В этот день я познакомился с собой. Книга о том, как сын научил отца жизни
Глава 1
Зажав между пожелтевших от никотина пальцев выкуренную до фильтра сигарету, я думал… Как поступить на этот раз – сказать сыну правду или снова разыгрывать спектакль?
Бросив окурок в полную до краёв пепельницу, я смахнул пепел с клеёнки стола и прикрыл глаза ладонью.
Через 5 минут прозвенит будильник, и я снова стану просто папой. Любящим отцом, который только и может жить на пособия и отдавать любовь за двоих. За себя и за рано ушедшую Нину.
Застрявший в горле ком всё никак не хотел проглатываться.
– Гхм… ГХМ! – отхаркивая мокроту, я резко скрипнул ножками стула о половицы, встал из-за стола и подошёл к раковине.
Раздвинув гору посуды, я сплюнул кисловатую слюну, открыл кран и опёрся на кухонный гарнитур.
«Шшшшшш» – зашумела вода.
– Пап..
– А? – рывком закрыв кран, я краешком ладони смахнул крышку кастрюли, и та, как вылетевшее из оси колесо, покатилась по столешнице и звонко брякнулась на пол.
– Ты чего шумишь? – заспанным голосом сказал Никитка, ковыряясь пальцем в уголках глаз. – Пааа, ты какой-то странный сегодня
Как же он похож на мать… От меня разве что достался нос и высоко посаженные русые волосы, всё остальное копия Нины…
– Да, сына, извини, голова разболелась. – ухватив тряпку, я сел на корточки и вытер мокрые следы от крышки.
Хмыкнув, Никитка подошёл к столу, брезгливо двумя пальцами взял пепельницу, обошёл меня, зевая, открыл дверцу и высыпал окурки в мусорное ведро.
За стенкой зазвенел будильник.
– Проветри, а. – на ходу поправляя взъерошенные волосы, сын не торопясь вернулся к себе.
Я встал, держа в руках крышку, подошёл к окну и вместе с гамом машин впустил июньский воздух с запахом цветущего тополя. Тюль, как раздутый парус, округлился, будильник затих.
Вернув крышку на место, я тихо прошёл в коридор. Обычно проходит 2.. может 3 минуты, и Никита со слезами выбегает из своей комнаты. Приложив ухо к стене, я прислушался…
Тишина.
Завернув за угол, я прошёл зал и на следующем повороте встал в проёме двери. Сын, опершись о подоконник, смотрел во двор.
В комнату из приоткрытой форточки долетали детские голоса.
Переведя взгляд на стол и увидев скомканную футболку, я поджал губы и шумно выдохнул… Сын развернул голову в мою сторону, и мы встретились глазами. Я спрятал руки сзади.
Уголки его губ поплыли вверх, и выкрикнув, – Чур я первый умываться! – Никитка проскочил мимо меня, щёлкнув засовом двери в ванную.
Услышав шум воды, я зашёл в комнату, приподнял со стола футболку, взял диск с запиской и спрятал его в карман.
Значит, придётся врать… Снова.
Глава 2
Твёрдая скамья, тусклый свет, спёртый воздух с примесью запаха ладана и воска.
Как и в первый раз, когда я переступил порог армянской церкви, сейчас я чувствую себя шарлатаном. Религиозным мякишем, отступником, выбравшим святое место не из-за веры, а по вполне меркантильным соображениям.
Каждое воскресенье я навещал Нину на Заельцовском кладбище. Приходил утром и молча сидел возле могилы, опустив голову. Первое время я даже разговаривал вслух, негромко рассказывал, как идут дела у меня, у Никитки, как он быстро вырастает из старой одежды, как первый раз покупал для него мазь от угревой сыпи.
Заёрзав на скамье, я подвигал отсиженными ногами и тут же за спиной услышал дежурное «Чшшшш». Повернувшись, я встретился с тяжёлым взглядом свечницы и робко вернул голову на место.
Затем наши воскресные посиделки я вёл молча. Когда не болтаешь, казалось, можешь сказать значительно больше…
Я рассматривал чёрно-белую фотографию, на которой Нина была слишком серьёзной. На ней она плотно сомкнула губы, которые издалека казались нарисованной прямой линией.
