывать.

В ту ночь мы сидели у пастушьего костра, разинув рты, и слушали необычные истории странника. Как только он понял, что мы ни сном ни духом понятия не имеем, о чем он говорит, он начал рассказывать нам о Лернейской гидре, которая, как он говорил, наводила ужас на людей, живших близ болот Лерны неподалеку от Аргоса, что лежал во многих сотнях миль от наших краев. Конечно, никто из нас даже близко к этим краям не бывал.

Да, великие дела творились в мире! В душе своей я решил, что уйду с первыми лучами рассвета. Я видел, как слушал, разинув рот, Энкид, и решил взять его с собой.

Наш гость клялся, что говорит чистую правду. Он рассказал еще одну историю – о богатом человеке по имени Авгий, который недавно назначил большую награду – прямо-таки невероятную – любому, кто избавит страну от гидры. Пока только двое польстились на награду и оба бесследно сгинули в болотах.

В этот момент все мои сотоварищи посмотрели на меня. Наш гость, похоже, это заметил, но всего лишь нахмурился, словно его задело то, что он на мгновение перестал быть центром внимания.

Он еще раз оглянулся во тьму и снова принялся рассказывать.

– Рядом с гидрой Лернейских болот ваш лев – пустяк, – закончил он. Его тон и поведение говорили о том, что если уж пара пастушков справились со львом, так и не лев это вовсе.

Энкид резко посоветовал гостю самому попробовать ткнуть шкуру ножом. Но путник словно бы и не услышал его.

– А что такое гидра? – спросил один из младших, которому было наплевать, если его сочтут невежей.

Путник с готовностью ответил.

– Гидра чудовищна. У нее двенадцать голов, у каждой – пасть, усеянная зубами с мою руку величиной. Она жрет львов так же запросто, как и оленей или коров. Или людей. Я, ребята, рассказываю вам о чудовище, рожденном от чудовищ – говорят, что отец ей Тифон, а мать – Ехидна. – При последних словах он снова оглянулся во тьму.

– Тифон был титаном, – встрял самый высокий из пастухов. Тарн снова начал чувствовать себя главным, видя, что мне нет до этого дела. Однако приказывать мне он не пытался.

– И остается, насколько я знаю, – добавил еще кто-то.

– А что такое Ехидна? – спросил самый маленький.

– Еще одно чудовище, конечно, – сказал я. Но вряд ли кто из нас знал это в точности.

В ту ночь во сне мне впервые привиделось одно из самых странных существ, которых я встречал во сне или наяву. Самое странное, что видение, явившееся мне во сне, не имело ничего общего с теми чудовищами, о которых мы говорили у костра.

Во сне я стоял, окруженный высокими каменными стенами, чувствуя себя пойманным в ловушку. А надо мной, словно я был ребенком, возвышался некто. Он был похож на человека, крепко сложен, в сандалиях и набедренной повязке. Главным отличием его от человека была голова. Она была бычья, с двумя длинными, острыми кривыми рогами. Напорись на такого лев, и он бы испугался. Но когда человек – если это был человек – открыл бычий рот и заговорил, голос его звучал очень странно. Однако я четко понимал каждое слово.

– Приди ко мне, Геракл. Приди ко мне, дабы учиться. Принеси мне твою силу, и я найду ей применение.

Я проснулся в поту от непонятного страха.

Утром странник ушел, сказав нам несколько слов о прекрасной стране, в которую он направляется и где, по его словам, обитают огромные птицы, способные пронзить когтями человека. Может, он надеялся, что один-два из нас пойдут с ним, но никто не отважился. И когда он последний раз беспокойно оглянулся, меня вдруг осенило. Я понял так же ясно, как если бы мне был дан дар предвиденья, что как только странник окажется в той прекрасной стране, о которой он говорил, он начнет рассказывать ее обитателям о сказочном льве, шкуру которого он только что видел, о самой невероятной твари из тех, которых они видели или могут себе представить. И еще он будет рассказывать о божественной силе юноши по имени Геракл, который уложил тварь одним ударом.

Ночь минула, а тревога так и не покидала меня. Рассказы странника, пусть по большей части выдумки, только усилили ее. И я рассказал племяннику о том, что было у меня на душе. Чуть позже, тем же самым утром, мы с Энкидом попрощались с нашими друзьями-пастухами, чья жизнь теперь стала куда спокойнее и безопаснее, и пошли в ту сторону, откуда явился странник.

Когда я предложил Энкиду идти со мной, он с радостью согласился бросить пастушество. А почему бы и нет? Все, что было за порогом родного дома, казалось ему замечательным.

– А если о вас будут спрашивать? – начал было Тарн, когда мы собрались уходить.

– Скажи, что Геракл и Энкид пошли посмотреть мир.

Мы еще и часа не прошли, когда мой племянник спросил меня:

– Гер, а на что похожи титаны? Если уж один из них породил такую тварь, как гидра?

– Наверное, огромные. Но я в жизни ни одного не видел, как и ты.

– А откуда они появились?

– Да откуда мне знать? – Он с таким же успехом мог спрашивать меня, кто живет на той стороне Луны.

Мне было неприятно, что я так мало знаю о титанах. Иногда меня злило то, что я слишком многого не знаю.

Мы очень смутно представляли себе очертания мира, да и то по рассказам других людей. Нам представлялись лежавшие где-то впереди неведомые земли, но нам и этого хватало. Мы говорили друг другу, что всегда можем спросить, куда идти, и были готовы по пути работать за стол и кров.

– Может, пойдем сначала к тому человеку, который предложил награду за гидру? – спросил Энкид.

Я уже подумал об этом.

– Я не уверен, что мы сумеем его найти. Я не уверен даже в том, что он на самом деле назначил хоть какую-то награду. – Я кинул взгляд через плечо, заразившись этой привычкой от нашего гостя. – Гонец, купец или соглядатай, кто бы он ни был, просто хотел поболтать о чудесах. Скорее всего, именно так. Если поразмыслить над его словами, то ничего точного он не сказал.

Мой племянник был разочарован.

– Но он говорил о награде! Мы можем попытаться отыскать человека, который ее предлагал. Странник сказал, что его зовут Авгий, я это хорошо помню!

Я еще поразмыслил.

– Мы не слишком похожи на истребителей чудовищ, – сказал я наконец. – Если мы будем говорить, что собираемся убить гидру, нас люди засмеют.

– Но ведь ты же можешь ее убить? Ударишь ее как льва – и все.

Я не сразу ответил.

– Не думаю, чтобы в мире был хоть кто-то, кого я не смог бы убить.

– Вот и я так думаю, Гер. Только тебя это не радует.

Я что-то проворчал, но Энкид не отставал от меня.

– Так что если кто-то будет над нами насмехаться, ты просто покажешь им свою силу.

– Да, но… – но я пытался скрывать ее всю свою жизнь. Любой такой показ силы неизбежно приведет меня на путь, которым я не хотел бы идти. – Нет, Энк. Мы найдем гидру, убьем ее, если сможем, и только тогда пойдем к человеку, который предлагал награду. Принесем ему головы твари, или одну голову как доказательство. Тогда ему придется нам заплатить.

Честно говоря, великим планом это нельзя было назвать. Но нам и этого хватало, чтобы продолжать путь.

Глава 5

Грязная шутка в конюшнях

По дороге я разговаривал с Энкидом о том, что моя мать считала тайной моего рождения. Естественно, это ни для кого другого не было тайной. Мой племянник, как и все в Кадмее, был прекрасно осведомлен о том, что я – сын Зевса, хотя Амфитрион никогда со мной об этом не заговаривал, да и Тиресий во время наших кратких встреч помалкивал. Моя мать выдала мне эту тайну с неохотой. Но мое происхождение, пусть ни для кого и не было тайной, все равно оставалось тем, чем моя семья не собиралась делиться со всем миром и никогда не обсуждала это открыто. По крайней мере, это я понял, пока взрослел.

Когда мы с Энкидом решили бросить пастушеские труды и отправились изничтожать гидру, я, конечно же, взял с собой свою палицу. Подумав еще, я взял подарок моего приемного отца, хотя у лука по-прежнему не хватало тетивы и в колчане было всего несколько стрел. Никогда ведь не знаешь, что с тобой может случиться. Большую часть времени лук со стрелами нес Энкид.

Других вещей у нас почитай что не было – только несколько монет, которые мы взяли еще из дома. И наше представление о том, куда идти, было, конечно же, весьма смутным, но мы оба сошлись на том, что нам придется прошагать несколько сотен миль прежде, чем мы дойдем до топей, в которых живет гидра. Тогда нам это казалось плевым делом. Вскоре после того, как мы покинули пастбища, мы очутились за пределами подчиненных Кадмее земель. По счастью, те края, по которым мы шли, были мирными.

Чтобы заработать себе на пропитание, мы, когда было необходимо, останавливались в деревнях и селах и спрашивали, нет ли какой работенки. Иногда работы не находилось, но нас кормили просто из доброты, иногда приходилось голодать. Порой мы убивали и ели змей, но это были обычные змеи, не чудовища, и мы справлялись с ними при помощи камней и палок. Чаще всего нам приходилось возводить стены из дикого камня вокруг домов.

Такая работа шла быстро. Думаю, моя быстрота и выносливость, в отличие от моей силы, была обычной для шестнадцатилетнего паренька. Ничего сверхчеловеческого в них не было. Но сила делала физическую работу для меня более легкой и не столь утомительной.

