Уля Верховская

Город мёртвых птиц

Город мёртвых птиц

– Ну и как мы прибудем в город? – спросила Астонция, с тревогой рассматривая стаю ворон, пролетавшую мимо окон кареты. – Как нормальные люди, с главного входа, или же эпично свалимся им на голову, выкинув какой-нибудь трюк?

– Делай как хочешь! – возведя глаза к небу, а точнее, к крыше экипажа пожал плечами мистер Шварцзиле.

– Я в любом случае сделаю, как захочу, вне зависимости от твоего мнения, но мне всë же интересно его узнать!

– Давай хотя бы на этот раз по-приличному, майн либер!

– О, Великая Тэрке, ты скучнеешь на глазах, Арчи! – вздохнула Астонция. – Смотри, как бы я от тебя не избавилась, пресытившись столь унылым обществом! Пора бы повеселеть! И, знаешь ли, я всë-таки хочу по-неприличному!

Шварцзиле изобразил кривую улыбку на сероватом лице и отвернулся к окну. А чего же ещë можно было ждать от этой несносной девчонки?

Все в Локшере только и говорили, что о новом члене их славного сообщества – мистере Шварцзиле. Примечательно, что, хотя, в сущности, никто ничего о нём не знал, рассказывали очень и очень многое.

Был он то ли немцем по рождению, то ли просто немецкого происхождения, а сам исторической родины и в глаза не видел. Рассказывали: он страшный мот и способен проиграть в одну ночь целое состояние. Другие же утверждали: Шварцзиле одной ногой стоит на пороге работного дома и именно поэтому переехал в провинцию. Странным было также то обстоятельство, что загадочный иностранец, проигнорировав сдающиеся в аренду дома, выкупил полуразвалившуюся и давно не действующую часовню, в которой, по слухам, некогда совершила самоубийство графиня, чьей фамилии никто уже и не помнил.

Вызывала вопросы и спутница мистера Шварцзиле, привезшая с собой – опять же по слухам – пять больших сундуков, до самых краёв набитых куклами. Никто точно не знал, кем же приходилась джентльмену юная мисс Дульсемори: то ли племянницей, то ли сиротой-воспитанницей, то ли внебрачной дочерью. Высказывались разного рода предположения.

Боюсь, я вынуждена разочаровать и жителей славного города Локшера, и славных читателей сей истории: в мистере Шварцзиле, по крайней мере при поверхностном знакомстве, не обнаруживалось ни грамма загадки. Людей вроде него свет проглатывал, пережёвывал, а иногда и выплёвывал сотнями за сезон. Но, повторюсь, такое впечатление складывалось лишь при поверхностном знакомстве. А до более близких отношений с Арчибальдом Шварцзиле нам ещë ой как далеко!

Единственная важная и бросающаяся в глаза его особенность – шестой палец на левой руке, вызвавший суеверный страх в акушерке, принимавшей роды у мадам Шварцзиле (если, конечно, мать шестипалого джентльмена могла когда-нибудь позволить себе услуги акушерки), которая назвала данный дефект меткой дьявола и оклеймила мальчика богопроклятым созданием.

С другой стороны, судьба, да и сам мистер Шварцзиле позаботились о том, чтобы кличка «одиннадцатый палец» не прилипла к нашему герою. Ведь мизинец правой руки, в свою очередь, был навсегда утерян в дебрях тëмной биографии Арчибальда Ганориуса Шварцзиле. Таким образом, при нём осталось стандартное количество пальцев. Тем не менее ладони производили жуткое впечатление на окружающих: казалось, палец, обладая неуëмной энергией и нелюбовью к долгому нахождению на одном и том же месте, решил взбунтоваться и присоединиться к своим соседям на второй руке.

Впрочем, довольно о пальцах Шварцзиле.

На долгом жизненном пути отца Моррисона встречалось множество туманных утр и тяжёлых исповедей, но лишь одна девочка, свободно гуляющая по кладбищу, будто по парку. Примечательно, что встретилась она ему именно в туманное утро после тяжёлой исповеди.

– Грешна, ой, грешна, – лепетала по-детски уродливая старуха, сверкая чёрными дырами вместо зубов. – Грешна, ой, грешна! Столько женщин на своëм веку сгубила, столько душ невинных! Тысячи!

Старая сводница, увы, ничуть не врала. Грехам еë не было счёту, оставалось только поражаться, как слабая память умудрялась хранить в себе столько бесстыдных фактов. Но очень скоро священнику надоело поражаться, и он совсем перестал вслушиваться в строки мрачного перечня, а лишь монотонно покачивал головой в такт исповеди, пребывая в том пограничном состоянии между сном и явью, когда сознание наполняют самые странные фантазии и образы.

Так ему примерещилась его кузина, прекрасная Лизелла Смаугер, хладнокровно убивающая какого-то черноволосого ребёнка. Видение исчезло быстрее, чем Моррисон смог обдумать или запомнить его, а сам служитель божий очнулся от дрёмы и немедленно устыдился. Старуха ещë не прекратила откровенничать и как раз нашёптывала одну очень интересную для священника вещь, которую он внимательно выслушал, запомнил и обдумал по пути домой.

Наконец смерть сжалилась и над умирающей, и над исповедующим, отпустив отца Моррисона восвояси, а тот запоздало отпустил грехи покойнице, хотя выбить себе место в Раю той явно не удалось бы уже ни при каком раскладе.

Было около четырёх часов утра, когда он, усталый, задумчивый и чем-то слегка напоминающий работника похоронной конторы во время эпидемии чумы, возвращался домой через туманное локшерское кладбище, неся на носу бесполезные запотевшие очки. Протирать стёкла не было смысла, потому что в таком тумане рассматривать было совершенно нечего, в этом Джон Моррисон уже успел убедиться.

Кладбище ожидаемо не могло похвастаться наплывом живых посетителей. Тишина, умиротворение, спокойствие. Идеальное место и время, чтобы погрузиться в мирные благочестивые думы.

Но не о вечном и неземном думал в этот момент усталый священник. И даже не о том, как бы поскорее добраться до тëплой постели и забыться безмятежным сном человека с чистой совестью и отменным здоровьем. Честно говоря, здоровье-то у Моррисона было не такое уж и отменное, и вряд ли сырая кладбищенская прогулка могла послужить его укреплению. К тому же снятие грехов с чужой души – вообще весьма тяжёлый и вредный труд, который добавляет работающим в этой сфере дополнительные камни на сердце и морщины на лоб. Нет, его занимала одна интересная деталь старухиной биографии, которая напрямую касалась Лизеллы Смаугер.

Ах, Лизелла! Если бы ты только знала, Лизелла, какой мрачный секрет доверили сегодня твоему кузену! И чтобы с тобой случилось, выплыви всё наружу? А может, стоит рассказать, открыть миссис Смаугер страшную правду? Нет, конечно, нет, молчать до последнего, унести с собой в могилу, похоронить эту тайну в своëм благочестивом мозгу, и ни слова Лизи! Она ведь этого не переживёт: такая эмоциональная, страстная, ревнивая. Такая… Ну, в общем, самая удивительная женщина на всём белом свете! Нет, гнать прочь мысли о кузине, не позволять им взять над собой верх! Моррисон сделает всë, чтобы она была счастлива, счастлива в неведении. А что же Смаугер, этот подлец, который зовётся её мужем? Лизи ведь так его любит!

На этом месте мысли преподобного прервал высокий звук, странно напоминающий пение ребёнка. Девочки. Ранним утром. На одиноком кладбище.

Джон замер, оцепенев, прислушиваясь, пытаясь понять, не чудится ли ему это. Нет, и правда кто-то пел. Любопытство в душе священника одержало верх над страхом, и он ринулся вперëд, натыкаясь на надгробия и мысленно проклиная хаотичное расположение могил локшерского кладбища.

Через минуту он уже смог разобрать слова, произносимые очень нежным, почти ангельским голоском:

Ты живёшь, не понимаешь,

Что о смерти лишь мечтаешь,

Лишь о том твои мечты,

Как в гробу гнить будешь ты.

Смерть крадётся за тобою,

Веки я твои закрою,

Ты приветствуешь меня,

Будто я твоя родня.

Мир мой тихий и печальный,

Но ты гость в нём неслучайный,

И могилы темнота

Много лет как ждёт тебя.

Я во тьму тебя зарою,

Двери в ад тебе открою.

Плачут демоны в огне,

Так скучают по тебе!

А в земле сырой, глубоко

Труп гниёт твой одинокий.

Твари ночи жить хотят —

Плоть твою пускай едят.

Ну а я петь буду вечно,

Век мой славный бесконечный!

На твоей крови и боли

Длится жизнь моя в приволье!

Моррисон ускорил шаг. Ему было необходимо во что бы то ни стало добраться до кладбищенской певички, пусть даже эта встреча повлечёт его гибель, а в душе священника почему-то с каждой секундой росла уверенность, что именно это и произойдёт.

Туман неожиданно расступился, и перед Моррисоном предстала девочка, вполне живая, сделанная из плоти и крови, а вовсе не кладбищенский призрак. В одной руке она держала букет каких-то фиолетовых цветов, в другой – пышнотелую рыжеволосую куклу с алой лентой на шее. На плоскую детскую грудь спадала толстая чёрная коса, перетянутая куском бордового бархата, а на голове красовалось что-то вроде золотистой повязки, расшитой камнями и бисером. Лёгкое белое платье в цветочек и замшевые летние башмачки совсем не соответствовали промозглой сентябрьской погоде.

– Только посмотрите, как странно: Эльжбета Вальдемаровна Рыпун, – вдруг произнесла малышка, пристально рассматривая надгробие могилы, на которой она – священник только сейчас обратил внимание на это необычное обстоятельство – сидела, сложив ноги по-турецки. – Эльжбета – это польское имя. Вальдемаровна, скорее всего, русское отчество. А Рыпун – это вообще чëрт знает что такое! И дат нет. Что она вообще забыла в Англии? Зачем было здесь умирать? Очень странно, вы не находите?

– Тебе не стоит так ругаться, – растерявшись, только и смог ответить Моррисон.

– А вы кто, сэр? – вдруг спросила девочка, подозрительно изучая преподобного. – Вас тоже восхищают пустынные кладбища, места вечного умильного покоя? Я очень люблю рассматривать могилы и выбирать себе подходящую, на случай, если вдруг умру! Правда, при таком раскладе меня конечно же сожгут и тела не останется, что будет довольно-таки обидно. Вы тоже так думаете? – Она выжидающе смотрела на него.

– А… мм… Ты кто такая? – выдавил из себя поражëнный священник.

– Я? Астонция Дульсемори, разумеется! Вы ведь слышали обо мне, мы здесь недавно, живём в старой часовне неподалёку от кладбища. Вот я и хожу сюда гулять, это меня успокаивает. Есть какое-то очарование, умиротворение в таких местах. Смешно думать, что люди считают, будто покорили природу, когда она прямо-таки цветёт и торжествует на их могилах. Я очень люблю кладбищенские цветы, они, как ни странно, самые живые и стоят очень долго, наверное, потому что питаются соками мёртвых, как вы думаете? Забавно, правда? Вокруг нашей часовни тоже разбит садик, он ужасно зарос, самой мне такое буйство не одолеть, но гулять там приятно. Нужно найти хорошего садовника, который будет ладить с растениями, заговаривать их. На это тоже особый талант нужен, мы так не умеем. Мы – это я и мистер Шварцзиле, кстати говоря.

– Ах, Шварцзиле! – облегчённо вздохнул Моррисон. – Конечно, я про него слышал, о вас много говорили в последние недели. Так ты, значит, его… мм… родственница, да?

– Только по крови! – рассмеялась Астонция. – А вообще он мой воспитанник, многим мне обязан, даже жизнью.

– Ну ты и фантазёрка! – рассмеялся священник, но как-то неуверенно.

– Не совсем, но можете и так считать, если вам спокойнее. На самом деле, фантазии у меня, как у дуба, а врать я совсем не умею, да и не хочу, это ниже моего достоинства! К тому же правда часто пугает людей больше выдумки. Я даже имя для куклы не могу придумать сама, приходится искать на кладбище. Будешь у меня Эльжбетой? – нежно спросила она у куклы и поцеловала еë в макушку и, пристально посмотрев на священника, поинтересовалась: – Ладно я, но вы-то почему шляетесь по кладбищам так рано?

– Я исповедовал одну умирающую женщину. Неизвестная болезнь сгубила еë меньше чем за сутки. Так что не разгуливала бы ты в таком лёгком платье – утро сырое!

– И никто не знает, что это за болезнь? – чересчур внимательно посмотрев на него, спросила Астонция.

Священник покачал головой.

– Вы ведь тоже живёте за кладбищем, около храма, я полагаю? Проводите меня?

– С удовольствием, – без удовольствия, но с тревогой ответил Моррисон.

– Заодно я смогу познакомить вас с мистером Шварцзиле! Заглянете к нам на чашечку чая?

– Неудобно заявляться в такую рань! – попробовал было отвертеться он. – Сейчас, наверное, ещë только около пяти часов утра.

– Тридцать две минуты шестого, – бодро отрапортовала Астонция. – Так что вполне можете зайти. По-соседски!

Моррисон не заметил, чтобы у девочки имелись часы.

Часовня была восхитительна. Мрачна, но восхитительна. Стара, но восхитительна. Так думала Астонция, а Моррисон тем временем, напрягая сонный разум, изо всех сил пытался сообразить, почему церковную собственность, пусть и заброшенную, продали частному лицу.

Частное лицо появилось на пороге только после продолжительного стука железной ручкой в виде головы грифа о массивную створчатую дверь, украшенную коваными цветами, бабочками и ящерицами. По оценке Моррисона, такую дверь маленькая девочка в одиночку открыть ни за что бы не смогла. Даже он, наверное, не смог бы с первой попытки.

– Шварцзиле! – гаркнула Астонция, и Моррисон подскочил на месте. – Открой!

Через секунду тяжёлый дубовый ужас раздвинулся и явил миру высокого худощавого джентльмена в щегольском наряде. Прислонившись к косяку двери, тот задумчиво жевал трубку.

На вид ему было около тридцати пяти лет. Жидкие чёрные волосы болтались аккуратными волнами до самых хрупких, как у женщины, плеч, а серые глаза скучающе-томно разглядывали пришельца. Несмотря на кривой, как бы на полпути внезапно решивший свернуть вбок нос, Шварцзиле мог сойти за вполне симпатичного субъекта, хотя красавцем, конечно, не был.

– Мистер Арчи Шварцзиле, это отец Моррисон, наш приходской священник. Отец Моррисон, это мистер Арчи Шварцзиле, мой друг и компаньон.

Джентльмен свернул губы в чуть заметную полуулыбку и кивнул, не вынимая изо рта трубки.

По кручёной каменной лестнице они поднялись в гостиную. Комната поразила усталое воображение священника своим мрачно-гротескным видом. Дневной свет, проскальзывая сквозь витражные стёкла стрельчатой арки окна, обдавал помещение потоками убийственного алого, под цвет свежей крови. Стены украшали ветхие гобелены, в сюжетные основы которых веские поправки внесли разводы пыли. Впечатление завершали полчища разномастных кукол, украшавших собой все горизонтальные поверхности комнаты. Сотни стеклянных глаз разом уставились на Моррисона.

Ему вдруг пришла в голову мысль, что, если бы не живой насмешливый взгляд, Астонцию можно было бы принять за самую большую и красивую из кукол, так милы были еë детские черты: чуть вздёрнутый носик, чуть выступающая вперёд нижняя губка, чуть пухлые щëчки, чуть раскосые глаза. Всего в ней было по чуть-чуть, и всего хватало. На редкость красивая девочка.

– Арчи, принеси отцу Моррисону чашку кофе, а то он совсем засыпает, – не попросила, а приказала Астонция. Она сидела в кресле неестественно прямо, как истинная леди. – Мы тут ещë не всë доделали, как видите. Гобелены собирались снять, но стены за ними просто ужасны, на днях их должны очистить. И стёкла хотелось бы заменить, иначе, я думаю, мы сойдём с ума в эдакой обстановке! А вот и Шварцзиле. Что ж, расскажите нам, пожалуйста, про Локшер. Ничего не тая, со всеми сплетнями и грязными историйками, всë, что знаете, – мягко попросила Астонция.