Она ушла 2 года назад, и всё это время я перестал видеть разницу в днях. Просыпаешься, ведёшь дела по дому, устаёшь и засыпаешь… Дни перетекают в недели, а недели в месяцы, как та самая вытянутая улыбка на лице Нины, напоминающая линию.
В то воскресенье я не успел толком поговорить с женой. Я только пришёл, сел на лавочку, и тут же крупными каплями закапал дождь. Надгробная плита светло-серого цвета стала быстро темнеть, а моя одежда облеплять тело.
Через минут 10 плотной стеной пошёл ливень, и я, соскочив со скамьи, поспешил к выходу. Земля моментально превратилась в месиво. Кое-как, проваливаясь в грязищу, я выбрался на главную дорогу и, прикрыв лоб ладошкой, побежал вперёд. Вода затекала за шиворот, волосы лезли в глаза, в кроссовках захлюпало. Чувствуя одышку, я кое-как разглядел церковный ларёк.
Добежав, я спрятался за козырёк, который практически не спасал от дождя.
Пришлось почти вжаться в витрину, чтобы хоть как-то спрятаться от ливня.
«ТУК-ТУК-ТУК»
Обернувшись на звук стука кулака об стекло, я увидел костлявое лицо старушки, которая попросила не облокачиваться. Отлипнув от витрины, я огляделся и случайно зацепился взглядом за две вытянутые башенки, на концах которых возвышались кресты. Вытащив голову из-под козырька, я заглянул на низкие грозовые тучи, до которых, казалось, можно допрыгнуть.
Понимая, что в маршрутку меня так не пустят, я ещё раз посмотрел на церковь, до которой было метров 500, затем на костлявую бабульку. Она зыркнула на меня холодным взглядом, и я сделал два шага вперёд, подставив тело потоку дождя. Бежать было бессмысленно, по одежде ручьём стекала вода.
И так волей случая я оказался в армянской церкви.
Я ли выбрал эту церковь или она меня – не знаю. Но когда я переступил порог, заливая водой гранитный пол, веры в бога в моём сердце не нашлось. Я забыл, что такое верить, что значит бог, и какое место отведено ему в моей жизни. Вся религиозность была захоронена 2 года назад и покоилась в сырой земле вместе с безжизненным телом Нины…
Глава 3
– Па-ап, ты идёшь? – вырвал меня из воспоминаний голос сына.
Кивнув, я прошёл по коридору и встал напротив Никитки.
Только сейчас, стоя перед ним, я понял, как он вымахал. В свои 13 лет он почти доставал до моего подбородка. Острые, как зубочистки, плечи, бледная болезненная на вид грудь и в то же время такой живой блеск в глазах.
Из ванной комнаты валил пар.
– Сегодня моя очередь?
– Да, сын, сегодня твоя. – я выдавил непринуждённую улыбку.
Зайдя в ванную, я подошёл к раковине и ладонью вытер запотевшее зеркало. В смазанном отражении на меня смотрел усталый и, как все говорят, быстро состарившийся мужчина. Двухнедельная щетина, мешки под глазами, лоб с глубокими бороздами морщин, седина на висках.
Развернувшись я специально с шумом отодвинул шторку и, закрепив лейку наверху, включил душ. Сев на полу, я прижал затылок к холодному кафелю и стал отсчитывать про себя три минуты, мягко прикрыв веки.
…
Я перестал нормально спать, когда впервые вбежал в больничную палату и увидел перебинтованного Никиту. Два переломанных ребра, вывих ноги, раскрошенный позвонок и черепно-мозговая травма.
Перед глазами всплыл образ Никитки с ссадинами по всему лицу, подключенного к аппарату ИВЛ.
Два дня я не выпускал из рук его ладонь… Мне казалось, если я отпущу, то потеряю сына, от чего и начались проблемы со сном.
Вот и сейчас, под шум от душа я делаю вид, что недавно проснулся, хотя уже 4 часа как на ногах.
Закончив отчитывать 3 минуты, я встал, опустил ручку крана, подставил раскрытые ладони и плеснул на щёки холодной воды.