Местность вокруг нас постепенно менялась, и теперь мы с Энком шли по извилистой дороге между лесистых холмов, то и дело пересекая стремительные реки. И везде, где мы останавливались, мы спрашивали, где живет тот человек, который назначил награду за гидру. Пока все, с кем мы разговаривали, знали только о чудовище, но почти никто не слышал о награде за его убийство. Однако количество обнадеживающих ответов все возрастало.

Наконец мы пришли к одному поместью, дом и пристройки которого стали видны только после того, как мы прошли по длинной аллее кипарисов и других деревьев.

Это поместье, по словам людей, с которыми мы недавно говорили, как раз и принадлежало тому самому человеку, который назначил награду за гидру. Его звали Авгий.

– Да, мальцы, там он и живет. – Человек, который последним отвечал на наш вопрос, смотрел на нас так, словно никак не мог понять, зачем мы разыскиваем этого самого Авгия. Но он больше ничего о нем не сказал.

– У него есть работа? – приставал я.

– Говорят, да. Сейчас у него как раз должна быть нехватка рабочих рук.

Когда мы пошли к дому, он все смотрел нам вслед с удивлением и насмешкой.

Следующими людьми, с которыми мы говорили, были работники, батраки, которые только пялились на нас, когда мы задавали им вопросы. Сначала я подумал, что это, наверное, рабы, но на них не было ошейников. Вид у них был несчастный, недокормленный, и будь мы постарше и поумнее, это нас насторожило бы.

Один из них глухим безжизненным голосом сказал нам, где мы можем найти десятника.

Десятником был грузный мужчина непонятного возраста. На поясе у него была дубинка. Он сидел на пне со стилом и табличкой в руке, пытаясь решить какую-то арифметическую задачу. Когда мы подошли, он коротко глянул на нас, едва удостоив нас вниманием.

Что-то в душе говорило – уходи, уходи. Но я уже зашел далеко и заупрямился.

– Господин, нам сказали, что вам нужны работники. Мы только что пришли…

– Вам работа нужна? Конечно, ребята, вы получите хорошую ежедневную плату за хорошую работу!

Еда, которую нам дали, была скудной, постель тоже неважной, но по дороге нам приходилось ночевать и в худших условиях. После тяжелого дня, когда мы копали землю и сажали деревья, я быстро заснул глубоким сном. А во сне я увидел тех самых птиц, о которых нам рассказывал странник, – с железными когтями и острыми, как стрелы, перьями. Мне снилось, что Энкид размахивает огромными бронзовыми трещотками, пугая их и заставляя взлетать из зарослей, чтобы мне было легче сбивать их стрелами… твари были величиной с журавля и очень напоминали ибисов, которых я видел только на картинках в книжках. Только клювы птиц из моего сна были прямыми, а не изогнутыми, и чей-то голос сказал мне, что эти клювы способны пронзить бронзовый нагрудник.

Бычьеголовая фигура, которая уже снилась мне прежде, снова возникла предо мной. Проснувшись, я сумел вспомнить кое-что из того, что это видение говорило мне.

– Я принесу тебе более полезные сны, чем этот, Геракл. Этот – не мой, но я вошел в него, поскольку очень важно, чтобы мы сумели поговорить.

– Но кто ты, поводырь снов?

Ответ был неясен, но, возможно, лишь потому, что я и не хотел ясного ответа.

Однако образ говорившего был четким, и во сне я знал, что должен назвать его по имени, но то имя, которое я знал наяву, было неправильным. Я проснулся почти испуганным, как давно уже не бывало.

На второй день нашей работы у Авгия десятник дал нам с Энкидом новое поручение. Внешне он казался человеком веселым, но нам обоим он нравился все меньше.

– Идемте со мной, – приказал он и повел нас со двора вниз по холму.

Когда мы остановились, дом все еще был виден.

– Хозяин только-только приобрел эту землю, – сказал он, словно это заявление его лично чем-то радовало. Может, так оно и было.

Прежний владелец все тут запустил.

– Надо привести в порядок конюшни, – лаконично заметил наш начальник.

Конюшни были построены в овраге, ниже водохранилища. Здесь новый предприимчивый хозяин, Авгий, уже воспользовался искусством умного мастера. У его строителей было под рукой много рабочих и животных, чтобы перекрыть реку дамбой, создав, таким образом, большой пруд для запаса воды и для разведения рыб. Я увидел даже что-то вроде мельничного колеса, встроенного в дамбу, удерживавшую воду в пруду. Авгий был человеком богатым и явно станет еще богаче.

Даже издалека я увидел, какая огромная работа нам предстоит.

Конюшни представляли собой ряд низких, полуразвалившихся построек, чудовищно грязных. Почему-то здесь очень долго не делали простой уборки. Я увидел перед собой длинное строение с когда-то побеленными стенами. Там было от пятидесяти до сотни стойл в ряду, покрытых частью соломой, частью черепицей, причем крыша почти везде требовала серьезной починки. Сейчас стойла были пустыми, но совсем недавно, судя по кучам навоза, они были заняты.

Мы с Энкидом получили лопаты и метлы, а также приказание приступать к работе. Нужно сложить навоз в кучи там, откуда его будет легко перевезти на поля.

Мы снова усердно работали весь день, и еще один, вынося и выгребая дерьмо. Опыт, полученный дома, говорил мне, что ни одного верблюда или мастодонта нельзя тут содержать, пока все не будет вычищено. Нужно убрать не только навоз, но и уничтожить все гнезда мышей и крыс. Работа была не слишком приятной, но полегче некоторых других сельских работ. Мы стиснули зубы, сошлись в том, что это займет, по крайней мере, всего несколько дней, и мы скоро снова отправимся в дорогу, сытые и с деньгами в кармане.

Пока мы чистили стойла, другие рабочие, с совершенно тупыми взглядами, иногда приводили животных, чтобы поставить их в стойла, но ничего не говорили.

В середине третьего дня наших трудов я вдруг остановился, оборвав какой-то спор с Энкидом, и на мгновение почти забыл, где я нахожусь. Я увидел девушку верхом на верблюде, стройную, юную, изящно одетую. Поводья и седло ее скакуна были украшены серебром. Это было видение из совершенно другого мира, снизошедшее сюда, где я трудился и отбивался от мух.

Поначалу я был уверен, что это чудесное видение вовсе не заметило меня. Но она повернула голову, всего лишь раз, и посмотрела на меня, а я-то не сводил с нее глаз. Я уверен, что и моя поза, и выражение лица бессознательно выдавали во мне отпрыска военачальника или даже бога, а не обычного работника конюшни. Наверное, мое поведение как раз и привлекло ее внимание и заставило ее на пару мгновений задержать на мне взгляд, поскольку более ничем я не могу этого объяснить. Я стоял с вилами в руках, в пастушеских лохмотьях, по щиколотку в навозе.

Тем вечером, когда уже смеркалось, мы с Энкидом доложили десятнику, что закончили дневную работу. Он пошел посмотреть. Когда он заметил свежий навоз в одном из только что занятых стойл, его лицо вспыхнуло гневом. Потом я понял, что он мог как впадать в гнев, так и успокаиваться по желанию.

– Глянь-ка сюда! Я сказал – вычистить! А тут по-прежнему полно дерьма! – Он замахнулся на Энкида, который ловко отскочил в сторону.

– Мы собираемся завтра уходить, – повинуясь внезапному порыву, сказал я. До того момента я полагал остаться еще на пару дней, чтобы еще подзаработать, но Энкид уже начал настаивать на скорейшем уходе.

Десятник только хрюкнул, глядя на меня исподлобья.

– Так как с нашей платой? – четко спросил я.

– Плата? Плата?! Вы ничего не получите, пока тут не будет чисто, как я сказал с самого начала! А кстати, как насчет жратвы, которую вы слопали? Она тоже денег стоит! А как насчет постели?

– А что – постель? – ошеломленно спросил я.

– Вы нам за это тоже должны.

– Мы? Вам? За это? Мы спали здесь, в стойле со скотом!

– А ты думал даром, что ли? Дошло, болван? Я ничего не хочу слышать о деньгах, пока вы не отработаете свое содержание!

Прежде чем я успел закрыть рот и снова обрел способность соображать, он ушел.

Когда мы остались одни, мой племянник сказал:

– Проклятье, Гер, эти конюшни никогда не будут совершенно чистыми, если в них будут держать животных! А их завтра опять сюда приведут. Из того, что он говорил, я понял, что мы тут всю жизнь можем проторчать, выгребая навоз, и все равно будем ему должны.

Я хмыкнул и кивнул. Я начал понимать истинное положение вещей уже несколько часов назад, но молчал, пока не решил, как лучше изо всего этого выпутаться. На этот раз Энкид с трудом понимал меня.

– Он что, думает, мы – дураки? – кипел он.

– Думаю, да. По крайней мере, он уверен, что мы испугались.

Кроме прочего, мой ценный, пусть и не очень полезный лук вдруг пропал и, конечно же, никто из работников ничего не знал. По крайней мере, они так говорили. Большинство вообще боялись со мной разговаривать. И, казалось, их ничего не волнует, кроме собственной шкуры.

Не в первый раз я пожалел, что во мне не шесть с половиной футов росту и что у меня нет божественно мускулистого тела, что щеки мои не покрыты густой темной бородой и что лоб мой не хмурится грозно. Тогда никто бы не посмел коснуться моего лука.

