Клер Дедедер

Йогиня. Моя жизнь в 23 позах йоги

Пролог: Уштрасана[1]

Заняться йогой в середине жизни – всё равно что раздобыть вдруг досье о себе, досье с информацией, без которой вполне можно было бы и обойтись. Информация начала поступать очень скоро, стоило только начать занятия. Как-то пасмурным январским днем наша группа человек из двадцати медленно, осторожно опускалась в позу верблюда, словно пловцы, входящие в ледяную воду.

Мы стояли на ковриках на коленях, стопы направлены назад. Смысл позы был в том, чтобы потянуться назад двумя руками и ухватиться за пятки, потом подать таз вперед, а грудную клетку вытолкнуть вверх. Со стороны было похоже на сцены из порнофильма, но я честно старалась.

Итак, я выполнила позу один раз. Завела руки за спину. Вытолкнула бедра вперед, надеясь, что грудь при этом взлетит вверх. Поясница сжалась. Я медленно поднялась, и это было еще страшнее, чем сама поза.

Я села на минутку и стала смотреть, как другие тянутся, выталкивают бедра и поднимают грудь. У них явно ничего не сжималось, во всяком случае, это не отражалось на их лицах. Да, эти ребята знали, что делают. Я опустилась в позу ребенка и почувствовала, что руки пахнут луком. Перед тем как бежать на йогу, я нафаршировала курицу и поставила ее в духовку. Курица была моим пропуском, разрешением уйти из дома. Оставила еду для Брюса и нашей годовалой дочки Люси – всё равно что себя. Синекдоха – часть, представляющая целое, парус, символизирующий флот. Корона – символ короля. Курица – символ домохозяйки и молодой мамы.

Вообще-то, мне не обязательно было это делать. Брюс хорошо готовил, прошел славную холостяцкую школу: спагетти с соусом из банки и так далее. Но я всё равно старалась. Запекла в духовке курицу – значит, я хорошая жена. Эта курица символизировала всё: любовь, заботу, опеку – полный набор в форме толстобокой несушки из экологического супермаркета. Уштрасана. Хм…

Попробую еще раз. Я медленно опустилась в позу, одновременно потянувшись грудной клеткой к потолку.

– Отпустите себя, – проговорила наша инструктор, Фрэн. – Выдыхайте в напряженные участки. Пусть ум освободится от повседневных забот. – Нашел ли Брюс вкусный хлеб, который я оставила на кухне? Хлеб – чтобы загладить чувство вины. Пусть жуют, пока я тут прохлаждаюсь, воображая, что в Индии. Надо было купить им индийских лепешек, что ли.

Вдруг в груди что-то затрепетало, и я перепугалась. Мне почудилось, будто что-то внутри меня сейчас лопнет.

Аккуратно поднявшись, я обратилась к Фрэн:

– Ммм… Фрэн? В этой позе у меня в груди возникает такое… странное ощущение, как будто струна вот-вот лопнет.

Фрэн тем временем поправляла кого-то в другом конце зала. Исправляя позу, она была похожа на добросовестную швею: на дюйм распустить здесь, тут разгладить шовчик, и всё будет как надо. Не хватало лишь булавок в зубах да сантиметра на шее. Не отвлекаясь и не глядя в мою сторону, она ответила:

– О, это страхи. Попробуй еще раз.

Страхи. А я и не знала, что они у меня есть.

1. Триконасана[2]

Румяная, пухлая, покрытая пушком, наша малышка была как аппетитный персик. Только тяжелее, намного. Хотя я держала ее на диете из одного грудного молока, она тяжелела и тяжелела. Толстела от здоровой жизни.

У истории о том, как я кормила свою дочь, тупиковый конец. Малышка процветала, плавая в нескончаемых молочных реках нектара, предназначенного специально для нее. Когда ей исполнилось десять месяцев, мне стало казаться, что мы с ней весим одинаково. Я взваливала ее на колено, и она смотрела на меня с таким восторгом, а потом, несколько раз в день, присасывалась. Я же смотрела на нее с не меньшим восторгом, поражаясь тому, как легко способна удовлетворить другое существо. Она сосала грудь целеустремленно и счастливо.

Но была одна проблема. Держа ее на руках во время этих марафонов по вскармливанию, я ясно ощущала, что она сдавливает что-то очень важное внутри меня. Может, селезенку, а может, что-то еще. Я пыталась ложиться на бок, но малышка требовала так много молока, и кормления длились так долго, что это было невозможно. От молока она становилась такой… ээ… здоровенькой, что мне было всё труднее производить это молоко. (Тут и загвоздка.)

Теперь вспомните на минутку конец 1990-х. Кормление грудью, по крайней мере у нас в Сиэтле, тогда представляло собой странное сочетание хобби для энтузиастов и морального императива. Стоило отъехать на тридцать миль к северу, в пригороды, где жили двоюродные сестры мужа, и вы сплошь и рядом видели мамаш, затыкающих ротики своим младенцам бутылочками с искусственной смесью. Но в Сиэтле кормление из бутылочки позволялось лишь тем матерям, кто работал полный день, точнее, няням их детей, и даже в этом случае бутылочки были наполнены грудным молоком, сцеженным через молокоотсос. Отлучение от груди раньше года просто не практиковалось. И кто установил эти правила? Мы же сами. Мы были мамами, начитавшимися умных книжек. Мы каждую ерунду смотрели в «Википедии». Мы знали, например, такие факты: Американская ассоциация педиатров рекомендует оптимально год грудного кормления для правильного развития иммунитета и мозга ребенка. Для таких мам, как мы, «оптимально» означало «обязательно», а «год» – «несколько лет». Сиэтл конца 1990-х был городом, где мальцы подбегали к мамам на площадке подзаправки и, кинув в ответ «Спасибо, детка», неслись дальше играть в футбол.

Но Люси еще не исполнилось и десяти месяцев; соответственно, мне нельзя было отлучать ее от груди как минимум до года. Если моя проблема кажется вам дурацкой и недостаточно серьезной, чтобы переживать из-за нее, это говорит лишь об одном: вы никогда не были молодой мамой и не жили в либеральном анклаве в конце прошлого века. Пока я раздумывала над тем, отлучать ее или нет (а Брюс, мой муж, притворялся, что мои терзания ему интересны), случилось неизбежное. Я сорвала спину. Теперь середина спины у меня постоянно стреляла, как у согбенного старикашки. Я не могла сидеть прямо на стуле, лежать на диване, поднимать пакеты с продуктами. И тогда я прекратила кормить грудью.

Теперь, после десятилетнего стажа практики йоги, меня так и тянет выдать по этому поводу что-то мудрое, например: я была готова бросить кормление, и мое тело приняло решение за меня. Но тогда я еще не верила в подобную чушь. Вместо этого я погрузилась в мутное болото из угрызений совести, к которым, однако, подмешивалось чувство облегчения. На людях я утверждала, что меня несправедливо лишили полноправного, Богом данного, узаконенного года грудного вскармливания. Перед мужем извинилась в своем недостойном поведении. В присутствии подруг сокрушалась: «О нет! Представьте, не могу кормить малышку!» Но внутри меня всё тайно ликовало. Ведь моя селезенка снова принадлежала мне.

Мы жили в Финни-Ридж, районе на севере Сиэтла, населенном образованными белыми людьми с либеральными взглядами и добрыми намерениями. Впрочем, то же можно сказать о любом другом районе на севере Сиэтла. В Финни-Ридж нет вывесок «Злая собака». У нас такие: «Пожалуйста, будьте бдительны, в доме собака».

Когда я начала жаловаться на боли в спине (а делала я это часто и с чувством), у моих соседей был один ответ: займись йогой. Мой врач сказал, что есть позы, которые помогут укрепить спину. Кассирша в супермаркете посоветовала купить хороший видеокурс по йоге в соседнем эзотерическом магазине. Даже бомж, торгующий газетами для бомжей у входа в супермаркет, высказался: «Не забудьте купить коврик! Без коврика йогой заниматься сложно».

У меня уже было определенное сложившееся представление о йоге. Я думала, что йогой занимаются богатенькие сорокалетние домохозяйки, которым некуда время девать, или худющие фанатичные двадцатидвухлетние вегетарианки – бывшие гимнастки. Меня очень смущал тот факт, что белые люди стремятся изменить себя, практикуя обычаи темнокожих людей, – подозрительная тенденция, на мой взгляд.

Несмотря на эти довольно безосновательные, но прочно укоренившиеся убеждения (моя специальность), я годами подозревала, что мне, возможно, придется заняться йогой. Я была нервной. Вечно сомневалась, теребила волосы. Я была из тех, кто практически сгорает от нервной энергии. У меня постоянно тряслись руки, так что весь мир был осведомлен о моей тревожности. Буквально пару недель назад я сидела в кофейне, кормила Люси кусочками крекера и пыталась одновременно пить кофе, держа чашку дрожащей рукой. Тут ко мне подошел какой-то мужчина и представился «энергетическим целителем». Не успела я придумать, как бы его отшить, как он взял мою трясущуюся руку и мрачно проговорил:

– Вам не помешало бы со мной поработать.

– О! – ответила я, нервно улыбаясь. – Простите! Эта трясучка у меня с детства, а в последнее время из-за малышки я еще плохо сплю. И кажется, переборщила с кофе, – неубедительно заключила я.

– Вы много курятины едите? – спросил он. – Может вызвать отток энергии.

Я встала, пролив кофе, и мигом загрузила Люси в коляску.

– До свидания! – бодро помахала я и вышла из кофейни, теряя остатки энергии буквально на ходу.

Йога казалась самым подходящим для меня средством: лекарством, что помогло бы успокоиться. Но, с другой стороны, и самым неподходящим: ведь тогда все бы увидели, какой развалиной я стала, заметили бы мою дрожь, беспокойство и тревогу. Застыть в неподвижности, удерживать позу – это меня пугало. Что скрывается под моим фасадом нервной болтовни?

Но теперь всё изменилось. У меня родился ребенок. И я должна была носить ее. Я готова была пойти на что угодно, лишь бы ко мне вернулась способность носить ее на руках. Но занятие йогой… это было слишком. Как и многие, я боялась очутиться в зале, где все делают позы хорошо. Тогда я еще не знала, что в йоге крайне редко бывает так, что все без исключения в зале делают позы идеально. А если вдруг случится попасть в такой класс, скорее всего, окажется, что там одни придурки.

Я решила, что лучше всего купить видеокурс: возможно, так удастся получить все преимущества, не подвергаясь малоприятному унижению. И вот одним теплым осенним вечером я собралась наконец в эзотерический магазинчик. Усадила сильно сопротивляющегося ребенка в коляску. Это вызвало очередной приступ материнской вины: коляски недавно вошли в список запрещенных субстанций у молодых мам Сиэтла. Видите ли, когда малыш находится так далеко от матери, он не чувствует с ней связь: гораздо лучше для него висеть в уютном рюкзачке на спине или – никуда от этого не денешься, – опять же, на материнской груди. Детей у нас в Сиэтле принято было носить в слингах или «Снагли» (устройство, в нашем доме известное как «Вконец-Обнагли»), Была еще теория о том, что ребенок должен видеть мир с той же высоты, что и мать. Сейчас, когда я это печатаю, бредовость идеи бросается в глаза, но когда я впервые ее услышала, она почему-то не вызвала возражений. Короче, нежелание отказаться от коляски в наших краях стремительно становилось еще одним способом сообщить всему миру: первое – что вам на своего ребенка плевать; второе – что вы деревенщина, неосведомленная о последних тенденциях детского воспитания. И всё бы хорошо для тех, чьи детишки были легкими, словно сделанными из пробковой древесины, но мы с моей приятно упитанной мадемуазелью оставались ярыми приверженцами колясок. И вот осенним вечером мы покатили в магазин. Малышка в коляске снисходительно терпела свою равнодушную деревенщину-мать.

Я много раз проходила мимо эзотерического магазина, но никогда не заглядывала внутрь. Я втащила коляску в зал, и в нос тут же ударил резкий, как в церкви, запах благовоний. Всё в магазине было пыльным и каким-то перекошенным. Журнальные стойки стояли накренившись, книги были навалены кое-как, а плакаты с чакрами, волшебными грибами и звездными картами развешаны под разными углами, но ни один не висел ровно.

Я нашла покосившуюся стойку с видеокурсами по йоге. Некоторые из изображенных на обложках людей были оранжевыми. У других на голове были навороченные тюрбаны. Кто-то выглядывал из-за надписей, сделанных, типа, средневековым шрифтом с завитушками. Я выбрала кассету «Йога для начинающих», которая выглядела не экстремально. Женщина на обложке не была оранжевой и не носила головных уборов. Шрифт надписи не напоминал творчество психопатов из дурки.

Затем я выбрала коврик, расплатилась, и мы с малышкой поспешили убраться восвояси.

В тот вечер Брюс дал Люси бутылочку (переход на искусственное кормление прошел без эксцессов, слава богу), а я тем временем отправилась в комнату с телевизором, которую, как и все остальные в Финни-Ридж, мы, естественно, отказывались так называть. Я поставила кассету. Светловолосая женщина смотрела в камеру из своего безмятежного мирка, в котором цвели горшечные орхидеи. Она быстро объяснила, что не надо перетруждать себя и следует двигаться в своем темпе, после чего занятие йогой началось. Женщина сидела с закрытыми глазами. Я сидела напротив и смотрела на нее. Видимо, то была разминка. Это приятное времяпровождение продолжалось недолго – увы, вскоре настал черед асан. И тут-то я и услышала то, что мне не понравилось.

– Прыжком расставьте ноги на ширину около метра, – проговорила светловолосая. Я выполнила приказ. – Теперь заверните левую стопу на сорок пять градусов, а правую на девяносто. – Сделано. Да вы только взгляните на меня! – Потянитесь правой рукой к правой ноге и плавно опустите ладонь на лодыжку, щиколотку или стопу, как удобно. – Я слегка покачнулась, но сделала. – Медленно разверните корпус к потолку и вытяните левую руку вверх! – И… бах! Тут я с грохотом плюхнулась на пятую точку и вытаращилась на инструкторшу, чье выражение лица, как ни странно, не изменилось. Она была как озеро в безветренный день. Спокойным голосом – таким разговаривают со старичками, убеждая их пройти пару шагов по больничному коридору до туалета, – она произнесла: – Три-ко-на-са-на. – Говорила она не спеша, ей явно нравилось звучание… наверное, санскрита? – Поза треугольника, – пояснила она.

Тут я перемотала кассету и попробовала еще раз. Правую стопу на девяносто градусов, левую под углом. Вытянуть правую руку. Опустить правую ладонь на лодыжку. Тут я заволновалась. Как я подниму руку? Как развернусь к потолку? О черт, ну ладно, сейчас или никогда. Выбросив левую руку в воздух, я развернула туловище, ну может, на миллиметр. Тело заныло.

Я поймала свое отражение в темном окне – горбун из Нотр-Дама. Снова перемотав кассету, прослушала все инструкции и снова приняла эту странную позу… Какие-то части моего тела натыкались друг на друга, а ведь раньше они не встречались никогда. Что-то где-то болело. У меня возникло подозрение, что болеть не должно.

Теперь, вспоминая тот день, я понимаю, что тогда усвоила самый важный в йоге урок: найди хорошего учителя. Или хотя бы живого учителя. Моя спина болеть не перестала, и хотя обезболивающие мощно действовали, я, к сожалению, не могла принимать их постоянно. Я работала книжным обозревателем. (Если когда-нибудь решите зарабатывать на жизнь таким способом, подумайте получше.) А когда принимала обезболивающие, романы, которые я рецензировала, вдруг становились намного интереснее. Поскольку критическая оценка была моим единственным талантом, пришлось слезть с колес, хоть и неохотно.

В моей голове прочно засела идея, что йога каким-то образом изменит меня к лучшему. Я стану лучше, чем была, и лучше других. Более моральной, что ли. Мне нравилось говорить о себе так: «Я занимаюсь йогой». Язык пока не поворачивался назвать себя «йогом» или «йогиней». Но я уже представляла, как стану стройной, а может, даже худой, а кожа приобретет таинственное сияние. Спина болеть перестанет. Да, явно настало время мне сходить на настоящее занятие йогой. И вот через неделю, дождливым октябрьским днем, я оставила малышку с мамой и поехала на другой конец города, в йога-клуб, куда ходила моя подруга Катрина. Вообще-то, она была немного тронутая, но зато у нее была потрясающая задница, поэтому я и подумала: какого черта!

За входной дверью меня ждала студия, вестибюль которой был декорирован в стиле «не бойтесь, мы не секта». Стены выкрашены в белый и завешаны красивыми бамбуковыми панелями; пол из золотистого дерева ничем не покрыт и вылизан до блеска; аккуратные шкафчики поджидали наши туфли. Все было белым, чистым, словно этот клуб был создан для хирургических операций – или шведов. Единственным пятнышком цвета были тибетские флажки, натянутые над дверью. Отринув свой давний принцип никогда не входить в помещения, украшенные тибетскими флажками, я сняла туфли, заплатила десять долларов бледной девушке за стойкой и вошла в зал, где уже сидели восемь – десять молодых женщин на ковриках. Хотя это было занятие для начинающих, все они выглядели уже подтянутыми, и вид у них был довольно строгий. Блестящие волосы затянуты в аккуратные хвостики. Очень йогические хвостики. Они сидели со скрещенными ногами и прямыми спинами, устремив взгляд в пространство, и выглядели так, будто в любой момент готовы предаться, ну скажем, рисованию пейзажей.