В отражении всё так же стоял незнакомый человек. Его губы были сомкнуты, но я знал, если задержусь на минуту дольше, он тихо прошипит: «Лжец».
Дёрнув за ручку, я вышел из ванной.
Из кухни доносилось бряканье посуды. Сохраняя спокойствие, я пошёл на звук.
Завернув за угол, я увидел, как Никитка, пританцовывая, насыпает горку хлопьев себе и чуть больше мне. Открыв холодильник, он вытянул из боковой стенки начатый пакет молока и залил в обе тарелки. Он поднял глаза, и мы встретились взглядами.
– Чего?
Я улыбнулся.
– Па, давай договоримся. Если моя очередь завтрак делать, то ты хоть посуду не оставляй.
Я зашёл на кухню.
– Ложки.
– М?
– Ложки возьми, я уже сел.
Подойдя к кухонному гарнитуру, я потянул ящик на себя и краем глаза заметил пустую раковину. Достав две ложки, я взмахом скинул с них капли и передал ему. Не успел я сесть, как Никитка уже хрумкал за обе щёки.
– Фё сёдня елать буим? – пробубнил он.
– Прожуй сначала.
– Фы флыфал.
Я не ответил и погрузил ложку в осточертевшие мюсли.
– Что и всегда. Что и всегда… – проговорил я, рассматривая струю стекающего молока.
Глава 4
Подо мной образовалась среднего размера лужа.
Я поднёс руку к массивной покрытой узорами двери и замер. Может уйти? Не место мне здесь…
За спиной сверкнула молния, отбросив тень сутулого мужчины.
Помявшись на ногах, я, дрожа всем телом, нерешительно постучал. Прогремел гром, перекрыв стук, и мне показалось, что я почти не дотронулся до двери. Поднял кулак снова, и в этот момент кто-то с обратной стороны потянул ручку на себя.
В проёме, придерживая дверь одной рукой, стоял священник. Слегка сощурившись, он сверху вниз скользнул по мне взглядом и, увидев лужу, жестом пригласил войти. Я, не поднимая головы, сделал два нерешительных шага и вздрогнул, когда дверь захлопнулась. По лбу ещё стекала вода, и я, изловчившись, чтобы не привлекать внимание, смахнул остатки капель.
– Проходите, пожалуйста. – мягким, словно укрывающим махровым одеялом, голосом обратился ко мне священник.
С левой стороны возле стенки стояла крохотная непримечательная церковная лавка. Поверх священных писаний и иконок на продажу на меня подозрительно смотрела женщина. Её гладкую, как шар для боулинга, голову покрывал шёлковый шарф, лицо бледное, как кусок мела, а от бровей осталась лишь тонкая полоска.
Вернув голову на место, я шёл, вглядываясь в развевающуюся при ходьбе чёрную безупречно отглаженную рясу священника.
По бокам стояли шесть рядов скамеек цвета спелой черешни.
В храме никого, кроме нас, не было, и каждый шаг разносился эхом.
Подойдя к первому ряду, священник пригласил сесть с краю, а затем опустился рядом. Не глядя на меня, он сказал:
– Что привело вас в дом господа?
– Непогода. – ответил я, не успев подумать.
За стенами послышался раскат грома.
Мне показалось, что священник прогонит меня прочь, но вместо этого он, спрятав руки под рясой, проговорил:
– Всех сюда приводит непогода либо за окном, либо в душе.
Я потупил взгляд в пол. На мрамор с причудливым узором, напоминающим скруглённые кресты, падали тени от подрагивающих у алтаря свечей.
Я не мог, а главное, не знал, как раскрыться… За довольно короткий срок после трагедии я оброс слоем безразличия. Эмоции были зацементированы под плитой разочарований и гнева. Прежде всего на самого себя. Я был никем и остался жить, а Нина, она… Я сделал глубокий вдох… Она была для меня всем, и её забрали.
Что-то соскользнул от уголка глаза и, прокатившись по носу, упало каплей… А затем ещё одной и ещё… Я поднял голову и шмыгнул носом.
– Я просто хочу переждать дождь. – холодным тоном сказал я.
Священник не ответил, и мы молча просидели полчаса или час.
Когда по крыше перестали тарабанить капли, я ушёл, про себя думая, что больше никогда сюда не вернусь.