Когда мы в другой раз увидели десятника, он сказал еще, словно продумал все заранее, чтобы мы и не думали сбежать, пока не вычистим стойла как следует, потому что у хозяина есть пара злых собак, натасканных на поиск беглецов, которые не отработали своего долга. И с мрачной усмешкой, думая, что мы совершенно беспомощны, он пошел было прочь.

– Я хочу вернуть мой лук, – сказал я тихим, решительным голосом, когда он отошел на несколько шагов.

Он почти радостно повернулся ко мне. Оказалось, что слух у него острее, чем я думал, и он явно не считал нас достойными даже обмана.

– Ну, положим, ты его не получишь. И что?

Я стиснул кулаки, но промолчал, не желая вступать в драку.

Когда он ушел, мой племянник в горьком разочаровании посмотрел на меня.

– Почему ты его отпустил? – набросился он на меня.

– Потому. Если я стану драться с одним человеком, то потом придется драться и с другим. А я во время драки могу кое-кому переломать кости… кто-то возьмется за оружие… словом, будет беда. Мне не нравится убивать людей.

Энкид немного помолчал, пытаясь понять мои намерения. Наконец он спросил:

– Геракл, что нам делать?

– Плюнем на плату и пойдем отсюда. Выйдем в полночь, когда все спят. Проживем и так.

– А собаки?

– Если они пойдут по нашему следу, я с ними разберусь. Но я не хочу убивать людей и развязывать войну. – И все же я, даже говоря это другу, не торопился – я не хотел уходить, не дав выхода гневу.

Вскоре после того, как стемнело, мы снова увидели ту самую девушку. Наверное, она родственница хозяина, подумал я. Может, даже жена, хотя уж слишком молода.

На сей раз она пришла к нам. Она направила верблюда прямо к нам с Энкидом и посмотрела на нас так, словно мы представляли проблему, которую долг требовал от нее каким-то образом решить. Прямые темно-каштановые волосы, разделенные прямым пробором, обрамляли ее очаровательное лицо. Вблизи ее зеленые глаза и стройное тело завораживали еще сильнее.

– Меня зовут Геракл, – отважился произнести я, чтобы начать разговор. – А это Энкид, мой племянник.

Девушке наши имена явно были совершенно неинтересны, да и сама она не представилась. Надо признаться, что и нам до этого дела не было.

– Я случайно тут проезжала, – сказала она наконец. Она почти извинялась. Коротко вздохнула, словно приняла решение. – Я слышала дома, как они смеялись над вами.

– Это дом твоего отца?

– Он принадлежит Авгию, моему дяде. Я не люблю его. Он жестокий человек. Как и его управитель, и его рабы-погонщики.

– Я и сам уж понял, – сказал я. А Энкид возмущенно вставил:

– Мы не рабы!

Она посмотрела на него.

– Если вы не хотите ими стать, то советую вам придумать что-нибудь, чтобы выбраться отсюда.

– Он нам должен деньги! – яростно пискнул Энкид. – За три дня! Нет, уже за четыре!

Девушка достала откуда-то маленький кошелек и порылась в нем. Затем зло выругалась.

– У меня с собой больше нет, – она протянула руку, на мягкой ладони которой лежали две монеты хорошего достоинства. – Берите и уходите!

Забирая деньги, я ощутил тепло ее тела.

– Мы хотели уйти в полночь, – сказал я.

– Это было бы разумно.

– Но тут есть одна вещь, – сказал я. Я хотел продолжить разговор, хотя и не видел к тому никаких причин. – Не знаешь ли, госпожа, что случилось с моим луком? Когда я пришел, у меня был лук, подарок моего приемного отца. А теперь он пропал.

Она подумала.

– Как он выглядит?

Когда я описал его, как мог, она серьезно покачала головой, давая мне понять, что теперь он у хозяина.

– Боюсь, больше ты его не увидишь.

Я хотел было с ней заспорить, но не к ней у меня был счет. Я сказал только:

– Твой дядя должен быть очень сильным человеком, если он может натягивать этот лук.

– Он сильный. И опасный человек. Воспользуйся моим советом – забудь о луке и уходи как можно быстрее. – Она повернула верблюда и поехала прочь, а мы выкрикнули ей вслед свою благодарность.

Как только мы решили, что настал час побега, мы выбрались из нашего жалкого убежища. Когда надо было решить, куда идти, Энкид замялся:

– А лук, Гер?

– Забудь о луке, пошли отсюда. – Я пошел не к дому, а прочь от него. Повернув несколько раз, тропка привела нас к стене, окружавшей пруд.

Сейчас, среди ночи, никто не ловил в нем рыбу и не работал с колесом. Ни души, одни лягушки орут. С другой стороны дамбы слышалось непрепрывное журчание воды, постоянно выливавшейся из пруда.

– Куда мы? – нетерпеливо приставал Энкид. Сейчас по моему взгляду и звуку моего голоса он понимал, что я замыслил кое-что поинтереснее простого бегства. Но он еще не понял, что именно.

– А вот это, – сказал я, наконец решившись. Уяснив себе структуру дамбы, я уперся руками в один из крупных камней в верхнем ряду. Гнев, который я так долго сдерживал, вдруг закипел в моей крови – как раз в такой момент и погиб Лин. Камень, в который я вцепился, был таким большим, что мог бы целиком заполнить стойло, в котором мы спали. Более мелкие камни сюда явно приволокли с помощью могучих мастодонтов, подгоняемых плетьми, а этот лежал тут словно с самого сотворения мира.

– Неужто ты сможешь его сдвинуть! – с искренним испугом воскликнул Энкид.

Я только усмехнулся. Как только я получше за него ухватился, я уперся ногами в нижний камень и потянул. Клянусь богами, он сидел крепко! Я стиснул зубы и потянул сильнее. Камень под моими ногами начал трескаться, я немного переменил положение и снова потянул.

Энкид тихонько заскулил, не то от восхищения, не то от ужаса, но вдруг замолк.

Послышался тяжелый скрежет.

Мгновением позже я услышал шум воды, вырвавшейся из пруда прямо передо мной. Поначалу она пробивалась сквозь узкое горлышко, но когда я выворотил еще пару камней, поток с ревом устремился вниз.

Потом легенды рассказывали, будто бы я повернул в конюшни, чтобы их вычистить, русла аж двух рек. Но в этом случае легенды, как всегда, привирают. Незачем было устраивать такие сложности. Вполне хватило одного средней величины пруда.

Поток, вырвавшись наружу, застал меня врасплох и чуть не унес, но я успел ухватиться рукой за ветку дерева и повис на нем.

Вода неслась по узкому оврагу, неся вывернутые кусты, камни и поваленные деревья. Но с полной силой вода разгулялась лишь спустя полчаса, когда, подмытая ею, упала большая часть стены. К тому времени сторож заметил беду и поднял с постели самого Авгия с помощниками. Они стояли у конюшен, обсуждая планы постройки другой дамбы, когда их смыло водой. Хозяина и еще нескольких, вопящих и ругающихся на чем свет стоит, захлестнуло водой, густо смешанной с жидким навозом. Вода подмыла и каменные стены, и когда она наконец схлынула, стало видно, что стойл осталось куда меньше, чем прежде.

Зато все стойла были чистыми.

Конечно, люди, полностью поглощенные борьбой с этой напастью, совершенно не могли связать ее с парой приблудных работников. Каменные блоки, для перевозки которых нужно было несколько мастодонтов, да еще и плетьми их надо было подгонять, были смыты, как саманные кирпичи. Эту беду объясняли то землетрясением, то немилостью богов.

Некоторое время мы с Энкидом смотрели на забаву с высокого места неподалеку от разрушенной дамбы. Затем мы ушли. Кровь все еще бурлила в моих жилах, и на сей раз я пошел по тропинке к большому дому, не особенно тревожась о том, что нам кто-нибудь может помешать. Нам никого не попалось по дороге. Откуда-то выскочили две большие собаки, но зверюги, которые при других обстоятельствах яростно преследовали бы нас, сейчас, захваченные общей тревогой, с воем пронеслись мимо.

Мы пошли вперед и через несколько минут вошли в дом через заднюю дверь, беспечно оставленную нараспашку. В очаге горел огонь, и в его свете мы увидели, что на кухне больше никого нет.

– Гляди, Гер! – Энкид по запаху нашел свежевыпеченный хлеб. Там было еще много другой хорошей еды, куда лучшей, чем Авгий давал своим работникам. Мы подкрепились.

Любопытный Энкид с полусъеденным куском хлеба в руке толкнул дверь в соседнюю комнату, которая оказалась набитой охотничьим оружием. Авгий или кто-то из его домочадцев явно любил охоту. Там был и мой лук. Он стоял у стены, и я решил, что в качестве платы за нелегкий двухдневный труд я могу прихватить и новую тетиву. Я довольно легко согнул лук Амфитриона, а Энкид надел петлю тетивы на его конец.

Вдруг я увидел, как он замер, и поднял взгляд. В дверях стояла та самая девушка, имени которой я до сих пор не знал. На сей раз она была в тонком покрывале, которым обернулась, когда встала с постели. В этом одеянии – точнее, почти без него – она казалась еще моложе.

– Почему вы здесь? – быстро зашептала она. – Он же насмерть вас запорет, если найдет тут! Хорошо, что потоп случился. Вы должны уже быть в пути! Воспользуйтесь удачей, которую посылают вам боги!

– Мы идем, – сказал я. – Мы уже ушли. Мы уже за дверьми.