И Моррисон впервые обратил внимание на еë голос: слишком низкий для маленькой девочки, больше похожий на голос половозрелой девицы. Кажется, на кладбище он был другим, без ноток привлекательной хрипотцы. Успокаивающий тон, будто бы уволакивающий тебя в счастливый сон, которому невозможно сопротивляться.

Моррисон принял у мистера Шварцзиле чашку кофе и впервые обнаружил пугающую особенность его ладоней: шестой палец на левой руке. Отсутствие мизинца правой руки он заметил только спустя двадцать минут разговора. Так подсказали настенные часы, сам священник не помнил, как пролетело это время. Он очнулся на собственной фразе:

– Наш город, понимаете ли, весь такой сонный, вялый, даже немножко неживой. – Его губы сами закончили начатое предложение, будто бы вовсе без участия сознания.

– О, не беспокойтесь! Свежая блут оживит Локшер, не правда ли? – ухмыльнулся Шварцзиле, многозначительно глядя на Астонцию.

– Вернее и не скажешь! – рассмеявшись, ответила девочка. Голос её снова звучал по-детски звонко и беззаботно.

– Ну, будем надеяться, что так оно и произойдёт, – принуждённо хохотнул Моррисон. – Миссис Смаугер неустанно работает над этим уже несколько лет и достигла кое-каких результатов.

– Да, расскажите про местное общество! – оживился мистер Шварцзиле. – Есть где шпилен в картишки?

– Игорных домов у нас не водится, но кое-какое общество есть. Конечно, вам, жившим в столице, наверное, наши местные незамысловатые развлечения будут не слишком-то интересны, – виновато произнёс он. – Городок у нас маленький, тихий. Центр локшерского общества – Смаугеры. Джозеф – местный судья, весьма почтенный и богатый джентльмен. У нас здесь, кстати, расположен единственный в этой области суд.

– Нет игорного хаузе, но имеется суд? У вас и правда крайне респектабельный штадт! И этот Смаугер – очень респектабельный человек, надо полагать? – с насмешкой спросил Шварцзиле, будто знал что-то особенное.

Моррисон, однако, этой насмешки не заметил:

– Безусловно! И жена его, Лизелла Смаугер, очень добропорядочная женщина, моя кузина.

– Хорошенькая? – деловито осведомился Шварцзиле, прищёлкнув пальцами.

Священник замялся, но потом решительно ответил:

– Да, очень. У них трое дочерей. Средняя, Мэрилл, как раз примерно твоя ровесница, Астонция. Думаю, вы с ней подружитесь.

– Несомненно, – улыбнулась Дульсемори, и Моррисону показалось, что куклы на полках улыбнулись вместе с ней. Как-то не по-доброму улыбнулись.

– Я обязательно попрошу Лизи, чтобы она пригласила вас на свой вечер, – поёжившись, заверил он. – Думаю, мне пора идти, уже очень поздно, точнее, ещë очень рано, а я всю ночь не спал.

– Заботы о зилен человеческих? – понимающе закивал Шварцзиле. – А знаете, в Европе всë большую популярность набирает мода на атеизм. Что вы об этом думаете?

– Я? – растерялся Джон. – Да ничего особенно не думаю. То есть, – спохватился он, – это, несомненно, ведёт к развращению нравов и падению морали, но Англия не последует примеру Европы, будьте уверены! Ла-Манш надёжно защитит нас от всякого зла!

– От всякого? – приподнял мохнатые брови джентльмен и снова щёлкнул пальцами.

– Абсолютно, – сказал отец Моррисон тоном более уверенным, чем сам он чувствовал.

– Ваши слова бы да Богу в уши!

– Вы, наверное, правда устали. – Астонция поднялась со своего места. – Не будете против, если я зайду к вам как-нибудь?

– Моя мать только обрадуется!

– А что насчёт вас? – невинно улыбнувшись, спросила Астонция.

– Ну и я, разумеется!

Девочка выпроводила Моррисона, вернулась в гостиную и завалилась в кресло, закинув обе ноги на край столика.

– И что же ты о нём думаешь? – спросила она, хитро улыбаясь.

– Неправильный выбор ты сделала! Скучный тип, даже под гипнозом ничего интересного не выложил! А ведь он влюблëн в свою кузинэ! – рассмеялся Шварцзиле.

– Да, я тоже заметила! Как он покраснел, когда ты спросил, хорошенькая ли она! Интересно было бы свести их. Вот скандал: приходской священник и жена судьи! Сюжет для дешёвенькой пьесы, но всё равно забавно.

– Даже не думай! Если она действительно хороша, то её соблазнением займусь лично я, – гордо запрокинув голову, сказал Шварцзиле и для убедительности дважды щёлкнул пальцами.

– Ого-го, берегитесь, жёнушки Локшера, донжуан Арчи Шварцзиле уже вышел на охоту за вашими душами и телами! Хотя скорее всё же за телами!

– Смейся-смейся, а все красавицы Локшера будут майне!

– Развлекайся, я разрешаю. Кстати о развлечениях. Милый мой, расскажи-ка, зачем же ты убил бабку?

– Ты ведь и сама всё знаешь, зачем тратить вёртер! – фыркнул Арчи.

– Если я читаю твои мысли, то это не значит, что нам вообще нужно перестать общаться!

– Я гулял поздно вечером по городу, когда встретил её. Она предложила найти для меня женщину. Я сказал, что уже нашёл и… Она была стара и безобразна, но её биография, знаешь ли, впечатляет!

– Интересная старая сводница, – кивнула Астонция.

– Да, сначала она занималась своим ремеслом в Лондоне, но, когда состарилась, перебрались в провинцию, так было безопаснее. Та ещё греховодница!

– Но это никак не умоляет твоего греха! – Стония выпустила когти и резанула ими по лицу Шварцзиле. – Я ведь запретила тебе убивать людей без повода! Бабка была вполне безобидной и даже честной, злом я её не считаю!

– О нет, ты ошибаешься, – медленно произнёс Шварцзиле, промокнув платком кровь со лба и внимательно рассмотрев алые пятна. – Ты представить себе не можешь, сколько несчастных невинных мэдьхен сгубила старая карга! А ещё я разузнал одну тайну, которая может тебя заинтересовать. Касается некого Эдди Миллса.

И Астонцию эта тайна очень заинтересовала.

Мать конечно же его любила, Эдди не позволял себе в этом сомневаться. Любила даже больше, чем сестрёнку Лилит, а Лилит она просто обожала. Но почему же тогда мать покинула их, таких маленьких и жалких, ещë более жалких и презренных, чем обычно бывают люди?

Эдди давно уже понял, что все люди катастрофически, каждый по-своему, жалки. Жалок почтенный отец семейства, навещающий в поисках приключений публичные дома; жалки проститутки, вынужденные за гроши отдаваться почтенным отцам семейств. Жалки красивые дочери не слишком богатых родителей, вынужденные точно так же отдаваться в законный брак богатым старикам; жалки богатые старики, мечтающие спастись от старости и вернуть свою утраченную юность за счёт чужой. Жалок лавочник, по вечерам колотящий свою жену; жалка и его жена, раз позволяет себя колотить.

Но самое жалкое в человеке – его убогое безвольное тело. Ах, это тело! Лишний раз не поспит – ослабеет, много раз не поест – умрёт. Эдди бесила постоянная необходимость выживать, когда ему хотелось просто жить, жить во всей полноте чувств, ведь какая же жизнь без чувств?

Иногда он мечтал отделиться от этой грубой нелепой оболочки, научиться поддерживать светлый огонёк жизни чем-нибудь незначительным и отправиться в бесконечное странствие по земле, чувствовать мир, наслаждаться им. Возможно, так и выглядит смерть, возможно, ради такой свободы стоит умереть, но кто же скажет наверняка?

Пока что Эдди жить было некогда и не на что: приходилось выживать. В его дырявых карманах честно заработанные деньги были редкими, почти случайными гостями. Где-то что-то разгрузить, перенести, загрузить, вынести, почистить обувь или платье – так, мелочи. Он бы уехал, непременно бы уехал на заработки в другой город, но что же делать с малышкой Лилит?

Лилит была некрасивой молчаливой девочкой шести лет, чем-то напоминавшей лягушонка. Ей нравилось читать книжки, изредка попадавшие в еë руки, бесконечно перелистывать страницы, то пропуская целые главы, то задерживаясь на каждой строчке по полчаса. Эдди не сомневался, что его сестра необычайно умна, даже гениальна. Но она была такой тихой, что он далеко не сразу заметил её болезнь.

Наверное, всë сложилось бы по-другому, пойми он раньше. Ведь когда-то у них ещë были деньги на врача. Мать оставила им кое-что в наследство, помимо несмываемого пятна на имени. Но неразумные дети быстро истратили все средства, а новых крупных доходов не предвиделось. Пока было чем платить за квартиру, хозяйка снисходительно относилась к маленьким жильцам. Но что случится через неделю, когда подойдёт срок новой уплаты и их выселят из этой жалкой комнатушки, – что будет с ними тогда? Своего благополучия Локшер добился исключительно за счёт нещадного изничтожения всех неблагополучных.

Покойница мать была проституткой, Эдди это знал. Знали все мальчишки с их улицы и не позволяли ему забыть эту деталь его биографии. Мать никогда не говорила о работе, зачем, в конце концов, им это обсуждать? И совершенно незачем им было обсуждать, откуда берёт деньги сам Эдди, всё и так было предельно понятно. А что ещë оставалось делать, если не красть?

Эдди и сейчас продолжал красть, как же иначе? Если в твоём кармане пусто, лезь в чужой! Когда-то он мечтал разбогатеть и дать Лилит образование, а тут хоть бы не дать ей умереть. Лишь бы жила, пусть и необразованная! Это мать научила сестру читать. Мать была грамотная, только разве ей это помогло? Когда-то она работала гувернанткой в хорошем доме, но те времена благоденствия давно прошли. Эдди был уверен, что, если бы не дети, она никогда не стала бы уличной девкой. Мама очень их любила, а покинула так не вовремя!

Помощи ждать было неоткуда: Миллс рос без отца, даже не зная его имени. В Локшер они переехали шесть лет назад, когда родилась малышка Лилит, так что где теперь его искать! Да и зачем? Однажды, перед самой смертью, мать заявила в порыве откровенности:

– А я ведь и правда любила твоего отца, кто бы и что про меня ни говорил. Но, – тут она криво улыбнулась, – будь он сейчас здесь, непременно убила бы! За то, что бросил меня с тобой и Лилит, хотя обещал совсем иное!

Так Эдди выяснил, что у них с Лилит один отец.

Когда-то они жили в Лондоне, и жили вполне неплохо: у матери был богатый покровитель. Но потом что-то случилось, она заложила все свои украшения, чтобы прокормить детей, а потом стала уходить из дома по ночам. Только одну брошь сохранила и взяла с Эдди честное слово никогда её не продавать, пусть достанется Лилит в день свадьбы. Она верила, что дочери уготована иная судьба.

Но Лилит умирала, а за комнату нужно было чем-то платить, и Эдди решился. Он собирался заложить драгоценность, надеясь, но не рассчитывая когда-нибудь еë вернуть. Ведь только невероятная удача могла бы обеспечить его деньгами для выкупа. И невероятная удача двигалась сейчас параллельно той улице, по которой Эдди плёлся закладывать своё честное слово.

Завернув за угол, Эдди вышел на площадь, посреди которой возвышался, раскинувшись во все стороны, древний дуб, посаженный чуть ли не в день основания Локшера, дату которого никто уже не помнил.

Под ветвями старого дерева проходила ярмарка, одно из тех благотворительных мероприятий, устраивавшихся женой городского судьи в пользу детей из приюта имени святой Терезы. Несмотря ни на что, Миллс посовестился бы воровать у сирот, хотя, справедливости ради, он тоже был сиротой, но для него ярмарок никто не устраивал. А вот содержимым карманов зажиточных покупателей можно было поживиться без всякого зазрения совести.

Его внимание привлекла необычная парочка: высокий худощавый джентльмен с пышной хризантемой в петлице и его маленькая спутница – девочка в тëмно-синем атласном платье, покупавшая потемневшие серебряные серьги с рубинами. В городе недавно, денег у них завались, мгновенно оценил Эдди.

На инкрустированном сапфирами шатлене болтался расшитый золотыми нитями шёлковый кошелёк, заинтересовавший мальчика намного больше, чем хозяйка сего аксессуара. Кошелёк призывно, но вызывающе медленно, словно намекая, какой он пухленький и тяжёленький, покачивался в такт движениям незнакомки, деловито обсуждавшей со своим спутником покупку какой-то очередной безделушки.

Серьги уже заняли своё место в тонких полупрозрачных мочках девочки, и та краем глаза ловила собственное отражение в пыльном стекле старого зеркала, украшавшего витрину. Никто и внимания не обращал на шатлен, который наверняка стоил намного дороже, чем всë содержимое кошелька. Но так рисковать Эдди не стал бы. Если его поймают, то могут отобрать заветную брошь, а такой поворот событий оказался бы настоящей катастрофой.

– Может, лучше купишь часы, как все нормальные люди? – спрашивала девочка у высокого джентльмена. – Посмотри, какая хорошая работа! Эти ещë и тебя перетикают!

– Нет, нет и найн! – ответил мужчина голосом, в котором явственно слышалось вожделение. – Нихьт, кроме этого медальона! Вставлю в него бильт любимой и буду носить вместо часов!

– Да у тебя даже любимой нет!

– По такому поводу заведу!

– Ну и Тэрке с тобой, делай, что хочешь!

Чудесный шанс! За годы практики Эдди стал настоящим профессионалом в этом полезнейшем из всех искусств. Он прошёл так близко, что почувствовал ядрёный парфюм джентльмена, а ещё нотки лаванды и, кажется, ванили, исходившие от девочки.

Даже не глядя в их сторону, небрежным, почти незаметным, но точно направленным движением он сорвал пухлый мешочек с прощально звякнувшего цепочками шатлена. Ни одна монета не перевернулась в кошельке, когда Миллс быстро сунул его за пазуху, закутался поплотнее в худую куртку и был таков.

Совершенно довольный собой, он уже отошёл от главной площади на приличное расстояние, когда на его плечо опустилась тоненькая рука в синей кружевной перчатке.

– Эдди, Эдди! Я тебя, конечно, не осуждаю, но этот кошелёк мне очень нравился!

Миллс обернулся и встретился взглядом с насмешливыми зелёными глазами незнакомой девочки с ярмарки. За ней стоял долговязый господин и ухмылялся. Мальчик заметил, что тяжёлый золотой медальон уже болтался на том месте, где должна была висеть цепочка для часов. Впрочем, откуда же они знали его имя?

– Не понимаю, чё вы говорите, мисс. – Он гордо вскинул подбородок, твёрдо решив потонуть с честью.

Неподалёку прохаживался констебль, Эдди приметил его по дороге.

– Вот это выдержка, вот это достоинство! – восхищённо цокнула языком девочка и принялась свободной рукой распушать толстую чёрную косу, перетянутую серебряным перстнем, явно мужским.

– А тогда вас ист дас? – неприятно растягивая слова, спросил долговязый и протянул ему тот самый кошелёк, который минуту назад был надёжно спрятан у Эдди за пазухой.

Мальчик в ужасе принялся обшаривать карманы и обнаружил, что брошь тоже пропала.

– Не это ищешь? – Джентльмен достал из собственного высокого цилиндра коробочку с драгоценностью.

– Отдай, ты не смеешь! – в бешенстве воскликнул Эдди. – Это моей матери!

– Покажи. – Девочка открыла коробку и пристально рассмотрела брошь. – Вещица дорогая, даже очень! За сколько ты еë хотел продать?

Эдди, растерявшись, ответил.

– Тебя бы надули! Не отдавай этой броши никому и никогда – слишком ценна! И откуда у уличной девки такая вещь?

– Как ты… – задохнулся от изумления Миллс.

– Совсем с деньгами туго? – проигнорировав его замечание, спросила незнакомка.

– Сестра умирает, – буркнул Эдди.

– Поправимо, вполне поправимо. Веди меня к ней, там и поговорим! – тоном, не терпящим возражений, приказала девочка и протянула мальчику коробочку с брошью. – А это тебе больше не пригодится. – И она прицепила кошелёк обратно к шатлену.