Глава 5
– Па, ты почти не поел.
Я вздрогнул, выронив из рук ложку. Ударившись о край тарелки, та два раза перевернулась на столе, оставив подтёки от молока.
– Всё нормально, я уберу.
Никитка встал из-за стола, вытирая запястьем молочные усы, забрал тарелку и поставил её в раковину. Зашумела вода.
Я опустил взгляд на шрам с внутренней стороны его коленки. Шорты Никитки едва закрывали верхнюю часть, но нижняя… Она оставила неприкрытыми широкие швы до ахиллова сухожилия.
Кран закрылся.
– Ты бледный.
По клеёнке захлюпала тряпка. Оставив влажный след, Никитка уселся напротив и спрятал руки под столом. Я зачерпнул со дна мюсли и под пристальный взгляд сына, придвинув к тарелке голову, залил содержимое в рот. Приторно, гадко, заныл зуб с левой стороны… Жую…
– Если не хочешь, не пойдём.
Я снова погрузил ложку в молочную жижу.
– Кто сказал, что не хочу? – зачерпываю. Жую…
Молчит. Губы еле шевелятся, словно что-то хочет сказать, но сомневается.
– Для меня это важно.
– Знаю. – провожу языком по дёснам, выковыривая хлопья.
Облокачиваюсь на спинку стула. Мы встречаемся глазами, и на миг мне кажется, что он всё понял, вспомнил… Затем свет тускнеет, и Никитка аккуратно встаёт из-за стола.
Залезая ногтем в дальний ряд зубов, выковыриваю кусочек изюма… Затем вытираю палец о треники.
Встаю. Выглядываю в окно и смотрю, во что одеты люди.
Бабулька на лавочке в шерстяной шали, дети в одних шортах и майках гоняют мяч, сосед, сунув руки в карманы, идёт в расстёгнутой ветровке.
Почесав бороду, принимаю решение накинуть олимпийку. Будет жарко – расстегнусь.
Сын уже стоит в коридоре, натянул свои любимые бриджи с застёжками и майку с названием любимой рок-группы. Тянется за кепкой на носочках. Похоже, стоять ещё больно, поэтому подхожу и, ухватив козырёк, протягиваю её сыну.
Улыбается.
– Пойдём? – снимаю с крючка олимпийку, беру связку ключей и надеваю шлёпанцы.
На выходе из подъезда сталкиваюсь с соседом с третьего этажа. Извиняясь, он отводит взгляд и, не глядя на сына, проскакивает к ступеням.
Бабульки перестали шептаться и нахохлись, как снегири на жёрдочке.
В нашу сторону летит мяч. Поймав его ногой, смотрю на Никитку.
– Ударишь?
Немного замешкавшись, он пинает пыром, и, скользнув от носка сандалии, мяч летит в другую сторону. Мальчишки вздыхают, и тот, что был ближе всех, бежит наперерез. Мяч закатывается под машину. Тучный вратарь перешёптывается с приятелем, украдкой показывая в сторону сына.
«БАХ»
Мяч снова в игре, и мальчишки, потеряв к нам интерес, снова поднимают пыль, бегая по площадке.
Никитка уже скрылся за домом. Ускорив шаг, догоняю его… Руки в карманах, подпинывает комки пуха.
С левой стороны мяукает кот. Выгнув спину и грациозно переступая колышки оградки, он расхаживает взад-вперёд.
– Да постой же…
Молчит.
Нет, сегодня точно не буду говорить правду. Сделаю вид, что живём как обычно… Просто сын и отец, которые идут прогуляться по лесу.
Прошли вдоль гаражей. Никитка идёт чуть впереди всё так же, не оглядываясь.
Оставив позади трубы теплотрассы, мы вышли на тропинку, ведущую в лес, которая встретила нас колышущимися на ветру деревьями. Листья, как мишура, шуршали, вдалеке, послышался стук дятла.
Догоняю Никитку и хватаю за предплечье. Вырывается.
– Ты же знаешь, как для меня это важно! Сегодня годовщина Моряка, а ты… А ты… – прерывисто задышал сын. – Ты делаешь вид, что тебе без разницы!