Я виновато улыбнулась. Худшая из моих привычек, от которой надеюсь избавиться годам к восьмидесяти. О да, когда мне будет лет сто, может, наконец научусь входить в комнату с таким видом, будто мне все равно. Я расстелила коврик и села на него. Меня охватила глубокая печаль, которая всегда сопровождает все мои начинания в области физической активности. Спорт мне никогда не давался, чувствую себя зрителем даже на поле в разгаре матча.

Бамбуковые ширмы просеивали свет из вестибюля, отбрасывая сетчатую тень. Чувство собственной никчемности усилилось. Я взглянула на своих безмятежных соседок и подумала: верят ли они, что просветление настигнет их здесь, в пронизанной сквозняками йога-студии в торговом центре? Глядя на этих белокожих женщин, тибетские флажки над входом и маленький алтарь в углу, я вдруг почувствовала, как все мои предубеждения по поводу йоги разом подтверждаются. Передо мной были белые женщины, озабоченные лишь удовлетворением собственных прихотей. Ни одного индуса в этом зале не было, будьте покойны.

Вошла женщина двадцати с чем-то лет и расстелила коврик напротив нас. Ее густые светлые волосы были явно подстрижены в дорогом салоне. Брови искусно выщипаны. Костюм для йоги был черным и обтягивающим. Она выглядела так, будто еще пять минут назад была инструктором по степ-аэробике. Я не удивилась бы, узнав, что зовут ее Дженнифер.

– Меня зовут Атоса, – проговорила она.

Да ладно, сестричка, как же!

– Сядьте в удобную позу, – продолжала Атоса. – Сложите пальцы в гьян-мудру. Мудры – это йога для рук. – Она сделала колечко, сложив кончики больших и указательных пальцев на обеих руках, и я скопировала ее действия. Я чувствовала себя глупо, но и прекрасно. Мои пальцы теперь выглядели очень йогическими.

– Начнем класс с долгой мантры «Ом», – пропела Атоса. – Сделайте вдох и пойте на выдохе. – Я исподтишка оглядела своих соседок. Они выглядели спокойными, расслабленными, как в рекламе пены для ванны. Я сделала вдох и пропела «Ом», прерывисто и хрипло. Зато «Ом» Атосы прогремел на весь зал, раскатившись прекрасными волнами. – Мантра «Ом» начинается с нижних центров, поднимается к сердцу и выходит из макушки головы. По пути она проходит через все чакры. – Атоса перечислила их все, указав, где они находятся и какого цвета. Занятия йогой, как я узнавала, подразумевали много говорильни.

Далее мы выполнили последовательность из жутко неудобных поз (впоследствии я узнала, что то было солнечное приветствие А). Мы тянулись к небу, касались пальцев ног и делали выпад одной ногой. Потом – собаку мордой вниз: обе ладони на полу и обе стопы тоже, а таз торчит в потолок. Снова выпад, еще раз дотронуться до пальцев ног – и, как в самом начале, потянуться к небу. Я раскраснелась, дыхание сбилось, появилась дрожь. Во время следующего глубокого выпада Атоса с тревогой взглянула на меня. В ее взгляде читалось искреннее беспокойство, только вот волновалась она не о моем самочувствии, а о том, как бы какая-то неумеха не рухнула в обморок у нее на занятии.

– Вам нужны кирпичи, – отчеканила она и принесла мне с полочки пару пробковых кирпичей, заставив поставить на них руки.

С тех пор она не спускала с меня орлиного взгляда.

– Сегодня поработаем над триконасаной, – заявила она. О, триконасана. Мой кошмар.

– Разверните коврики перпендикулярно моему. Прыжком расставьте ноги примерно на метр, – приказала она, и скачки начались.

Мы делали триконасану снова и снова: у стены, в центре зала, с партнером, который тащил за вытянутую руку. И каждый раз меня скрючивало, как паралитика. Меня трясло, я обливалась потом и стискивала зубы. Все мои ожидания подтвердились: йога, как увеличительное стекло, умножила мои ограничения во сто крат.

Поза треугольника повергала меня в особое недоумение, ведь, по сути, это была очень простая поза. Стоишь с широко расставленными ногами, опустив руку на лодыжку. Просто, как пирожок. Только вот не так уж просто. (Вообще-то, даже с пирожком не так уж просто, если делать тесто самому.) Оказалось, каждое движение в триконасане таит подвох.

Атоса принялась отчитывать нас. Точнее, меня.

– Вам нужно раскрыться. Смысл триконасаны в том, чтобы создать больше пространства. – Я попыталась раскрыться. Создать пространство. Но снова скрючилась.

В конце занятия мы легли на спину в шавасану – позу трупа, – свободно раскинув руки. Но даже это у меня не получилось. И хотя мои глаза были закрыты, я чувствовала, что Атоса смотрит на меня и видит, как напряжены мои плечи, стиснуты челюсти и нахмурен лоб.

Наконец мы сели. Атоса затянула завершающую мантру «Ом» и сказала, что, если у кого-то есть вопросы, можно подойти к ней после занятия. Я поймала ее на слове, дурочка.

– Да? – вздернула она идеально выщипанную бровку.

– Ммм… вы не объясните мне позу треугольника?

– Вы имеете в виду триконасану?

– Да. Триконасану.

– Вам нужно учиться создавать пространство в грудной клетке. Смотрите. – Она изящно шагнула широко, поставив стопы под углом, и легко развернула корпус, устремив взгляд вверх, точно над звукоизолирующим потолком ей открылась бесконечность. Затем прыжком соединила ноги. – Видите? – бодро проговорила она.

Я вспомнила, как Джули Петерсон в первом классе хвалилась нам, что умеет делать колесо.

Я попробовала повторить.

– Нет, – отрезала Атоса. – Вам нужно больше раскрытия. Вы слишком сгорбились.

Я виновато улыбнулась, ответила: «Буду стараться» – и ушла.

Я решила, что никогда больше не хочу видеть Атосу. Будь в нашем мире хоть капля справедливости, ее давно бы депортировали, желательно на остров, населенный полностью раскрытыми людьми, умеющими создавать пространство в грудной клетке.

Но несмотря ни на что, желание заняться йогой почему-то меня не покидало. И на следующей неделе я заметила небольшую йога-студию совсем рядом с домом. Выглядела она очень непритязательно: логотип с рисунком йога – или Будды? – небрежными мазками кисти. Мне не очень-то хотелось заниматься йогой в студии, похожей на дешевый китайский ресторан, но от моего дома до нее было всего пять минут, а в расписании значился класс для новичков в семь вечера, то есть как раз в то время суток, когда я обычно просыпаюсь, начинаю оглядываться и замечать, что вокруг что-то происходит. И я решила попробовать.

Когда я добралась до студии, уже стемнело, и из вестибюля на улицу лился жизнерадостный золотистый свет.

Я подошла к стойке, за которой хозяйничал серьезный парень с пучком на голове. Мое сердце упало. После Атосы мне было не вынести общения с еще одним безупречным ледяным красавчиком. Я назвала свое имя и вручила ему десять баксов.

– Добро пожаловать, – зловеще проговорил он, точь-в-точь Дракула в спортивной майке.

Я вошла в зал. И там оказались не одни только девушки! Нет, представьте, там были самые разные люди. Несколько молодых людей в спортивной форме, две пожилых женщины в обтягивающих костюмах из фиолетовой лайкры и группа слегка целлюлитных девиц примерно моего возраста, явно молодых мамочек, у которых молоко чуть не просачивалось сквозь майки. А еще был старикан в джинсах и кожаном ремне. Кожаном ремне! Даже я не опозорилась до такой степени. На секунду я даже почувствовала свое превосходство, но потом меня застигли врасплох: все ученики повернулись ко мне, улыбнулись и поздоровались. За весь свой опыт занятий йогой – то есть одно занятие – я никогда не встречала ничего подобного!

Вошел парень с пучком. Он молча сел, и я приготовилась к очередным псевдоэзотерическим священнодействам. Но вместо этого он оглядел зал и улыбнулся. Он словно зажегся изнутри, как будто на спине у него была кнопка ВКЛ, и ее только что нажали. Перед тем как заговорить, он рассмеялся.

– Привет. Меня зовут Джонатан, – сказал он. – Быть новичком трудно. Но вам повезло. Ведь у вас есть возможность построить что-то прекрасное с фундамента, не имея за спиной ни старых ошибок, ни плохих привычек.

Теперь я уже знаю, что это обычная для йоги болтовня, но Джонатан действительно верил в то, что говорил, и это меня зацепило. Закончив свою речь, он снова рассмеялся, словно говоря: да вы вообще можете поверить, какими безумными делами мы тут с вами занимаемся? Я оглянулась. Все улыбались.

Потом мы сели и подышали немного. После чего Джонатан вскочил и заявил:

– Сегодня работаем над позой треугольника!

Я приготовилась, что мной сейчас начнут понукать: прыжком расставить ноги широко, раскрыться, что бы это ни значило, – и вот я снова горбун из Нотр-Дама, а инструктор неодобрительно косится на меня. Ну да ладно. Однако Джонатан хоть и велел нам расставить ноги, но без прыжка. Мы просто спокойно шагнули на метр, и всё. И когда наши стопы оказались на ширине метра, Джонатан сказал:

– Мы поработаем над разворотом таза. В этом вся поза треугольника. В расположении бедер.

Он сделал треугольник к правой ноге. А потом подал левое бедро влево и восторженно проговорил:

– Видите? Видите, как это простое действие – отвести левое бедро назад – помогает создать складочку между правым бедром и пахом? Эта складочка – то, что нам надо, основа позы треугольника.

Мы все подали левое бедро влево. И, как один, взглянули на правое бедро. И что вы думаете? Вот она, складочка! Мы просияли.

– Посмотрите на эти складки. Это и есть треугольник, – сказал Джонатан. Кажется, он был искренне счастлив за нас. – Вы его делаете! Но можно сделать больше. Можно потянуться правой рукой к правой ноге, опустить руку, повернуть корпус и поднять левую руку к потолку. Но это лишь добавления. А вы уже делаете позу треугольника.

Я снова и снова принялась отводить левое бедро, глядя, как в правом паху появляется складочка. Больше тридцати лет я жила в этом теле и не знала, что оно способно принимать такие формы.

Спустя некоторое время мы попробовали вытягивать правую руку. Это было чудесно – рука как будто вырастала из паховой складочки. Потом мы опустили ладонь вниз.

– Опускайте ее, куда угодно, – подсказал Джонатан. – Куда больше нравится.

Моя приземлилась на колено. Мы плавно развернули корпус. И вытянули левую руку как можно лучше. Моя не выпрямилась до конца, она лишь устремилась к потолку. Но направление было задано.

Джонатан ходил по залу и наблюдал за нами. Рядом со мной он остановился и сказал:

– Попробуйте прижать к полу мизинец левой ноги. – Я сделала, и вдруг почувствовала позу лучше. Я смогла понять, или хотя бы приблизилась к пониманию того, что делаю, а ощущение борьбы с собственным телом исчезло. Меня поразили произошедшие изменения. Представьте, если бы кто-то показал вам, как починить коленчатый вал, слегка подвинув боковое зеркальце? То же ощущение.

В этом классе мне говорили, что делать, и я тут же чувствовала результат. Совсем не похоже на материнство, где правила менялись каждый день, а планка была установлена выше Луны.

Разумеется, всё это не слишком отличалось от того, что происходит на любом занятии по фитнесу – взять хотя бы степ-аэробику, где тренеры с удовольствием приказывают вам, что делать, крича в свои микрофоны. Но я интуитивно понимала, точнее догадывалась, или, если быть совсем честной, искренне надеялась, что йога приведет к другому результату. Я буду делать, что мне говорят, и стану лучше. Йога избавит меня от тревожности, научив правильно дышать и расслабляться. Но она также избавит меня от тревожности, потому что я стану более возвышенным, совершенным человеком на другой ступени эволюции – человеком, которому не нужно будет каждую минуту бояться что-то сделать неправильно.

Джонатан продолжал:

– Представьте, что вас сжали между двух стеклянных стеночек. Не намертво, конечно.

Я попыталась представить себе это. Выглядело по-дурацки.

– Эта плоскость, пространство между двумя воображаемыми стеклянными стенами, называется корональной плоскостью, – объяснил Джонатан. – При выполнении позы пусть ваше тело остается в этой плоскости. Не наклоняйтесь вперед и не выпячивайте зад. Держитесь корональной плоскости.

Эти инструкции показались мне самыми бессмысленными из всех, которые я слышала. Вообще, сама поза треугольника была довольно бессмысленной. Ну зачем воображать себя треугольником? Тут же вспомнилась песенка группы «They Might Be Giants» о треугольном человеке, который ходил и давал всем по башке. Может, на самом деле эта песня была про йогу?

Все эти мысли крутились в моей голове, пока я пыталась загнать себя в треугольную форму. Тем временем Джонатан давал объяснения с такой уверенностью, будто корональная плоскость и необходимость поместить себя в ее пределы были самым важным в нашей жизни. Может, он был и прав. В любом случае, не могла же я повернуть назад сейчас. Поэтому я стояла и держала позу. Этот маленький акт подчинения повлек за собой глубокий и непредсказуемый результат, которому предстояло изменить всю мою жизнь в последующие несколько лет. Йога с ее странной, непознаваемой и даже чудной логикой вошла в мою жизнь. Хорошо это или плохо – но она вошла в мою жизнь. Будь что будет, думала я, вытягивая руку к небу, углубляя паховую складочку и пытаясь уместиться между двух стеклянных стенок.

В конце занятия мы лежали в шавасане. Я чувствовала себя усталой и довольной. Я лежала неподвижно, словно на лугу, и мне даже казалось, что над головой раскачиваются деревца. Потом Джонатан тихо заговорил:

– Спасибо, что разделили со мной этот вечер. В йоге мы говорим «намаете», что означает «я приветствую божественное в тебе». – Он качнул своим пучком на затылке и сказал: – Намаете.

Мы склонили головы в ответ и хором повторили: «Намаете». Я повертела это слово на языке, как вкус незнакомой пряности.

2. Гарудасана[3]

Мы были поколением женщин с потухшими глазами, женщин, стремившихся всё делать «правильно». Нас, молодых мам из северного Сиэтла, интересовало лишь одно: как бы не совершить ни одной ошибки. Кормление грудью было всего лишь первым пунктом в длинном и трудновыполнимом списке дел, где также значились: приготовление пищи из экологически чистых продуктов, приобретение дорогих деревянных игрушек, создание домашнего пространства, способствующего развитию малыша, и посещение лекций для родителей. Также следовало спать с ребенком в одной кровати, проследить, чтобы в доме не было токсичных веществ, использовать только тканевые подгузники, носить ребенка в слинге, ни в коем случае не покупать детское питание из баночек, а готовить всё самой, одевать малыша только в вещи из экологически чистой ткани и вступить в детскую группу, чтобы ребенок мог общаться со сверстниками. При этом ни в коем случае не увольняться с работы, но непременно мучиться угрызениями совести, что не можешь быть полноценной неработающей матерью. Наслаждаться активной сексуальной жизнью. Но только с супругом. И разумеется, не забывать сортировать мусор.

Мы с Брюсом старались как могли быть хорошими родителями. По правде говоря, мы только и делали, что старались как могли. Таковы уж были правила: написала тысячу слов в день, приготовила ужин из экопродуктов, позвонила родителям – лучшая, лучшая, лучшая во всем всегда. Мы всё пытались делать правильно, как и все наши друзья. Никаких пластиковых игрушек, ведь они выделяют ядовитые вещества – звучит бредово, но тем не менее наводит ужас. Мать и ребенок должны были пить только экологически чистое молоко. Все мы слышали о том, что в обычные молочные продукты теперь добавляют гормоны, отчего месячные начинаются уже у девятилетних. Покупка мяса тоже стала проблемой. Теперь нельзя было так просто забежать в лавку на углу и выбрать любой кусок. Нет, приходилось тащиться в экологический супермаркет и брать мясо от коровки, всю жизнь пасшейся на лугу, отчего в семейном бюджете появлялись огромные дыры.