Когда в дверь постучали, Эдди как раз корчился на полу гостиной в приступе безумной агонии. Астонция, Шварцзиде и Лилит сидели на софе и молча наблюдали эту отвратительную и захватывающую сцену. Мальчик кричал, стонал, морщился, впивался в ковёр худыми пальцами, из которых вырастали длинные острые когти, совершенно нечеловеческие. Малышка Лилит тем временем высасывала кровь из голубя. Решено было в первую очередь обратить её, потому что она уже находилась в состоянии предпоследнего издыхания, а обращение в кровососущее чудовище требовало большой затраты жизненных сил.

Астонция выругалась, поморщившись, встала, расправила складки платья и поплелась вон из гостиной. Двойной ритуал обессилил и саму создательницу.

– Что, кроме меня, некому открыть? – проворчала она.

– Давай я открою! – вскочил с места Шварцзиле.

– Нет, ты не умеешь красиво лгать. Лучше сиди и наслаждайся видом чужих страданий!

Она спустилась и распахнула дверь. На пороге стояла статная, стройная, длинноногая старуха в синем пальто. За её спиной кружилась стайка голубей, что заставило девочку поёжиться.

– Это тебя зовут Астонция, деточка? – спросила незваная гостья и улыбнулась во все тридцать два, наличие полного комплекта которых было для её возраста поразительным достижением.

– К сожалению или к счастью, – пробормотала девочка и чуть сползла по стене, крепко ухватившись за косяк двери. Глаза напряжённо следили за птицами. – А вы кто, собственно говоря?

– Дороти Моррисон, – улыбнувшись ещё шире, хотя, казалось, шире уже невозможно, ответила пожилая леди.

Астонция помутневшим взглядом следила, как лицо Дороти подёрнулось мелкой рябью морщинок. Внезапно новый приступ боли двинул по внутренностям Астонции, но она героически сдержала крик, сморщив своё хорошенькое личико в выражение страдающего чернослива.

– Я мать того самого отца Моррисона, – продолжила леди таким тоном, будто бы её сын был знаменитостью всемирного масштаба. – Он рассказал мне о вашей встрече, о твоём чудовищном одиночестве, об ужасной гостиной с этим психоделическим красным светом, – она выгнула дряблую шею, словно бы надеялась увидеть психоделическую гостиную за плечом Дульсемори, – и о твоей любви к куклам. Я принесла Мэри-Голд, с которой я играла в детстве. И яблочный пирог.

Она вручила девочке корзину, в уютном гнёздышке которой златокудрая кукла обнимала волнующе румяный и тёплый пирог. Мэри-Голд выглядела удивительно свежо и непотрёпанно, впрочем, как и её хозяйка.

– Вы очень любезны, – соорудила на своëм лице гримасу удовольствия Астонция.

– Я специально сшила для неë новое платье из шейного платка, – жизнерадостно объяснила пожилая леди.

В это время за спиной Дульсемори раздался душераздирающий вопль. Обе собеседницы вздрогнули.

– Что у вас там происходит? – ещё дальше вытянув шею и выпучив и без того выпуклые глаза, спросила миссис Моррисон.

– Это мистер Шварцзиле, кажется, чем-то отравился, вот теперь и мучается. Буквально не встаёт с горшка! – красиво солгала Астонция и в ту же секунду сама чуть не повалилась на руки Дороти, тоненько взвыла и сползла вниз по стене. Обращение близилось к концу.

– А с тобой что? – взволнованно спросила гостья.

– И я, видимо, тоже. – Дульсемори прикрыла глаза и слегка покачалась вправо-влево, а потом вдруг энергично вскочила и принялась ненавязчиво закрывать дверь. – Спасибо огромное, что зашли проведать нас, это так мило. А теперь, я думаю, вам лучше стоит уйти.

– Чем же вы могли так отравиться? – Старуха придержала дверь тонкой, почти изящной рукой.

– Да кто же знает, может, мясник попался недобросовестный и подсыпал чего в мясо, ну, вы знаете, чтобы не портилось подольше. Живы будем – не помрём! – бодро закончила Астонция и снова попыталась закрыть дверь.

Но хватка оказалась на удивление крепка.

– Вам точно помощь не нужна? Прислать к вам сына?

– Нет-нет, пока ещё рано. Когда будет нужда в священнике, мы обязательно дадим вам знать! И поосторожнее там с мясом местных фермеров! – крикнула Дульсемори, когда таки сумела захлопнуть дверь, оставив Дороти снаружи. – Терпеть не могу лгать, но это явно ложь во благо! – прошептала она, прислонившись спиной к стене.

Девочка тряхнула волосами, накрутила прядь на палец и бодро поднялась по ступеням. Вампирское превращение было болезненным для создателя, но, по счастью, быстро проходящим ощущением.

На полу гостиной, тяжело дыша, сидел бледный Эдди в окровавленной одежде, ошарашенно озираясь по сторонам. Глаза его полыхали красным, из-под верхней губы выглядывали клыки, которые должны были ужасно натирать губу на первых порах.

– А вот и новорождённый вампир! – весело воскликнула Астонция. – Добро пожаловать в вечность! Жаль, что мы начали обращение так рано и лишили тебя возможности отведать пирога миссис Моррисон. Придётся довольствоваться ещë одним голубем. Как самочувствие?

Эдди не сразу смог сфокусировать на ней взгляд, но ответил довольно чётко:

– Ты обещала сказать что-то важное. Ну, когда обратишь.

Она рассмеялась:

– Не так быстро! Я сама изрядно утомилась. Шварцзиле, ответь-ка пока на их вопросы и объясни, каково это быть вампиром. Вампиром, которого создала Астонция Дульсемори, тебе в любом случае легче об этом судить, чем мне. А я пока познакомлюсь с Мэри-Голд.

Она уселась в проёме окна, опустив куклу себе на колени, и на самом деле начала что-то шептать ей на ушко. Красный свет придавал зловещий вид обеим собеседницам.

– Итак, вампиризм фон Астонция, – скучным голосом начал Шварцзиле.

– Минуту. – Лилит вытащила из сумки, которую они с Эдди захватили из дома, толстый кожаный блокнот и кусок карандаша.

– Ты умеешь шрайбен? – изумился джентльмен.

Девочка кивнула, открыла книжку и приготовилась.

– Быть не может, я в твоём возрасте…

– Уже был приговорён к повешению, – закончила за него Дульсемори.

Шварцзиле бросил на неë полный обиды взгляд, но продолжил важно:

– Итак, теперь вы вампиры. Вы тринкт кровь. Кровь людей, кровь животных, кровь трупов – любую. Кровь с живого человека вкуснее всего. Но зуэрст нужно быть осторожным. Во-первых, на вас за многочисленные смерти могут обидеться местные мэньшен и убить.

– Это что значит убить? Мы ж типа бессмертные! – вмешался Эдди.

– Подожди! – поднял вверх указательный палец Шварцзиле. – По порядку. Во-вторых – и это существенней, – Астонция не позволяет убивать без её разрешения и может вас сильно покарать за это. Поэтому пейте животную блут, она не такая вкусная и питательная, но поддержит ваши силы. Ну, или можете незаметно пырнуть человека ножичком и слить немного блут в бутылочку. Только для этого нужно неплохо разбираться в анатомии, иначе проткнёте какую-нибудь артерию и будет шлехьт.

– Я хочу изучать анатомию, – оторвалась от своих записей Лилит.

– Хорошо, я закажу тебе атлас, – пообещала Астонция, отвлекшись от беседы с куклой.

– Поначалу крови вам будет хотеться постоянно и много. Здесь кроется опасность не выдержать и укусить кого-нибудь. Кстати, запомните, киндер, что вы ядовиты. Если укусите человека, он в муках умрёт к следующему рассвету. Но вы можете его обратить, дав выпить своей крови, тогда вы оба всë равно будете мучиться, но между вами вырастет крепкая связь. Вампирская связь, – он тяжело вздохнул и закинул ногу на ногу, – самое интересное. Отныне и навсегда эта фроляйн, – он ткнул пальцем в сторону Астонции, – местное божество вашего мирка. Смиритесь, что она будет знать все ваши сокровенные мысли и чувства (кроме того, что касается обращённых вами вампиров), может причинять вам шмерц, подавлять волю, даже убить по собственной инициативе, если сильно выбесите. Так что лучше выполняйте все её приказы и не злите. В свою очередь, она обязана защищать вас и опекать, она ваша создательница, и этим всë сказано! В нашем, вампирском мире действует строгая иерархия. Вам повезло, Астонция гуте, очень гуте, прекрасная создательница. Но лучше не испытывать еë терпения на прочность, ей ничего не стоит вас убить, помните об этом. – Он замолчал, раскурил кальян, щёлкнул пальцами для лучшей концентрации мысли и продолжил: – Теперь про смерть. На первых этапах вас может убить всë, что угодно: огонь, утопление, повешение, пресловутый кол в сердце, удар ножом, обезглавливание… Кроме болезней, разумеется. Когда вы переживёте одну человеческую жизнь, что составляет плюс-минус айн хундерт лет, станете неуязвимы. Даже если вас расчленят, сожгут, а пепел развеют по миру, вы всë равно лет эдак через тысячу соберётесь обратно. А вот вампир-создатель вас сможет убить в любую зекунде. Или ваше собственное желание. Или смерть вашего вампира-создателя. Ещë у нас есть особенные способности. Сверхчеловеческая скорость, сила, ловкость – это у всех. Возможность подчинять себе волю людей и способность к полётам тоже в какой-то мере развита у всех. Бывают и особенные качества. Например, Астонция виртуозно гипнотизирует, кто-то умеет исцелять, кто-то бродит по снам. А я умею немного читать мысли, – с заметной гордостью подытожил Шварцзиле.

– Чем ты беззастенчиво пользуешься, чтобы мухлевать в картах, – продолжила Астонция. – Вам всë понятно?

– А книги у вас есть? – спросила Лилит.

– Только для украшения, но можем купить тебе, если надо.

– Так чё ты хотела там рассказать? – нетерпеливо повторил вопрос Эдди.

– Вот же пристал! – игриво воскликнула Астонция. – Пойдём в мою комнату, там и поговорим!

Лизелла Смаугер была женщиной на редкость энергичной, чем одновременно и привлекала, и пугала мужчин. Хотя, сдаётся мне, именно оторопь, которую она внушала неподготовленным собеседникам, и составляла главную часть еë очарования.

Ей было тридцать пять лет, на голове она с гордостью носила россыпь тёмно-золотых кудрей (приятный подарок матери), а в глазах – огоньки авантюризма и задора (не столь приятный подарок отца, который в молодости, если верить слухам, был о-го-го!). Но озорной характер родителя, слава богу, не помешал Лизелле стать образцовой женой и матерью семейства, блестяще воспитать трёх дочерей и молча пронести свою страстную и невзаимную любовь к мужу через восемнадцать лет их скучного брака. Страсть, увы, губит браки, на кого бы она ни была направлена! Но, несмотря ни на что, Лизелла не теряла жизнелюбия и энтузиазма, надеясь однажды завоевать сердце своего благоверного.

Судья Смаугер, субъект замкнутый, можно даже сказать, чёрствый, в проявлениях чувств был скуп, зато придерживался строго определённых принципов, правда, в чëм эти принципы заключались и кем они были определены, для всех вокруг оставалось загадкой. Тем не менее Джозеф Смаугер слыл человеком весьма представительным и уважаемым.

Поскольку отец семейства был категорически против женских пансионов и частных школ («Женщинам образование вредно!»), все три девочки обучались собственнолично Лизеллой, которая, впрочем, тоже не утруждала их излишними знаниями. К чему? Танцы, рисование, французский язык, хорошие манеры, рукоделие, немного истории, математики, литературы – и довольно. Женихам нравится, когда от девушки веет лёгким флёром глупости, в разумных пределах, конечно.

Правда, поначалу Лизелла попыталась нанять для старшей дочери, Джанетты, гувернантку, но та не продержалась в доме и трёх месяцев, после чего была с позором выгнана по причинам, о которых миссис Смаугер до сих пор категорически не желала вспоминать. Нет, с этого момента она твёрдо решила учить детей сама и вложить в их головки всë, что вдолбил элитный пансион в еë собственную, а большего им знать и не требовалось.

Помимо домашнего хозяйства и занятий с дочерями, Лизелла также взяла на себя организацию культурной жизни Локшера, пытаясь довести местное сонное и вялое общество до уровня родного Лондона, с такой болью покинутого ею шесть лет назад. Переезд произошёл по причине ослабевшего здоровья и расшатанных нервов мистера Смаугера, которому врачи посоветовали срочно перебраться в тихую и спокойную, желательно сельскую местность. Жить в деревне судья наотрез отказался, зато смог получить место в Локшере, идеально им подходившем: уютно и уныло. К тому же во главе прихода стоял кузен Лизеллы, как-никак всë же родное лицо.

Миссис Смаугер за неделю перезнакомилась со всеми местными кумушками, ужаснулась скукоте их провинциальной жизни, проходившей среди книг, рукоделия и перемывания за чашечкой чая чужих костей, и решила во что бы то ни стало развеять облачко вечного сонного тумана, нависшего над Локшером. Она устраивала вечера, обеды, ужины и даже балы, организовывала благотворительные ярмарки, собирала разнообразные кружки и общества. Жизнь завертелась.

То она увлекалась ботаникой и под присмотром отца Моррисона вместе с группкой местных жён и девиц отправлялась в лес искать редкие растения и изготавливать из них гербарии; то открывала домашний театр, на представления которого собирался весь город; то занималась постановочной фотографией (весьма талантливой, надо сказать); то подхватывала всеобщую моду на изготовление чучел из птиц, и тогда дом наводнялся перьями, когтями и клювами, а шляпки всех обитательниц Локшера приобретали изысканные украшения в виде неприглядных обитателей местных лесов. Однажды она даже достала через родственника мужа, известного археолога, подлинную египетскую мумию и пригласила всех понаблюдать за её разворачиванием. А о спиритических сеансах с настоящим медиумом и вспомнить-то невозможно без дрожи, таких ужасов насмотрелись тогда гости шоу!

Лизелле было отчаянно скучно на протяжении всей еë жизни, особенно сейчас, когда дети уже подросли и не требовали неотлучного внимания, а кипучая еë энергия более не находила новых выходов, потому что перепробовано было уже всë, что можно было перепробовать. В рамках приличия и морали, разумеется.

Поэтому, как только отец Моррисон наведался к ней с визитом и рассказал о встрече с Астонцией и Шварцзиле, она незамедлительно послала им приглашение на очередной вечер. Свежая кровь – это всегда интересно маленькому городку. К тому же как она с восторгом узнала, экстравагантный джентльмен являлся счастливым обладателем шестого пальца на левой руке! Непременно нужно было заполучить такой редкий экземпляр в свою гостиную!

– Ты готова, майн либер? Или же ты решила сегодня поиграть в кокетливую барышню, которую мучительные сборы вынуждают опаздывать каждый раз часа на три? Это не бал, осмелюсь тебе напомнить, а всего лишь дружеская вечеринка среди незнакомых меньшен!

– Иду-иду, не ворчи!

Астонция выплыла из своей комнаты, шевеля складками розового платья в тонкую тёмно-синюю полоску. Две чёрные косы спадали на грудь, а на голове сияла бриллиантами расшитая золотая повязка. Лиф украшала драгоценная брошь, которую ей любезно одолжил Эдди. Новенькие серьги весело болтались в ушах. Лицо у Астонции было недовольным.

– Совершенно невозможно вот так одеваться! – возмущалась девочка. – Мне срочно нужно найти себе хорошую горничную, иначе, клянусь Тэрке, я вообще перестану выходить из дома!

– А как же крошка Лилит? – спросил Шварцзиле, повязывая шёлковый галстук и вставляя хрупкий ирис в петлицу.

– Эдди не позволяет её напрягать, – пожала плечами Дульсемори. – Говорит, она ещё не оправилась после болезни. Да всё равно она была бы бесполезна! Эдди справился бы намного лучше, но не хочется смущать бедного парня! – Она рассмеялась.

– Этому дому необходима служанка, – заметил Шварцзиле, проведя пальцем по жирному слою пыли на каминной полке. – Мы с тобой к таким кюнсте совершенно непригодны. – Он засмеялся и щёлкнул пальцами.

– Хохочешь, как ворона каркает! – заметила Астонция, передёрнув плечами, и принялась нервно перебирать многочисленные кольца на бледных пальцах. – Терпеть этого не могу! А Эдди вообще-то неплохо поработал! Если сравнивать с тем, как запустили дом мы.