Он развернулся, встряхнул плечи, словно сбрасывая невидимую ношу, и пошёл дальше.
Каждый день мы приходим на могилку нашего пса. Не потому что так сильного его любим, нет… Просто та авария, когда сбили моего сына, совпала с годовщиной смерти Моряка.
Тогда-то всё и началось…
Глава 6
Я соврал. Заверив себя, что больше не вернусь в храм, соврал дважды.
Ерзаю на лавочке, морозит… Зеваю в кулак. Затем ещё раз, да так, что уголки губ чуть не треснули.
Помню, как в тот дождливый день, стоило мне покинуть стены святого места, что-то внутри меня надломилось…
Схватив за край наволочки, со злобой запустил подушку в дверь.
Глухо ударившись, она мешком рухнула на пол.
Уставился в потолок.
Надо поспать… Хоть часик-два…
Снова зеваю, чувствуя, как по губам тянется тонкая ниточка слюны.
Вытираю фалангой пальца губы и замечаю, как с правой стороны выросла тёмная фигура.
– Доброе утро. – учтиво, слегка склонив голову, сказал священник.
– Доброе. – перевожу руки в замок.
Садится рядом. Улыбается.
– Давайте попробуем сначала.
Отодвигаюсь… Священник слишком близко сел.
– Как вы себя чувствуете?
Моргнув несколько раз, проверил рукой карманы. Пусто. Значит забыл капли на тумбочке… Глаза сухие, как песком присыпаны.
– Лучше не бывает. – я потянулся к уху и кончиками пальцев нащупал фильтр сигареты.
– Вы пришли исповедоваться?
Я кашлянул в кулак.
– Это не мой случай.
Святой отец поправил крест и, положив на колени руки, начал вставать.
– Сын. – глухо вырвалось у меня.
Опускается на место.
– Сын… Всё дело в нём.
– В исповеди нет места другим людям, даже собственным сыновьям. В чём ты согрешил, сын мой?
Меня аж передёрнуло. Захотелось вскочить и выбежать. Во мне не было тех слов… И существовали ли они вовсе, чтобы выразить мою боль.
Играя желваками, я снова упёрся глазами в блестящий мраморный пол.
– Мне… Каждый день приходится врать… Сыну…
Повисла такая тишина, что в ней, казалось, можно завязнуть.
– Никите поставили диагноз – антероградная амнезия. Это когда… – в горле запершило – Когда… в памяти сохраняется только то, что было до аварии, а следующие дни стираются безвозвратно.
Я поднял глаза и встретился взглядом со священником. Приглаживая бороду, он казался растерянным, но всем видом пытался показать, что это не так.
Этот момент стал переломным. Точкой отсчёта, когда в стенах церкви зародился план, как выйти из дня сурка, но об этом позже.
Глава 7
Догоняю сына. Переглядываемся. Он фыркает, но шагу не прибавляет.
Узкая тропинка чащи уводила нас дальше в лес.
Листья папоротника играли листвой, словно шушукаясь между собой.
Я зачерпнул шлёпанцами рыхлую землю.
– Погоди..
Стоя на одной ноге, снимаю с правой ступни шлёпку и вытряхиваю. Мелкая серая пыль под солнечным светом шлейфом валится на землю. Теряю равновесие, и сын придерживает за локоть. В уголках рта играет улыбка.
– Мне не безразлично. – возвращаю шлепку на место. – Просто голова последнее время у твоего старика побаливает.
Оценивающе смотрит на меня… Прищурился.
– Ладно.
Идём дальше.
Смотрю на сына и всё не могу понять, что для него этот ритуал?
Остановившись, сажусь на корточки. Сын, не заметив, идёт дальше. Тянусь за семенами полыни. Те, что ближе к земле, не так отдают горечью. Срываю несколько головок и, зажав их между ладонями, перетираю.
Никитка в шагах десяти от меня остановился и смотрит вбок… Опять придётся подыгрывать. На ходу подношу пальцы к носу и втягиваю терпкий аромат.
– Что такое?
Сын показывает пальцем на здоровенный муравейник, покрытый веточками и бегающими по нему муравьями. В глазах рябит.