– Да мы уже две минуты как ушли, – добавил Энкид.

Я чуть помедлил, а затем вдруг выпалил:

– Хочешь, пойдем с нами?

Что-то вспыхнуло в ее глазах, и на мгновение мне показалось, что она готова принять мое наглое предложение. Но она покачала головой.

– Не поможет. Они пустятся за вами следом и обязательно убьют вас, если я убегу с вами. Идите быстрее, со мной ничего не случится. Я все равно скоро возвращаюсь домой.

Повинуясь внезапному порыву, я сделал к ней два быстрых шага и прежде, чем она успела увернуться, обнял ее и поцеловал. Она застыла и в последний момент отдернула голову, так что мои губы лишь скользнули по ее щеке.

Минутой позже мы с Энкидом снова шагали по дороге, сытые и невредимые.

Глава 6

Сражение в топях

Те самые пресловутые собаки так и не появились, да и вообще никакой погони не было. Наверное, благородному Авгию было не до двух сбежавших работников. У него и без нас дел было по горло, да и не связывал он разрушение дамбы и даже исчезновение своего замечательного нового лука с нашим побегом.

Еще пара недель в дороге – и вот уже и осень. Летнее тепло быстро уходило, цвет листвы менялся прямо на глазах.

Иногда мы с Энкидом пытались подсчитать, сколько же миль мы прошагали с того дня, как покинули родной дом. Но особой нужды в таких подсчетах не было, и беспокоило это меня лишь тогда, когда в памяти моей вставал образ Меганы. Я думал о ее ясных глазах, теплом щедром теле и жалел, что я отправился на поиски приключений, не успев хотя бы раз еще возлечь с ней или хотя бы поговорить.

Чем ближе мы с Энкидом подходили к топям, где, по слухам, было логово гидры, тем невероятнее становились рассказы о ее прожорливости и злобности. Нам рассказывали, что чудовище могло сожрать на месте целую отару овец или стадо скота и закусить тем, кому хватит дури защищать свое добро. Меня больше всего поражало, какой ужас наводила эта тварь на тех, кто никогда и не видел ее, – некоторые из местных жителей клялись, что даже ее смрад смертоносен.

Говорили, что она ростом со слона, а то и больше – при этих словах я мудро кивал, хотя в то время и понятия не имел о том, каков из себя слон. Самое меньшее количество голов, которым награждали гидру, было девять. Все сходились в том, что средняя голова бессмертна, хотя я не представлял себе, как это можно проверить иначе, чем отрубив эту самую голову и посмотрев, как она издыхает.

Наш странный гость в пастушьем лагере рассказывал нам, а большинство местных это подтверждали, что тварюга и вправду была отродьем Тифона, жуткого титана, и Ехидны, у которой тело женщины и змеиный хвост.

Не то чтобы мы всему этому верили. Мы были юны, но все же не настолько. Я сказал Энкиду, что тут правды, наверное, на треть. Трудность была в том, что мы не знали, на какую именно треть. И мы все спешили вперед.

Ночи становились холоднее, и поскольку мы с моим спутником были столь щедро вознаграждены за тяжкий труд в конюшнях, мы порой платили за ночлег на постоялом дворе или в каком-нибудь доме и спали под крышей.

Как-то раз вечером на таком постоялом дворе мне снова довелось услышать рассказ о гидре и о ее родителях. Мы только что вошли в общую залу, как раз когда один из местных говорил:

– Хотелось бы мне знать – где у нее кончается женская кожа и начинается чешуя? Или в этом роде. Наверное, где-то возле чресел, и вопрос этот не праздный. В смысле, с точки зрения Тифона.

Как всегда, когда доводилось узнать еще какой-нибудь обрывок сведений, я спросил:

– Так ты видел чудовище? Где? Как давно?

– Видел? О да, видел. Если бы ты видел гидру, то больше ты ничего бы уже не видел.

И это были самые ценные сведения из того, что нам удалось добыть.

Когда мы прошли через одну совершенно покинутую деревню, затем через другую, мы поняли, что приближаемся к цели. Все опустевшие дома были целыми, обстановка внутри тоже была невредимой. И, поразмыслив, я решил, что это самое зловещее предупреждение, нежели все байки о кровожадности чудовища.

Проведя сравнительно неплохо ночь в одном из таких домов, мы вышли свежим утром в дорогу и увидели хорошо одетого, солидного местного жителя, катившего по дороге тележку. Рядом с ним шла женщина, которая наверняка была его женой, а рядом шли двое детишек. Они явно уходили из дома, ведя за собой остатки своих стад – пару овец.

Когда земледелец увидел нас, он отпустил ручки тележки и отер пот.

– Вы не здешние, что ли? – спросил он нас, когда мы подошли ближе. Его речь звучала странновато на наш слух. Хотя он говорил и на понятном нам языке, стало ясно, как далеко забрались мы от дома.

– Нет, господин, – кивнул я. – Мы не здешние.

Мужчина продолжал:

– Предупреждаю вас, вы идете по опасной дороге. Если хотите вернуться в родной дом, идите в другую сторону.

Я покачал головой.

– Если эта дорога ведет к гидре, – сказал я, – то нам туда.

У мужчины глаза на лоб полезли.

– И что вы будете делать, когда отыщете тварь?

Я помолчал, раздумывая над ответом.

– Думаю, я ее подою, – сказал я наконец. – Я слышал, что сыр из молока гидры весьма ценится у торговцев.

– А я ее убью, – встрял Энкид. Он согнул свою костлявую руку и, нахмурившись, окинул критическим взглядом едва заметные мускулы.

Женщина лишь устало взглянула на нас и побрела дальше, потянув за собой детишек. Но мужчина не сводил с нас широко открытых глаз. Несколько мгновений он молчал. Похоже, мы наткнулись на людей, которые все воспринимали всерьез, пусть даже самую невероятную чепуху. Наконец он умудрился заговорить:

– А как же вы собираетесь это сделать?

– Придумаем что-нибудь, – заверил его я.

– Вы спятили! Ваши родители никогда вам не говорили, что вы оба – полные дураки?

– Да они все время нам это говорили, – сказал мой спутник. – Да только мы их не слушали.

Энкид с удовольствием еще бы пообщался с обалдевшим встречным, но я сгорал от нетерпения, и потому мы пошли дальше. Еще пару дней мы без толку бродили по краям топи, разве что сандалии Энкида утопили в глубокой грязи. Они были не на высокой подошве, как мои, но, к счастью, его собственные подошвы оказались жесткими, как бычья кожа.

Наконец, благодаря нашей настойчивости или чистой случайности, мы наткнулись на след, который и слепой бы заметил. На мой неопытный взгляд, тут кто-то волок в болото тушу побольше львиной. Энкид сразу же заявил, что никакой другой твари в подлунном или солнечном мире этот след принадлежать не может.

– Это след гидры! – заявил он и в возбуждении топнул босой ногой по грязи, забрызгав нас обоих.

– Откуда ты знаешь? – спросил я. – Ты же никогда ее прежде не видел.

– Ну и что? Я сейчас это вижу. Что еще-то может быть?

Тут он был прав. Мы пошли по следу. Какая бы тварь ни оставила этот чудовищный след, было легко понять, в какую сторону она ползла, судя по примятой траве. Мы медленно шли, глядя на поломанный подлесок и вывороченные корни. Я сжимал в руке палицу, будучи готовым в любой момент вступить в бой.

На сей раз для выслеживания нашей добычи не нужен был опытный следопыт. Примерно через час мы пришли ко входу в низкую пещеру, вырытую почти на уровне воды, достаточно большую, чтобы туда вместилась пара Авгиевых жеребцов. Это не могло быть ничем иным, кроме логова гидры, так мы решили.

Мы стояли по другую сторону узкого ленивого ручейка, отделявшего нас от пещеры, смотрели во мрак и думали, что же делать дальше, как вдруг в глубине пещеры, в заполнявшей ее воде послышался какой-то скрежет. Я увидел какое-то движение. Там, в темноте, в воде шевелилось что-то огромное. Что бы там ни было, мне показалось, что тускло блеснула рыбья чешуя. Но то, что я видел, было не в воде, а над ней, и тварь двигалась так, как не движется ни одна рыба.

– Она там! – решил я.

Мы оба стали кричать, надеясь вызвать ее обитательницу наружу, а Энкид даже запустил плоский камень, который пропрыгал прямо по воде в пещеру. Однако все оставалось тихо.

– Придется устроить засаду, – сказал я.

– Тогда займемся делом.

На возвышенности поблизости было много сушняка, и мы при помощи кремня высекли искру и запалили небольшой костерок. Наконец и мой лук пригодился – я стал пускать горящие стрелы в логово твари.

– Смотри, Геракл! – сказал Энкид.

Остановившись, я повернулся туда, куда он указывал. В паре сотен ярдов собралась кучка людей, чтобы посмотреть на зрелище. Их было человек восемь-десять, они стояли на маленьком обрыве над топью и смотрели на нас. Судя по их одежде, это были не простые земледельцы или пастухи. Чуть позже я увидел вторую кучку зрителей, смотревших на нас с другой стороны. Они сидели в большой лодке с веслами, но сейчас они не торопились, а старались держаться от нас на определенном расстоянии.

– Откуда они все повылезали? – изумился мой племянник.

– А ты что хотел? Мы похвалялись по всей округе о том, что собираемся сделать, и немудрено, что некоторые нам поверили, по крайней мере, понадеялись на нас. Возможно, вид у нас не слишком боевой, но они, видать, настолько отчаялись избавиться от гидры, что мы стали единственной их надеждой. А след гидры – вот он. Ладно, давай работать.