Моей жизнью управляло стремление во всем быть правильной. Мне был тридцать один год. Все мои знакомые молодые мамы, по крайней мере того же возраста и из тех же краев, жили по тому же кодексу. Он был вариацией давно известного невроза под названием «перфекционизм», за тем исключением, что мы не были зациклены на внешности. Нам было всё равно, как мы выглядим. Мы стремились к моральной чистоте во всех аспектах жизни. Ее символизировала чистота, которую нам хотелось видеть в мире: мы жаждали очистить океан от ртути и почву от мышьяка; ратовали даже за прочистку труб на угольных заводах. Мы отказывались от промышленных моющих средств и переходили на уксус. Как чумы избегали консервантов в продуктах и покупали автоматы для изготовления органической газировки. Мы стремились быть чистыми изнутри, чтобы стать достойными своих детей. Мы видели, что они чисты. И не хотели быть теми, кто нарушит эту безупречность.

Но в основе нашей «правильности» лежал страх. Что, если мы прекратим соблюдать правила? Мы не хотели знать ответ на этот вопрос. Поэтому соблюдали правила даже во сне.

Хотя, возможно, меня единственную обуревал этот страх. Возможно, я одна, измельчая сваренную на пару морковку в мельничке для приготовления детского питания, чувствовала, что, вращая маленькую ручку, предотвращаю тем самым наступление страшной катастрофы. Я чувствовала, что стоило сойти на шаг с дорожки совершенства, и беда не заставила бы себя ждать; нет, я могла всё, и я всё делала идеально. Недавно став матерью, я поражалась тому ужасу, который сопровождал меня почти ежеминутно. Изредка я чувствовала удовольствие, но лишь оттого, что ужас отступал. Как будто став матерью, я превратилась в Камю.

Разумеется, на словах я высмеивала бредовые правила для молодых родителей, но вместе с тем следовала им неукоснительно. Йога же, по моей задумке, должна была помочь мне стать новым человеком. Если бы я хотя бы внешне начала выглядеть умиротворенной, с экзистенциальным страхом было бы покончено – а худшего страха я не испытывала с подростковых лет, когда носила длинное пальто.

Той осенью все мои дни и ночи проходили в мечтах о йоге. Как тринадцатилетняя девочка, получившая в подарок нового пони, я занималась дома, делая наклоны вперед одновременно с домашними делами. Учила Брюса выполнять собаку мордой вниз. Расхваливала Джонатана на все лады и постоянно цитировала его. Мечтала поехать в Индию и поучиться у его гуру. Перед сном я повторяла в уме точную последовательность асан, которую мы в тот день выполняли. Обычно первые двадцать минут занятия я помнила довольно точно, потом всё сливалось в трудноразличимый йога-компот, и я засыпала. Дни становились прохладнее, холодный ветер шелестел в деревьях; листва окрасилась в оранжевый и красный, а потом быстро стала коричневой, а я всё время думала о йоге – йога и Люси стали моими двумя полярными звездами. Брюса как будто и не было. Тогда я еще не понимала опасности такого расклада.

Вечера вторника и четверга стали центром моей Вселенной, двумя верблюжьими горбами на плоской спине рабочего дня. В промежутках я работала над позами, дыханием, собой. Я не совсем понимала, что делаю. Действительно не понимала. Что это – упражнения для тела? Медитация? Или что-то еще? Джонатан объяснил, что хатха-йога означает «любая практика асан». Разновидностей хатха-йоги было множество: йога Айенгара, где особое внимание уделялось правилам выравнивания; аштанга, динамичная йога; восстанавливающая йога и еще бесчисленное количество направлений. «На этих занятиях мы не относим себя к определенному стилю. Мы черпаем из разных традиций. Поэтому этот класс называется просто „хатха-йога“. „Ха“ означает правая половина тела, энергия солнца, активность. „Тха“ – левая половина, лунная энергия, пассивность. „Йога“ – „единение". Мы здесь объединяем эти два вида энергии. А также стремимся объединиться с бесконечным».

В это верилось с трудом. Я не доверяла этим рассуждениям, но одновременно у меня было странное чувство, что я делаю что-то большее, чем просто упражнения. После занятия, после шавасаны, у меня не возникало ощущения, будто я побывала на тренировке. Нет, ощущение было как после церковной службы. Я не верила в безграничную энергию луны и солнца, в то, что мантра «Ом» способна соединить меня с чем-то за пределами моего существа. Мало того: мне было всё равно. К своему неверию я относилась не с фанатичностью атеистки, а с безразличием агностика.

Но в голове моей всё время витала идея о том, что йога сделает меня лучше. А может, уже сделала. Более спокойной. Уравновешенной. Менее озабоченной страхами. Вот я и продолжала петь мантры, делать асаны и сидеть в медитации. Продолжала с тем же настроем, с каким и начала: будь что будет. Может, хоть что-то из этого да получится.

В канун Дня всех святых Люси посапывала в колыбельке. Дом был украшен самодельными бумажными гирляндами в виде тыкв и привидений. Я варила картошку для картофельного салата. Вскоре должно было стемнеть. В Сиэтле все экономили электричество и относились к этому делу серьезно, поэтому момент наступления темноты был мерилом всего.

Неожиданно я ощутила счастье от пребывания дома. Это счастье казалось таким неизменным, постоянным и включало так много вещей: аккуратная стопка красных кухонных полотенец в клетку; ваза с лимонами; нарцисс в горшке на подоконнике. Но на деле оно было мимолетным, как сон. Оно зависело от труда, денег, везения – всего, что не бывает постоянным. А главное, ради его достижения нужно было делать то, что от тебя ждали.

В фильме «Крылья желания» есть таинственная фраза. Вообще-то, весь этот фильм намеренно и абсурдно таинственен, но эта фраза особенно: «Мечта о доме в доме». И действительно, был дом, в котором мы жили, но была и мечта о доме, доме, где царит порядок, довольство и красота. Мечта о доме – это мечта для взрослых, отражающая их гордыню, амбиции, старания. Мечта о мире, который можно изменить при помощи труда, хорошего вкуса и любви. Эта мечта пронизана страхом: что, если у меня не получится удержать планку? Тем вечером на этой кухне, кроме меня, должны были появиться и другие люди: Брюс, моя малышка, моя мать со своим приятелем, отец, друзья, их родители. Но сколько бы людей ни пришло сюда, она всё равно осталась бы моей кухней. Великой машиной по производству семейного счастья, в которой я была мотором.

Мы устраивали вечеринку в честь Дня всех святых. Наши родители придут и будут умиляться Люси, наряженной медведем; ее крошечный носик мы накрасим черным, а на щеках нарисуем усы карандашом для бровей. Друзья приведут своих детей, будут праздновать и есть конфеты. Будет здорово.

Я откинула картофель на дуршлаг. Заклубилось облако крахмалистого дыма: картофельная ванна для лица.

Вернулся Брюс с работы и стал искать очередную дозу кофе. Небольшой гараж на заднем дворе мы переделали в кабинет. В разговорах с редакторами из Нью-Йорка это звучало романтично, по-загородному. Мы называли его нашим «садовым уголком» или «писательской хижиной». Не имея возможности подлизаться к редакторам за коктейлями, которые в Нью-Йорке они наверняка распивали ежевечерне, мы пытались сделать конфетку из своего провинциального статуса, романтизируя притягательность простой загородной жизни.

Брюс поцеловал меня и сказал, что меня ждет письмо: кто-то хочет, чтобы я переписала статью к концу недели. У нас было заведено просматривать почту друг друга: адрес был общим. Так писательская жизнь становилась менее одинокой и более похожей на веселый загородный совместный бизнес, а не копания наедине со своим слабым мозгом.

– Переписать статью! Зачем им тогда редакторы, спрашивается? – возмутилась я.

– Не говори. – Брюс, тоже автор, работал в журнале, где редакторы набрасывались на его статьи, как свора голодных собак, разрывая в клочья каждую строчку просто так, для удовольствия.

Он налил себе кофе и облокотился о стол, глядя на меня. Брюс был высоким, худым парнем с красивым грубоватым лицом и черными сросшимися бровями. Он напоминал оживший рисунок Эгона Шиле[4] и временами становился романтичным, как мальчишка. Давали о себе знать черты национального характера. Корни его рода, как и моего, уходили глубоко, по крайней мере так глубоко, насколько это возможно в штате Вашингтон. Среди его предков были норвежские фермеры из долины Снохомиш и хорватские рыбаки из Эверетта. В Брюсе было больше от норвежского фермера, застенчивого и строгого, но наедине со мной в нем просыпался говорливый хорват.

– Хеллоуин! – воскликнул он. – Лучший праздник в году. День конфет и пугалок. Что может быть лучше? И когда гости придут? – Он взял было кусок картофеля из дуршлага, но выронил: слишком горячий.

– Тихо, – шикнула на него я. – Люси еще спит. – В словах моих слышалась злоба. К сну ребенка я относилась фанатично. Меня всегда шокировало, как это другие матери позволяют себе вздремнуть, когда их малыши спят. Как они вообще могут уснуть? Нет, я не могла спать, ведь надо было волноваться о том, когда проснется ребенок.

Брюс выпалил приличествующие слова, извинившись, что говорил так громко. В нашем доме, маленьком бунгало на улице, тянущейся по склону холма, ребенка было разбудить легко. Эта улица, кстати, была словно создана для Хеллоуина: домишки, прилепившиеся тесно друг к другу, в которых жили добрые, благожелательно настроенные граждане с кучей конфет наготове (хотя сами обычно сахар не ели).

– Ладно, пора мне в кабинет. – Он работал над большой статьей о выводе дамб из эксплуатации.

Стоило ему выйти через черный ход, как на пороге появилась моя мать – как в комедийном сериале, только без сопровождающего смеха за кадром.

– Привет, дорогая! Люси еще не проснулась?

– Пойдем проверим. Она давно уже спит.

Мы на цыпочках поднялись по лестнице и заглянули в детскую под крышей. Глаза Люси были закрыты. Она ерзала, но может, ей просто что-то снилось. Мы спустились, и мама занялась окороком.

– Ого, в медовой корочке! Хорошо! – Она достала окорок из холодильника. – На какую тарелку ты его хочешь?

Мысли мои все еще были поглощены той статьей, которую нужно было переписать, но я заставила себя собраться и вручила матери большое белое блюдо. Та за минуту превратила простую ветчину из блестящего куска жирного мяса в праздничное блюдо, просто переложив ее на тарелку. И как это ей удалось?

Малышка хныкнула, и мать пулей взлетела наверх.

– О, моя крошка! – Она подхватила Люси на руки из кроватки – задача не из легких.

Худая, длинноволосая, богемного вида, моя мать была обманчиво хрупкой на вид и напоминала уменьшенную копию Ванессы Редгрейв. Но в ней была сила. Ее тщедушная фигурка скрывала мощь, незаметную на первый взгляд. Казалось, она может носить ребенка на руках часами; в доме у нее всегда царила идеальная чистота, а сад, которым она занималась сама, всегда выглядел так, будто там только что поработал ландшафтный дизайнер с командой здоровых мужиков. Она обладала силой воли, твердой, как корни дерева; порой ее было не видно, как корней под землей, но она всё равно была там: жесткая, мощная, поддерживающая все ее начинания.

С толстенной розовощекой малышкой на хрупких руках мама молнией летала по дому.

– Думаешь, обеденный стол так хорошо стоит? – спросила она. – Может, передвинем его к стене?

У матери была мания по поводу передвижения столов. Ни один стол никогда не стоял на своем месте. Это было неотъемлемой частью подготовки к вечеринке. Разумеется, как меня это ни бесило, она всегда оказывалась права. Передвинутый со старого места на новое, стол сразу оказывался в таком положении, что гости интуитивно понимали, что им делать и куда идти. Они словно освобождались от волнений стараниями моей матери, спокойно передвигались, общались проще. Типично для моей мамы. Единственное, что оставалось, – подчиниться и дать ей подмять вас под себя, по ходу двигая стол.

Я вздохнула:

– Давай передвинем. Только отнеси Люси в игровую.

Мама опустила малышку на пол и разложила вокруг нее игрушки.

– А где Ларри? – спросила я, пока мы тащили мой огромный обеденный стол через всю комнату.

– О, он сегодня работает. Придет попозже.

Ларри был бойфрендом моей матери. Уже двадцать пять лет. Хотя официально она по-прежнему была замужем за папой. Пожалуй, стоит рассказать историю с начала.

Мама с папой поженились в начале 1960-х. И расстались, когда мать встретила Ларри, который в то время был молодым хиппи. С тех пор они вместе. Мама с папой решили не разводиться: мол, так будет проще для меня и моего брата Дейва. Вот так и живут. Официально мои родители по-прежнему женаты; папа забирает почту у мамы дома, а еще они почти каждый день разговаривают по телефону. У них общие банковские счета. Я как-то рассказала об этом подруге, и та ответила: «Что ж, браки бывают разные». – «Но они же не женаты!» – возразила я. «О нет, – ответила она, – еще как женаты».

Звучит как логическая головоломка: мама с Ларри живут вместе; мама с папой женаты. И что в итоге получается? Хотелось бы сказать «сами решайте», но что тут решать? Хмм… возможно, подумаете вы. Выходит, что у моей мамы два мужа. Могу только одно ответить: может, именно столько мужей ей и нужно. Я же говорила уже: воля у нее железная. С другой стороны, может, моему папе нужна лишь половина жены.

– Ну вот! – провозгласила мама. Мы всего лишь передвинули стол, а комната совсем перестала быть похожей на мою прежнюю гостиную. Теперь она напоминала зал для праздников. – Скатерть, и все будет готово!

Мы заглянули в игровую: Люси сидела на полу перед высоченным книжным шкафом и рассматривала книги на букву «М» (наша библиотека была по-прежнему разложена по алфавиту, пережиток бездетных дней): Мопин, Митфорд, Монро. Она жевала уголок «Сказок города», когда мама кинулась к ней.

Семейные праздники – дело сложное. Мы с моими родными уже привыкли к этим сложностям, как и многие люди моего поколения. Мама, папа и Ларри засели на кухне, сюсюкая с малышкой; родители Брюса тем временем смущенно переминались с ноги на ногу. Они, очевидно, не понимали странностей моей семьи, но, как и положено норвежским фермерам, держали свои соображения при себе, поэтому конфликтов не возникало.

Мой отец, долговязый, с растрепанной шевелюрой и проницательным взглядом, мог производить поистине королевское впечатление, а мог быть и простым парнем. В пиар-конторе, которой он помогал управлять, его называли Великим, но после выхода на пенсию он всё чаще предпочитал образ простого парня. Сейчас он стоял, прислонившись к стене и сложив руки на груди, и оживленно обсуждал с Ларри ранний снегопад в горах. Папа обожал горные лыжи.

Ларри, на шестнадцать лет его моложе, был капитаном буксира. Серьезно. И он был похож на капитана буксира. Представьте себе красивого итальянского моряка с бородой и аристократическим носом. А теперь представьте, что он тихо посмеивается про себя. Вот это и будет Ларри. На нем были шлепки – обычно он не вылезал из них до самого декабря – джинсы и клетчатая рубашка.

Папа с Ларри дружили; мама способна была очаровать кого угодно. Их троица работала слаженно, как часы. Но только не для меня. В последнее время мои родители стали вызывать у меня досаду, даже раздражение. Что-то в них меня бесило, что-то необъяснимое. Теперь, когда я сама стала матерью, они постоянно меня доставали. Я разговаривала с ними резко, раздраженно вздыхая. Например, сегодня доставала бутылку белого вина из холодильника, чтобы поставить на стол, и вошел папа.

– Можно воды? – спросил он.

– Конечно. Только сам налей, – грубо ответила я, указав на шкаф, где у нас стояли стаканы.

Тут папа посмотрел так, как часто посматривал в последнее время, – с видом человека, который обиделся, но не хочет это показывать.

Вот мой братец ушел в самоволку. Он уже много лет как перестал посещать семейные сборища. Это началось, еще когда у него была своя группа – «Президенты США» – и он постоянно ездил в турне. Но мы думали, что рано или поздно он вернется в стаю. Однако этого так и не случилось – даже после того, как он ушел из группы и занялся пиаром, как отец, а потом стал директором медиакомпании. Он сторонился нас. Посылал родителям письма (а копию – мне), в которых умолял: «Не пора ли развестись? (Для бывшей рок-звезды он был довольно любезен.) Скоро мой день рождения. Хочу ваш развод в подарок!»

Он исчез из нашей жизни потому, что полностью отдавал себя жене и дочкам. Он добровольно оплел себя семейными узами крепко, словно завернулся в одеяло. Для других не осталось места. Мы общались по электронной почте, посылая друг другу маленькие весточки, в основном на тему музыки и родителей, – так наши письма и летали туда-обратно через озеро Вашингтон. Я была рада любому общению с ним.

Но когда мы собирались вместе, как сейчас, мне его не хватало.

Ларри держал Люси на руках. Та смеялась и хватала его ручками за пышную бороду, оставшуюся с хипповских времен.

– Отдай ее мне!

Ларри рассмеялся и передал мне малышку.

Ларри надо всем смеялся, в этом была его прелесть. С тех пор как родилась Люси, мы с ним сблизились. Она была его внучкой тоже, в этом не было сомнений; так значит, мы с ним породнились как по крови. Еще одна логическая головоломка, но я чувствовала, что это правда.