– Ух ты! – говорю я в который раз. Надо бы маршрут сменить, чтобы не натыкаться на этот муравейник.
Идём дальше. Ладони липкие, снова вдыхаю аромат.
Что для него этот ритуал? На кладбище к матери его никак не затянуть, даже в день похорон он закрылся у себя в комнате и не выходил два дня. Две ночи подряд из-за стены то доносились всхлипывания, то прекращались, то снова доносились.
Я никогда не любил Моряка, он грыз мои ботинки. Исключительно мои. Повсюду его шерсть, слюни вокруг миски и это чавканье похлёбки, от чего миска по кафелю елозила и будила среди ночи.
Стали подниматься по пригорку, значит, как заберёмся – направо. Из-под шлёпок вылетают камешки да комочки земли.
Сжимаю губы. Почему каждый раз он спрашивает именно об этом?
– Ты же знаешь. – запыхавшись, говорю я.
– Хочу ещё раз послушать. – не отстаёт сын, и я переношусь в воспоминания о том дне.
Я пришёл рано с работы, за окном по подоконнику барабанит дождь, Никитка в школе.
Только заварил себе чая, насыпал две ложки с горкой сахара, слышу стук в дверь. Вернув сахарницу на место, иду в коридор. Заглядываю в глазок – никого…
Тяну шпингалет на себя и медленно открываю дверь.
«Тяф!»
Выронил из рук ложку. Та брякает о порог двери и вываливается на бетонный пол подъезда прям к щенячьим лапкам.
«ТЯФ-ТЯФ». Хвостом виляет, язык высунул. Встречаемся глазами. Малюсенький, прямо крохотный, мокрый комок шерсти…
«ТЯФ!» – оббежав вокруг ложки, щенок ныряет мне между ног. Я, опешив, хватаю пса за хвост, но тот выскальзывает, пищит и вырывается из рук.
«Цок-цок-цок» – по паркету, оставляя следы, наворачивает круги пёсик.
– Сюрприз! – из-за угла выныривает Нина. Волосы мокрые, тушь потекла, одежду хоть тут же выжимай. – Эй! – притягивает к себе в объятия, целует меня в щёку и шепчет на ухо. – Это наш новый член семьи.
– … так Моряк и стал жить вместе с нами. – заканчиваю я рассказ.
– А ты не хотел идти. – говорит сын.
Мы останавливаемся, возле двух сосен, посреди которых маленький холмик, покрытый сосновыми иглами.
Что для него этот ритуал?
Глава 8
– Почему вы решили… – священник поднёс указательный палец к губам, и я перешёл на шёпот. – Гхм… Почему вы решили, что это сработает? Мой сын не обладает особыми талантами.
Сзади раздались шаги, и я обернулся.
Другой священник под руку вёл сгорбленную, как полураскрытый перочинный ножик, старушку. Странно поглядывая на меня, женщина в шали дрожащей рукой перекрестилась и, подтянув подол юбки, опустила кости на скамейку.
Чего это она перекрестилась так?
Я поправил волосы и развернулся к святому отцу.
– В общем, не уверен, что это сработает…
– Попробуйте не ради себя, а ради сына.
Сложив руки в замок, я крепко задумался. Идея священника звучала крайне авантюрной. Он предложил сделать каждый день сына разным, да ещё как…
– Всё же я сомневаюсь. – обронил я, глядя в пол.
– Доверьтесь господу.
Я хотел было открыть рот и вставить очередное сомнение, но святой отец учтиво поднял руку и встал. От его движений свечи возле алтаря заколыхались.
– Прошу меня простить. – сказал он и удалился, на ходу кивнув головой второму священнику.
Я шумно выдохнул и ещё раз обдумал наш разговор.
Священник дал понять, что, если я хочу выбраться из «дня сурка» и перестать притворяться, мне нужно взять инициативу на себя. Ещё какую…
Каждое утро я должен придумывать правдоподобную легенду и рассказывать сыну о его таланте. Врать я не умел. Стоило мне начать что-то сочинять, как мысли путались, щёки заливались краской, глаза бегали, уши горели, словно к ним привязывали по угольку. Сын раскусит, как пить дать…
Я выпрямил ноги и случайно задел впереди стоящую деревянную стойку.