– Эй, Миллс, – крикнул джентльмен, и высокий худощавый парень тут же явился на его зов.

Длинные криво остриженные пряди были уложены в нечто, сильно смахивающее на воронье гнездо – хоть сейчас подлетай и селись. Слишком маленькие глаза Эдди с лихвой компенсировались чересчур большим ртом, который, казалось, совершенно не умел улыбаться. Неприметное лицо – такое быстро забывается – идеально для вора. Нависший лоб, руки, постоянно сжатые в кулаки, будто бы всегда готовые к бою. Он выглядел старше своего возраста.

– Прибери тут всё, пока мы на вечере, – лениво обронил Шварцзиле, – будь уж любезен. Мы-то, как истинные гении, в быту совершенно беспомощны!

Эдди кивнул.

– Надеюсь, вы без нас не заскучаете! – мягко проговорила Астонция, будто извиняясь. – Я постараюсь разузнать как можно больше про Смаугера, а потом мы с тобой придумаем, как его убить.

– Я как бы вампир. Чё бы просто не сгонять и не выпустить его чёртову кровь? – спросил Миллс.

– Это было бы некрасиво и неинтересно. Обычное убийство вряд ли кто запомнит надолго, а убийство при загадочных обстоятельствах – да ещё обставленное так, что пошатнутся самые крепкие устои общества и самые храбрые жители города – войдёт в легенду. Видит Тэрке, как я хочу стать легендой!

– Это зачем? – уточнил Эдди.

– Поживёшь с моё – поймёшь, – усмехнулась девочка, снимая с крюка пальто. Эдди тут же бросился ей помогать. – Я постараюсь принести вам свежей крови на ужин. Надеюсь, Лилит ещё не прочитает всю библиотеку к завтрашнему дню!

– Это она может, – улыбнулся Эдди. Впервые на их памяти.

– Что ж, нам эти книги всё равно нужны были исключительно украшения ради, – рассмеялась Астонция. – Шварцзиле ничего, кроме французских романов, не читает, а я интереснейшую книгу своей жизни предпочитаю писать сама!

Наконец-то, хоть и с большим опозданием, они вышли из дома.

– Это ничего, опаздывать даже очень гут, даже очень модно! – радостно потирая руки, говорил Шварцзиле.

Он слегка пританцовывал на ходу. Своим выездом эта парочка пока не обзавелась, да и вечер был весьма приятным для прогулки.

Арчи вынул из внутреннего кармана карточку с приглашением и в очередной раз пробежался по ней глазами.

– В семь часов вечера пятницы, – прочитал он. – А сколько сейчас?

– Если бы вместо старого медальона в кармане твоего жилета лежали часы, мы бы это знали, – елейным голоском произнесла Астонция.

Шварцзиле поморщился:

– Я прекрасно помню: тебе не нужны часы, чтобы узнать самое что ни на есть точное время, но ведь тебе так хотелось меня уязвить! Не получилось. – Он поднёс карточку к носу и блаженно прикрыл глаза. – Пахнет абрикосом, – взволнованно произнёс джентльмен. – Как ты денькст, она специально надушила приглашение?

Астонция закатила глаза, поглаживая драгоценную брошь матери Эдди:

– У неё просто такие духи, а запах ты чувствуешь, потому что вампир! Она тебя даже не знает, с какого перепугу она стала бы душить письмо? Это вульгарно даже для любовного послания!

– А почерк, что ты можешь сказать о ней, если судить по почерку, майн мэдьхен?

– Что её научили писать! Арчи, ты слишком многого ждёшь от миссис Смаугер! Смотри не разочаруйся!

– Я ещё недостаточно очарован, чтобы разочаровываться! И лучше бы ей соответствовать моим ожиданиям! Осторожнее, птица!

Астонция взвизгнула и отпрыгнула в сторону:

– Где, где эта тварь?

– Да вон же, вон!

На дереве действительно сидела и с интересом разглядывала странных прохожих пухленькая сорока. Дульсемори погрозила ей кулачком и дёрнула спутника за рукав.

– Пойдём! Слишком много их в Локшере, и это мерзко! Вот за что я любила Лондон: там все птицы передохли, в такой-то атмосфере! Даже мне дышать было нечем, хотя я и мертва. Создать, что ли, армию вампиров для уничтожения этих богопротивных тварей?

– И почему ты их так боишься? – с интересом посмотрел на неё Арчибальд. – Это же всего лишь милые птички! До сих пор не могу забыть, что ты сделала с тем крохотным совёнком, которого подарила мне проститутка!

– Только Тэрке известно! Ни один психиатр не дал мне ответа на этот вопрос. Наверное, потому что у них перья. – Астонция поморщилась. – Да и не боюсь я ничего, просто они неприятные!

– Ну да, ну да! – Джентльмен ухмыльнулся. – А вот это тогда что сейчас было?

– Должно же и во мне быть что-то человеческое! – огрызнулась девочка. – Кстати, Шварцзиле, – Астонция на ходу повернулась к джентльмену, внезапно ухватив нить прерванного появлением сороки разговора, – ты больше никого не убьёшь без моего разрешения, ты понял? Тебе бы лучше внять этому предупреждению, потому что оно первое и оно же последнее. И поправь цилиндр, совсем сполз!

– Не сердись, либер, – рассмеялся Шварцзиле, сдвинув цилиндр ещë ниже на ухо. – Ничего Лизелле не будет, я пошутил! И вообще, я только начинаю чувствовать себя живым, каким был когда-то! Но что ты можешь понимать в этих взрослых делах, мэдьхен! А розовый цвет тебе, кстати, совсем не идёт, как и всем брюнеткам.

– Сейчас мне идёт всё по той простой причине, что городская портниха выполнит мой заказ на новое платье не раньше, чем через неделю. А я не так уж много одежды с собой привезла, как ты знаешь!

– Да, мы повсюду таскаем твоих кукол, а одежду раздаём и бросаем где попало!

– Зато твоих костюмов у нас пять сундуков! И перестань бросать где попало немецкие слова, ты не немец и никогда им не был!

– Но кто-то из моих предков был! К тому же я вставляю немецкие вёртер только потому, что не знаю французского!

– Да ты и немецкого не знаешь! – И Астонция вдруг, резко развернувшись, выбила из рук Шварцзиле тяжёлую трость с набалдашником в виде львиной головы. – А вот мы и пришли!

Арчи бросился в кусты роз искать свой дорогой аксессуар, и Астонция в одиночестве переступила порог дома.

– Мистер Шварцзиле и мисс Дульсемори, – торжественно объявил дворецкий, впуская новоприбывших в гостиную.

Шварцзиле впорхнул в комнату с видом восторженным и восхищённым и тут же принялся околдовывать своим очарованием дам:

– Миссис Смаугер, я так польщён! Я столько прекрасного слышал о вас и о вашем изумительном гатте! Ах, вам так идёт это платье! Вы напоминаете мне нежную незабудку в изящной китайской вазе! Миссис Дрейзен, очень приятно наконец познакомиться с вами! Что за чудное колье, наверняка фамильная драгоценность, не иначе! Миссис Олигем, так фро, так фро! О, а это ваши чудесные киндер, какие милые малыши! Ах да, это моя воспитанница, Астонция Дульсемори.

– Какая прелестная девочка! Какие красивые волосы! Какое милое платьице! – защебетали три дамы, со всех сторон разглядывая Астонцию.

Та степенно раскланялась и присела на краешек дивана с невероятно пристойным видом. Мистер Шварцзиле вопросительно приподнял брови.

– Очень рада, что вы наконец-то нас посетили! – с чистосердечной улыбкой обратилась к гостям Лизелла. – Отца Моррисона, моего кузена, вы уже знаете, именно он вас мне и рекомендовал. А это лорд Джордж, кузен мистера Смаугера. Моего мужа сейчас нет дома, как всегда, пропадает на своей службе. Какая уж тут, казалось бы, служба, а он всё никак не хочет окончательно уйти в отставку! – произнесла она нежно.

– Эти мужчины такие упрямые! – заметила миссис Олигем, кругленькая темноволосая подруга хозяйки.

– Вот и мой такой же! Оставил военную карьеру несколько лет назад, а к досужему отдыху приступать никак не хочет! Всё у него какие-то дела и заботы, в крайнем случае, убегает от меня на охоту! – рассмеялась миссис Дрейзен, высокая шатенка с родинкой над губой, другая лучшая подруга Лизеллы.

– Не хоронить же себя заживо в сорок пять лет! – робко улыбнулся полковник Дрейзен, стоящий у камина. – К тому же здесь прекрасная охота! Вы, надеюсь, охотитесь, мистер Шварцзиле?

– Охоч только до приятного общества! – улыбнулся джентльмен.

Все рассмеялись, а Астонция громко хмыкнула.

– Что ж, надеюсь, наша скромная компания будет достаточно приятна для вас, хотя с лондонским обществом, разумеется, не сравнится, – подняла на него взгляд чудесных медовых глаз Лизелла. – Вы ведь оттуда приехали, не правда ли?

– Именно, из самого центра порока и разврата! – с готовностью закивал Шварцзиле.

– Тогда, боюсь, вам у нас будет слишком скучно!

– Отнюдь! – возразил джентльмен, недвусмысленным взглядом окидывая фигуру миссис Смаугер. Она поймала его взгляд, но не покраснела и глаз не опустила. – Мне в последнее время надоели бездуховные развлечения столицы, хочется чего-то простого, домашнего, уютного. Покоя хочется!

– О, этим мы вас сможем обеспечить! – лучезарно улыбнулась ему Лизелла.

– А что насчёт вашей очаровательной воспитанницы? Она не будет скучать по Лондону и лондонским друзьям? – спросила миссис Дрейзен, глядя на Астонцию, хотя, кажется, обращалась не к ней.

Астонция же смотрела куда-то в сторону, не обращая никакого внимания на остальных, и, казалось, не слышала вопроса. Все проследили за направлением еë взгляда.

– Тебя беспокоит эта птичка? – спросила Лизелла, указывая на роскошное чучело павлина, которое она собственноручно сделала во время соответствующего периода своей жизни и общественной жизни всего Локшера.

– А? – встрепенулась Астонция. – Да, простите, пожалуйста, мне она не нравится. Я до ужаса боюсь птиц, даже мëртвых!

– И я тебе понимаю! – воскликнула миссис Олигем. – Тоже не выношу всех пернатых! Никогда не понимала этой странной моды на украшения из птичьих клювов, когтей и чучел!

– В таком случае я прикажу его убрать, – заявила Лизелла.

– Нет-нет, – распахнула глаза девочка. – Я вовсе не хотела причинять вам неудобство!

– Ну что ты! – улыбнулась миссис Смаугер и приказала дворецкому вынести чучело из гостиной.

– Вы что-то у меня спрашивали, когда я… ну… – Астонция покраснела.

– Ах да, – вспомнила миссис Дрейзен, – у тебя, наверное, осталось в Лондоне много подруг?

– Нет, что вы, откуда бы им было бы взяться? – кротко спросила Дульсемори.

– Тебя не отправляли в пансионат?

– Нет, – грустно покачала головой девочка.

– Что ж, надо полагать, мистер Шварцзиле такой же противник женского образования, как и мой муж! – заметила Лизелла. – Я тоже сама учу своих дочерей!

– Мы с ним так похожи, наверное, мистер Смаугер очень приятный джентльмен! – не к месту ввернул Шварцзиле.

– Только он намного приятнее вас! – заметил полковник и добродушно рассмеялся.

Все последовали его примеру.

– Я совершенно необразованна, слишком глупа для этого! Кроме языков, в мою бедную голову не укладываются никакие знания! – виновато проговорила Астонция.

– Для такой очаровательной юной леди это скорее достоинство, чем недостаток! – улыбнулся лорд Джордж. – Особенно если у неё имеется достаточное приданное. – И он бросил многозначительный взгляд в сторону Шварцзиле.

– А ещё я слишком застенчива, чтобы с кем-то сдружиться по-настоящему.

На этих словах отец Моррисон иронически улыбнулся, но этого никто не заметил.

– Да вы просто кладезь добродетелей, юная леди! – рассмеялся лорд. – Вы станете герцогиней, не меньше! Есть ли у вас какой-нибудь приятный талант?

– Лорд Джордж, вы говорите сущие глупости! – воскликнула миссис Олигем, бросив при этом в его сторону кокетливый взгляд.

– Астонция великолепно поёт! – вставил мистер Шварцзиле.

– Так пусть тогда она споёт нам! – предложила Лизелла. – Моя Джанетта отлично играет на фортепьяно, она будет аккомпанировать!

Все подхватили эту чудесную идею, и мисс Смаугер уселась за инструмент, а Астонция, заметно смущаясь, вышла в центр комнаты.

Пела она действительно изумительно, намного лучше дочерей Лизеллы, что та с досадой отметила про себя. Дульсемори исполнила несколько популярных в Лондоне арий и одну народную румынскую песню, уже a cappella. На этом месте миссис Дрейзен и миссис Олигем всплакнули.

– Браво, браво! – аплодировал полковник.

– Герцогиня, непременно герцогиня! – восторженно воскликнул лорд Джордж.

– Сейчас же прекратите! – засмеялась миссис Олигем, слишком уж близко придвигаясь к нему.

Ближе к окончанию вечера общество разделилось. Мистер Шварцзиле, обе подруги хозяйки и полковник уселись за карты, лорд Джордж и отец Моррисон затеяли жаркую религиозную дискуссию, Лизелла пристроилась за фортепьяно, а дети ушли в комнаты девочек Смаугер.

– Это наши куклы, это наши книжки, это наш кукольный домик, а это наши кролики! – с жаром представляли десятилетняя Мэрилл и шестилетняя Эленира обитателей детской. – А у тебя много кукол?

– Три комнаты сплошь ими уставлены, – рассеянно произнесла девочка.

Она улеглась на пол и закинула на стену ноги, обутые в синие бархатные туфельки.

– Ух ты! – выдохнули сёстры.

– Да врёт она всё! – буркнул Хью Олигем, пухлый белобрысый мальчуган семи с половиной лет.

– Несомненно, – поддакнул его старший брат Александр. Он был весьма немногословен.

– Можете прийти и проверить в любое время, – пожала плечами Стония.

– И ты дашь нам поиграть со всеми ними? – распахнула глазёнки Эленира.

– Не со всеми, – с ещё большим раздражением ответила Астонция. Ей было скучно с этими скучными детьми так же, как было скучно и с их нудными родителями.

– А мне к Рождеству сошьют бархатное платье! – похвасталась Мэрилл.

– А мне подарят настоящую шпагу! – надул и без того дутые щёки Хью.

Дульсемори поднялась с пола и подошла к сидящей в проёме окна с книжкой Джанетте. Девушке уже исполнилось семнадцать лет, и все эти детские беседы её не интересовали.

– И кто же он такой? – вкрадчиво спросила Астонция, заглядывая в глаза собеседнице.

– Что, прости? – Она оторвала взгляд от книги.

– В кого ты влюблена? – не смущаясь, спросила девочка. – С кем намереваешься бежать из дома?

– С садовником! – радостно выкрикнула Мэрилл. – Он её любит и хочет увезти в Лондон, чтобы тайно пожениться!

– Откуда ты… Да как ты смеешь?! – задохнулась Джанетта и бросилась на сестру.

– Вот идиотка! – прошипела Астонция и под шумок выскользнула из комнаты. – Такую и обращать не стоит!

В гостиной тем временем почти ничего не изменилось. Теперь уже три дамы играли в карты со Шварцзиле, а полковник с лордом, сидя на диване, тихо переговаривались о чём-то. Отец Моррисон стоял в стороне, следя глазами за миссис Смаугер. Астонция тихонько подошла и встала рядом.

– Как давно вы знаете Лизеллу? – спросила она, и Моррисон вздрогнул.

– Лизеллу? – рассеянно переспросил он. – С самого детства. Её мать была сестрой моей, мы жили на одной улице и были неразлучны, сколько я себя помню. Потом она вышла замуж за Смаугера, а я поступил в семинарию. А затем я получил этот приход, и она вскоре тоже переехала сюда. По моему совету. Мы с ней до сих пор очень хорошие друзья. А зачем тебе это знать?

– Вам скучно, – заметила Астонция.