Мы сели на диван у камина с родителями Брюса. Я любила зажигать камин в межсезонье. Зимой камин был обычным делом, но разжигать его осенью, когда он не совсем нужен, было так приятно, хоть и расточительно. Я начала запихивать ножки Люси в костюм медвежонка. Та смотрела на меня с обожанием, как будто я была рок-звездой. Я нарисовала ей крошечный медвежий носик карандашом для глаз, и тут начали прибывать соседи и друзья. Брюс с детьми отправились вымогать конфеты у соседей, взяв Люси с собой.

Гости принесли еду. Окорок жирно блестел на столе. В воздухе витал сладкий восковой аромат праздничных леденцов, и в течение следующих трех часов люди приходили и уходили, проливали вино на ковер и угощались пригоршнями маленьких шоколадок.

Я подслушала, как мама говорила с моей старой подругой Изабель.

– Слышала, что дом напротив продается? – спросила она.

– Какой?

– Напротив, со стороны заднего двора.

Изабель начала смеяться.

– Хотите купить?

– А почему бы и нет? – ответила мама, бросив взгляд на Люси.

– Не смешно, – вмешалась я.

– А и не должно быть смешно, Клер. Как было бы здорово, а? Сделали бы тропинку от дома к дому.

– Серьезно, мам, не смешно. Хватит.

– Но я не шучу. Я уже собиралась звонить агенту по недвижимости.

– Переезжаешь? – спросил папа, проходивший мимо. У него тоже был в этом деле интерес. Как-никак, он был маминым мужем, и ее дом по-прежнему был их совместной собственностью, хоть он и жил на другом конце города, в плавучем деревянном доме на озере Юнион.

– Видел, что дом напротив них продается?

– Ага, – ответил папа и, потеряв интерес, ушел угощаться бутербродом с окороком. Их с мамой отношения были дружескими, но лишенными любопытства, как у соседей, которые прожили бок о бок уже много-много лет, но так особо и не сблизились.

– Я его куплю, – заявила Изабель. – Сейчас позвоню в агентство.

– Ну уж нет, – ответила мама. – Он мой.

Никто этот дом не купит, я знала. Таким образом они просто показывали, как им нравлюсь «домашняя» я. У Клер да свой дом! Муж и ребенок! Подумать только. Одно меня смущало. Ведь моя мать действительно могла купить этот дом. Мало ли чего от нее можно ждать. Моя мама и мать Брюса, как все бабушки, были похожи на войско варваров у ворот. Их нужду видеть внучку было трудно переоценить, в жизни моей матери она была на первом плане.

Вошел Ларри и открыл еще одну бутылку вина. Мой бывший парень, который пришел с женой и их прекрасной дочкой – глаза как ягоды терновника, – потребовал еще бокал. Паутина взаимоотношений плотно окутывала меня.

Я ушла наверх с Люси и полежала с ней на кровати, пока она не заснула. Звуки праздника, звуки жизни с ее сложностями доносились снизу мягким гулом.

На следующий день мы с Люси должны были идти в детскую группу. Это была группа для младенцев в местном центре, куда все мечтали попасть: я подала заявку сразу после рождения Люси. В кооперативных яслях дети общались друг с другом, а мамы на добровольной основе помогали школе. При этом воображение мое всегда рисовало малышей, прохлаждающихся в шезлонгах с мартини и сигаретами в зубах и поднимающих ножки, чтобы дать истощенным добровольной работой мамам пропылесосить ковер.

Но у нас в северном Сиэтле было принято, чтобы маленькие дети прошли кооперативные ясли. Да, так принято было говорить: «прошли ясли», – как будто речь шла о курсе лечения от наркозависимости.

По настоянию других мам вскоре после рождения Люси я позвонила в ясли. Трубку взяла одна из мам, судя по голосу, окончательно задерганная, – одна из тех, чьи небольшие достижения никак не могли скрыть того факта, что вся ее жизнь, включая ребенка, работу на неполный день и мужа, от которого помощи не жди, в любой момент рисковала развалиться на части. Даже разговаривая с ней по телефону, вы понимали, что перед вами человек, пытающийся стянуть клубок шипящих змей липкой лентой. На заднем плане слышались постоянные вопли. Она внесла нас в список ожидания, но предупредила, что ждать придется месяцы «или годы».

Прошло девять месяцев, и нам с Люси сообщили, что мы можем приходить. И вот на следующий после Хэллоуина день мы в коляске подкатили к высокому серому зданию, где располагалась районная ассоциация Финни. У входа пластиковая вывеска с надписью «Записывайтесь в детские ясли!» билась на ветру, ударяясь о проволочную изгородь.

Я тщательно подобрала одежду: надела свою единственную действительно дорогую полосатую футболку, самые стройнящие джинсы и босоножки «Данско» – официальную обувь либеральных мам с тремя высшими образованиями. На Люси была футболка в технике тай-дай (потому что кооперативные ясли чем-то напомнили мне коммуну хиппи, и хотелось произвести правильное впечатление), комбинезон и связанный вручную берет – головной убор, задававший нужный настрой. Правда, я не собиралась никому признаваться, что не сама его связала, что на самом деле он достался мне от подруги, ну а та уж действительно сама связала его для своей дочери. Но явная хендмейдовость берета намекнет на то, что я люблю что-то делать своими руками. Целый карточный домик я построила на фундаменте из вязаного розового берета.

Наш путь лежал в Драконовый зал. Учитывая огромный список ожидания и рассказанное мне другими мамами, я ожидала увидеть как минимум Шангри-Ла с кучей развивающих деревянных игрушек. Но обнаружила подвал с кучей мам в босоножках «Данско».

Я нервно огляделась. Женщины передвигались по комнате бессистемно, ни на секунду не останавливаясь, как электроны вокруг атома, и я не удивилась бы, если бы мамы, как современные танцоры, принялись биться друг о друга грудью. У некоторых на руках были дети. За другими дети ползли. Кто-то держал за руку детей, которые только начали ходить, отчего те напоминали фанатиков с церковного собрания, восторженно распростерших руки.

Зрелище было странное, спрятанное от глаз ничего не подозревающей публики, проносящейся по Финни-авеню на своих автомобилях. Я посадила Люси у корзинки с деревянными фруктами и поздоровалась с воспитательницей.

И тут я вдруг вспомнила женщин, сидящих на полу йога-студии в северном Сиэтле. Тогда я подумала: действительно ли они надеются найти просветление в помещении торгового центра?

Тут у меня возникло похожее чувство. В комнате была та же атмосфера серьезности, та же сосредоточенность на конечной цели, но, как я узнала в последующие недели, полное отсутствие представления о том, что же это за цель. Может, другие женщины знают, думали все. Ведь вид у них, безусловно, был такой, будто они всё знают: ловко подвязанные слинги, аккуратно упакованное домашнее детское питание и неизменные, вездесущие босоножки «Данско». Всеобщая одержимость этими босоножками была свидетельством нашей неспособности позаботиться о себе: да, мы умели пользоваться дорогостоящими ручными мельницами и молокоотсосами, стирать тканевые подгузники и работать в нескольких местах на неполный день по сложнейшему графику, но не могли и не хотели завязывать шнурки на обуви. В тот первый день происходящее в детской группе поглотило меня почти мгновенно; я превратилась в одну из тех женщин, кто бегал по комнате за ползающим ребенком. Здесь никто ни с кем не разговаривал. Все это напоминало групповую медитацию.

Через некоторое время мы сели и спели «Стучат колесики». Меня это потрясло до глубины души. Никто не предупреждал, что мы будем петь. Я изредка пела Люси, когда та была совсем маленькой, мучилась от коликов и ничто больше не могло ее утешить. Но на людях в последний раз я пела в начале 1990-х в караоке-баре в Киото, чем озадачила присутствующих японцев (это была песня Sex Pistols «Боже, спаси королеву»). Однако теперь мне предстояло узнать, что пение входит в общественные обязанности всякой уважающей себя матери из северного Сиэтла. Мы, молодые мамы, напоминали стаю очень больших горланящих птиц, затянувших свою фальшивую песню, пытаясь донести до детей… что? Любовь, заботу, преданность? Колесики отстучали, настала пора идти домой. Другие мамы собирались зайти выпить кофе. Я стеснялась к ним присоединиться, поэтому мы с Люси тихонько ускользнули и пошли домой под редкими каплями дождя.

Дома Брюс сидел за нашим большим поцарапанным деревянным столом. Он передвинул его на прежнее место, в центр комнаты. Повсюду были разбросаны бумаги.

Мне казалось, что Брюс работает постоянно. Трудно было понять, сколько нам нужно работать. Мы были писателями-фрилансерами: ни офиса, ни босса, ни надежных средств к существованию, – а ведь надо было платить кредит за дом. Как кредит вписывался в эту картину? Никак.

Брюс взглянул на нас отсутствующим взглядом. Со зрением у него все было в порядке, просто он был полностью поглощен работой.

Я видела, какого труда ему стоило оторваться от своей статьи о дамбах.

– Привет, ребята! – проговорил он. – Ну как ясли?

– Эээ… странно, – ответила я, не в силах подобрать слова, как ребенок. – Ничего не поняла.

– Что вы делали? Как там обстановка?

– Всё то же самое, что и дома. Люси играла и ползала. Кажется, ей понравился стол с игрушечной плитой, но только потому, что за него удобно держаться. Да, и еще мы пели.

– Пели? И ты тоже?

– Что, так ужасно? Пели «Стучат колесики».

– Ну-ка напой, – улыбнулся он.

Он снова вернулся к работе. Я посадила Люси на стол, чтобы привлечь его внимание. На ней были высокие коричневые кожаные ботинки, которыми она стала пинать распечатанную статью из альманаха Американской ассоциации водных ресурсов. Его глаза засияли. Никогда не встречала никого с такими искорками в глазах.

– Ас другими мамами ты подружилась? – Он сделал над собой усилие и продолжил разговор: —А воспитательница присматривает за детьми, пока вы там общаетесь?

– Да нет, все совсем не так. Я играла с Люси и сама следила за ней, потом у нас было небольшое собрание, чтобы решить, кто в следующий раз будет отвечать за закуски, а потом мы пошли домой. Да, и еще мне пришлось выбрать себе работу – у всех в кооперативе есть какое-то добровольное занятие. Я буду сидеть с детьми во время ежемесячного собрания совета яслей.

– Что? И сколько детей у тебя будет на попечении?

– Кажется, в совете восемь человек, значит, восемь. Но у одной из мам близнецы, по-моему.

Брюс начал смеяться:

– Так, давай-ка сначала. Тебе пришлось ждать несколько месяцев, чтобы тебя приняли в эту группу. Теперь мы должны платить им… сколько? Семьдесят пять баксов в месяц? При этом за твоим ребенком никто не смотрит. И тебе еще работу навалили. Уверена, что тебе это надо?

Но я была уверена. Ведь так было принято. Дети ходили в ясли, где заводили стабильные отношения со сверстниками и впоследствии не испытывали стресса при расставании с матерью, когда после яслей шли в сад, а потом в подготовительную школу. Так было лучше для ребенка. Все мне говорили.

Брюс отвлекся, и я поняла, что мне его внимание уже не вернуть. С тех пор как появилась Люси, он стал относиться к работе более фанатично, словно стремления, управлявшие теперь мной – складывать салфетки, возиться с детским питанием и кормить грудью, хотя кормить уже было нечем, – внушали ему совершенно иной посыл: зарабатывай, зарабатывай больше. (Странно для журналиста экологической тематики, а тем не менее.) Теперь он работал с почти маниакальным блеском в глазах, как белка, запасающая орехи на зиму.

Наши тревоги превращали нас в других людей: он стал Добытчиком, я стала Мамой. Мы становились героями невыносимо скучной пьесы Ионеско. Все время были на нервах, забывали смеяться. Я находила утешение в улыбке малышки, встречах с друзьями, а теперь и в йоге. Но не понимала, что Брюс загоняет себя туда, где утешения нет.

Тем вечером я пошла на йогу. Я всегда ходила вечером. День был для работы, для выполнения дел. В тот вечер мы делали балансы. Мне казалось, что балансы – сама суть йоги. Начали с позы дерева. Я перенесла вес на левую ногу, как сказал учитель, и поместила правую стопу на внутреннее бедро чуть выше колена. Полная устойчивость. Впервые за все время занятия йогой у меня действительно что-то получилось. Никаких проблем. Я могла стоять на одной ноге хоть целый день, наверное. Допрыгать так до магазина. А потом я поймала свое отражение в зеркале. Была бы я сноубордистом, про меня сейчас сказали бы, что я задавила пухляка. И разумеется, стоило мне подумать об этом, как я потеряла равновесие. Снова подхватив ногу, я уставилась в одну точку на полу, не думая ни о чем. Снова устойчивая, как дерево.

– Отлично, – сказал Джонатан, – у вашей группы хороший баланс. – Мы просияли. – Ладно, – продолжал он, – обычно в начальном классе мы этого не делаем, но думаю, надо попробовать гарудасану. Хоть это и сложная поза для вас, ребята.

Мои глаза тут же лихорадочно застреляли по комнате. Что за гарудасана? Что если все уже умеют ее делать, кроме меня?

Гарудасана. Переместить вес на правую ногу. Слегка присогнуть правое колено. Зацепиться левой ногой за правую, как когда сидишь в кресле нога на ногу. Этого мне уже было достаточно, я и так еле держалась. Но было кое-что еще: левой стопой надо было обвить правую лодыжку. Моя стопа легко это сделала, точно всю жизнь ждала, чтобы занять именно такое удобное положение.

В старших классах у меня был лучший друг – мальчик. Между нами никогда не было ничего такого, мы даже не целовались. Ему нравились модные девчонки с прямыми блестящими волосами, а мне – плохие парни. И вот мы с ним делали одну вещь, когда лежали на диване и смотрели телек или слушали радио. У нас это называлось «собрать пазл». Он утыкался подбородком мне в локоть так, что мое плечо оказывалось в его подмышке, а его стопа – между моих стоп. Очень приятное и уютное положение, особенно если учесть, что мы не воспринимали друг друга как мужчину и женщину.

Итак, левая нога обвивает правую; левая стопа зацепилась за правую лодыжку. Идеальное положение. Как собрать пазл – только теперь я была одна, сама с собой. Но оказалось, это еще не все. Еще были руки. Правый локоть над левым, а затем переплести так, чтобы ладони соприкоснулись. Еще один пазл – руки как будто сами сложились в эту странную фигуру. Я закачалась, но крепче сплела ноги и удержала равновесие.

– Теперь поднимите локти, – велел Джонатан, – присядьте чуть ниже…

Уставившись в одну точку на полу, я выполнила все его указания. Я чувствовала себя более продвинутой версией себя, «Клер 2.0». Потом я подняла голову. Остальные давно вышли из позы, а Джонатан в открытую смеялся надо мной.

– Кажется, Клер нашла свою любимую позу, – сказал он. Тут я посмотрела на себя в зеркало. У меня был такой вид, будто я всю жизнь только в этой позе и стояла, но вместе с тем я была совершенно не похожа на себя.

Так я сделала открытие: приятно становиться кем-то другим. Можно заставить тело принять новую форму. Теперь осталось понять, как заставить мою жизнь сделать то же самое.

3. Падмасана[5]

Еще месяц я ходила в начальный класс к Джонатану, но занятия для продвинутых манили. Мне хотелось совершенствоваться. И вот с некоторым трепетом я подошла к Фрэн, которая вела занятия разных уровней. Прекрасная, темноволосая, с невероятной фигурой; у нее было много учеников, которые ходили к ней годами. Райан, повредивший спину, прыгая с парашютом; Элизабет, участница марафонов; Грег, чья жена сейчас ждала ребенка; Линдси – в детстве серьезно занималась гимнастикой; еще одна Клер, специалист по шведскому массажу, и ее саркастичный муж Ральф, у которого сильно болела спина.

Классы Фрэн начинались чуть раньше вечером, и мы спешили в клуб с сырых серых улиц, где дождь лил с неба не переставая. Пока мы занимались, становилось темно, и зал, где она преподавала, казался самым идеальным, тайным, счастливым местом в городе.

Фрэн давала нам указания, а потом ходила по рядам, пощелкивая длинными пальцами. Ходила беспрерывно, как чайка по берегу. Или сержант в армии. Часто она видела нечто, что заставляло ее остановиться. «Взгляните! – восклицала она. – Филип, когда ты пришел к нам, не мог плоско лежать на спине. А теперь делаешь такой сложный прогиб! Ну-ка все, прекратите на минутку! И посмотрите на Филипа». И мы неуклюже вываливались из своих прогибов и восхищенно смотрели на Филипа, который уже дрожал, слишком долго остававшись в позе.

Как все выдающиеся учителя, Фрэн никогда не давала одну и ту же программу. Иногда у нее был сложный план, и сначала она проводила нас через последовательность подготовительных поз, не говоря, к чему идет дело, – и не успевали мы опомниться, как делали что-то действительно трудное, например шпагат или баланс на руках. Иногда ее вдохновляла погода, и она делала только те позы, которые считала «осенними» или «зимними», – чем прохладнее становилось, тем больше наклонов вперед из положения сидя. А бывало, Фрэн просто спрашивала, чем мы сегодня хотели бы заняться, и объединяла наши противоречащие желания в безупречную последовательность.