Скрип… Затем «ШШШШ» с задних рядов скамейки. Вжимаю шею в плечи, собрав ноги обратно.
Хорошо, а если отрепетировать заранее? Сделать видеозапись, попробовать несколько раз и лучший дубль отдать Никитке.
Ну а если он не поверит? Он помнит про аварию, помнит свою прошлую жизнь, но совершенно забыл вот уже 2 года после катастрофы. Для него каждый день – это первый день после того, как его выписали из больницы.
На этом можно сыграть, с самого начала рассказать всё, как есть, про провалы в памяти…
С задних рядов послышались всхлипывания. Украдкой обернулся через плечо. Старушка мягко покачивалась на лавочке.
Достаю телефон и открываю заметки. Чёрная линия подрагивает на белом экране. Что там священник предлагал?
Печатаю – «Художник, скульптор, писатель, фотограф, актёр, дизайнер…»
Палец завис над экраном. Точно… «Флорист». Закрываю заметки.
Получилось 7 талантов. Вроде в такой последовательности.
Всхлипывания сзади переросли в завывания, будто это был не плач, а перемолотый через жернова вой. Опираясь двумя руками о лавочку, встаю.
Старуха прекращает рыдать, смотрит на меня, затем медленно, как дуло пистолета, поднимает костлявый палец.
– ПУФ. – вижу, как из её рта вылетают слюни. Раздаётся смех. Будто мотор заводится и даёт осечку.
Опустив глаза, быстрым шагом иду к выходу.
Глава 9
Сидим, задумавшись каждый о своём.
Я краем глаза поглядываю на Никитку, его губы чуть шевелятся.
Затягиваюсь… Облокачиваюсь на ствол сосны.
Могучие ветки еле слышно поскрипывают на ветру.
Поднимаю с земли ладонь и выковыриваю прилипшие сосновые иглы.
– Сын…
Губы беззвучно замирают. Глаза закрыты.
– Я люблю тебя.
Брови хмурятся, уголки рта подрагивают.
Отвожу взгляд. Затягиваюсь…
Когда последний раз я слышал от него «люблю»?
Почёсываю затылок.
Волосы что-то дёргает, смотрю на ладонь. Ну вот, влез в смолу.
Зажав в зубах сигарету, большим пальцем оттираю зеленоватое пятно.
В глаза лезет едкий дым. Щурюсь.
– Пап, а что такое любовь?
От руки поднимаю глаза к сыну.
Затягиваюсь под самый фильтр и, вытащив окурок, рукой шарю под корнями сосны. Где же ты… Ухватив краем пальца кусок жести, незаметно тащу к себе. Спрятав за спиной открытую консервную банку, не глядя кладу бычок и прячу банку обратно.
– Как гласит Википедия… – начал я.
– Нет, как гласит папа. – перебил сын.
Я поскрёб бороду.
– Любовь – это когда ты смотришь на близкого человека и чувствуешь, как в груди разливается тепло.
Молчит.
Поэтичность не мой конёк. Тянусь за новой сигаретой и на полпути, услышав ответ сына, останавливаюсь.
– У меня в груди холодно… Пап, я болен?
Теперь уже я молчу, но по другой причине. В горле образовался ком, который, как пробка в вине, сдерживает стон. Пытаюсь сглотнуть.
Два года я воспитывал сына, как мог, как умел…
Что-то кольнуло под рёбрами, и, отведя взгляд, я сделал вид, что нашёл что-то в папоротнике.
Глаза слезились, в носу собирались сопли.
А вдруг я сам говорю «люблю» только для того, чтобы создавать видимость любви? Вдруг я сам уже зачерствел, что все разговоры о теплоте в груди – это лишь имитация? Отголоски прошлого, ведь любил… По-настоящему любил я только тогда, когда была жива Нина.
Мы с Никиткой синхронно шмыгнули носами.
Сжав губы, я решил, что больше не буду откладывать свой план и уже завтра сделаю, как задумал.
Возвращаю голову на место. Сын палочкой выводит на земле буквы. Я заглядываю ему через плечо и вижу слово – «ХОЛОД».
С его носа капает слеза и приземляется на букву Д, смазав края.