Следующая горящая стрела попала в какое-то чувствительное место, потому что обитатель пещеры раздраженно зашевелился. Гидра вырвалась наружу, окатив нас грязной водой, и шутить она явно не собиралась. Мы впервые по-настоящему увидели тварь, на которую охотились. Выбираясь наружу, она заполонила собой все отверстие пещеры. У меня на затылке волосы зашевелились. «Вот оно, – подумал я. – В этой твари есть магическая сила, столь же странная, как и моя».

А когда чудовище полностью выбралось наружу, любая мысль о том, что оно все же может быть обычным зверем, улетучилась без следа.

Оно свистело и шипело, как пар, вырывающийся из-под крышки огромного кипящего котла. Оно было покрыто чешуей цветом от темно-серого до бледного, как рыбье брюхо. Туша, не меньше чем у взрослого мастодонта или слона, если уж на то пошло, шла к нам вброд на четырех массивных лапах с соответствующей величины когтями.

Закинув все свои головы, гидра взвыла и поднялась надо мной. Хотя шей у нее было не двенадцать, но уж с полдюжины точно. Правда, я не считал. Каждую шею венчала голова, которая вполне сгодилась бы крупному крокодилу. На меня со злобой уставились несколько пар красных глаз.

Шагнув вперед к самому краю топи, я перехватил своего врага на полпути, хорошенько размахнулся палицей. У меня уже был кое-какой опыт. Первым же ударом я размозжил одну из голов, в стороны полетели кровавые ошметки.

Я уничтожил одну голову, но на меня сразу же набросились три других. С двух сторон щелкнули зубы, но мгновением позже я понял, что это только попытка отвлечь меня. Я был ей не по зубам, зато вот мою тунику гидра схватила. Это было хорошее платье, которое я недавно купил, чтобы не мерзнуть холодными ночами. Тварь тут же разорвала ее.

Моя уверенность в собственном превосходстве пошатнулась, когда я увидел, как на первой обезглавленной шее начала вырастать новая голова. Поначалу я не поверил своим глазам, но это было именно так. В течение нескольких секунд кровавый обрубок затянулся чешуйчатой кожицей, распух, и через минуту на меня пялились красные глаза и щелкала зубами новая пасть.

Льву хватило одного удара, но я быстро понял, что нынешний противник куда сильнее. Только через несколько секунд боя я начал считать сбитые головы, и, когда я дошел до восьми, на меня по-прежнему пялилось почти столько же пар глаз и столько же челюстей пытались разорвать меня.

Я поднял палицу и шагнул немного вперед, по колено зайдя в мерзкую жижу. В глубине души моей зашевелился страх, странное и неприятное чувство, – причем отчасти потому, что оно было мне так незнакомо.

Снова и снова гидра пыталась рвать меня когтями, которые были куда больше и острее львиных. Но мощь Зевса растекалась по моим жилам, и тварь не могла оставить даже царапины на моей коже, не то что с ног сбить. И я сносил и сносил головы с толстых шей, пытавшихся обвить меня, словно щупальца.

Пока я был еще невредим, но бывали мгновения, когда мне казалось, что я встретил равного соперника. Несмотря на все, что я делал, гидра не собиралась отступать. Я не уступал ни шага, размахивая палицей, но тварь принимала удары даже более страшные, чем тот, который достался льву, без особых для себя последствий.

Среди деревьев раздавалось эхо нашей битвы, подобное грохоту барабана. Чудовище отмахивалось от ударов и наступало. Кроме того, головы стали вырастать сразу же, как я их сносил. Даже быстрее. На одной из шей выросли сразу две головы, хотя поначалу была только одна.

Сменив тактику, я решил поразить ее тело, но упругие шеи, каждая толщиной с мое тело, вырастали из него, бесчисленные головы бросались в сражение, сводя на нет все мои усилия. Огромная лапа ударила меня, сбив с ног.

Призвав остаток сил, я стал наносить еще более мощные удары. (Позже Энкид, захваченный своим хроническим любопытством, нашел в дереве моей палицы один из клыков твари, засевший там от силы удара, с которым я размозжил очередную голову.)

Но проклятая тварь обрастала новыми шеями и головами, восстанавливаясь с помощью какой-то магии сразу же, как я наносил ей очередную рану.

Я начал задыхаться, вся моя одежда превратилась в лохмотья, я бешено размахивал палицей. В конце концов, я отступил из болота, совершенно нагой, если не считать моих сандалий. Часть моего «я» хотела повернуться и убежать, но я справился с этим порывом.

Когда мой маленький помощник увидел, что я отступаю, он был ошарашен.

– Но мы же не сдадимся? – заикаясь, проговорил он. Когда он не носился взад-вперед вдоль топи, подбадривая меня, он собирал топливо и поддерживал костерок.

– Пламя Аида, нет! – выкрикнул я между вздохами. – Но мне нужна передышка. И я должен подумать. Должен быть другой способ.

Рядом, на островках у края болота лежали груды поваленных высохших деревьев. Сделав передышку, мы отступили на островок побольше. Там я остановился на берегу, опираясь на палицу и стараясь восстановить дыхание, пока гидра, извиваясь и шипя, словно обсуждала всеми своими головами – отпустить ли меня или добить. Я мог поклясться, что голов у нее сейчас было больше, чем в начале сражения. Насколько я видел, она не очень-то пострадала от ударов или потери крови, которой все вокруг было залито. Теперь я вполне мог поверить в то, что тварь, которую я вызвал на бой из ее логова, способна сожрать не только быка, но и льва.

Энкид вскоре развел другой костер, больше прежнего, поскольку на вершине холма было полно дров. К тому времени мне пришлось сделать новую палицу, поскольку от первой мало что осталось.

И тут Энкид пришел мне на помощь. Это его осенило:

– Огонь, Гер!

– Горящие стрелы?

– Нет. Когда ты отрубаешь голову, то если бы у меня был хороший факел, я бы мог подобраться к обезглавленной шее и прижечь ее. Может, тогда головы перестанут расти?

Пока мне ничего лучшего в голову не приходило.

– Отлично. Надо попытаться. Но держись подальше от моей палицы, когда будешь бегать вокруг со своим факелом. – И я несколько раз на пробу взмахнул новой палицей.

– Мог бы и не говорить.

По счастью, некоторые стволы были от природы достаточно сильно пропитаны смолой, чтобы хорошо гореть, так что у нас появилось несколько славных факелов.

Я думаю, что Энкид вряд ли пережил бы следующую фазу сражения, если бы изрядно помятое чудовище не стало заметно медленнее передвигаться. Это стало понятно, когда мы снова схватились. Прыгнув в болото, я опять стал бить своего противника. Я подумал, что удары, пришедшиеся по туше чудовища, а не по его головам, привели к каким-то внутренним повреждениям, так что гидра двигалась все более вяло. Наконец-то я увидел, что сражение идет к концу, и больше уж у меня не было желания отступать. Я упрямо сносил головы, а Энкид с горящей головней в руке бросался вперед и тут же прижигал свежий обрубок. Как мы и надеялись, это оказалось успешным способом не давать головам вырастать снова.

Шло время, и день стал клониться к закату, яркий свет его начал тускнеть, и даже чудовищная живучесть гидры иссякала. Тварь распростерлась на земле в грязи прямо на грани берега и суши. Она была беспомощна, едва приподнимала две оставшихся головы. Остальные шеи волочились по липкой грязи. Головы больше не вырастали, большинство шей оканчивались обожженными обрубками. Тварь из последних сил пыталась уползти в болото, но мы не собирались отпускать ее живой.

Теперь глаза уже всех голов, кроме одной, затуманила смерть. Наконец, когда мой страшный противник был окончательно обездвижен, я отбросил дубинку. Взяв один из наших неказистых ножей, я с трудом отрезал последнюю голову. Энкид быстро прижег обрубок факелом. Затем он вскинул руку и испустил долгий, ликующий вопль.

Мгновением позже я, наступив ногой на чешуйчатое тело, поднял вверх отрубленную голову Гидры. Это была та, что находилась в самой середине, та самая, которую считали бессмертной, – и правда, ее глаза все еще горели жизнью, а челюсти продолжали щелкать. От зрителей, стоявших в отдалении, послышались приветственные крики, а затем вдруг воцарилось благоговейное молчание.

Эта тишина обеспокоила меня.

– Что с ними? Ведь тварь, которой они так боялись, мертва, им бы прыгать от радости. Почему они хотя бы посмотреть не подойдут? Только не говори мне, что где-то тут ползает ее супруг!

Энкид некоторое время смотрел на молчаливых наблюдателей. Наконец он сказал:

– Они не идут сюда, но и домой не возвращаются, Гер. Сдается, они боятся уйти. Мне кажется, они не другой гидры боятся. Они боятся тебя.

– То есть как это – меня?

– Они смотрели на битву и видели, что ты сделал. Они могли слышать звуки ударов. Теперь они боятся тебя почти так же, как и ее.

– Но я же не собираюсь причинять им вреда!

– Но они все равно боятся тебя, Гер, – сказал мой племянник. Я не знал, что на это ответить, и пробормотал что-то себе под нос.