Я всегда просила об одном и том же и делала это со свойственной мне робостью, как ребенок, покупающий презервативы:

– Может… эээ… попробуем падмасану?

Поза лотоса была моей манией. Моей новой любовью. Я все время думала о ней. Теперь, когда прошло много лет, эта схема стала привычной: поза йоги поселяется в моем воображении, и я мечтаю о ней, как влюбленный в каком-нибудь ужасном викторианском стихотворении. Мечтаю, засыпая ночью, просыпаясь поутру. Нередко это поза, которую я только что освоила. Стоит разок попробовать, и хочется, чтобы она целиком и полностью принадлежала мне.

А падмасана была похожа на головоломку: кладешь нижнюю стопу на бедро, после чего начинается сложный процесс затаскивания второй ноги сверху. При этом нижняя часто начинает болеть, лодыжка – выворачиваться, и всё происходящее – казаться плохой идеей. Но потом, развернув стопы, ты делаешь тот волшебный трюк, который преподаватели йоги описывают как «отпустите бедра», – и дышишь сосредоточенно и вдумчиво. И тогда удается продвинуться буквально на дюйм, или даже на миллиметр. Или постичь суть позы: движение вверх от стоп, движение вниз от бедер. Мимолетность этих ощущений была частью непреодолимой притягательности падмасаны.

То, что поза лотоса так меня околдовала, было отчасти связано с ее идеальной формой: она была такой симметричной, компактной и изящной. Будда сидел в позе лотоса; и вот я сижу в позе лотоса. Не хочу сказать, что данная логическая цепочка в итоге должна была привести к тому, что я бы превратилась в Будду, но тем не менее. Мы с Буддой теперь были в одной системе координат.

Я работала и работала над падмасаной. Хотя, по правде, я жульничала. Если вам кажется, что невозможно хитрить, выполняя позу йоги, вы, конечно, ошибаетесь. Очень просто. Фрэн ходила по рядам, щелкала пальцами и повторяла: «Остановитесь, если колени или лодыжки болят. Если чувствуете боль в коленях или лодыжках, делайте полулотос». Мои колени и лодыжки болели как миленькие, но я все равно продолжала. Мне просто нравилось, как выглядят мои ноги, сложенные в позу лотоса. Это казалось правильным. А боль – ну и Бог с ней.

Малышка росла и перестала быть младенцем, но еще не стала карапузом. С ней было приятно проводить время, и она очень меня украшала. Тем не менее я мучилась от апатии. Я постоянно чувствовала усталость. Однажды я прочла о большой искусственной волне для сёрфинга в аквапарке в Йокогаме. Волна была сконструирована так, чтобы никогда не останавливаться. Она всё набегала и набегала на берег. Моя усталость была похожа на эту волну: огромная, мощная, вечно и беспрестанно вздымающаяся, готовая в любой момент утащить меня на дно.

Я оглядывалась и повсюду видела мешки под глазами. Когда мы встречались с подругами, весельем и не пахло. Какие танцы, какие бары – мы редко даже встречались за кофе, ведь малыши начинали скучать. Да и как это совершенствовало наши добродетельные образы? Вместо этого мы собирались у мелкого заиленного озера в центре северного Сиэтла. Хоть оно и звалось Зеленым, цвета у него не было, самое неудачное в мире название для озера. Зато вокруг него вилась тротуарная дорожка длиной примерно в три мили, и для прогулки это было самое оно. Там мы встречались с подругой, и через некоторое время, когда усталость и недостаток сна давали о себе знать, становилось уже безразлично с какой. Мы все сливались в одну женщину, и иногда мне казалось, что я не могу отличить одну свою подругу от другой. Все они недавно родили. Работали на неполный день; работа была непременно интересная, творческая и отнимающая много сил. Они все носили вельветовые брюки и модные кофты с капюшоном, зарыганные модные кофты. Носили стрижки, которые когда-то были очень стильными, но теперь отросли и растрепались. Все, все без исключения были замужем и все жаловались на мужей, лукаво намекая, что на самом деле всё прекрасно – ведь он по-прежнему загружает посудомойку каждый вечер, по-прежнему играет в группе; но главное, благодаря ему, в доме есть хоть кто-то, хоть кто-то еще, кроме ребенка.

Я соглашалась гулять с кем угодно, когда угодно. Лишь бы выбраться из дома. Но у меня были три лучшие подруги, и с ними мне нравилось гулять больше всего.

Худышка Рути была безумно влюблена в своего малыша. У нее были огромные глаза и изящный носик. Когда она надевала платье и красила ресницы, мы звали ее герцогиней, но такое теперь случалось нечасто.

Лиза, первая из нас, кто родила, была стройной, светловолосой и прекрасной, как валькирия. Пока остальные напивались и пытались предпринимать какие-то карьерные шаги, Лиза вышла замуж и начала рожать в нежном возрасте двадцати трех лет. В наших кругах это приравнивалось к криминалу. У нас было негласное правило: никто не выходит замуж раньше двадцати восьми, никаких детей до тридцати. Теперь у Лизы было четверо зеленоглазых белобрысых детишек – и кто мог винить ее за усталый и рассеянный вид?

Наша подруга Изабель, единственная, у кого детей не было, была высокая, элегантная, с длинными руками и ногами; она была художницей и скульптором в стиле минимализм. На всех ее картинах была изображена одна линия, больше ничего. Изабель по-прежнему ходила на рок-концерты и имела друзей-мужчин. Она и ее гламурный муж, панк-рокер и дизайнер интерьеров, ездили в Португалию и Марфу в Техасе и тусовались с такими ребятами, как Джон До из группы «X». (Забыли о Джоне До, а? Так знайте – он по-прежнему крут.) Она была единственной из наших знакомых, кто все еще ходил на ланчи с ребятами с рекорд-лейбла «Sub Pop», познакомившими мир с «Mudhoney» и «Nirvana». Она всегда была круче нас всех, но теперь, когда у нас появились дети, вовсе стала как из другого мира.

Рути, Лиза, Изабель, я и наши парни – всех нас объединяла растраченная юность. Я умудрилась растянуть колледж почти на десять лет. Занятия, путешествия, рок-концерты, дерьмовая работа, бранчи в ресторанах, которые были нам не по карману, безумные ночи игры в покер, другая дерьмовая работа, еще рок-концерты, сёрфинг… Мы фанатично держались этого распорядка. Почти десять лет мы его соблюдали. Нам очень нравилась наша ненапряжная жизнь – мы изучали мир.

Обычная история для женщины моего поколения. Полагаю, не стоит углубляться в детали, достаточно лишь сказать, что почти десять лет я парила на облаке и купалась в лучах любви. Не любви к какому-то конкретному человеку, а любви своих друзей, компании, которая обычно собирается, когда вам лет двадцать. В нашей были художники, музыканты и дизайнеры. Вместе мы обладали жестким чувством юмора и прощали друг другу всё. Идеальное сочетание качеств, казалось мне: мы беспрерывно смеялись друг над другом, а потом забывали всё.

На местном рынке я купила дурацкие бирюзовые купальные шапочки в полоску для каждого из наших. Мы носили их по ночам, чтобы видеть друг друга в переполненном баре. Это была любовь.

Этот сценарий – валять дурака до тридцати с друзьями, которые заменили семью, затянуть взросление до самого переломного момента: тридцатника – не единственный для людей моего поколения. Но один из. Этот феномен давно заметили те, кому положено замечать такие вещи. Он называется «затянувшийся подростковый возраст». Психолог Джеффри Арнетт назвал его «позднее взросление». Мне нравится второе название, за такое и дают гранты в Психотерапевтической ассоциации. Журналист «Нью-Йорк тайме» Дэвид Брукс использовал другой термин: синдром Одиссея.

Но вот что интересно: до тридцати мы делали что хотели. Я не всегда была счастлива, и не всегда было легко придумывать очередное развлечение на ходу. Но я была звездой этого шоу. А также причиной своих неприятностей, как и веселья. Работа, квартиры без мебели, сменявшие одна другую, – всё это я сама себе выбрала. Я была свободной частицей, путешествующей по ландшафту, который сама и построила: бары, залы для лекций, кафе, игровые комнаты. Мы с друзьями целое десятилетие прожили, руководствуясь одним лишь туманным принципом: быть крутыми (или старались хотя бы). Мы «жили в барах», как поется в песне Кэта Пауэра. Годами мы работали на любой работе, лишь бы она давала нам возможность заниматься искусством, писать или просто ходить на рок-концерты.

Но потом родились дети, и наша жизнь стала совсем другой. Мы перестали выходить из дома, перестали пить, ходить на рок-концерты и открытия галерей. У нас просто не было сил интересоваться всем этим. Я печально смотрела, как моя крутизна уплывает от меня. Я думала, она была моим домом, но она оказалась пароходом, а я – временным пассажиром. Прощай, махала я ей с берега. Увидимся через пятнадцать лет, когда ты вернешься за моим ребенком. Пока!

И вот на смену крутизне пришла правильность. Правильность была новым понятием для меня и моих друзей, но мы ухватились за нее с фанатичностью новообращенных. Мы поменяли предпочтения кардинально и бесповоротно. Мы были похожи на марширующий оркестр, все члены которого в нужный момент разворачиваются, чтобы солнце не светило в глаза.

Сегодня я встречалась с Руги. Припарковавшись, я достала своего гигантского ребенка из детского кресла, выполнив потенциально опасный маневр с поворотом и поднятием, чудом не повредив спину. У Люси отросли мягкие светлые кудряшки, которые висели у лица, как связки сосисок. Это было мило до абсурда, и прежде чем перейти через улицу, я задержалась и полюбовалась.

Мы с Руги были знакомы больше десяти лет, и каждый год она меня удивляла. Она работала в программе по защите диких животных и однажды приехала на вечеринку с медвежонком на заднем сиденье своего джипа – «Мне его только в приют забросить надо, это недолго». Когда-то она была солисткой панк-рок команды «Школа волшебства». В городском парке она могла определить канадского гуся на глаз и подхватить его под мышку, как волынку с перьями. Всю жизнь была вегетарианкой, но начала есть мясо после того, как подчиненные-вегетарианки на работе стали раздражать ее своей праведностью: решила подать пример. Ее мозг – как Версаль: зал за залом, двери открываются, и всё время натыкаешься на что-нибудь неожиданное.

Нам с Рути вместе пришлось осваивать материнство. Но она быстрее поняла что к чему. Ее сын, которому было чуть больше года, до сих пор спал с ней и ее мужем Генри в одной кровати. (В северном Сиэтле совместный сон, как это называлось, был синонимом хорошего ухода за детьми. Даже ценой сна родителей.) Она кормила по требованию. Бегала за Джеймсом, который ковылял по дому, и подсовывала ему экологически чистую еду. Такое поведение – совместный сон, кормление до энных лет, обеспечение всех нужд ребенка в ту же секунду, как он дал о них знать, – и характеризовало правильных родителей из Сиэтла. По меркам нашего общества Рути была прекрасной матерью. И она была счастлива.

Ее сын был на полтора года старше Люси, и я смотрела на Рути во все глаза, пытаясь понять, как же стать такой же правильной, как и она. До сих пор ничего не получалось.

Всё было серым: небо, вода, ветки деревьев. Ветер вносил новые оттенки серого. Рути прекрасно вписывалась в пейзаж: серая шапочка поверх темных волос. Джеймс сидел в рюкзаке за ее спиной и весело махал нам ручкой.

Мы с Рути обнялись; она всегда говорила «Привет, Клер» таким голосом, будто встреча со мной – лучшее, что случилось с ней за день. Мы отправились на прогулку, как отшельники, отбывающие наказание: наворачивать круги вокруг озера за свои грехи.

Джеймс потянул Рути за волосы; она ойкнула, но беззлобно. Кажется, это существо, произведенное ею на свет, до сих пор не перестало ее изумлять.

– Джеймс зафанател от Джимми Дейла Гилмора.

Я рассмеялась:

– Что?

– Я ему ставлю, а он улыбается и танцует. У детей хороший вкус.

Как-то вечером, после концерта в Балларде, вся наша компания совершенно влюбилась в чудаковатого кантри-рокера из Остина Джимми Дейла Гилмора. Мы купили ему пива и сидели как зачарованные, даже ребята, слушая, как он говорит, что ему нравится в Сиэтле и тут у нас хорошее пиво. А теперь вот Джеймс его слушает. Джеймс, лысый, который болтает всякую бессмыслицу. Вот так теперь всегда и будет, подумала я. Всё хорошее, даже нашу музыку, даже наших любимчиков из Техаса заберут себе дети. Так несправедливо.

Мы прогулялись еще немного, но остановились, когда ветер сорвал одеяло у Люси и попытался унести его.

– Мы с Генри думаем завести еще.

– Что еще? – рассеянно спросила я, подтыкая одеяло.

– Еще ребенка. А ты о чем подумала?

– А… этого. Ну, ты знаешь мою позицию по этому поводу. Один ребенок у меня уже есть. Зачем мне еще? Ладно, пошли дальше. Не обращай внимания на ее крики. Может, уснет.

– Джеймсу нужен братик или сестричка. Не хочу, чтобы он превратился в одного из этих гадов, которые единственные в семье. – Нам стало смешно. Мой бывший парень был одним ребенком в семье. Правда, он сам всегда так шутил по этому поводу.

– Зато у них высокая самооценка, – возразила я, вспомнив монументальное самомнение своего бывшего.

На этом обсуждение закончилось. Если Джеймсу что-то надо, он это получит – это было очевидно. Наверное, Люси тоже нужен братик, раз Джеймсу он нужен? Эта мысль мне не понравилась. Один ребенок и так был испытанием для моих человеческих возможностей.

– Мм… а разве не нужно прекратить кормить грудью, чтобы забеременеть? – Рути хоть и засыпала на ходу, но планировала кормить Джеймса так долго, как ему захочется.

– Я слышала, что нет. Попробую. – У Рути была потрясающая манера говорить: каждое слово наполнено горечью, будто в момент произнесения его она уже жалела обо всем, что будет.

Мой мозг обдумывал какую-то мысль.

– А где же ребенок будет спать?

– Генри говорит, придется купить большую кровать, чтобы спать вчетвером.

– Что? Серьезно?

– Да, – решительно проговорила она. – Не можем же мы просто выкинуть Джеймса?

Эта идея казалась мне дикостью. Я знала, что принято спать в одной кровати, но с трудом терпела рядом с собой даже мужа, не то что ребенка.

– Что если вы их задавите?

– Не задавим. Ты интуитивно чувствуешь, где спят дети.

Я задумалась об этом ненадолго, пока мы шли. Руги видела, что я сомневаюсь. Я и сомневалась. Что, если Люси вырастет отродьем из-за того, что не спит с нами? Может, я совершаю большую ошибку?

По такой схеме совершались все наши прогулки. Кружок вокруг Зеленого озера; разговоры от одной темы к другой. Начиналось всё с детей; мы пытались разобраться во всех этих новых правилах, которым теперь должны были следовать. Потом речь заходила о работе, коротко, совсем коротко касалась реального мира, а потом – замкнутый заколдованный круг – снова возвращалась к детям. Как темное проклятие.

Мы подошли к тому моменту, когда следовало заговорить о работе. Руги управляла филиалом службы по спасению животных, оказавшихся вдруг жителями пригородов – городское строительство отнимало землю у медведей, койотов, енотов. Обалдевшие звери шатались среди незнакомых пейзажей, ели из помоек, набитых всякой вкусностью, пока Рути их не находила. Она отвозила их в приют, где животных реабилитировали и выпускали на свободу. Но теперь Рути подумывала о том, чтобы уволиться; они вполне могли бы прожить на зарплату Генри. Ей предлагали повышение, чтобы она осталась. Мне тем временем предложили первую работу в «Нью-Йорк Таймс» – коротенькую рецензию на какой-то неизвестный роман. Я так долго к этому стремилась, работала в газетах всё большего и большего ранга, собирала вырезки, чтобы наконец мне досталась работа в «Таймс». И вот у меня получилось. Но если раньше такое развитие событий показалось бы нам исполнением самых дерзких карьерных мечтаний, теперь почему-то оно уже не выглядело таким интересным, как график кормления Люси или отсутствие оного у Джеймса… вот наш разговор и вернулся снова к молоку и режиму сна.

Когда мы подошли к стоянке, пошел дождь – косой и сильный, заставивший меня понять, что плюе («дождь» по-французски) – звукоподражательное слово.

– О такой погоде, наверное, думал Эксл Роуз, когда писал «Ноябрьский дождь», – заметила я.

– Черт, собиралась надеть свадебное платье на встречу, как Стефани Сеймур. Но забыла.

Мы поцеловались на прощание.

Рути укатила на своем маленьком джипе, уверенно и стремительно. У Рути всё получалось, она всё умела – она была настоящей матерью.