– Нет, не думаю. Я привык проводить время в одиночестве, за книгой или размышлениями.

Моррисон даже сейчас не переставал перебирать пальцами чётки. Такая уж у него была профессиональная привычка.

– Каждая минута здесь – молчаливая пытка для вас, – проговорила девочка, пытаясь поймать взгляд священника. – Вы не можете выносить, что она принадлежит не вам. Ради Лизеллы вы готовы были бросить мечты о принятии сана, сделать военную карьеру и жениться на ней. Но она любила другого – своего жениха. И вы отдали её сопернику, внушили самому себе, что смирились с поражением. Но это не так. Что-то внутри вас восстаёт против этого. Вы всё ещё любите её, верно?

Моррисон оторвал рассеянный взгляд от кузины, над которой нависла худощавая фигура шептавшего ей что-то почти в самое ухо Шварцзиле, вызывая у Лизеллы приступы заливистого хохота. Он странно посмотрел на Астонцию и спросил:

– О чём ты, девочка?

Дульсемори смутил этот взгляд. Но она всё же продолжила:

– Хотите, я помогу вам заполучить её? Бежать отсюда, не знать никакой нужды? Она станет вашей, и её не получит этот противный тип, мистер Шварцзиле. Вы хотите этого? Власти, бессмертия?

– Что же ты такое?

Он молча раскручивал чётки левой рукой, а потом вдруг резко ударил ими по руке Астонции, которую она в располагающем жесте опустила на его предплечье. Девочка вскрикнула, и все обернулись на этот крик.

– Всë в порядке, – натужно улыбнулась Дульсемори, и разговоры продолжились.

Она разглядывала тонкие пальцы, которые чуть покраснели от удара серебряным крестиком.

– Прости, пожалуйста, – словно только что придя в себя, воскликнул Моррисон и, морщась, протёр носовым платком очки с тяжёлыми стёклами. – Тебе не больно? Не знаю, что на меня нашло!

– Всë в порядке, – машинально повторила Астонция.

– Так о чём ты говорила? – рассеянно спросил он, напялив очки на свой орлиный нос.

– Я просила вас передать благодарность миссис Моррисон за тот пирог и за куклу, – любезно напомнила Дульсемори. – Она теперь моя любимица, чудесная игрушка! У меня такой красивой никогда не было! Очень жаль, что я не смогла тогда принять вашу маму. Надеюсь, она не сочла это грубостью с моей стороны? Пусть заходит ещё, в любое время. Мы будем ей очень рады, так и передайте! У меня ведь, сколько я себя помню, никогда не было настоящей матери. – Тут девочка печально потупилась.

– Обязательно передам, – слегка отстранённо, словно бы и не слушая, пообещал Моррисон.

– Вы знаете, я, наверное, пойду домой, что-то мне сегодня нездоровится. Так и скажите Шварцзиле, если будет спрашивать. Хотя он вряд ли заметит. За картами он всегда забывается. А жульничает он, знаете ли, безбожно!

– Тебя проводить?

– Нет, я и сама дойду.

Моррисон не смог скрыть облегчения. Астонция тихо выскользнула из комнаты, ни с кем не попрощавшись, но в коридоре задержалась, подумала и решительно направилась в сторону кухни.

Бэт, милая маленькая Бэт! Бэт боялась всего, начиная от пауков и заканчивая собственным отражением, которое, по правде сказать, представляло собой картину если не страшную, то, во всяком случае, весьма неприглядную. Слегка косящие, вечно испуганные карие глаза, тонкое лицо, в котором было заметно что-то беличье, прямые волосы оттенка «грязный блонд», синяки и ссадины, периодически появляющиеся то тут, то там по всей поверхности её маленького тела. Голос девочки почему-то чаще вызывал у людей презрение, чем жалость, но она, увы, ничего не могла с этим поделать.

Когда с ней говорили, она начинала натруженными мозолистыми пальцами вытаскивать ниточки из драного своего платья. Оно было старо и маловато для неё, это жалкое рваное платье, но кто бы купил ей новое, когда всем в доме и дела не было до одиннадцатилетней служанки. Вспоминала о ней только кухарка, но лишь в те минуты, когда нужно было отдать распоряжение или же просто старухе спьяну хотелось поколотить кого-нибудь. Кем-нибудь всегда оказывалась Бэт, вне зависимости от того, провинилась она чем-нибудь или нет. Постоянные избиения оправдывались ужасной неуклюжестью девочки. То горшок уронит, то сковородой себе ногу отдавит, то в котёл упадёт. Поэтому до готовки её не допускали, правда, это не мешало разворачиваться всей мощи её неловкости.

У девочки был свой угол в доме Смаугеров, там она выращивала цветы в остатках разбитых ею же горшков и чашек. Сажать их помогал садовник, в которого Бэт была влюблена, хотя паренёк отличался редкостной невзрачностью лица и невыразительностью характера. Но какое это имело значение для тонко чувствующей души!

Когда-то родители Бэт служили у Смаугеров, но это было давно, Бэт их даже почти не помнила. Они умерли оба буквально в одну неделю то ли от тифа, то ли от сглаза, а их единственной дочери разрешили остаться при доме, что конечно же было очень благородно и великодушно со стороны хозяев. Маленькая помощница кухарки работала за кров и еду, помогала на кухне, помогала в конюшне, помогала с цветами, с чисткой каминов, с беготнёй за покупками, с усмирением взбесившегося пса…

Больше всего на свете Бэт любила свои цветы. Она разговаривала с ними, давала умилительные имена, выхаживала самые, казалось бы, безнадёжные растения, находила в них почти что человеческие характеры. По ночам она шёпотом описывала им своего выдуманного возлюбленного, вязала на спицах воображения идеальный образ, который готовилась накинуть на плечи первого, кому он придётся впору. Пока подходил садовнику, но кто его знает, что же будет дальше!

Ей всегда хотелось любить, но не ради того, чтобы любить, а ради того, чтобы любили её, ведь её никто и никогда не любил, кроме родителей, хотя кто же и в этом может дать гарантию? Но любить просто так никто не станет, чтобы получить, нужно и отдать, и поэтому ей всегда хотелось любить, отдавать и получать. И пусть всё будет волшебно, как в сказке!

Но пока волшебно не было. Она получала всё новые побои, мечтательным взглядом провожала садовника, который благосклонно позволял чудаковатой девочке разговаривать с цветами в саду, а у Бэт не было ни надежд, ни перспектив в жизни, ни даже французских романов, которыми баловались девицы того времени и из которых она могла бы почерпнуть что-то интересное о любви.

Поэтому, когда на заднем крыльце, где она сидела холодным октябрьским вечером, с болью наслаждаясь тем, что она такая бедная, беззащитная, побитая и платье у неё в дырах, появилась темноволосая девочка в нарядном розовом платье с кружевами и рукавами-буфами, Бэт ужасно удивилась этой перемене в своей жизни. Незнакомка внимательно осмотрела еë с ног до головы, сделала какие-то выводы и обратилась к маленькой служанке:

– Хороша осенняя ночь, не правда ли?

– Нь-нь-не знаю, – слегка заикаясь и пришепётывая, ответила Бэт. – Мне не слишком нравится, – вдруг сказала она и задохнулась от собственной наглости, поэтому прибавила после заминки: – Мисс. Если мне позволено будет высказаться.

Гостья рассмеялась, а Бэт задумалась, сколько ей лет. Около десяти, решила она, уж точно младше её самой, хотя держится достойней, потому что из господских.

– Полностью согласна, вечер никчёмный! Особенно там. – Она кивнула на дом. – Эти смаугерские дочки такие нудные! Ни одной своей мысли, ни одного своего мнения. Нет, я не утверждаю, что у меня есть своё мнение, но я-то так явно не демонстрирую его отсутствия! А куклы у них прекрасные, правда, эти дуры не могут даже сказать, у кого их заказывали.

Они замолчали.

– Я решила, что пора уходить. Шварцзиле пусть развлекается, пытаясь очаровать непорочную мать семейства, хотя вряд ли у него что-нибудь получится, а вообще-то жаль. Но, понимаешь ли, если он снова влюбится, то непременно захочет её обратить, а это, о Великая Тэрке, плохо закончится! Как минимум, я с ним не буду разговаривать несколько недель. Впрочем, ты, конечно, ни слова не понимаешь из того, что я говорю, но меня это мало волнует. – Она замолчала.

Бэт, глядя ей в глаза, по одной вытягивала нитки из платья.

– Но я развлекусь по-своему. Знаешь, у меня тут созрел интересный план, предлагаю принять участие. – Она уселась на ступеньку, кажется, совсем не заботясь о чистоте своего прекрасного наряда, взяла Бэт за руку, заглянула ей в глаза и сообщила проникновенным шёпотом: – Я ведь вампир, я пью человеческую кровь. Да-да, это сущая правда! А если бы я предложила тебе тоже стать вампиром и убить своих хозяев, ты бы согласилась?

– Когда я вошла, ты разговаривала с кустом. Ты любишь растения? Знаешь ли, у меня чудесный сад, правда, совсем зарос! Ты можешь навести в нём порядок, можешь же? Конечно, он весь твой! Доверяюсь твоему вкусу и чувству цветочного мира! Что в этом мешке? Обед! Да не жалей его, он пойдёт на праведное дело, моя дорогая. Ты умеешь убираться? Это хорошо, будешь мне помогать по дому, ведь будешь же? О, ты очень добра! Ни я, ни Шварцзиле в этих вещах ни черта не смыслим, а тебе я доверяю. А читать умеешь? Нет? Ну, это ничего, мы тебя ещё научим! Очень хороший навык и полезный! Будешь моей компаньонкой. Я разрешу тебе примерять мои платья и играть с моими куклами. Ты же не уронишь, ты же аккуратная? Нет? Ну, тогда, извини, не разрешу! Мне очень дорога моя коллекция. О Тэрке! Что это за дрянь? Терпеть не могу этих птиц, не понимаю моду на них!

Так приговаривала Астонция всю дорогу, ведя под руки полуживую Бэт, только что обращённую вампиршу. Там, среди кустов и цветов, произошло чудо рождения нового вампира, и теперь Дульсемори хоть и была несколько утомлена, но всё же чувствовала невероятный душевный подъём, поскольку в её голове зародился очередной гениальный план. Диалог был совершенным монологом, Астонция с лёгкостью считывала мысли девочки, что было вполне удобно, кусочком сонного сознания решила Бэт.

Со всех сторон поддувал ветер и бросал в их стороны охапки листьев, то ли хвастаясь, то ли запугивая. Город выглядел мрачно и готично, прямо во вкусе Астонции. Луны видно не было, а очень жаль, хотя Бэт это нисколечко не волновало.

– Можешь даже это моё платье забрать себе, всё равно не люблю розовый, а тебе очень пойдёт! Если, конечно, отстираешь от крови, а ты, разумеется, сможешь! А… вот и дом. Добро пожаловать, Элизабет!

Перед ними вырос жуткий осенний призрак часовни. Свет из окон полосами резал сад.

– Добро пожаловать! – бодро повторила Астонция.

Забегая вперёд, скажу, что Элизабет действительно очень быстро научилась читать и открыла для себя волнующий мир стихов и романов. Научила её, как ни странно, маленькая надменная Лилит, которая уже оправилась после обращения и чувствовала себя прекрасно, постигая все прелести библиотеки Астонции, книги из которой до этого никто и никогда не читал.

Эдди задумчиво выводил узоры указательным пальцем на пыльной поверхности полки. Мысли его были далеко.

Вот и сбылась давняя мечта: наконец-то он стал чистым разумом, духом, почти независимым от прихотей тела. Теперь ему не нужно спать, не нужно есть и пить, не страшны болезни и люди. И всё это без досадного обстоятельства смерти. Правда, Астонция утверждает, что происходившее тогда с ним в гостиной: боль, кровавый пот и ощущение чего-то нового, неиспытанного – всë это и было смертью. Но Эдди так не думает. Впервые перед ним открылась настоящая жизнь, и вот теперь-то уж он заживёт!

Он будет чувствовать, чувствовать всё, он полностью посвятит себя чему-нибудь, найдёт достойное применение фанатичности своей натуры. Для начала сосредоточится на мести, тем более что Астонция хочет, ждёт от него этой мести. И мать этого хотела, она так и сказала ему перед смертью. Он ненавидит этого человека, пусть и никогда не встречал его.

Миллс прямо сейчас готов встать с места и порвать Смаугера на куски. Но Астонция приказала ему повременить. Она разведает всё и составит план. Она ждёт, что Эдди сделает это красиво, по-вампирски. Но в нём всë ещё так много грубого, человеческого, физиологического! Стония поможет ему избавиться от этой грязи, непременно научит всему необходимому для очищения. Она читает его мысли и знает, как его мучает собственная ничтожность. Потом он посвятит себя служению Астонции. Он уже занят этим, пусть и в такой примитивной форме, как выбивание её дорогих ковров. Ещё неделю назад Эдди был никем, воровал, чтобы выжить, а теперь… Поглядите на Эдди теперь! Он вампир, он бессмертен, он почти неуязвим!

Перед Астонцией он всë-таки уязвим, но она заслуживает этой власти. Она божество, которое дало ему новую жизнь, новые возможности. И он отплатит ей за это как сможет.

Он будет путешествовать с ней по миру, если она позволит. Будет выполнять все её приказы, убивать её врагов, убивать красиво, интересно, к тому времени он научится, будет делать всё как надо. Эдди станет достойным её.

Однажды Астонция о чём-то спорила со Шварцзиле, а Лилит постоянно вмешивалась в их спор. О чём они спорили, Эдди так и не понял, но какая разница, если у его сестрёнки и этого долговязого типа заведомо не было никаких шансов перед великолепной Дульсемори. Стония сказала тогда: «Все люди фанатики. Это заложено в их природе. Кто-то выражает свой фанатизм в служении Богу или искусству или поклоняясь любви. Эти – самые безобидные. А кто-то идёт править, воевать, по ночам резать горла шлюхам. Между первыми и вторыми, в сущности, не так много разницы». Лилит что-то возразила, но Астонция была права. Эдди решил воплотить свой фанатизм в служении прекрасной создательнице. Но что ей предложить? У него из ценностей талант к воровству и мамина брошь, первое ей даром не нужно, а второе он уже отдал.

Мальчик подошёл к помутневшему зеркалу в тяжёлой раме и принялся разглядывать своё отражение. Ничего интересного он там не увидел. Спутанные тёмные волосы, слишком длинные, нужно остричь. Вот Шварцзиле идут длинные волосы, а ему – совсем нет. Тёмные глаза и ещё более тëмные круги под ними. Следы вечной усталости, не физической: физической усталости он уже не знает, больше не знает. Слишком высок для своих тринадцати, но крепок. Он силëн, очень силëн, но кто из вампиров не силëн? Рот большой, а нос… Да что про него говорить – просто позорище!

До этого Эдди никогда не рассматривал себя по-настоящему, а сейчас рассмотрел и решил, что он урод. Эта мысль его не поразила, но весьма расстроила. Ладони навсегда отмечены полулунными отпечатками ногтей: так сильно и так часто ему приходилось сжимать кулаки. Он всë ещё не мог отделаться от этой больной привычки. Как и от привычки красть. Вампиром это получается намного лучше.

– Почему ты разглядываешь себя в зеркале, а не вытираешь пыль, как тебе приказали? – раздался насмешливый голос. – Не припомню, чтобы тебя когда-нибудь интересовало собственное отражение.

Эдди и забыл, что Лилит всё это время сидела на диване и, закинув ноги на стол, изучала труды какого-то философа.

– Задумался.

– Ты ведь боготворишь её, не так ли?

– И ты должна: она спасла тебе жизнь.

Он взял тряпку и начал стирать толстый пушистый слой пыли с фигурки испанской танцовщицы.

– Я благодарна ей, это правда. Если ей что-нибудь от меня понадобится, я готова сделать это, как того требует мой вампирский долг. Она дала мне возможности, которых я бы никогда не получила без неë.

– Это чё, например?

– Например, я могу поступить в университет и получить нормальное образование.

– Я заработал бы.

– Эдди! – Она опустила книгу и поманила его к себе.