Через несколько минут мы закопали голову, все еще слабо шипевшую и заглатывавшую воздух, на суше, под огромным камнем. Потом рассказывали, что стрелы, смоченные ядовитой кровью или желчью твари, наносили неизлечимые раны. Может, оно и так, но это были не мои стрелы. С того самого дня, как я бесполезно стрелял во льва, я редко пользовался луком.

Как раз когда я ставил камень на место, меня снова позвал Энкид, на сей раз более спокойным голосом.

– Смотри, Геракл!

Вроде бы наконец один из зевак осмелился приблизиться. Это был мужчина, стоявший в другой лодке, хотя я не могу точно сказать, откуда взялись и он, и его лодка. Он словно бы появился из ниоткуда в мгновение ока, возникнув в каких-то тридцати ярдах от нас, гораздо ближе, чем стояли к нам остальные. Высокий, одинокий, он вел свою маленькую узкую лодку к нам, отталкиваясь шестом.

Я думал, что он причалит прямо перед нами, но он остановился, не приближаясь к берегу, а мы стояли на берегу. Он совершенно без усилий держался прямо, а лодочка его ни разу не покачнулась. Одной рукой он держал шест, погруженный концом в илистое дно болота.

Совершенно не глядя на Энкида, высокий незнакомец впился в меня взглядом серых глаз. Свет опускающегося солнца проник под край его широкополой шляпы, и мне показалось, что у него надо лбом виднеются маленькие крылышки. Но все равно что-то мешало мне рассмотреть его как следует.

– Привет тебе, Геракл, сын Зевса!

Голос нашего гостя словно бы отдавался слабым эхом – я никогда ничего подобного не слышал. На миг он напомнил мне голос бычьеголового мужчины из моего сна, только звучал он по-другому.

– Привет и тебе, господин, – помедлив, ответил я. Незнакомец был одет в длинное одеяние из какой-то тонкой гладкой ткани. Помню, я подумал, что никогда не видел такого платья. Оно почти полностью окутывало его широкоплечую фигуру, но мне казалось, что телом он могуч. Поначалу я решил, что он молод, затем – что стар, затем он снова показался мне молодым. А потом я уже даже и не знал, что думать.

Я видел и других людей столь же высоких, а то и выше. И все же я почему-то с самого первого мгновения нашей встречи был уверен, что впервые в жизни вижу бога. Мой племянник, который почти в то же самое время пришел к такому же выводу, утратил свою обычную наглость и попытался спрятаться у меня за спиной. Я никогда не видел Энкида в таком волнении. Он что-то скулил – но я не понимал слов. Я положил ему руку на плечо и заставил стать перед нашим гостем. Но, наверное, мои усилия пропали даром – бог по-прежнему не обращал внимания на моего юного помощника.

Гулкий глас божества пронесся над болотом.

– Геракл, у меня есть для тебя поручение. Возьмешься ли?

Несколько мгновений я не мог дать ответа. Я был ошарашен тем, что бог явился говорить со мной, но, думаю, будет честно сказать, что я был не так уж и сильно потрясен. Может, гордыня моя была глупа и причиной ее было мое невежество и, как закономерное следствие, самоуверенность, но, как бы то ни было, все это выросло не на пустом месте.

– Ты знаешь мое имя, господин, – сказал я, – но я не знаю твоего.

Нашего гостя моя наглость не покоробила.

– Смертные называют меня Гермесом. Или иногда Меркурием, Вестником. Ныне я пришел именно как вестник.

Шест, которым Гермес удерживал лодку, вдруг превратился в длинный жезл, вроде как у глашатая. Единственным отличием было то, что его обвивали две змеи, и я припомнил, что его вроде бы называют кадуцеем. Лодка теперь была ближе к берегу, хотя я не заметил, чтобы она двигалась.

На сей раз на меня все это подействовало сильнее, но я продолжал:

– И чей же ты посланец, владыка Гермес?

Широкие плечи чуть шевельнулись под накидкой.

– Полагаю, ты вправе спрашивать. Меня прислал твой отец, Геракл.

Внезапно тень покинула лицо нашего гостя. Пламенный отблеск заката показал мне лицо тридцатилетнего мужчины. Он был красив – но я видывал смертных и покрасивее или, по крайней мере, не хуже его. Лицо это было совершенно человеческим, но все же в нем было нечто большее.

Когда я ничего не ответил, бог негромко добавил:

– Если исполнишь поручение, награда твоя будет такой, что ты и не в силах даже вообразить.

Упоминание об отце вдруг наполнило меня страшным гневом, смешанным с неожиданным стремлением. Я смог ответить лишь одно:

– Я никогда не был силен воображением.

– Принимаешь ли ты поручение? – не отступал Гермес. Он стал чуть выше, чем прежде.

– Ты должен сказать мне, в чем оно состоит. – В ту минуту, невежда, я не сомневался, что неуязвим. Я только что убил гидру, я был сыном своего отца. И присутствие бога меня не смущало – по крайней мере, этого бога.

Вестник по-прежнему был спокоен и терпелив. Переложив шест в другую руку, чтобы свободной он мог указывать, Гермес сказал:

– В сотнях миль к северу и востоку отсюда, на склонах горы Эриманф разоряет земли чудовищный вепрь. Тварь такое же проклятие для окрестных земель, как гидра – для здешних.

– Вепрь? – у меня аж челюсть отвисла. – Гигантская свинья?

Наш гость важно кивнул.

– Такого вепря еще никогда не бывало на свете.

– И ты хочешь, чтобы я его убил.

Но Гермес снова удивил меня.

– Нет! – внезапно в его голосе зазвучало повеление. – Ты поймаешь зверя живым и принесешь туда, куда я скажу.

– Живьем? – изумился я. Плечо Энкида выскользнуло из моей руки, он поднял голову – этот разговор так изумил его, что он почти забыл свой страх.

– Живым, Геракл, – сказал Гермес. – И когда ты поймаешь вепря, ты принесешь его живым, еще раз повторяю, и, по возможности, невредимым, в город у моря, называемый Иолком. Он лежит на северном побережье Великого моря. Ты знаешь это место?

– Я слышал о Великом море, но никогда его не видел. Оно, наверное, покажется мне необычным.

– Но ты принимаешь поручение?

– Я сделаю это для моего отца, – сам удивился я своим словам, – если он тоже сделает для меня кое-что.

Меркурий, похоже, облегченно вздохнул, когда я согласился.

– Тебе нужно столько понять и узнать, а времени так мало, – пробормотал он. Затем, снова возвысив голос, он сказал мне: – Не беспокойся – люди расскажут тебе, как добраться до Иолка, поскольку именно там собираются аргонавты.

Я все еще пытался представить себе этого самого ужасного вепря, и как мне его победить, не причинив ему серьезного вреда. Потому я пропустил мимо ушей это загадочное слово – аргонавты – и не спросил, почему они там собираются и что мне до этого. Но потом я припомнил рассказы нашего разговорчивого гостя в пастушьем лагере, того самого, который не удивился нашему мертвому льву. Он тоже что-то говорил об аргонавтах. Он много такого говорил, чего пастухи не понимали.

Но Гермес, он же Меркурий, продолжал говорить, и на сей раз я должен был внимательно прислушиваться.

– Прежде чем отправиться на охоту за вепрем, Геракл, я настоятельно советую тебе разыскать кентавра по имени Фол. Он расскажет тебе много полезного, что пригодится тебе в твоей охоте.

– Кентавры? Я ничего ни о каких кентаврах не знаю.

– Узнаешь, – сухо ответил Меркурий. – Я уже сказал, что тебе многое предстоит узнать. – И он продолжал свою речь, описав мне местность, где можно найти кентавров. – Чтобы посетить кентавра, тебе понадобится пройти лишний десяток миль, но это стоит усилий. Фол расскажет тебе, как поймать тварь. Может рассказать еще кое-что, что тебе пригодится впоследствии.

Гермес вроде бы закончил, и между нами воцарилось молчание. Мой племянник чуть пошевелился, наверное, пытаясь собраться с духом и высвободиться из хватки моей покровительственной руки. Маленькие волны набегали на берег и расходились от лодки нашего гостя. Зеваки по-прежнему стояли вдали, глядя на нас, словно ждали очередного чуда. Интересно, подумал я, понимают ли они, кто такой этот человек в лодке?

Наконец, в гордыне своей, я спросил:

– Если мой отец и вправду хочет, чтобы я свершил для него это, то почему он сам не пришел и не сказал мне? – Энкид снова весь сжался, услышав, как я осмеливаюсь разговаривать с богом.

– Когда увидишь своего отца, спроси его об этом, – невозмутимо ответил Гермес.

И тут он снова удивил меня. Мне поначалу показалось, что он уже готов уйти, но теперь я подумал, что он хочет прежде кое-что закончить.

Он посмотрел по сторонам, как человек, который опасается, что за ним подглядывают (но кто, подумал я, может испугать бога?), затем легким движением кадуцея, служившего ему шестом, подвел лодку поближе к берегу, прямо к туше гидры.

Он склонился над безмолвной грудой, и в его бессмертной руке вдруг мелькнуло короткое яркое лезвие. Он подсунул ногу под тушу, и я с изумлением увидел, что и на его ноге тоже были крылья, как и на шляпе. Гермес отсек кусок обугленной шеи, и еще один – с головы гидры, которая, хотя и мертвая, еще держалась на шее. Эти ужасные трофеи тут же исчезли, как и нож, где-то в складках одежды или в рукаве бога.