Иногда мы гуляли с Изабель или другой моей подругой, у которой детей не было, и это было всё равно что гулять с павлином на поводке. Вы только посмотрите на нее, изумлялась я каждую секунду. Бездетная подруга рассказывала о своих путешествиях во Вьетнам или Зихуатанейо, о том, кто кому что сказал на барбекю, о своем новом увлечении экологичным ландшафтным дизайном или экстремальным катанием на роликах – и всё это время я просто глазела на нее, разинув рот, втайне завидуя, но и чувствуя собственное превосходство. Ведь у меня больше не было интересов. У меня был ребенок.

Если я сомневалась в своих материнских способностях, то Брюс сомневался, сможет ли нас обеспечить. Эти сомнения усиливались каждый раз, когда он ходил работать в кафе. Особенно расстраивали его походы с ноутбуком в одно конкретное кафе: «Кафе Ладро» во Фремонте. Фремонт – квартал чуть к югу от Финни-Ридж. В мою бытность подростком райончик был странный. Мы с друзьями ходили в Фремонт поесть китайской еды, выпить эспрессо (в те годы все еще большая редкость), купить винтажных пальто и поглазеть на реальные настоящие банды мотоциклистов. Теперь же во Фремонте обосновались технологические корпорации «Алдус» и «Гетти». Странный район застроили кондоминиумами с креативными металлоконструкциями и кучей дорогих ресторанов с разноцветными стенами, где обитали молодые белые парни в дорогих шмотках для велосипедистов.

В «Ладро» вечно заседали консультанты, беззаботные безработные и фрилансеры вроде нас. Для Брюса это было суровое испытание. В кафе было много столиков и розеток для ноутбуков, но также и другие человеческие существа, поэтому пребывание там всегда в итоге его расстраивало. Ему казалось, что его окружают высокотехнологичные придурки, не способные оценить то, что делает он, свободный журналист печатного издания. Что он ведет с этими ребятами молчаливую войну, и хуже всего, они об этом не догадываются.

В тот день, когда я гуляла с Рути, Брюс отправился в «Ладро», а я осталась работать дома. (На два ноутбука нашего бюджета уже не хватало.) За малышкой присматривала Джоэль, наша няня. Или бебиситтер. Неважно, как мы ее называли. Ей было все равно. Мы обожали Джоэль. Она пела в группе. А петь она умела. Впервые, когда мы услышали ее группу, они делали кавер на «Сына священника», и Джоэль исполнила песню с бурлескной, почти водевильной сексуальностью. Брюс тогда закрыл рукой глаза и смотрел из-под нее, как на сеансе фильма ужасов.

У Джоэль было убийственное чувство юмора, странно сочетавшееся с ее натурой здоровой девчонки с фермы. Ее обожали все, кроме наших матерей. Те ей завидовали. Как это ей достается быть с Люси, когда они того хотят? (Ответ: поскольку Джоэль платили деньги, она была надежнее.) Джоэль была депрессивным персонажем, тем не менее любившим пошутить. В нашем доме ей сразу нашлось место.

Я оставила ее с Люси на диване за чтением книжки и принялась за статью, когда получила письмо от Брюса:

Кто эти идиоты? Откуда они взялись?

Б

Не успела я сочинить ответ, как пришло второе:

Фразы, которые я услышал за последние десять минут:

Воронка продаж. Метрики. Подстегнуть траффик. Буууу!

Я пыталась придумать ответ, который бы его успокоил, но тут пришло еще одно:

Теперь один из них рассказывает о трехмесячном буддистском ритрите, на который ездил. Взял небольшой отпуск после ухода из «Майкрософт». Эти козлы сидят тут в джинсах за двести баксов и еще пыжатся своим моральным превосходством!

Целую,

Брюс

О боже. Он начал меня отвлекать, а я должна была закончить статью до ухода Джоэль. Я закрыла окно браузера и дала себе обещание не читать сообщения хотя бы час.

Но через двенадцать минут все-таки проверила ящик.

Бабки так и плывут к ним в руки, а ведь они ни хрена, НИ ХРЕНА не делают! Раньше люди или работали на денежной работе или на творческой. Но этим козлам удается быть всеми из себя креативными и при этом в деньгах валяться!

Я снова закрыла браузер. Дописала статью – наконец – и пошла перекусить что-нибудь. Джоэль с Люси ушли на прогулку. Когда Брюс вернулся, я переворачивала кесадилью на сковородке.

Он бросил рюкзак на пол.

– Посмотри на мой лоб! – Он ткнул себе в лоб длинным красивым шишковатым пальцем. – У меня там есть большая буква «Н»? Я что, единственный неудачник в городе?

– Кесадилью будешь?

– Да, пожалуйста. Только дай мне побухтеть минут десять. У входа в этот гадюшник сплошные «Дукати». И у всех новые лэптопы. Сразу видно, что все эти козлы с Востока. Учились, ну не знаю, в Уильямсе. Им кажется, что Сиэтл – миленький городишко, но слишком уж далеко от центра событий. Они, знаешь ли, снизошли до того, чтобы здесь поселиться. А еще раньше им нравился купажный виски, производимый малым тиражом, но теперь они перешли на редкие сорта бурбона.

– Бухтишь.

– Бухчу, а что мне еще остается? Я писатель, я этим на жизнь зарабатываю. И это нелегко! Но меня оценивают по стандартам этих людей, которые все зарабатывают миллионы. Это же абсурд! Теперь даже когда я просто иду выпить кофе, чувствую себя идиотом.

– А ты не чувствуй! Чувствуй себя счастливчиком. Ты же не бедствуешь. Вот твоя кесадилья, там авокадо.

Мы с Брюсом познакомились, когда оба работали в газете. В тот день, когда мы уволились, Брюс на облаках летал от счастья. Перед ним лежал контракт с национальной газетой, на заднем дворе был оборудован домашний офис. О чем еще можно мечтать? Может, он устал от одиночества; может, необходимость содержать семью слишком давила на него. Но настроение у него теперь скакало часто. Я изо всех сил старалась приободрить его, вдохновить словами, кесадильями.

Мы склонились над тарелками, читая газеты. Был вторник – научный выпуск «Таймс». Скука. Я отдала газету Брюсу и стала читать отзыв на концерт группы, о которой даже не слышала.

В тот вечер, когда мы делали падмасану (по моей просьбе), Фрэн остановилась рядом с Элизабет. Та аккуратно сложила ноги и сидела с закрытыми глазами; светлые кудряшки вились по обе стороны лица. Она выглядела чудесно: полная безмятежность, выгодное мягкое освещение, идеальная поза, ну прямо как Будда, если бы Будда принял облик марафонской бегунши, по совместительству корпоративного юриста. Вообще-то, нельзя глазеть на других в классе. Йога и моя бабушка придерживались одного правила: не стоит сравнивать себя с другими. Но я вечно подсматривала из-под прикрытых глаз, и мой взгляд часто опускался на Элизабет, стройную и сильную, как Артемида с луком и стрелами.

Фрэн закрыла глаза, как делала всегда, когда ей приходила мысль.

– Падмасана – опасная поза, – медленно проговорила она. – Потому что она идеальна. Это та самая поза, которую представляют все, кто никогда не занимался йогой, когда речь заходит о йоге. Понимаете, о чем я? – Она улыбнулась, блеснув белыми зубками; ее темные ресницы отбрасывали на щеки полукруглые тени. У Фрэн была сочная улыбка, точно она собиралась полакомиться самим воздухом. – Когда мы пытаемся загнать тело в рамки идеи, это становится опасным. Мы перестаем чувствовать изнутри и принимаем сигналы извне о том, что должно происходить. Это может привести к травмам или хуже – разочарованию.

Сидя в позе лотоса с вывернутой, перекрученной лодыжкой и скрученными в узел бедрами, с нахмуренным лбом, я пыталась прислушаться к тому, что говорила Фрэн, хоть ничего и не понимала. Я также тайком ловила свое отражение в зеркале. Мне хотелось знать, похожа ли я хоть чуточку на Элизабет. В зеркале выглядела я неплохо, довольно йогично, между прочим.

– Закройте глаза, – велела Фрэн. – Хватит смотреть в зеркало. Просто почувствуйте позу. – Черт! Как она узнала, что я подсматривала в зеркало? – Одна из восьми ветвей йоги – пратья-хара, – продолжала она. – Это вовлеченность чувств вовнутрь, наблюдение за происходящим внутри. Осень – прекрасное время для практики пратьяхары, ведь год умирает. – Я, кажется, уже говорила, что Фрэн очень любила всякие сравнения с временами года. – Когда будете выполнять остальные позы на сегодняшнем занятии и потом, когда выйдете в реальный мир, попробуйте попрактиковать пратьяхару. Чувствуйте изнутри, а не судите по внешнему и не замечайте лишь внешнее. Просто попробуйте.

К заданиям Фрэн я относилась так: как скажете. Она была моей преподавательницей, красивой, умной преподавательницей с отменным чувством юмора, которая к тому же умела садиться на шпагат. Так что я ей доверяла. Однако ее слова о вовлечении чувств вовнутрь были для меня непонятными, как расчеты в иностранной валюте. Монетка, которую протягивала мне Фрэн, могла быть финской или даже древней этрусской; я понятия не имела, как ее потратить. Но знала, что какая-то ценность у нее должна быть, что где-то она в ходу.

И я решила притвориться, что знаю, до поры до времени.

4. Бакасана[6]

– Вы, современные девушки, так серьезно ко всему относитесь, – говорила моя мама. – Вы слишком строги к себе. Вот когда наши дети были маленькими, мы не волновались так из-за всякой ерунды. Мы умели хорошо проводить время.

Я пекла банановый пирог для Люси – завтра ей исполнялся год. Домашний пирог, казалось мне, правильнее покупного, а бананы – правильнее шоколада. Мама тем временем сидела за столом и пила вино из бокала.

– Еще бы ты не умела хорошо проводить время, – ответила я, раздавливая банан на дне большой миски. Кухня наполнилась приятным запахом грязной коробочки для школьных завтраков. – Тебе же было лет двенадцать, не больше, когда ты нас родила. Ты ходила на вечеринки и напивалась, потому что в молодости все так и делают. А я не молодая, я уже старая.

Мама родила моего брата в двадцать четыре, а меня – в двадцать шесть. Мне же в прошлом году перевалило за тридцать. И годы сказывались.

Я вдруг заметила, что не соглашаюсь со всем, что говорит мать, как будто мне снова тринадцать. Но она не унималась:

– Я не говорю, что мы всё время развлекались. Мы просто не заморачивались так сильно, как вы.

– Я не заморачиваюсь, – сердито ответила я. Тут же на нее заморочившись.

Люси приподнялась на стульчике и с выжиданием взглянула на меня.

– Помочь не хочешь? – спросила я. – Это твой пирог. У кого завтра день рождения?

Я подвинула стул, и Люси принялась шлепать по тесту деревянной ложкой.

– Хорошо мешаешь, Люси, – проговорила мама голосом любящей бабули. – Помогай! – Ее глаза блестели и были полны умиления, когда она смотрела на Люси. Она была похожа на Бабу-ягу, которая собирается съесть аппетитного пухлого малыша.

– Мам, не хвали ее всё время. Избалуешь.

– Да ладно, – отмахнулась мать. – Ты сама ее все время хвалишь.

– Да, – рассмеявшись, призналась я. – Но она же такая классная.

– Лучше всех.

Некоторое время мы умилялись Люси, мешавшей пирог, потом нетерпение одержало верх, я отняла у нее ложку и взялась за дело сама. Мама села с Люси на пол и завела с ней беседу, играя в кубики.

Я нервно поглядывала на дверь. Надеялась, что Брюс не войдет. В последнее время у меня развивался когнитивный диссонанс каждый раз, когда я находилась с матерью и мужем в одной комнате. Я разрывалась между ними. Не понимала, к какой семье принадлежу. Брюс стал менее терпимым с моими родственниками, часто срывался на мать. Он вообще стал менее терпимым и чаще срывался. Кто бы ни оказывался у нас в гостях, он воспринимал это как посягательство на свое рабочее время.

Я села на пол с газетой – среда, ресторанный выпуск – и стала читать, периодически поднимая глаза на мать с дочкой. С Люси мать вела себя очень демонстративно – мол, я знаю, как детей воспитывать, вот смотри! А может, мне просто казалось.

Наблюдая за тем, как они выстроили башню из разноцветных деревянных кубиков, я поймала себя на непрошеной мысли: а ведь с нами она не была такой идеальной матерью. В нашем доме в Лорелхерсте висит фотография моей матери. Темные волосы завязаны в два хвоста. Через несколько лет она начнет краситься в блондинку. На кончике носа – большие черные очки. 1969 год. Она на переднем плане – делает бакасану.

Бакасана – красивая поза, глаз не оторвать. Точка опоры в ней изменчива, вес тела то и дело смещается. Она требует подготовки. Можно предположить, что мама делала следующие подготовительные шаги. Села на корточки. Поставила ладони на пол перед собой. Согнула локти и устроила колени чуть выше локтей. Сместила вес с ног на руки. Стопы приподнялись над полом. И вот она делает бакасану! Она летит. На лице торжество, даже самодовольство, пожалуй. Видели бы вы ее лицо – она как карточный шулер, чей трюк удался.

На заднем плане стоит мой долговязый папа, облокотившись о стол, сложив руки на груди и вытянув ноги. У него добродушный вид, но мамины трюки явно не производят на него впечатления. И уж точно он не собирается пробовать их повторить.

На этом снимке – всё, что вам нужно знать о моих родителях периода 1970-х. Моя мама взлетает, как ворон. Папа остается на земле. Когда я была маленькой, все мамы стали уходить. Мама Гретхен купила деловой костюм, а потом нашла работу, куда можно было бы в нем ходить. Мама Дженни стала пить много вина, а потом оставлять Дженни и Пита на выходные с няней, у которой были шелковые волосы и босоножки на платформе. Мама Натали, хоть мы и считали ее древней, сбежала со студентом-старшекурсником.

Моя же, приготовившись взлететь в бакасане, осуществила свое намерение на барбекю с зажаркой целого молочного поросенка. Ну и место выбрала, надо сказать. В 1970-е молочные поросята были в моде. Мы пошли на это сборище, потому что все ходили. В то время мы жили в своего рода коммуне, состоящей из людей, среди которых выросла моя мать в северном Сиэтле. Все они относились к одному приходу. Компания постоянно расширялась – появлялись дети, новые друзья, коллеги с работы заходили домой, чтобы принять участие в пивных марафонах с кувшинами вина. Владения католического прихода росли, подминая под себя всё больше людей с лихой беззаботностью, свойственной ирландцам.

Муж подруги моей матери владел компанией по производству водных лыж, и управляющий его магазина решил зажарить целого поросенка. Мы пошли вместе – брат, мама и я. Папа теперь говорит, что, кажется, тоже был на той вечеринке, но я такого не помню, а может, не хочу вспоминать. Слишком уж сложно всё сопоставить.

Нам с братом сказали, что мы идем на вечеринку хиппи. Хиппи вызывали у нас неподдельный интерес. Это были те ребята, что собирались на Пятнадцатой авеню, на местами облысевшей лужайке перед Вашингтонским университетом. Мы называли ее «хипповской лужайкой» и всё время упрашивали родителей, чтобы те прокатили нас мимо. Хиппи были смешные на вид – у них у всех были длинные волосы, и обычно они одевались в фиолетовое. «Хиппи!» – кричали мы, завидев одного, как любители пернатых, заприметившие редкий птичий экземпляр. А теперь вот нас пригласили на барбекю с хиппи. Мы сможем ходить среди настоящих хиппарей!

Вечеринка была на пляже, далеко от города. Мы сели на паром через залив Пьюджет-Саунд; ноздри щекотал запах соленой воды и креозота. Потом долго ехали по извилистым дорогам, а потом по тропе через лес. Бока машины стегали гигантские папоротники. Мы-то тогда не знали, что в конце этой тропы нас ждет новая жизнь. А кто знает, когда с ним такое случается.

Мы припарковались и сквозь толпу пробрались к центру событий, где порося жарился в яме с углями.

– Привет, – поздоровался с нами юноша с длинными каштановыми волосами и большой бородой, которая, тем не менее, не скрывала его пухлых розовых щек.

Я обратила внимание, что все здесь были… не то чтобы толстыми, но откормленными. У них был здоровый вид. И одно дело глазеть на хиппи поодиночке, «разбросанных» по городу, а совсем другое – когда они вот так собраны в одном месте. Волосатая масса. У края ямы стояли трое мужчин без рубашек и девушка с длинными косами, довольно крутая на вид, которая переворачивала порося на вертеле и пила пиво прямо из бутылки.

Мама, у которой всегда были хорошие манеры, спросила, где хозяин, и ей ответили, что он заболел и лежит в кровати. Она пошла поздороваться с ним, а мы с Дейвом увидели друзей из католического прихода и отправились на пляж заниматься тем, чем обычно занимаются на пляже дети: ходить по бревнышкам, мочить штаны, бить палками камни и цепляться к Фредди О’Брайену. Никому из нас не понравился вид той свиньи, голой и истекающей жиром. Она была как чудовище, приглашенное на вечеринку главным гостем.