Мальчик послушно уселся на пол рядом с диваном. Лилит обвила голову брата руками и прижалась к нему щекой. Она сильно изменилась после обращения. Оказалось, что у неë чудесные каштановые локоны, такие же, как были у матери, и серые глаза, тоже материнские. В синем платье, подаренном Астонцией, и с прекрасным серебряным гребнем в волосах Лилит выглядела так, будто всю жизнь росла в богатом доме, а не в жалкой квартирке на окраинах.

– Прости, я эгоистка и часто забываю, на что ты пошёл ради меня!

– Чепуха, ты обалденно умная, тебе можно! Тебе надо учиться.

– И я буду. Поэтому вот и изучаю Канта. – Она повертела книгой перед его носом.

– Иногда я забываю, чё тебе всего шесть. Ты так говоришь, а я чувствую себя идиотом!

– Да, я вундеркинд и люблю книги. Я получу столько дипломов, сколько смогу, теперь у меня достаточно времени. Но признайся, – лукаво сказала она, – ты любишь Астонцию.

– Ну?

– Что она пообещала тебе?

– Помочь с убийством.

– С чьим убийством?

– Судьи Смаугера, нашего отца.

Лилит замерла, широко распахнув глаза:

– Городской судья?

– Да.

– Наш отец?

– Да.

– И твой и мой?

– Да.

– Это особенно удивительно. – Она покачала головой, но тут же спохватилась. – Нет, я вовсе не хочу бросать тень на память нашей матери. Но она ведь и правда была проституткой.

– Да, была! – Глаза Эдди мрачно блеснули. – Ради нас, и ты не говори о ней… так плохо.

– Извини. Но, в конце концов, ты, а не я отдал её брошь почти незнакомому человеку.

– Не навсегда, – буркнул мальчик.

– Она её тебе не вернёт. Но расскажи подробнее про Смаугера и про нашу маму. Астонция-то откуда знает, что именно он наш отец?

– От Шварцзиле. Он сразу же, как припёрся сюда, кокнул одну старуху. Не сдержался. Стония говорила, что наказала его. Воспоминания типа передаются через кровь. Шварцзиле всё узнал и ей разболтал.

Лилит нахмурилась:

– Кажется, ни Шварцзиле, ни Астонция не рассказывали нам, что так происходит. Но откуда знала старуха?

– Не хмурься, будет морщина, – посоветовал Эдди. – Старуха, она была сводницей. – На этих словах он помрачнел. – Ну, помогала таким, как мама, того, ну… типа находить мужчин.

– Я поняла, – глухо прервала девочка, – продолжай.

– Здесь, в Локшере, они дружили. Мама и она. Ещё с Лондона. Когда-то мама работала у Смаугеров. А его, судью, она, ну, типа, полюбила по-настоящему. А потом миссис Смаугер узнала и прогнала еë из дома, а мама была уже брюхата мной. Но Смаугер продолжал с ней встречаться и, эээ, как бы платил за всё. А она скрыла меня от него. А тебя – нет. И они поссорились, он уехал в Локшер, и она за ним. Хотела вернуть, но не смогла. И тогда ей пришлось стать, ну того…, – смущённо закончил Эдди свой грустный рассказ.

– Это ужасно, – прошептала Лилит. – Ужасно, что мне тоже пришлось бы делать все эти вещи, если бы я не стала вампиром! И теперь она пытается заставить тебя убить Смаугера?

– Я сам хочу.

– Зачем ей помогать тебе? Ты ведь понимаешь, что она искала тебя, что твоё обращение неслучайно? Зачем ей мы, дети из низов?

– Спроси сама.

– Думаю, я знаю ответ, – криво улыбнулась Лилит. – Но разве тебе нужно это отцеубийство? Ведь он не так уж и виноват, в конце концов. С точки зрения общественной морали джентльмену вовсе не возбраняется развлекаться подобным образом.

– Не виноват в том, что трахнул её совсем молодой? Не виноват, что бросил её, когда узнал о своём ублюдке? – Лилит снова поморщилась. – А может, она тупо ему надоела, и поэтому он вынудил её гулять, чтобы как-то жить? В чём ещё он не виноват? Может быть, перед всеми теми богатыми уродами он чертовски не виноват, может быть, даже не перед своей бабой, но перед нами, перед нами он, чёрт побери, охрененно виноват, сечёшь?

Лилит стушевалась перед такой невероятно длинной и сложной для её брата отповедью. Кажется, он сам смутился, удивлённый собственным красноречием.

– Я вовсе не это имела в виду. Я говорила лишь о юридическом законе. А так ты можешь делать что хочешь и убивать кого хочешь, – сказала она и уткнулась в книгу.

В комнату внезапно влетела Астонция, ведя за собой напуганную девочку в рваном платье. Эдди сразу же понял, что девочка была вампиром. Новообращённым вампиром.

– Простите, сегодня без ужина! – бодро воскликнула Дульсемори. – Ваш ужин я скормила Бэт, но вы на неё не злитесь. Если очень хотите есть, пойдите в лес и поймайте себе чего-нибудь. Бэт наша новая подруга, и она будет помогать по дому. И по саду. Прошу любить и жаловать!

Бэт робко оглянулась и тихо спросила:

– А можно посмотреть сад, если позволите спросить?

– С наступлением рассвета, моя милая, с наступлением рассвета мы пойдём туда вместе и поболтаем.

Когда Шварцзиле под утро вернулся домой, весёлый и возбуждённый, Эдди вышел ему навстречу, как обычно хмурый и серьёзный, протянул большие портновские ножницы и попросил:

– Подстриги меня как франта.

– Очаровательный господин, этот мистер Шварцзиле! И эта… кто она ему? – Астонция тоже премилая девочка! А что скажешь ты, Лизелла? – щебетала миссис Дрейзен.

– Насчёт девочки судить не смею, на мой взгляд, она чересчур угрюма для своего возраста, но это может быть лишь следствием природной застенчивости. А вот с этим господином мне всë ясно: он франт, повеса и совершенно пустой человек, – устало развалившись в кресле, ответила Лизелла.

– Почему же? – изумилась миссис Олигем.

– Говорит одни пошлости, и говорит так, что это звучит нагло. Вообще, что бы он ни говорил, это звучит нагло и оскорбительно. Не знаю уж почему, вероятно, виноваты его вечная ухмылка и ужасная манера растягивать слова, так и веет дешёвым франтовством! Он хочет выглядеть эдаким столичным денди, но такая напыщенность выдаёт в нём простака и провинциала. А эта раздражающая привычка постоянно щёлкать пальцами!

– О, кстати о пальцах: вы заметили его странное уродство? – внезапно вспомнила миссис Дрейзен. – Ну, шестой палец на левой руке? Так отвратительно!

– А по-моему, наоборот, очень загадочно и необычно! – возбуждённо возразила миссис Олигем. – Вы видели: на правой руке у него пальца как раз и не хватает?!

– В любом случае, – недовольно прервала их Лизелла, – кроме этой перестановки пальцев ничего интересного в нём нет. Весь этот наигранный сарказм, напыщенный вид и модные наряды! Меня подобные типы раздражали ещë в те времена, когда я неопытной шестнадцатилетней девчонкой кружилась с ними на балах! Пустейший человек!

– А я бы завела с ним интрижку! – кокетливо поправив волосы, усмехнулась миссис Олигем. – Лизи, прошу тебя, пригласи этого джентльмена ещë раз!

– Пусть приходит, куда его девать! – вздохнула миссис Смаугер. – В конце концов, он явно поддаётся нам в карты, а ценное достоинство в мужчине!

– Люси, держи себя в руках! Ты заигрываешь со всеми мужчинами моложе сорока пяти лет, – недовольно заметила миссис Дрейзен. – Сначала Лорд Джордж, теперь Шварцзиле. Всё это попросту неприлично!

– О, прошу тебя, не завидуй мне, милая! – расхохоталась её подруга. – Твой муженёк не даёт тебе спуску! А я вдовствую уже шесть лет, могу себе позволить лёгкую интрижку! К тому же кто-то из них непременно на мне женится, я уверена!

– На вдове разбогатевшего торговца тканями? Это уж вряд ли! – мстительно заметила жена полковника.

Но миссис Олигем не обиделась.

– Ваш спор бессмысленен, – вздохнула Лизелла. – Этот тип собирается увиваться за мной и даже не пытается скрыть своих намерений! Нужно немедленно это пресечь. Страшно подумать, что случится, если узнает муж! Наверняка вызовет глупца на дуэль!

– Да брось ты! Небольшой роман никому ещë не помешал! Да и вообще, тебе ведь совершенно необязательно отвечать ему взаимностью, но, согласись, подобные знаки внимания бывают весьма приятны, – снова рассмеялась Люси Олигем.

– Ты всë правильно делаешь, Лизелла! – бросив гневный взгляд на Люси, сказала миссис Дрейзен. – У тебя такой замечательный муж, не стоит его огорчать!

– А если муж плохой, то тогда романчик на стороне вполне позволителен, ты это хочешь сказать, а, Полли? – Поток слов миссис Олигем было уже не остановить.

– Я вовсе ничего такого не имела в виду! – смешалась жена полковника.

– Да и к тому же твой судья даже ничего и не заметит!

– Люси права, – снова вздохнула Лизелла. – Он не заметил, даже если бы меня украл и увёз на край света арабский принц. Иногда мне кажется, что ему совершенно всё равно, принадлежу ли я ему или нет.

Разговор прервало внезапное появление растрёпанной и заплаканной Элениры.

– Мама, мама! – рыдая, уткнулась в колени матери девочка. – Мой Лапка, мой бедный кролик, пропал! Его нигде нет, нигде! Наверное, он убежал, и теперь его съест лиса, – подвывала малышка, не подозревая, что несчастному животному была уготована судьба намного более страшная, чем когти лисы.

– Успокойся, дорогая, – Лизелла нежно погладила еë по голове, – ничего с ним не случится, он спрятался под каким-нибудь диваном. Завтра мы попросим служанку его поискать. А теперь иди спать, уже очень поздно.

Лизелла заблуждалась, ибо кролика уже было не найти в мире живых.

Шварцзиле, весь благоухающий чем-то очень дорогим и лучащийся во все стороны благодушием и любовью к этому миру, постучался в двери Смаугеров. В руках он держал букет красных роз, справедливо полагая, что Лизелла, женщина нежной души, говорящая на языке цветов чуть ли не лучше, чем по-английски, расшифрует его нехитрое послание. Наверное, это единственный язык, способный соединить их такие разные сердца. А, быть может, даже и тела, кто знает!

Идеальное уютное гнёздышко Смаугеров встретило его неожиданным и неприятным переполохом. В коридоре переговаривались и причитали служанки, на стуле рыдала старая няня, а в гостиной хмурый высокий мужчина с густой бородой и задранными кверху бровями, размечал половицы мелкими шагами, выбивая ритм какой-то неприятной думы.

Шварцзиле догадался, что такой мрачной и несимпатичной внешностью мог обладать только судья Смаугер.

– Вы доктор? – нахмурившись так, словно он пытался свести весь свой обширный лоб в одну точку, спросил мужчина.

– Эээ… увы, нихьт, не обладаю должной компетенцией, – уклончиво ответил Шварцзиле.

– Конечно, чёрт побери, вы не доктор: в этой проклятой дыре имеется только один доктор, и именно сейчас он, как назло, отсюда убрался!

– А что, позвольте спросить…

Но Шварцзиле не успел окончить своего вопроса, потому что в комнату влетела Лизелла. Еë лоб был изборождён изящными волнами, платье разметалось эффектными складками, а его тускло-жёлтый цвет, который на любой другой смотрелся бы омерзительно, совершенно не портил благородной внешности хозяйки дома. Побледневшая кожа только подчёркивала яркость и глубину серых глаз. Так, наверное, описал бы миссис Смаугер какой-нибудь романист, и именно так в своих мыслях еë описал Шварцзиле, который в душе тоже был своего рода романистом, по крайней мере, обладал достаточным для этого ремесла уровнем глупости.

– Она перестала отвечать! – Лизелла грациозно рухнула в кресло.

– Это всë ваш капризный нрав! – процедил сквозь зубы Смаугер.

– Вы всë время твердите про мой капризный нрав вместо того, чтобы заняться воспитанием своих детей! – воскликнула женщина, чем доставила большое удовольствие Шварцзиле, который не мог нарадоваться ссоре супругов.

Он вообще был склонен радоваться любым ссорам, а эта ссора была тем прелестней, чем больший урон наносила отношениям Смаугеров.

– А в чём, позвольте спросить, заключается дело? – спросил джентльмен, когда Лизелла поднялась с места, чтобы налить себе успокоительный стакан воды.

– Это семейное дело, вас оно не касается!

Тут хмурость судьи стала напоминать судорогу. На виске испуганно забилась жилка.

– А всë-таки? – невозмутимо спросил Шварцзиле.

– Добрый день, мистер Шварцзиле, – глубоко и спокойно вздохнула Лизелла. – Простите грубость моего мужа, сегодня такой ужасный день! Будет чудесно, если вы сможете нам помочь.

Гость разогнул от природы сутулую фигуру и напустил на себя героический вид:

– Можете положиться на меня, мадам!

– Наша дочь, Джанетта, вы еë помните? Она аккомпанировала вашей воспитаннице на том самом вечере. Она давно уже имеет роман с садовником. И только позавчера это открылось. Кухарка видела, как они мило щебетали в саду. Конечно же мальчишка был уволен, и вот уже двое суток Джанетта ничего не ест, а сегодня утром заперлась в своей комнате и отказалась выходить! Ума не приложу, что делать! Мы пытались с ней поговорить, но она и слушать не хочет! А тут ещё Эленира рыдает над своим пропавшим кроликом, просто сумасшедший дом какой-то!

– Не может она любить этого мальчишку! – гневно воскликнул Смаугер. – Моя дочь, дочь судьи Смаугера, и влюблена в садовника! Да она обручена с сыном лорда Джорджа с самого своего рождения, будущей весной должна быть свадьба!

– А как вы тогда объясните еë голодовку? – прищурившись, спросила Лизелла.

– Она подхватила эту девичью моду на отказ от еды, несносная девчонка! В Лондоне сотни дур, вроде неë, мечтают попасть на страницы газет и пытаются убедить всех, что питаются исключительно солнечным светом!

– Где они, интересно, его берут, в таком-то климате! – хмыкнул Шварцзиле.

Смаугер замолчал, внимательно оглядел джентльмена и скривился в улыбке.

– Так или иначе нам нужно заставить еë прекратить свою голодовку. – Лизелла решительно поднялась с места. – Думаю, нужно ломать дверь.

– Вы с ума сошли! Эта дверь – подарок лорда Джорджа, он привёз еë из Италии и заплатил бешеные деньги! Там витражи из муранского стекла! И вы предлагаете еë ломать! Да он сразу же разорвёт помолвку Джанетты со своим сыном, если узнает!

– Если она заморит себя голодом, то помолвка тем более будет разорвана! – резонно заметил Шварцзиле. – Уверен, я смогу вам помочь, и дверь ломать не придётся.

– Это было бы замечательно, дверь очень ценна!

– Вы сможете вразумить Джанетту, мистер Шварцзиле? – с надеждой спросила Лизелла.

– Я в этом уверен, – повторил джентльмен. – Ведите меня к девушке!

Все вместе они поднялись в жилые комнаты. Перед резной дверью с мутными цветными стёклами стояли две взволнованные служанки, старая экономка и младшие дочери Смаугеров. Мэрилл была закована в жёсткий корсет с железным воротником, делавший все еë движения неуклюжими и громоздкими, но в перспективе обещавший подарить девочке грациозную осанку и лёгкую походку. Эленира сидела на полу и одной рукой прижимала к плоской груди плюшевого белого кролика, а другой размазывала по покрытому красными пятнами лицу самые непритворные детские слёзы.

– Сначала Лапка исчез, а теперь и Джанетта умрёт, – причитала малышка.

– Не говори глупостей, – возмутилась мать. – Мистер Шварцзиле сейчас спасёт нашу бедную Джанетту.

– Разойдитесь, пожалуйста! – с важным видом попросил джентльмен. – Мне нужно пространство для работы.

Все расступились. Из внутреннего кармана Шварцзиле вытащил какой-то кривой продолговатый предмет, поковырял им в замке и легко открыл дверь.

– О! – выдохнули служанки.

– Да вы просто волшебник! – чуть не бросилась ему на шею Лизелла.

– Ну-ну! – недоверчиво прищурился Смаугер.