Стало ясно, что Гермес в своей божественной уверенности счел нашу встречу законченной. Я не был особенно потрясен его появлением, а уж он словно вовсе не был удивлен моим деянием. Он изящным движением вынул шест из воды, поверхность которой с приближением ночи наливалась чернотой. Последние лучи солнца уже угасли, и тьма окутала лик бога. Но он еще не закончил разговора со мной.

– Помни, Геракл, что я сказал тебе о вепре. Когда ты привезешь его в Иолк, я снова буду говорить с тобой. Клянешься ли ты, что доставишь его туда?

– Если мой отец действительно этого хочет, то клянусь, что приложу все усилия.

Я хотел было уже задать следующий вопрос, но бог отвернулся от меня, и я понял, что это бесполезно.

Вестник повел свою лодку прочь, держа шест обеими руками, и каким-то образом исчез среди редких чахлых стволов деревьев, торчавших в темной воде, поскольку больше я не видел ни его, ни лодки.

– А когда я увижу моего отца? – крикнул я ему вслед.

Ответа не было.

Я крикнул громче:

– Если уж меня нанимают выполнить работу, я имею право узнать, что я получу в награду! Я знаю, ты сказал – «больше, чем я могу вообразить», и это звучит очень заманчиво, но все-таки…

Я замолк, потому что не было смысла кричать в пустоту.

Глава 7

Завр

Первое дыхание настоящей зимы настигло нас с Энкидом, когда мы упорно лезли в горы. Нам сказали, что именно там и надо искать кентавров, но пока мы не встретили ни единого отпечатка копыта хотя бы одного представителя этой легендарной расы, не говоря уже о том, что мы и понятия не имели, где искать этого самого Фола. Снова и снова я сожалел о том, что не заставил Гермеса рассказать поподробнее. И снова и снова я задумывался, не показал ли я себя полнейшим дураком, согласившись на то поручение, которое дал мне Гермес.

Что до моего решения посмотреть в глаза отцу и задать ему пару вопросов, то здесь моя неудача была полнейшей, так что мне даже и думать об этом было больно. Я не отказался от этой мысли, но не сделал ничего, чтобы достигнуть своей цели.

С той поры, как я убил гидру, превратив ее в рыбий корм, и Гермес унес куски плоти твари, прошло несколько недель. Мы с Энкидом с благодарностью приняли еду и одежду в награду от людей, наблюдавших за сражением.

В тот день мы брели по горной дороге, руководствуясь единственным указанием о том, где мы можем отыскать Фола. Мое постоянное беспокойство усугублялось тем, что мы уходили все дальше и дальше от горы Эриманф, где нам предстояло затравить вепря.

Наша новая одежда оказалась потеплее той, что была разорвана в клочья в сражении с Гидрой. Но мы удалялись от теплых равнин, а какова бывает настоящая зима в горах, мы и понятия не имели, и потому всякий раз, как мы останавливались, нас начинала бить дрожь.

Мой племянник, стуча от холода зубами, спрашивал меня:

– А кентавры говорят на том же языке, что и мы?

– Не удивлюсь, если Фол и с десяток других разговаривают по-нашему. Я слышал, что некоторые из их расы – весьма просвещенные существа.

В детстве мы с Энкидом оба кое-как освоили один-два чужеземных языка, и в невежестве своем я полагал, что мы теперь можем разговаривать с кем угодно в любой части мира.

Мы с Энкидом шли, размахивая руками, чтобы согреться, а мысли мои были заняты грядущими трудностями: я все думал, как одолеть вепря. Если тварь, на которую мы собирались охотиться, сравнима по силе и ярости с двумя чудовищами, которых я уже одолел, то поймать его живьем будет куда труднее, чем забить дубинкой насмерть.

Мой спутник думал о том же.

– Гер, мы так и не знаем, на что похож этот вепрь.

– Верно. Но это не главная беда. Не сомневаюсь, когда мы увидим эту проклятую зверюгу, мы сразу же ее узнаем. Он наверняка особенный.

Гермес и вправду не дал нам никакого описания вепря. Однако я видел более-менее привычных домашних и диких свиней, так что, мне казалось, узнаю тварь без труда. Конечно, я мог представить себе ужасные клыки, но я не думал, что они могут мне повредить – ведь даже зубы гидры оставили на мне лишь слабые царапины. Может быть, думал я, я оглушу вепря палицей или ударом кулака, если верно рассчитаю силы.

Я был уверен, что существо в плаще, встретившее меня в болотах, было божеством. Но почему-то, вновь и вновь воскрешая в памяти эту встречу, я уже не был полностью уверен в том, что нашим гостем был именно Гермес. И еще я не мог понять, почему Гермес – если только это был Гермес – так настаивал на том, чтобы вепрь не был убит.

Мы с Энкидом шагали вперед, обдумывая все это и то, что было с вепрем связано, заодно размышляя о характере кентавров и мало обращая внимания на окружающее, когда вдруг перед нами вырос огромный, тяжело вооруженный мужчина. Он внезапно шагнул нам навстречу из-за дерева и встал, преграждая нам путь.

Поначалу на лице его была злобная усмешка, но поскольку мы просто стояли, она перетекла в щербатую улыбку. Наверное, ему было лет тридцать, хотя судить об его истинном возрасте было трудно. Он был одет в кожаные штаны и рубаху, а также в кожаные башмаки. Его рыжие волосы были заплетены на висках в тоненькие косички, в ушах были большие серьги, а его лицо и руки, обнаженные, несмотря на холод, были покрыты татуировкой и ритуальными шрамами. Его бочкообразный торс был весь опутан ремнями с ножнами, из которых торчали, как иглы у кактуса, острия и клинки.

Со слабым разочарованием я увидел, что в нем нет ничего от кентавра, хотя на первый взгляд он был не меньше лошади. Наверняка разбойник, подумал я. Хорошо, что нам повезло пока не напороться ни на одного из его сотоварищей по ремеслу. Каким-то образом мне хватило ума быстро оглядеться по сторонам, и меня как-то удивило, что у него нет шайки. Одинокому грабителю приходится туго, подумал я, ведь его предполагаемые жертвы обычно поодиночке не ходят. Но, возможно, этот грабил только одиноких путников или слабые на вид пары – вроде нашей. При мне, естественно, была моя новая палица, но я знал, что она была слишком большой и неуклюжей, чтобы казаться серьезной угрозой в руках такого ничем с виду не выдающегося человека, как я.

А гигант уткнул руки в боки и с удовлетворением окинул нас взглядом, словно мы были два гриба, которые остается только взять и съесть.

– Доброго вам утра, парни, – голос нашего нового знакомого был мощным и глубоким, но он хорошо им владел. И звучал он так, словно он и вправду рад нас видеть.

– Привет и тебе, господин, – ответил я. Сейчас, оглядываясь в прошлое, мне кажется, что мой разум был тогда слишком занят кентаврами и вепрем. Я все оглядывался, ожидая, что сейчас из засады выскочит еще с полдюжины сотоварищей этого громилы. Но мы оставались втроем, так что я снова повернулся к нему. – Не знаешь ли ты, где нам найти кентавров? – спросил я на всякий случай.

Казалось, что тот не расслышал моего вопроса.

– Меня зовут Завр, – заявил он и замолчал, ожидая нашего ответа. Но его не последовало, и он, нахмурившись, продолжал: – Вы оба замерзли. Идемте-ка ко мне в пещеру, там хорошо и тепло. У меня есть кой-какая теплая одежонка на вас.

Слова-то были гостеприимны, но голос выдавал его. Мы с Энкидом обменялись взглядами, и он еле заметно пожал плечами. Пока я был рядом, он боялся не больше, чем я, а в глазах его зажегся огонек предвкушения опасных приключений. Я снова посмотрел на разбойника, у которого вид был уже не столь довольный. Я подумал, что мы не выказали ни беспечной доверчивости, ни полнейшего страха, и это озадачило его, пробудив некоторое беспокойство.

– А где твоя пещера, господин? – вежливо спросил я.

Словно не желая уступить в вежливости, Завр показал головой и шагнул в сторону, чтобы пропустить нас вперед. За деревом, у которого он скрывался, начиналась едва заметная тропка, уводившая в заросли. Я повернулся к нему спиной и пошел вперед, не останавливаясь, чтобы обдумать возможный выбор.

Конечно же, я позаботился о том, чтобы Энкид шел впереди меня – он сразу же сам бросился вперед, чтобы между ним и громилой оказался я. Моя палица лежала, как обычно, на правом плече. Если Завр, который сейчас шел позади меня, попытается ее у меня отнять или, что вернее, убить меня одним из своих клинков или дротиков… ну, его ожидает сюрприз. Но я все еще не был полностью уверен в том, что он собирается причинить нам зло. Хотел бы – давно убил бы, ведь ему плевать на такое неуклюжее оружие, да еще в руках такого сопляка, как я.

– Издалека, ребята? – весело спросил он сзади своим густым басом. – Где ваш дом?

Я слегка повернул голову, чтобы ответить ему.

– Из Кадмеи, господин. Спасибо за беспокойство.

Он не ответил, и я подумал, что он вряд ли вообще когда-нибудь слышал о Кадмее.

Мы не прошли и сотни ярдов по тропе, когда перед нами вдруг возникла пещера – темный овальный вход в известковой стене, прикрытый занавесью из шкур крупных животных. Завр подошел отодвинуть занавесь, и мгновением позже мы оказались внутри. Я оставил палицу снаружи, поскольку вряд ли в маленькой пещере будет достаточно места, чтобы размахнуться.