Моя мать куда-то испарилась. Это нас устраивало. Мы провели день в лесах и на пляже, как маленькие дикари, стремясь лишь к одному – чтобы не пришлось есть свинью. Наконец, измученная и голодная, я отправилась на поиски мамы. Другие мамы – Рита, Маргарет и Пэтти – стояли у свиной ямы, наслаждаясь общением со своими новыми друзьями-хиппи. Рядом были расставлены длинные столы, покрытые старыми простынями в цветочек. На столах красовались созвездия из полупустых мисок – кривоватая керамика, утилитарный сверкающий металл. Но еда меня не интересовала. Пять видов картофельного салата, зеленый салат и какой-то рисовый салат… Салат для детей как еда не представлял никакой ценности.

– Где моя мама? – спросила я.

Гости взглянули на меня поверх своих чашек с вином.

– Донну не видели? – вяло поспрашивала Маргарет и усадила меня на колени. Я обняла ее и рассеянно потрепала по пушистым волосам.

Я ненадолго осталась с ними. Муж Маргарет Дон играл песни Боба Дилана на гитаре, а все подпевали вполголоса. Солнечный свет падал на залив сквозь ветви деревьев. Наконец Рита пошла в дом за вином и высунула голову из двери черного хода:

– Клер! Твоя мама здесь.

Я вошла. Лучи заходящего солнца освещали большую комнату, обитую деревянными панелями. В одном углу на возвышении стояла кровать. Мама сидела на краешке, увлеченно с кем-то разговаривая. Кровать представляла собой спутанный клубок простыней. У нас дома все простыни были белые, отглаженные, аккуратно сложенные. Эти же все были разных цветов: оранжевые, бирюзовые, зеленые. Под простынями лежал мужчина с пушистыми усами и покрасневшей от солнца кожей. Мама даже не взглянула в мою сторону, всё ее внимание было обращено на него. Она была как цветок, тянущийся к солнцу.

– Дорогая, это Ларри. Хозяин дома, – произнесла она таким голосом, будто ждала от меня чего-то.

Я поздоровалась. Ларри тоже поздоровался. Его усы меня пугали; глаза у него были зеленые. Я вышла на улицу, к мамам других детей. Моя вышла, кажется, только через несколько часов.

Я нарядила Люси в праздничное платье из тафты в черно-белую клетку. Ее пухлые ручки торчали из рукавов. Золотистые кудряшки падали на шею. Она здоровалась с гостями у двери.

Пришла Лиза с четырьмя детьми и красавчиком мужем Стивом, который всегда выглядел так, будто был слишком крут для нашей тусовки; Изабель с мужем и Рути с Генри и Джеймсом. Родители Брюса. И конечно, моя мама, Ларри, мой папа и брат с женой и маленьким ребенком. Когда мы говорим «там были все», у каждого из нас свои «все». Это были мои «все».

Я наблюдала за своими родителями. Вообще-то, они были действительно хорошими людьми. Садились рядом с самыми скучными и неразговорчивыми гостями, слушали и общались. Ларри разливал вино и смеялся над чужими шутками. Мама болтала без умолку, но не надоедая. Папа ходил по дому, немногословный, обаятельный, как обычно; его совсем не заботило, что о нем подумают другие. (Разумеется, все мои друзья его обожали.)

Мой брат сидел на кожаном диванчике, опершись локтями о колени, и обсуждал с Изабель ее картины. На нем был красивый кашемировый свитер. Как-то незаметно для меня он стал привлекательным мужчиной. У него было изящное худое лицо и коротко постриженные светлые волосы. Родной, как моя собственная рука.

Мы с братом вместе пережили самые главные события детства. Перемещались из одного родительского дома в другой, никогда не расставаясь. Он был на несколько лет старше меня и даже в детстве обладал умением быть серьезным и шутить одновременно. К себе относился серьезно, но не слишком. Его внимание было мне необходимо. Я также нуждалась в нем, как в остальных вещах, которые брала с собой, путешествуя из пункта А в пункт Б: белье, библиотечные книги, тетрадки с домашним заданием, брат.

А в последнее время я стала задаваться вопросом: что же случилось? Дело не только в том, что мои мама с папой разошлись. В тот период, когда разошлись мои родители – начало 1970-х – другие родители тоже начали разводиться, буквально у всех. И уходили всегда мамы. Вспоминая те времена, я представляю себе это как массовый исход: женщины, бегущие прочь в обрезанных джинсах, деловых костюмах, туниках, мексиканских свадебных платьях и топах на бретельках. Они бежали, как стая собак. На машинах, пешком, на велосипедах, паромах и самолетах. Куда они все направлялись? Некоторые убегали, чтобы повеселиться. Другие – на работу. Кто-то собирался жить в коммуне. Были и те, кто просто переехал в новый дом, не слишком отличавшийся от старого. Отличие было в одном: в том доме был новый мужчина.

Почему они уходили? Почему все сразу? Между 1967 и 1977 годами уровень разводов в Америке скакнул вдвое. Мужчины тоже иногда бросали семьи, но это было всегда. Большая разница теперь заключалась в том, что женщины тоже стали убегать.

Некоторые люди рождаются в странное время. Слишком поздно для одной эпохи, слишком рано для другой. Молодые мамы конца 1960-х – начала 1970-х упустили все радости материнства. Их вымыло на берег, а волны тем временем начали складываться в незнакомые очертания. Феминистки, хиппи, защитники прав человека, культурная элита – все они говорили: это нормально, восставать против традиционного образа жизни. Бросайте всё. Вам же хочется. Нет ничего плохого в том, чтобы всё бросить. А как им хотелось всё бросить, нашим мамам! Как и все остальные, они мечтали о развлечениях, свободе и смысле.

Свобода всегда связана с движением. Обрести свободу – значит бросить всё и уехать. Только вот одна оказалась проблема – дети. Как с ними-то быть? Допустим, решил ты поехать в Сан-Франциско, Марракеш или еще какое модное место, всплывающее в популярных песенках, – детей с собой брать, что ли? Или оставлять? Или брать с собой няню? Или что?

Такой простой, незначительный вопрос: куда деть детей? Но оказалось, не такой уж незначительный. Молодые мамы начала 1970-х отвечали на него со всем старанием, так хорошо, как только могли. Они уходили от мужей и забирали детей, сбегали с бородатыми парнями, которые не знали, что такое ванна, а потом сидели дома, готовили ужины и пили бокал за бокалом, мечтая о вечеринках, на которые не попадут. Такой ответ иногда делал их желчными.

Быть ребенком такой матери означало расти в окружении компромиссов, разочарования и экспериментов, в окружении незнакомых мужчин, что вечно ошивались в доме. Расти в атмосфере странного, необъяснимого оптимизма. Наши матери услышали песнь свободы и, как могли, пытались танцевать под нее.

Идея о менталитете поколения, возможно, глупа, но иногда приживается. Мы говорим о поколении Великой депрессии; о послевоенном буме деторождения и свойственной этим детям ответственности. Беспокоимся о наших детях, детях компьютерной культуры. А меня часто волнует такой вопрос: что, если дети растут в эпоху турбулентности, что становится с детьми, чьи родители хотят быть свободными и считают, что обрести свободу – значит уехать? С точки зрения ребенка, эгоистичность родительских метаний и скитаний делает ситуацию еще более напряженной и непонятной. Наши матери и отцы выбрали этот радикальный сдвиг, его им не навязали, в отличие от войны или Великой депрессии. И вместе с тем, что почти парадоксально, у их детей не было такой же свободы выбора. Мы не выбирали такой жизни. Дети известны своей консервативностью. Будь у них возможность, они бы никогда никуда не переезжали. Дети предпочли бы, чтобы ничего никогда не менялось.

Так что же случилось с нами, детьми первой волны массовых разводов?

Разумеется, не меня первую озадачил этот вопрос. В начале 2000-х опубликовали результаты двух главных исследований, посвященных детям первой волны разводов. Сначала была книга Джудит Уоллерстайн «Неожиданное наследие разводов». В исследовании Уоллерстайн приняли участие 131 ребенка и их семьи из Марин-Каунти, Калифорния. Марин – округ, известный своей тенденцией к отклонению от общественных норм, а не соответствию им. Но даже эта небольшая выборка из нетипичного среза населения вызвала сенсацию. Угадайте, что было неожиданным наследием разводов? Детки с большими проблемами – вот что!

По крайней мере, так утверждали средства массовой информации. Уоллерстайн удалось обнаружить, что дети из семей разведенных родителей испытывали больше сложностей в построении личных отношений, чаще имели проблемы с алкоголем, а во взрослой жизни разводились чаще, чем их собратья из полных семей. Ее тщательное исследование влияния разводов на детей свелось к одной понятной фразе: развод – это плохо. Книга стала бестселлером. Правые торжествовали, потрясая находками Уоллерстайн, консерваторы сделали идею книги лозунгом. Левые отнеслись к исследованию прохладнее. Ката Поллитт привела убедительные аргументы в пользу того, что оно псевдонаучно.

Через три года вышла книга «В горе и в радости» И. Мэвис Хетерингтон, профессора психологии Виргинского университета. Ее исследование охватывало больший процент населения, более крупный географический регион и длительный период времени, а выводы были такие: развод – это не так уж плохо.

Мои собственные наблюдения по этому вопросу были менее научными, но более непосредственными и личными. Вот что я поняла: наши мысли и чувства по поводу развода в основном были связаны с матерями. Отцы оставались в стороне, не являясь частью эмоциональной картины. Некоторые из нас злились на матерей, другие просто не понимали, что произошло. Я оказалась где-то посередине. Наши матери вели себя так, как им вздумается. В это было трудно поверить. У нас, детей, голова кружилась, стоило об этом подумать. Наши матери разбивали семьи, бросали отцов и думали только о себе. Такова была наша версия.

И вот, став родителями, мы с братом внушили себе, что наши возможности ограничены, и предались добровольному заключению в стенах собственных домов. Наша мать разрушила нашу семью, но мы никогда не сделали бы ничего подобного с нашими детьми.

Мой брат вырос однолюбом. С женой они были знакомы со старших классов. Начали встречаться, когда обоим было по двадцать, и поженились спустя пару лет. Они с самого начала души друг в друге не чаяли – были одной из тех пар, что всегда пораньше уходили с вечеринки, чтобы просто побыть дома вдвоем. Дейв был мужем-партизаном. Он во всем поддерживал жену – ему нравились картины, которые она пишет, ее методы воспитания детей и обувь, которую она носила. Он пересказывал ее анекдоты. И был отцом «без права на ошибку». Он исполнял те же правила, что и я, только более фанатично. Органические хлопковые подгузники и стильные деревянные игрушки из Европы. У него мешки под глазами были годами, сколько его помню – дочери спали с ними в одной кровати. Он с гордостью носил слинг. Разумеется, поскольку он был моим братом, в его исполнении всё это выглядело круто.

Итак, мы приняли решение (мой брат, я и многие другие выросшие дети мам, сбежавших из дома), что наши семьи всегда будут на первом месте, а уж мы сами – на втором. Что мы всегда будем вести себя правильно. Сохраним брак, несмотря ни на что, и будем пить экологически чистое молоко. Так все и будет. Так мы с братом превратились в рабочих пчел улья семейной жизни.

Его просьба, чтобы наши родители наконец развелись, была абсолютно серьезной. С тех пор как у него появилась своя семья, он пуще прежнего начал огрызаться на все необычное, на нашу странную семейную историю. Они с женой создали идеальную маленькую ячейку общества, и, если смотреть с этой позиции, то наши предки казались совсем чокнутыми. Двое пап! А родители при этом до сих пор женаты! Безумие! Иногда он звонил мне и пытался убедить объединить силы в борьбе против родителей. Я отвечала неопределенно. Мне хотелось лишь одного – чтобы все ладили. Это желание было даже сильнее потребности угодить брату, которая, поверьте, тоже была сильной.

Эксцентричность моей семьи, странный договор, который заключили мама, отец и Ларри, не вызывали у меня идиосинкразии. Когда брат звонил и наседал на меня своими спокойными рациональными доводами, я пыталась помнить об этом. Но мозг отключался, стоило вспомнить о детстве. Загадочное явление – затуманивание мозга. Мне не хотелось вспоминать о нашем детстве, ни капельки.

Сейчас я смотрела на брата. В нем чувствовалась скрытая сила, как у свернувшейся кольцом змеи. Он злился, я знала. Не на меня. Так почему его гнев действовал мне на нервы?

Настала пора петь «С днем рождения». Я взгромоздила свою тяжелую дочурку на стульчик и пошла за пирогом. Зажгла свечи. Брюс запел, и я вошла в гостиную. От свечей в темноте перед глазами заплясали звездочки.

Что за выражение было на лицах моих родных, когда я вошла с пирогом в руках? Не знаю. Я смотрела только на дочку. Ее маленькие глазки сияли; она хлопала в ладоши.

Тем временем на занятиях йогой все мои старания были даром. Мне нравились позы, в которых нужно было застыть неподвижно – как подсказывало само слово «поза». Мне нравилось войти в позу, принять идеальную форму, оставаться в ней как можно дольше. Но Фрэн твердила, что в асанах главное – не стремление к идеалу, а процесс выполнения. Суть йоги в том, чтобы пытаться, говорила она. На словах это звучало прекрасно, но я фанатично стремилась к завершенности. Поза треугольника. Поза воина. Лотос. Полумесяц. Мне так хотелось задержаться в них дольше, стоять часами, заполнять их каркас, как тесто для пирога заливает форму для выпечки.

Но с бакасаной так не получалось. Когда Фрэн объявляла бакасану, я плелась через зал к стопке с одеялами и расстилала парочку на своем коврике – страховка на случай падения. Я боялась упасть, хотя в этом не было никакой опасности, – ведь я так и не набралась смелости хоть раз подняться в бакасану.

«Поза ворона не статична, – напомнила нам Фрэн. – В этой позе важно найти тонкое равновесие. Удержать ощущение игры».

Игры. Ясно. Я огляделась. Вокруг все поднимались в позу и падали, смеялись, краснели. Я же всё делала красиво: сначала разглаживала одеяла, затем приседала на корточки, выпрямив спину, как кол проглотила. Растопыривала пальчики на коврике, надавливая в пол одинаково подушечкой каждого, – правильная постановка рук для перевернутых поз и балансов, даже для собаки мордой вниз: вес должен быть распределен равномерно. Сделать это было на удивление сложно, но я сосредотачивалась, и у меня получалось. Потом я переносила вес вперед и ставила колени чуть выше локтей. И… всё.

В этот момент мои стопы должны были оторваться от пола, но они оставались внизу, как приросшие. Я не могла приподнять их ни на дюйм. Потому что не хотела. Ведь мое место было на земле.

А вот моей матери ничего не стоило взлететь. Только вот в детстве я боялась немного, что она возьмет и улетит навсегда.

5. Эка пада раджакапотасана[7]

Я была похожа на жертву автокатастрофы. Левая нога торчит позади, правая спереди, колено согнуто, при этом я лежу на животе. Вообще-то, ноги не предназначены для того, чтобы принимать такое положение. Ноги созданы для того, чтобы ходить, или сидеть с изящно скрещенными щиколотками, или носить кружевные чулки и танцевать ирландские танцы. Для чего угодно, только не для этого.

«Эээ… серьезно? – спросила я Фрэн, когда мы впервые попробовали позу царя голубей. – Вы не ошиблись?»

Но прошел месяц, два, и мое отношение к позе изменилось. Я поняла, что это не столько асана, сколько археологическая экспедиция. Я закапывалась всё глубже и находила удивительные вещи. С каждым разом мне удавалось чуть больше растянуть мышцы бедер. И потом я начинала с того места, где остановилась, и чуть дальше продвигалась в раскопках, проникала чуть глубже.

У меня изменилось представление о своем теле. Оказалось, что мои бедра – великая неизведанная зона, как река Конго для первооткрывателей Африки. Разумеется, как и на берегах Конго, до появления исследователей (в данном случае меня) там много чего происходило. Я просто не обращала внимания. Мои бедра существовали в какой-то параллельной реальности. Подруга, с которой мы вместе танцевали в колледже, как-то с искренним удивлением воскликнула: «Эй, смотри! У тебя бедра двигаются». С тех пор как я стала мамой и начала целый день носить за собой ребенка, нагрузка на бедра значительно увеличилась.

Сегодня Фрэн предупредила, что мы задержимся в позе надолго. Пока мы лежали там, как жертвы автокатастрофы, она рассуждала на загадочную для нас тему кош.

– У нашего «я» существуют прослойки, которые в йоге называются кошами, – говорила она. – Можно представлять их как оболочки. Сейчас я опишу их, а вы тем временем постарайтесь найти их в себе. Попробуйте почувствовать эти различные слои вашего существа. Подумайте о том, могут ли они помочь вам выполнить эту позу – или же поза способна помочь вам обрести их.