– А теперь прошу дать мне побеседовать с больной наедине. – И, не дожидаясь ответа, Шварцзиле решительно исчез за дверью.

На высокой постели лежала бледная девушка. Увидев вошедшего, она ахнула и натянула одеяло на подбородок.

– Ну-ну, не бойтесь, не бойтесь меня! – Джентльмен присел рядом. – Я пришёл вам хельфен!

– Уходите!

– Да подождите вы! – С некоторым трудом он поймал взгляд испуганной девушки в свой, выпучил глаза и заговорил, понизив голос: – Вы бросите эту глупую затею с голодовкой, думать забудете о своëм кавалере и прямо сейчас отправитесь на кухню и съедите что-нибудь!

– И не подумаю! – спокойно ответила Джанетта и выпростала руки из-под одеяла, чтобы в бунтующем жесте скрестить их на груди.

Шварцзиле выругался вслух, а про себя подумал: «Почему я не взял с собой чёртову Астонцию, мне гипноз никогда особенно не удавался, а тут такой важный момент!» Он задумался. Девушка упрямится, а сделать что-то нужно, чтобы вознестись до невыразимых высот в глазах Лизеллы. И тут на него снизошло озарение.

– Значит, не выйдете?

– Нет!

– Ну и ладно.

Он поднялся на ноги, скинул с себя сюртук, развязал и бросил на пол галстук, начал расстёгивать пуговицы жилета.

– Что, что вы делаете?! – возмутилась девичья скромность.

– Раздеваюсь, – спокойно ответил Шварцзиле, сбрасывая жилет и начиная развязывать шнурки.

– Я закричу, если не перестанете!

– И будете необратимо скомпрометированы!

Неудавшейся жене садовника явно не улыбалось остаться старой девой, и, стараясь не смотреть на Шварцзиле, который как раз обнажал впалую волосатую грудь, она схватила со стула халат и вылетела из спальни.

Через минуту оттуда же с торжеством на лице и во взгляде вышел герой дня.

– Вы наш спаситель! – воскликнула Лизелла, едва удерживаясь от желания расцеловать его в обе щеки. – Джанетта послушно отправилась на кухню с миссис Лидл. На ней лица не было, бедная девочка!

– Герой, волшебник! – вторили ей горничные.

Шварцзиле всем своим видом демонстрировал молчаливое гордое достоинство.

– Спасибо, – мрачно буркнул Смаугер в знак глубочайшей признательности. – Может, останетесь на чай? – вяло предложил он.

– С удовольствием, – не желая радовать судью отказом, улыбнулся Шварцзиле. – Но, кроме чая, ничего не буду, совсем пропал аппетит от этих треволнений!

– А кролика моего вы сможете отыскать? – спросила Эленира с надеждой.

– Боюсь, тут даже я бессилен.

– Но как вам это удалось? – поинтересовалась Лизелла.

– О, пусть это останется моим секретом! Волшебники никогда не выдают своих тайн!

– А где вы научились так виртуозно взламывать двери? – в свою очередь, поинтересовался Смаугер.

– Я немного фокусник, очень интересовался в юности магией. Ловкость рук и всë подобное! – не дрогнув, оправдался Шварцзиле.

– И правда волшебник! – рассмеялась Лизелла.

– Фокусы! – обрадовались обе девочки. – Вы покажете нам фокус?

– С позволения миссис Смаугер.

– Прошу вас!

И после чая Шварцзиле сорвал новую долю восторгов в свой адрес, развлекая хозяев карточными фокусами, фокусами с ложками и монетами, а также трюком, в ходе которого он своровал у Смаугера пять фунтов, увенчав этой маленькой победой гору сегодняшних побед.

Рубцы и ссадины Бэт зажили, покрылись коркой и некоторые душевные раны, девочка даже слегка, чуточку похорошела. Не так чтобы слишком, она всë ещë походила на взволнованную белку. Теперь она носила прямое болотно-зелёное платье, подобранное Астонцией. В нём фигура Элизабет выглядела не так уж беззащитно-костляво. Дульсемори сдержала обещание, отдав компаньонке и розовое платье, но та решила приберечь его для более подходящего случая.

Лилит обращала мало внимания на новую знакомую, зарывшись в книги, а Эдди старался держаться с ней дружески, но он плохо умел общаться с людьми, и Бэт нервировал его взгляд исподлобья.

С новой стрижкой и в новом наряде мальчик уже не так сильно смахивал на грабителя с большой дороги. Шварцзиле проявил истинное мастерство: обрезал его волосы по последней моде, аккуратно подстриг и отполировал ногти и даже немного выщипал чересчур густые брови. Впрочем, во всë время процедур он приговаривал:

– Никогда не подумал бы, что наймусь в фризёр беспризорнику! – Эдди терпеливо выслушивал его комментарии, хотя руки чесались дать в морду этому напыщенному франту.

Правда, и сам Шварцзиле залюбовался результатами своей работы.

– Ну хоть на человека стал похож!

– Я вампир! – гордо заявил Миллс и отодвинул сползшую на лоб прядь.

– Мог бы открыть свою парикмахерскую вместо того, чтобы жить на мои деньги! – заметила Астонция, проходя мимо спальни джентльмена. – Эдди, ну ты прямо принц! – не без иронии, но и не без удовольствия воскликнула она. – Вампирский принц, мой вампирский принц!

Мальчик не уловил насмешки в еë голосе и зарделся нежным, словно бы пудрой нарисованным румянцем.

– Если он принц, то я, чур, король! – шутливо воскликнул Шварцзиле.

– А я богиня, – рассмеялась девочка, и она была права. – Выдели ему один из своих костюмов, Арчи. Будет великовато, но можно подшить. А потом уже закажем что-нибудь приличное.

В первое же утро, как только рассвело, Бэт вышла в мокрый сонный сад. Новые башмаки непривычно жали ноги, и она скинула их, а заодно и тонкие нитяные чулки, опустив ступни на холодную осеннюю землю. Октябрьский сад был прекрасен.

Покрасневший виноград обвивал западную стену часовни. Здесь везде рос дикий виноград, совсем дикий, казалось, одичавший в этом саду. И ещё какие-то кусты, уже отцветшие и никому не интересные. И рыжие-рыжие деревья.

– Что скажешь? – спросила Астонция.

На ней красовалось тонкое белое платье в мелкий цветочек, а длинные чёрные волосы свободно свисали до колен, освобождённые от пут кос и сложных причёсок.

– Ничего не нужно трогать! – выдохнула Бэт. – Такое буйство, такая дикость природы! Это их свобода, нельзя еë стеснять. Как и ваши волосы, мисс, если мне позволено высказать своё мнение!

Дульсемори рассмеялась.

– Я знаю, что мои волосы идеальны, да и мой сад тоже. Осень, ты сама видишь, стричь или сажать что-нибудь сейчас было бы бессмысленно, хотя, если задуматься, всë в жизни бессмысленно. Мы постоянно делаем вид, что чем-то заняты, хотя никому не нужна наша занятость. Просто стараемся доказать – себе, в первую очередь себе, – что живём не зря. А может, стоит просто наслаждаться, без лишней суеты? Понявший это познал счастье. Но я так не умею и потому поддерживаю всякую бессмысленную деятельность. Я поручаю этот сад тебе. Делай с ним что хочешь, но пусть будет красиво. Уверена, придумаешь что-то получше, чем стрижка и вырывание сорняков. – Бэт широко улыбнулась, обнажая два чересчур выступающих передних зуба.

– Дайте мне поговорить с ними два дня, и больше вы свой сад не узнаете, мисс!

– Вот и чудно!

С тех пор Астонция стала часто заходить к Бэт в осенний сад, где та проводила большую часть дня, разглаживая пальцами кору деревьев, ощупывая листья, источая запахи перегноя и плесени, которыми вся она пропахла, как некогда пахла лошадьми и сеном. Бэт оказалась на редкость понятливой и благодарной слушательницей, запоминая, заучивая наизусть каждую мысль, изрекаемую Астонцией. Позже она стала отражением этих мыслей и мнений, высказывая их на каждом шагу, всегда, впрочем, ссылаясь на Дульсемори. Что поделать, заводить собственное мнение ей было ещë рано!

– Никогда не лги. Ни при каких обстоятельствах, – однажды сказала маленькая вампирша, сидя на холодной сырой скамейке и вертя в руках кривой лист кровавой расцветки. – Это низко, это грубо, это неэлегантно. Существует множество куда более изящных способов скрыть истину. Например, просто умолчать её. Но лучше всего ничего не таить от людей. Иногда они забавно пугаются, услышав, что хотели. – И без перехода: – Знаешь, какое самое лучшее место в этом городе, как я убедилась?

– Какое же? – поинтересовалась Бэт, вдумчиво пережёвывая твёрдую замёрзшую землю, чтобы оценить качество подпитки для растений.

– Да, правильно! Самое прекрасное место в нашем городе – кладбище. Особенно заброшенная его часть. Природа, восторжествовавшая над людьми. Здесь царит её вечная нетленная жизнь, а рядом покоятся людские останки! Какая великолепная насмешка, клянусь Тэрке! Человек мёртв, а его могилы заросли травой, его тело изъели черви, надгробный камень увил плющ. Природа бессмертна, а люди – нет. Она была до людей, и она останется после них. Единственное, что вечно в этом мире. Даже человеческая глупость не так бессмертна.

– Нужно принести оттуда земли и удобрить ваш сад, – размышляла Бэт. – Представляете, мисс, сколько судеб она в себе хранит! Это придаст новой жизни цветам и кустарникам. Если вы позволите им, разумеется.

– Мне положительно нравится ход твоих мыслей! Когда-нибудь я покажу тебе это кладбище. Вряд ли ты сможешь оценить его прелесть, скорее всего оно тебя напугает.

– Ничуть. Я живых боюсь больше, чем мертвецов, госпожа.

Астонция прищурилась:

– А ты интереснее, чем казалось. Видимо, я совсем утратила способность разбираться в людях!

– Но ведь, позвольте напомнить, теперь я вампир, мисс, – равнодушно заметила Бэт.

Она совершенно спокойно принимала этот факт, без лишних восторгов или слёз. Раз уж так случилось, значит, так надо. Вампир и вампир, у неë свой сад, любимое дело – и отлично. Конечно, при этом всë ещё нужно было убираться в доме и прислуживать Астонции, но еë это совсем не волновало.

– Наконец-то я нашла идеальную компаньонку! – с восторгом воскликнула Дульсемори. – Правда, ты совсем необразованна, но я, впрочем, тоже. Тебе правда не хочется убить своих предыдущих хозяев?

Бэт покачала головой:

– Разве что кухарку… но нет, не надо. Пусть живёт, раз ей так нравится!

– Об этом ещë поговорим. Так о чëм это я? Ах да, мне кажется, людям не дано понять всю красоту смерти. Убивать, знаешь ли, нужно не просто так, даже если голодна, а за дело. Умирают всегда за дело, и не умирают тоже. Мы вот живём, значит, есть за что. Вообще, мне кажется, мы не используем всех наших возможностей, как должно, впрочем, как и люди. Но у нас есть вечность или около того, чтобы во всём разобраться, а у них – нет. Опять отвлеклась! В общем, да, ты представить себе не можешь, как я хотела бы лежать на том кладбище, в тишине и покое, под этими цветами, в самом сердце этой земли. Там, где прохладно, где никакие призраки прошлого не смогут меня потревожить. Где уже нет меня самой и моей памяти. Я уверена, что все люди хотят умереть. Не спорь, это так, – сказала она, хотя Бэт вовсе не собиралась с ней спорить. – Смерть ждёт всех, ведь это единственное, что гарантированно в жизни. И люди ждут её. Со страхом, но ждут. Как самое значимое и единственно важное событие на их пути. Ведь смерть даёт людям то, чего никогда не предоставит им жизнь – вечный покой и отдых. Хотя забавно будет, если всë-таки не даёт. Но кто же из нас может это проверить!

А ещë, подумай только: мы не просто люди, а сверхлюди. Сверхчеловеки со сверхспособностями. Мы можем всë, а ничего не делаем. Шварцзиле играет в карты и пытается очаровать светских дам, иногда успешно, иногда – нет. Я собираю кукол и придумываю себе развлечения на больную голову. Меня никакая дрянь не убьёт, я могла бы, например, помогать чумным городам, но я этого не делаю! А знаешь почему? Люди не хотят бескорыстной помощи, вот что ужасно! Если я делаю что-то для человека, это возвышает меня, его же, наоборот, принижает.

Я никогда не помогаю людям бескорыстно. Я могу только обратить их, вот мой предел. Это не просто помощь, ты ведь понимаешь, в чëм состоит вампирская связь. Может доходить до рабства, если не повезёт с вампиром-создателем. Но тебе, конечно, повезло со мной!

Да, вот такие вот мы, вампиры, ничего хорошего в нас нет! Все мы – абсолютные эгоисты. Но кто не эгоист? Можешь ли ты выдумать такое действие, которое было бы абсолютно альтруистично? Отдай все свои деньги на благотворительность анонимно, стань нищей и проси милостыню – думаешь, ничего не получишь взамен? Ошибаешься. Ты успокоишь свою зудящую совесть, сможешь утешаться сознанием своего благородства и бескорыстности. Очищение души и всë прочее. Всë равно есть личная выгода, иначе бы ты этого не сделала бы. Ты согласна?

– Вполне, – ответила Бэт, оторвавшись от ветки клёна. Она поочерёдно целовала каждый из ещë не успевших опасть листков.

– Поэтому, – подвела Астонция итог всему сказанному, – надо всë-таки проще относиться к жизни и к смерти, тем более что у нас нет ни того, ни другого. Хотя, если считать, что жизнь – это бурлящие в крови чувства, то всë возможно… Но нет, это слишком сложно для меня. В общем, я уже давно отбросила все иллюзии, пора бы обзавестись новыми! Ах, кстати, всё забываю сказать: устрой-ка мне хорошее пугало, чтобы прогонять этих мерзких птиц! Шварцзиле поработать в этой области отказался, как я его ни упрашивала! – Она зевнула и прислушалась. – Кажется, это дочери Смаугеров почтили нас своим посещением. Нужно бы их встретить! Было приятно с тобой поговорить. Не хочешь ли осмотреть мою коллекцию кукол?

Бэт покачала головой:

– Если позволите возразить, не в этот раз, мисс. Я очень занята.

– Как скажешь.

Это и правда были девочки Смаугер. Джанетта выглядела слегка встревоженной.

– Мистер Шварцзиле дома? – первым делом поинтересовалась она.

– Здрасьте! Нет, кажись, он где-то, эээ, ну, типа, не здесь, – сбивчиво ответил Эдди, с интересом рассматривая девочек.

– Слава богу! – воскликнула Джанетта. – Доложите мисс Дульсемори, что пришли сёстры Смаугер, она нас приглашала.

Эдди чуть побледнел, услышав фамилию судьи, и что-то недоброе промелькнуло в его глазах. Но он тут же взял себя в руки и гордо выпрямился:

– Я вовсе не…

– А Шварцзиле здесь, видимо, любят! – рассмеялась Астонция за его спиной. – Как ваше здоровье, мисс Джанетта? Я слышала, вы были больны.

– Всë в порядке, – сдержанно ответила девушка.

Этот визит явно не был её инициативой.

– А что твой кролик, Эленира, он отыскался? – с участием спросила хозяйка. – Вроде бы он куда-то пропадал.

Малышка печально покачала головой:

– Нет, но отец привёз мне нового.

– Это чудесно.

Астонция подумала о том, что Шварцзиле, полчаса назад отправившийся на поиски какого-то дурацкого белого кролика, будет сильно разочарован. Такой подвиг сорвался!

– Что ж, проходите. Эдди, помоги, пожалуйста, дамам с их накидками. Эдди – мой хороший друг, – торопливо представила она.

– Прошу прощения за допущенную ошибку, – смерила его презрительным взглядом Джанетта, вздёрнув кверху прямой нос, в точности отцовский.

Эдди позеленел и скрипнул зубами. За презрительный тон, а в особенности за прямой нос, так напоминавший его собственный, он сразу же возненавидел эту девицу.

– Прости. – Маленькая Элинира положила свою ладошку на его запястье, и мальчик вздрогнул.

Столько искренности и чистоты было в этих ясных серых глазах, что он тут же растаял. Эли вся пошла в мать, поэтому еë можно было если не любить, то хотя бы не презирать.