Сквозь трещины в камне в пещеру проникало достаточно дневного света. Тут было на удивление тепло, просторно и уютно, но, несмотря на потребность в отдыхе, мне было трудно расслабиться, поскольку наверху, по неровным выступам стены, изысканным бордюром шел узор из человеческих черепов и костей.

В дальнем углу пещеры, приятно потрескивая, горел костерок. Дыра в камне над ним служила естественным дымоходом, а естественное углубление в каменном полу пещеры было очагом. На плоском камне у очага стоял накрытый горшок, источая дразнящий аромат. Не будь тут таких зловещих украшений, местечко это было бы по-настоящему приятным. Пол почти весь был покрыт ковром, до неприличия красивым.

«Даже у разбойника может быть свой дом», – подумал я. И тут, наверное, из-за ощущения домашнего уюта я вспомнил о Мегане. Но она была далеко, и я возблагодарил всех богов за то, что ей никогда не придется быть в таком месте, как это.

Мимо моей ноги прошмыгнуло что-то чуть покрупнее мыши. Я посмотрел вниз и увидел пару необычных животных. Это были ящерицы величиной с кролика. Они суетились в углу пещеры. Поначалу их темные чешуйчатые тела двигались слишком быстро, чтобы я мог как следует их рассмотреть, но когда они замерли, я увидел, что они носят ошейники, как домашние животные. Одна держала в лапках, похожих на обезьяньи, что-то с остатками мяса и обгрызала его. Кость зловеще напоминала человеческую локтевую. Припав к земле, тварь смотрела на меня огромными желтыми глазами, и мне показалось, что взгляд этот был голодным.

– Твои домашние любимцы? – спросил я.

– Познакомьтесь с Деймосом и Фобосом. Они уничтожают тут почти всех паразитов. И они куда лучшая компания, чем люди.

Я ничего не ответил, только покачал головой. Если человек предпочитает общество ящериц, то что с ним спорить?

Завр пригласил нас сбросить ношу и присаживаться. Но как только я сбросил свой мешок, он тут же схватил его, открыл и вытряхнул его жалкое содержимое на лежанку у стены. Туда же быстро последовали и пожитки Энкида.

– Немного, – разочарованно заметил грабитель. – Худо, что вы, ребята, такие бедные.

– Смотри, – предложил я, – может, и найдешь что себе по нраву. – Затем я глубоко вздохнул, почему-то чувствуя, что должен честно предупредить этого человека. – Но если ты опорожнишь мой мешок, то прежде, чем я покину твою пещеру, я набью его чем получше. Например, той теплой одеждой, о которой ты говорил. И, думаю, у тебя найдется добрый запас еды.

Завр изобразил что-то вроде смеха. Ему следовало бы поупражняться в этом, чтобы выглядело поубедительнее. Он по-прежнему с удивлением смотрел на меня, но теперь уже и с опаской. Скорее всего, из-за моего спокойствия он счел меня чокнутым, а сумасшедший, каким бы он тщедушным и плохо вооруженным ни был, всегда опасен.

– Что до одежды, – сказал громила, – то вам, парни, больше не придется об этом заботиться. В царстве Аида, как я понимаю, одежда ни к чему. Лучше давайте-ка сами раздевайтесь. И одежка сохраннее будет, и мне хлопот поменьше.

Я с радостью увидел, что Энкид уже убрался подальше, чтобы не попасть под руку, забившись как можно дальше в пустой угол пещеры. Теперь мне не нужно было думать о том, как бы его защитить во время драки, которая, судя по всему, вот-вот начнется.

Но поскольку перед моими глазами все еще стоял образ Лина, я чувствовал, что все должно быть по-честному, и потому спросил нашего хозяина:

– Разве у грабителей нет помощников? Или тебе не надо, чтобы сила была на твоей стороне?

Завр посмотрел на меня почти с жалостью.

– Малыш, да не нужны мне никакие помощники! Зачем мне помощник, когда я приглашаю гостей к себе в пещеру? Может, ты слышал другое мое прозвище? Иногда меня зовут Ящером. – Он снова замолк, словно ожидал, что это имя хоть как-то да подействует на нас. Но мы с Энкидом никогда о нем не слышали.

Грабитель начал злиться.

– А сила и так на моей стороне, парень! Сомневаешься – попробуй. А как тебя, кстати, зовут?

– Геракл, – ответил я. Но это имя значило для него не больше, чем для меня – его.

– А меня зовут Энкид! – отважно пропищал из угла мой племянник.

– Отлично, Энкид, – спокойно ответил Ящер, чуть поворачивая голову, но не сводя с меня сузившихся глаз. – Я приберегу тебя на потом, так что ты сможешь убрать тот беспорядок, который я тут сейчас, похоже, устрою. Но все это будет снаружи. Малыш Геракл пойдет со мной – не хочу запачкать мой прекрасный ковер.

Ящер не счел нужным ради меня даже меч обнажить, но в руке его уже был большой нож. Когда я попытался было схватить его за руку, он очень быстро отдернул ее. Однако его быстрота не спасла его. Прежде, чем я успел схватить его, клинок распорол мою тунику и холодом скользнул по ребрам. Я ощутил укол, но, как я позже убедился собственными глазами, острая бронза или сталь были способны пропороть мою кожу не более, чем клыки и когти гидры. В следующее мгновение я ухитрился схватить его за руку, и схватка, если это можно было так назвать, закончилась.

Когда Завр почувствовал, как стонут в моей хватке его мускулы и трещат кости, когда он увидел в моих глазах свою смерть, он произнес изменившимся голосом:

– Вот, бог вышел против меня, и я бессилен.

Наверное, кто-то когда-то предсказал ему это. Он верил в то, что говорил, и больше он ничего не сказал, сдавшись почти сразу. Почему-то спокойная покорность Ящера лишь разъярила меня, поскольку на его месте я вел бы себя совершенно иначе.

Он не вскрикнул, лишь дважды хрипло застонал – первый раз, когда я сломал ему руку, заставив его выпустить нож, и второй раз, когда я вырвал из его ножен другой клинок, один из тех, что торчали из его опоясанного кожаными ремнями торса, и неуклюже пырнул его в сердце. Мне показалось, что вполне справедливо, если он примет смерть от одного из орудий своего мерзкого ремесла. Деймос и Фобос с криком бросились прочь, и ярко-красная кровь все-таки запятнала его прекрасный ковер, но никто уже его не станет чистить.

Так умер от моей руки второй человек. Второе убийство уже не так взволновало меня, как первое – и будь я мудрее, я бы очень задумался над этим. Но разве мог я быть столь жестоким к миру, чтобы оставить в живых этого разбойника? Прибитые высоко на стенах черепа ухмылялись мне – по крайней мере, жертвы наконец посмеялись над смертью своего убийцы, поскольку эти черепа однозначно говорили мне о том, что это был за человек.

Бог вышел против меня. Нет, я видел Гермеса, и я знаю, что я – не бог.

Как только Завр погиб, Энкид вылез из угла пещеры, где прятался, и осторожно переступил через бездыханный труп разбойника, растянувшегося на своем прекрасном ковре. Затем мы неторопливо обошли пещеру, выискивая снедь и рассматривая ворох добра. Большую часть награбленного мы нашли в задней комнате, вход куда был полускрыт другой занавесью из шкур. Там мы нашли то, что я больше всего надеялся и ожидал найти, – сушеное мясо, рыбу и фрукты, а также теплую одежду разного размера, даже подбитые мехом башмаки.

После недолгих поисков я нашел еще одну тунику на себя, без ножевой дырки, какие-то штаны и меховую шапку. Пока мы рылись в кладовой, мой племянник отыскал красивый меховой плащ с капюшоном, который, как я полагал, некогда принадлежал утонченной госпоже, и хорошие башмаки. Но все это ему казалось мелочью – он искал сокровища.

Действительно, в пещере оказалось немало золота и серебра. Все это было хитроумно запрятано в полу, но Энкид усердно искал, пока не нашел клад. Я взял лишь горсть монет, которые пригодились бы в пути, чтобы покупать еду.

– Посмотри на это, Гер! И на это! Великие боги, это ж золото!

– Его тяжело нести, – я пытался натянуть башмак, тут их было немало.

– Но это же золото!

Я покачал головой.

– У меня есть все, что мне нужно. Бери, что хочешь. Но не надейся, что я потащу лишний груз или буду защищать твои богатства.

Монеты и драгоценные камни, золото и серебро никогда не казались мне великой ценностью, стоившей того, чтобы копить их. В конце концов, в мире такого полно, и уж когда припрет по-настоящему, то деньги как правило находятся.

Минуту он молчал, роясь в куче добра. Затем:

– Смотри, серьги! Ах, если бы у меня были проткнуты уши, Гер! А у тебя?

Мои волосы были слишком густы и длинны, так что уши редко бывало видно.

– Нет, – ответил я. – Сомневаюсь, что тут кто-нибудь найдет орудие, чтобы проделать дырки в ушах, но у самого Завра были большие дыры. – Я вспомнил о трупе, лежавшем в соседней комнате.

Сомневаюсь, что парень обратил внимание на мои слова, поскольку не ответил мне. Он примерял золотые браслеты, кольца и ожерелья одно за другим, пояса с украшенными драгоценными камнями кинжалами и мечами. Но в конце концов под моим неодобрительным взглядом он удовлетворился мешочком монет довольно скромного достоинства.

Затем мой племянник окинул взглядом маленькую комнату и принюхался.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.