– Что ж, приступим к осмотру экспозиции, – улыбнулась Астонция.

В гостиной на обитом бордовым бархатом канапе полулежала Лилит, как обычно, с книгой.

– Дамы, это Лилит, сестра Эдди. Лилит, познакомься, это мисс Мэрилл, мисс Эленира и мисс Джанетта Смаугер. Лилит, мы, возможно, тебе помешаем…

– Сейчас уйду, – коротко бросила она, не отрывая вгрызающегося в душу взгляда от всех троих гостий сразу.

Она была облачена в тёмно-синее платье с бантом, а на переносице сверкали серебряной оправой очки, которые девочка позаимствовала у Шварцзиле. Конечно, они ей были ни к чему, но какая девушка устояла бы перед искушением добавить загадочности своему образу?

Джанетта с интересом уставилась на обложку книги Лилит и изумлённо воскликнула:

– Это что, Вергилий? В оригинале?

– Представь себе! – фыркнула девочка, ничем не уступая в презрительности сводной сестрице.

– Сколько же тебе лет?

– Шесть.

– Всего лишь?

– Не всего лишь, а уже! Кому-то достаётся и красота, и ум, а кому-то – только красота, – обронила она загадочную фразу и гордо вышла из комнаты.

– Что ж, начнём! – бодро воскликнула Астонция.

При первом взгляде на коллекцию девочки потеряли дар речи и способность нормально дышать от таких богатств. Через пять минут они уже серьёзно рисковали задохнуться. Даже совсем взрослая и переросшая кукольный возраст Джанетта замерла в восхищении.

Здесь были и дорогие фарфоровые куколки с золотистыми локонами, и простые тряпичные, и древние идолы, и глиняные статуэтки, и костяные фигурки, и резные игрушки. Совершенно новые магазинные куклы стояли рядом с более старыми и ветхими своими сёстрами. Собрание занимало два стеллажа гостиной, все полки в спальне Астонции, чуланчик и чердак. На самом деле, здесь была представлена далеко не вся коллекция, а лишь малая и не самая ценная её часть, но гостьи этого не знали.

– Ничего не трогайте, – предупредила Астонция. – Не подумайте, будто я боюсь, что вы что-то сломаете. Просто некоторые из них заколдованы, и вы рискуете получить смертельное проклятие, которое плохо скажется на вашем самочувствии.

– Боже мой, – восторженно прошептала Мэрилл, – они все так прекрасны! О, если бы я была так же богата, как ты, и могла бы иметь столько кукол!

– Наши родители достаточно богаты, Мэри, – строго одёрнула еë Джанетта. – Но коллекция и правда впечатляющая. Мистер Шварцзиле, должно быть, вас очень балует.

– Это ещë кто кого, – рассмеялась девочка.

Астонция наслаждалась их восторгом.

– Какая из них твоя любимая? – спросила Эли, сияя огоньками восторга в глазах.

– Любимая? – рассеянно переспросила Астонция. – Такой здесь нет.

Еë рука при этом нырнула в карман и нежно погладила ониксовую фигурку, изображающую всеми забытую богиню Тэрке.

– Любимых нет, – повторила Астонция и вывела гостей из комнаты. – А вот и наш Шварцзиле!

Он и правда стоял в коридоре. В одной руке держал большую коробку, в другой – кролика.

– О, юные леди, добрый день, гутен таг! Это – тебе, а это – вам. – Он передал коробку Астонции, а кролика протянул Эленире.

Обе радостно взвизгнули.

– Всем спасибо за приятный визит, меня ждут дела! – И Дульсемори скрылась за дверью своей комнаты.

– Будьте любезны, передайте это письмо своей прекрасной муттер. – Шварцзиле наклонился к Эли и осторожно, чтобы не заметила старшая сестра, вручил ей письмо. – Только так, чтобы никто не узнал, не то и этот кролик убежит.

Девочка быстро-быстро закивала. Она была очень понятливая.

– Вас проводить, леди?

– Спасибо, мы сами, – задрав нос до потолка и одёрнув юбку, вызывающе ответила Джанетта. – Идёмте, девочки!

– До свидания, мистер Шварцзиле, – монотонно загудели младшие сёстры.

– Ауффидерзейн, дамы! – захлопнул за ними дверь Шварцзиле и исполнил нелепый победный танец на придверном коврике.

У близняшек не было фамилии, только прозвища: Салли Хромая и Тони Чумазая. Салли действительно хромала на правую ногу, а лицо Тони вечно и неравномерно покрывали пыль и сажа, синяки и ссадины. Причиной тому была самая грязная и неприятная работа, которую ей доверяли исключительно наказания ради, а побои она получала в качестве платы за очередной фееричный провал.

Тони была дерзкой, непослушной, отвратительной девятилетней девчонкой в грязном платье, со светлыми-светлыми, почти прозрачными глазами и волосами цвета самой неопределённости, столько всего в них было намешано. Близняшки жили в приюте имени святой Терезы, а в приюте особенно не помоешься. Тони щеголяла огромным носом картофельного типа и слишком маленьким ртом с узкими губами. Описывать её сестру здесь было бы бессмысленно по причине близняшеской схожести девочек. Разве что Салли всегда выглядела приличнее и чище, о чём, в общем-то, заботилась именно Тони.

В характере сестёр тоже наблюдались значительные различия. В приюте ни дня не проходило без очередной глупой, безумной и злобной выходки Тони, которая с каждым разом всё сильнее опустошала чашу терпения мистера и миссис Торпман.

Торпманы управляли детским приютом имени святой Терезы и с завидной регулярностью присваивали деньги, которые собирала и жертвовала для несчастных сирот Лизелла Смаугер. Естественно, до детей не доходило ничего из этих пожертвований, поэтому они так и продолжали голодать, питаясь в основном тем, что росло на огородике за приютом, а не росло там почти ничего. Некоторые сироты отправлялись зарабатывать или просить подаяния в город, но этого Торпманы не одобряли и всячески пытались пресечь, потому что рано или поздно кто-то мог бы заинтересоваться, куда уходят деньги благотворителей.

Кроме управляющего, его жены и шестнадцати детей в двухэтажном здании приюта, увитого диким виноградом, обитала также старая служанка, впрочем, никого не обслуживавшая, потому что всю работу по дому выполняли сами дети, а она должна была только наблюдать. Но этого она тоже не делала по причине своей чрезмерной старости и склонности засыпать в самые неподходящие моменты.

Хромую Салли не без основания считали безумной. Она часто молчала, а если заговаривала, то странными путанными фразами, смысл которых могла понять только её сестра. Иногда она записывала в тетрадь какие-то значки, которые тоже разбирала только Тони. Салли часто и подолгу глядела в окно, напрочь игнорируя все свои обязанности. От наказания её спасала лишь неуёмная энергия близняшки, делавшей всю работу за неё.

Тони делила время между благопристойным трудом, проказами и долгими, на первый взгляд совершенно бессодержательными, беседами с сестрой. Проказничала она отнюдь не из постоянного стремления к бунту. Обычно она била чашки, мазала дёгтем простыни хозяев и рассыпала сажу по всему полу только из-за того, что именно это предсказала её сестра. А все предсказания Салли обязаны были сбываться.

Небо наградило (или прокляло) девочку невероятным и очевидным даром предвидения, и по этой причине многие сторонились её и называли ведьмой. Не было ни единого случая, чтобы она ошиблась, и далеко не всегда осуществление её пророчеств происходило при участии Тони.

Салли была очень слабым, хрупким, неприспособленным к жизни существом, которое явно не принадлежало этому миру. Она вырывала волосы со своей головы и съедала их, как иные в задумчивости срывают и жуют травинки на лугу. Тони приходила в ужас от этой привычки. Готовая на всë ради сестры, она могла порвать любого или порваться сама. И потому для неё стали роковыми слова, которые Салли произнесла в то утро:

– Сегодня я знаю, как умру.

– Не говори!

– Сестра убьёт сестру, как Каин убил Авеля, взалкав его крови.

В такие моменты глаза Салли становились ещё светлее, чем обычно. В моменты, когда она пророчила.

– Нет, отстань, я не хочу этого слушать!

– Я умру через три дня на рассвете и тогда же воскресну. Найди девочку, которая не помнит себя, девочку, у которой мёртвая богиня в кармане, девочку, которая хочет спасти Десятипалого.

– Я не стану этого делать, не стану!

Салли ничего не ответила, и Тони зарыдала, понимая, что предсказания сестры сбываются всегда, хочет того Тони или нет.

– А сегодня Аристотель повиснет на люстре, – добавила Хромая.

Тони вздрогнула, отёрла слёзы, мрачно кивнула и пошла искать верёвку, чтобы повесить Аристотеля – любимого пса Торпманов.

Этим же вечером близняшек выкинули из приюта. Вечер был ясный, но ветреный, куда идти и что делать дальше, девочки даже не представляли. Возвращаться и молить о пощаде Тони не собиралась и решила переночевать в старой часовне около кладбища. О том, что там уже завелись жители, она не знала. Чумазая ещё не успела дёрнуть ручку, когда дверь распахнулась. На пороге стоял роскошный франт и благоухал во все стороны прекрасным парфюмом.

– Кто вы такие?

– Нас выгнали из приюта, – отчего-то робко сказала обычно неробкая Тони.

– Что же такое ужасное нужно сделать, чтобы тебя выгнали из приюта? – вскинул брови мужчина.

– Я повесила хозяйского пса на люстре. А люстра ещё и обвалилась, – застенчиво ответила Тони.

Джентльмен некоторое время молча смотрел на них, потом вдруг расхохотался каким-то чересчур вульгарным смехом и крикнул в глубь часовни:

– Астонция, тут материальчик как раз по тебе пришёл! – И кивнул девочкам: – Заходите, добро пожаловать цу хаузе!

Но Тони не слушала. Она во все глаза уставилась на его руки. «Спасти Десятипалого», – вспомнила она часть предсказания сестры и подумала, что только ужасная перестановка пальцев могла стать причиной такой странной клички – всё равно что прозвать человека «двуруким» или «бесхвостым».

Она сглотнула и вошла в дом вслед за сестрой. Тони поняла, что участь их предрешена. Теперь только и оставалось, что отдаться той безумной силе, которая всю жизнь вела её сестру, чертя перед ней линии непонятных предназначений. Только это.

– Вечер полон не только контрастов, но и посетителей! – усмехнулся Шварцзиле, впуская близнецов в дом. – Вы любите кроликов? Я терпеть не могу всех животных. В особенности людей. Но у меня недавно был канинхен, а буквально десять минутен назад я его отдал и ничуть не жалею! Он должен проложить мне прямейший путь к сердцу одной прекрасной дамы.

– Она была создана не для вас. – Салли, хромая, направилась к лестнице в гостиницу.

Улыбка свалилась с лица Шварцзиле.

– В каком это смысле? – Он обогнал девочку, повернулся к ней лицом и дальше поднимался пятясь.

Тони на миг остолбенела, а потом бросилась вслед за сестрой.

– Она не отдастся мне?

– Она не ваша, – глядя мимо него своими слишком светлыми глазами, просто ответила Салли. – Вашей никогда не была, но вашей когда-нибудь станет. Но сначала смерть.

Шварцзиле замер, вцепившись четырёхпалой рукой в перила, а сёстры молча прошли мимо.

Сегодня Лилит почему-то оставила в покое полюбившийся диван, отдав предпочтение крошечной комнатке, отведённой им с Эдди. Строго говоря, вампиры не так уж и нуждались в спальне, в их случае название этой комнаты скорее было данью традиции, ведь на самом деле они по ночам бодрствовали, не имея необходимости в отдыхе.

Близняшки уселись на диван. Тони заметно нервничала, вспоминая недавнее предсказание своей сестры, Салли была совершенно безмятежна и, как всегда, безучастна. Шварцзиле ушёл что-то тщательно обдумывать.

Через десять минут в комнату влетела сияющая Астонция и замерла на пороге. Её худенькое тельце десятилетнего ребёнка обвивало фантастическое, восхитительное, шедевральное нагромождение алого бархата, бордовых кружев, атласных лент, рукавов буфами… Словом, это было то самое долгожданное и впоследствии легендарное красное платье Дульсемори, которое она с таким нетерпением дожидалась с самого приезда в Локшер.

Именно в этом платье ей суждено было (и она это прекрасно понимала) перевернуть город с ног на голову, устроить маленький домашний террор и сойти в могилу. Радуйся, Астонция, своей обновке, носи, не снимая, потому что однажды ей придётся рассыпаться в прах под покровом тесного душного гроба. Ах, как много порой может значить обычное платье, тем более такое роскошное!

Астонция никогда не снимала своих драгоценностей, даже дома. И внимательный наблюдатель мог заметить новый чудесный перстень с оранжевым камнем, охвативший большой палец девочки.

– Ну и кто же вы, первые зрители моего наряда? – улыбаясь, спросила Астонция и откинула косу-канат с груди, чтобы предоставить зрителям полный обзор великолепного одеяния. Брошь Эдди украшала расшитую повязку на лбу.

– Мы бежали из приюта, – решительно начала Тони.

– По вам видно, – кивнула Стонция. – Почему?

– Мы повесили собаку, и нас выгнали.

– Замечательно, Шварцзиле это понравится! А что там насчёт имён? И почему вы решили бросить якоря именно у нас?

– Мы Тони Чумазая и Салли Хромая. Мы пришли сюда по воле рока и судьбы.

Дульсемори нахмурилась:

– Тэрке побери, терпеть не могу ни того, ни другую. Объясни!

Но Тони не успела и рта раскрыть, как дотоле безучастная ко всему Салли поднялась со своего места, вынула из кармана серебряный браслет и протянула его Астонции. Вот тут Тони и раскрыла рот, потому что она узнала в этом украшении свадебный подарок миссис Торпман от матери, который хозяйка надевала лишь по самым особенным случаям и всегда тщательнейшим образом запирала в шкатулке. Как Салли удалось украсть эту вещицу, да ещё и под носом у самой Тони?

Дульсемори с изумлением приняла подарок:

– Премного благодарна. – Она подумала и застегнула украшение на щиколотке. – Можете пользоваться нашим гостеприимством сколько угодно, правда, у нас совершенно нет места.

– Мы хотим твоей крови, – решительно, но совершенно спокойно сказала Салли. – Ты сделаешь нас вампирами. Сначала её.

– Откуда ты?.. – задохнулась бы Дульсемори, если бы ей всё ещё нужно было дышать.

– Ты носишь в левом кармане мёртвую богиню, – не обращая на неё внимания, продолжила Салли. – Даже сейчас ты ощупываешь её голову, потому что нервничаешь. Это богиня – твоя мать, не по крови, а по силе. Её сила сделала тебя той, кто ты есть, эта сила даёт мне знания. Богиня придёт за тобой, бойся этого. Придёт за тобой и за своей последней жрицей. Они обе ищут тебя и непременно найдут. От первой тебе нужно бежать, но одна ты далеко не убежишь. Вторую необходимо найти, но сама ты не сможешь.

Салли замолчала. Она не смотрела ни на кого из присутствующих. Тони оставалось только поражаться сильно превышенной за последнее время норме по пророчествам Салли. Раньше она никогда не говорила так много и так подробно.

Астонция медленно пятилась и наконец коснулась лопатками стены. Она сглотнула:

– Что мне делать?

– То, что уже делаешь, и то, что мы тебя просим. Собирай армию, обрати нас с сестрой.

Девочка задумалась и медленно кивнула.

– Иди сюда. – Она всё ещё с опаской смотрела на Салли.

– Сначала сестру.

– И ты будешь продолжать рассказывать о моём будущем и прошлом?

– Нет, – решительно ответила Салли, всё так же вглядываясь в пустоту. – Это было наше последнее пророчество. Но мы тебе ещё поможем.

Когда обратили Тони, девочку долго шатало из стороны в сторону. Ей трудно было стоять на ногах.

– Бывает, все переживают переход по-разному, – ободряюще сказала Астонция. – Пошатает и пройдёт. Прости, Салли, до тебя мы доберёмся только завтра, сегодня я уже совсем обессилена. Пока можешь ещё что-нибудь напророчить.

И она, тоже пошатываясь, побрела в свою комнату и не выходила оттуда до следующего утра, с непривычной серьёзностью что-то обдумывая. Возможно – что было совсем уж необычно для Астонции, – делала какие-то записи.