– Первый слой или оболочка – аннамайя-коша. Буквально означает «тело пищи». Это та часть нас, которую видно невооруженным глазом. Дальше идет пранамайя-коша, тело дыхания. Или, если придерживаться определения праны как энергии, энергетическое тело.

Ненавистники позы царя голубей (имя им легион) из нашей группы начали поеживаться и хмуриться. Фрэн продолжала:

– Следующий слой – маномайя-коша. Это оболочка «я», осознание своей индивидуальности. К ней также относятся наши эмоции. Виджнамайя-коша – эта оболочка имеет отношение к интеллекту, суждению, мудрости. Мы часто принимаем эти две коши за наше глубинное «я», особенно это свойственно западным людям. Но есть еще один слой: анандамайя-коша. Тело блаженства.

Тело блаженства. Я отложила это понятие, как белка орех за щеку, для дальнейшего обдумывания. Фрэн тем временем продолжала:

– Тело блаженства и есть наше самое истинное «я», которое ближе всего к божественному. Оно всегда присутствует в нас и активнее всего во время сна. Практика всех ветвей йоги способна приблизить нас к нему. Выходите из позы.

Вытягивая ноги перед собой, я подумала о том, что рассказала Фрэн. Ее слова казались мне правильными и неправильными одновременно. В идее о теле блаженства, присутствии божественного внутри человека, определенно что-то было, она имела смысл, и я верила, что это тело может существовать, пусть даже и в виде прекрасной, хоть и примитивной, метафоры. Однако с такой же готовностью я отрицала существование чего-то подобного внутри себя. Нет, тело блаженства явно принадлежало к тем вещам, которые возможны только в жизни других людей, как сумки «Луи Виттон» и аккуратный ящичек для специй.

– Почитайте сутры, – посоветовала Фрэн – уже не впервые. – Это непростое чтиво. Но вы наверняка найдете для себя что-то интересное.

У йогов не было своей Библии, и в этом была проблема. Не было главного текста. Слова Божьего. На самом деле это потому, что йога – способ познать Бога или даже стать им. А у технологии не может быть Библии. У технологии бывают учебники. И их может быть много.

Я начала освоение сутр, питая большие надежды. Почитала про них в Интернете, в основном в Википедии, как ни стыдно в этом признаваться. Википедия для тех, кто ищет информацию – как журнал «Пипл»: все ее читают, но никто не признается, что читает. Короче говоря, я узнала, что «Йога-сутры» были написаны мудрецом по имени Патанджали во втором веке. В них он собрал знания, накопленные йогами на тот день, и записал их в форме афоризмов. Великолепно, подумала я. Афоризмы. Может, даже остроумные, как у Оскара Уайльда. И мы с Люси отправились покупать «Йога-сутры».

Мы пошли на угол улицы в районе университета, точнее, на угол переулка, где Сорок вторая улица встречалась с закутком между Юниверсити-уэй и Пятнадцатой. «Кафе Аллегро» – старейшая кофейня в Сиэтле – выходило окнами в переулок. Книжный магазин «Магус» – на улицу.

Я однажды слышала от одной сценаристки такое выражение – «шоколадный фильтр». Есть фильмы, которые как будто сняты через тоненький кусочек шоколадного кекса, объяснила она. На этом углу жизнь выглядела именно такой. Всё было старым, изношенным и коричневатым.

Сначала я зашла в «Аллегро». Много лет назад повар китайского ресторана в нескольких домах отсюда вылил в переулок кастрюлю с куриным жиром. На солнце запах застыл, и теперь в «Аллегро» всегда пахло прогорклой курятиной. И поделом, потому что заведение это было отвратное. У официанток был такой вид, будто им противны посетители. Мой муж называл их «сучками в свитерах». Мать говорила, что стоит ей только войти в двери, и ее окутывает разочарование. Мой друг Скотт утверждал, что название у кафе неподходящее и его следовало бы переименовать в «Горечь». Я же это кафе обожала. Я находила в нем пристанище от всепроникающей приятности нашей жизни.

Я сделала заказ. Официантки даже не взглянули на очаровательную малышку у меня на руках. Получив свой кофе, я завернула за угол и вошла в книжный. Толкнув стеклянную дверь, я очутилась в комнате с необыкновенно высоким потолком. Книжные полки здесь поднимались метра на четыре, а выше тоже был потолок, под которым летали пылинки, похожие на материю мыслей.

Казалось, что книги спят, а их сны витают под потолком наверху, еле видимые глазу.

По привычке я направилась сначала в раздел художественной литературы – мой любимый. Он располагался в глубине. В разделе восточных религий я чувствовала себя чужой, так же как и в любом другом, где могли бы стоять «Йога-сутры». А где, кстати? Может, в прикладной психологии? Или в фитнесе? (Вечный вопрос занимающихся йогой.) Я в такие разделы никогда не заглядывала. Когда мне нужна была информация, я обращалась к источнику: романам. В них были все чувства. Книги по религии и психологии были всего лишь диаграммами. В романах же крылась вся суть.

Неохотно я направилась к высоким полкам с нехудожественной литературой. К разделу «Восточные практики», расположенному на высокой полке в центре комнаты, можно было добраться, взгромоздившись на один из круглых металлических табуретов, которые выглядели так, будто только что телепортировались из 1950-х.

Я усадила Люси на пол рядом с собой, набрав кучу книг. «Бхагавад-Гита», «Пророк» Халиля Джебрана, «Тао Те Чин», «Упани-шады». «Йога-сутр» нигде не было. Я посмотрела на нижней полке. Там лежала брошюрка – скорее даже тетрадка на скрепках, чем книга. Я взяла ее. Брошюрка была напечатана на плотной пожелтевшей бумаге. Шрифт утоплен, что подсказывало, что книга издана не в США. Я взглянула на выходные данные: Бангалор, 1972 год.

В книге не было ни предисловия, ни вступительного слова, ни аннотации. Просто сутры под номерами. Что такое «сутра», кстати?

Номер 1: «Итак, приступим к изучению йоги». Я даже рассмеялась. Ну прямо «итак, новости на сегодня». Я продолжила читать.

Номер 2: «Йога – остановка колебаний сознания». Это я уже поняла, практикуя асаны с Фрэн: идея о том, что, когда телу представляется задача выполнить ряд сложных движений, ум тем самым учится успокаиваться, быть терпеливым и преодолевать трудные ситуации.

Но перейдем к номеру 3: «Тогда душа предстает в своем истинном сиянии». Это казалось маловероятным, и чем дальше, тем маловероятнее.

Чем дальше я читала, тем более оторванными от жизни казались «Йога-сутры» Патанджали. Слова обретали такое качество полной отчужденности от мира и собственного значения, что переставали быть похожими на слова. Это было всё равно что читать Канта. Я стала пролистывать страницы в поисках хлесткой фразы, которая бы бросилась в глаза и объяснила мне всё. Мне хотелось, чтобы сутры затянули меня эмоционально, как роман, и постепенно разложили бы весь мир по полочкам. Хотелось раствориться в них, как в мечтах о другой жизни.

Но это была не такая книга. Не роман. Не побег от реальности. Да что уж там, это даже была не книга, а трактат, и отдельные его части казались чистым безумием. К примеру, сутра 3.40: «Овладев течением энергии в голове и шее, практикующий обретает способность ходить по воде, грязи, шипам и прочим препятствиям, не касаясь их, а скользя над ними». Да уж, если бы я захотела почитать стишки, пошла бы в другой раздел.

Сутры действительно были краткими и похожими на афоризмы, но не имели ничего общего с Оскаром Уайльдом. И читать их было все равно что читать хлеб или стекло. Не-ре-аль-но.

И всё же я полистала книгу еще немного, выискивая слова, имевшие хоть какой-то смысл в моих глазах. Философию йоги я знала лишь понаслышке и, пролистывая один раздел за другим, замечала знакомые термины: например, восемь ветвей, уже не раз приходилось мне слышать о восьми ветвях, только вот иногда я путала их с буддистским восьмеричным путем. (Может, американцы так и выбирают иностранные религии – те, в которых есть списки? Руководствуясь тем же импульсом, как при покупке журналов, сулящих «10 шагов к новой жизни». Логично, ведь те, кто готов принять новую религию, и стремящиеся к самосовершенствованию, скорее всего, одни и те же люди.)

Итак, я остановилась на восьми ветвях, надеясь, что именно здесь содержится рецепт счастья, который мне был так нужен. Здесь текст становился конкретнее. Я нашла в сумочке крекер и вручила Люси, чтобы та его погрызла.

Первая ветвь включала в себя ямы, этические принципы йоги: ненасилие, правдивость, неприсвоение чужого, сексуальное воздержание и ненакопление даров. Все это казалось вполне выполнимым и разумным, за исключением одного, разумеется. Я на минутку замялась – стоит ли даже приступать к изучению религии, требующей от меня того, на что я никогда не пойду?

Второй ветвью были ниямы, качества благочестия: чистота, довольство, строгость, самоизучение и смирение перед Богом. Третьей ветвью были асаны, четвертой – пранаяма, йога дыхания. Пятой – пратьяхара, вовлечение чувств вовнутрь, которому пыталась обучить меня Фрэн; шестой – дхарана, концентрация; седьмой – медитация, и восьмой – самадхи, или блаженство.

Все инструкции передо мной выложили, но у меня не было ни малейшего желания им следовать. Одно дело – читать об успокоении колебаний сознания, и другое – попробовать осуществить это. Кроме того, мне нравились колебания сознания. Я ими на жизнь зарабатывала. Мне не хотелось, чтобы мой ум затихал. Напротив, я стремилась быть умнее и, может, даже пригласить домработницу. Отсутствие колебаний не помогло бы мне ни в первом, ни во втором случае.

Как всегда в йоге, здесь находилось противоречие. Эти указания выглядели как правила, но им было невозможно следовать. О восьми ветвях мало было просто прочесть, их нужно было практиковать, то есть проживать каждый день.

Я все равно купила книгу, расплатившись карточкой за высокой деревянной стойкой, которую украшал перекидной календарь. Потом вернулась за кофе, который оставила на полке. Его горький вкус утешил меня. Пересадив Люси с одной руки на другую, я вышла из магазина.

Меня тревожило то, что я – ненастоящая йогиня. У меня было такое чувство, что, занимаясь йогой в классе и не зная всей исторической и философской подоплеки, я являюсь фальшивкой. Начала замечать за собой уколы вины при встрече с выходцами из Индии.

Будучи книжным критиком по профессии, я должна была раздобыть больше печатной информации – это был мой предпочтительный источник.

Итак, я прочла всё, что могла, о Патанджали. Известно о нем немного. Как правило, его называют мудрецом, что в моих глазах делает его похожим на аватарку из ролевой игры. В своих «Йога-сутрах» он первым попытался свести воедино учения йоги, и было это почти две тысячи лет назад. Он не изобрел йогу, а всего лишь описал традиции, которые уже были древними на момент, когда он их записал. «Йога-сутры» стали началом классической йоги, которую иногда еще называют раджа-йогой. Как бы то ни было, это единственный текст, который ученые считают ортодоксальным.

Патанджали опирался на вековую традицию фольклора и мифов, которые постепенно сложились в описанное им учение. Тексты, существовавшие до него, не имели пометки «йога», а были частью огромного литературного наследия раннеиндийской культуры.

Дальнейшее исследование показало, что самым ранним текстом, где упоминается йога, является «Бхагавад-Гита», или просто «Гита», как ее называют крутые, знающие йоги. Этот текст – часть «Махабхараты», длиннейшей эпической поэмы, когда-либо написанной в мире (хоть это и трудно доказать. Уверена, какой-нибудь ненормальный религиозный фанатик из Вайоминга или житель лесной хижины с окраины Гренландии в своей жизни сочинил и подлиннее).

Найти «Бхагавад-Гиту» было легко. Она оказалась как книги Дэна Брауна: вроде и читать их не особо хочется, но они везде, куда ни посмотри. «Гита» обнаружилась у меня дома на полке. И как она туда попала?

В «Махабхарате» рассказывается история Арджуны, воина, который никак не может заставить себя никого убить. Кришна – возничий колесницы Арджуны и его бог – проводит с ним долгую беседу по поводу того, что означает служение богу. «Бхагавад-Гита» – переложение этой беседы. Также в «Гите» впервые в истории подробным образом объясняется, что такое йога.

Кришна говорит Арджуне, что йога – вопрос преданности богу и, убивая, Арджуна тем самым служит богу, поскольку практикует карма-йогу – или йогу действия.

Если вам кажется противоречивым, что в первом тексте о йоге, известной своей идеей непричинения вреда, пропагандируется убийство, что ж, добро пожаловать в наш клуб. Чем больше я читала, тем более цепь противоречий казалась бесконечной. Йога охватывала поистине обширную территорию и десятки разновидностей. Исторических направлений было не счесть: хатха-йога, разумеется, карма-йога, раджа-йога, бхакти-йога, йога джайнов и многие другие. Я чувствовала себя безнадежно отсталой из-за недостатка знаний в области индийской истории, казалось невозможным постичь основные идеи йоги без этих знаний. В своем смятении я была не одинока. Даже Арджуна говорил Кришне: «Мой ум озадачен, ведь в твоих словах я вижу противоречие».

Я прочла беседу Кришны и Арджуны. Прочла ее так, как ребенок читает взрослый роман – выискивая самые смачные эротические места. Только в моем случае я искала упоминания об асанах. Асаны были йогой, которую я знала и понимала, моей точкой соприкосновения с этой странной древней легендой. Но я ничего не нашла. Там было что-то о сидении в медитации – хоть понятно, о чем речь. И не лишенные здравого смысла советы, которые тоже были мне понятны: «Посвяти свое сердце работе, а не вознаграждению за нее. Работай не за награду и никогда не прекращай трудиться». Да, можно было делать позу царя голубей вечно, стремясь к идеальной форме позы, но в чем смысл? Разве сам этот процесс не способен был чему-то меня научить? Разве этого было недостаточно? А может, в самом процессе и крылся смысл? Если я надеялась, что однажды мои бедра полностью раскроются, я надеялась зря. Это был недостижимый горизонт. Нет, я должна была трудиться, никогда не прекращая.

Как и положено хорошей ученице, дальше я перешла к вторичным источникам. Это потому, что оригинальные источники меня не на шутку смутили. И я подумала, что, возможно, западные исследователи рассматривают йогу под углом, который будет мне более понятен.

Когда я пыталась выяснить, какая же книга по йоге считается наиболее авторитетной и важной, всплыли два имени ведущих западных ученых в этой области. Мирсеа Элиаде, румынский историк, проводивший исследование йоги в течение нескольких десятков лет в первой половине XX века. И Георг Фойерштейн, ученый-индолог, перу которого принадлежало огромное число работ. Имена Элиаде и Фойерштейна привели меня к плеаде менее известных ученых, и вскоре я по уши закопалась в мудреной паутине индийской истории и философии.

И вот что я узнала: если вы делаете асаны, не думайте, что вы занимаетесь йогой. Оказывается, многих западных историков коробит от одного вида белых людей, миллионами практикующих асаны; они из кожи вон лезут, чтобы объяснить: хатха-йога и раджа-йога – не одно и то же.

Столетиями рядовые индусы практиковали именно раджа-йогу с ее суровой и сложной философией, которая не имеет ничего общего с тем, что происходит в нашей йога-студии. Раджа-йога – это попытка познать Бога или достичь полной осознанности. Но кто этот Бог и что это за осознанность? Ответить на этот вопрос уже сложнее.

В западных религиях концепцию Бога и «я» легко понять (по крайней мере, западным людям). Ведь наши религии по определению дуалистичны: есть Бог и есть мы, и лучшее, на что можно надеяться, – угодить Ему. Но роль дуализма в йоге не так четко определена. С одной стороны, йога недуалистична в том смысле, что Бога как отдельного существа вроде бы и нет, точнее, он есть в каждом из нас и во всем.

Направлений йоги слишком много, чтобы разбирать дуалистические тенденции в каждом из них. Но в случае с йогой Патанджали, или классической йогой, или раджа-йогой, есть более тонкий момент. Дуализм в йоге действительно существует – это различие между материей и духом. Звучит просто, как рассуждения лютеранского пастора, но оказывается не так уж просто, когда понимаешь, что сознание тоже, в общем-то, относится к материи. Мысль. Эго. Ум. Называйте как хотите. Сам процесс мышления относится к материальному. В йоге материей считается любой объект, за которым можно наблюдать с позиции чистого сознания.

Сама мысль становится объектом наблюдения, объектом осознания. Таким образом, мысль может быть приравнена и к собаке, и к чашке; посредством практики мы должны выйти за пределы мысли, как и всего остального на Земле. Этот выход за пределы – цель йоги, и именно под ним подразумевается «познание Бога».

Но вместе с тем мысли мешают осознанности гораздо больше, чем собака или чашка. Мысль – йогический анфан террибль, вечно мотающийся под ногами. Западному человеку привычно использовать ум для постижения высшего; йога же указывает конкретные препятствия, вырастающие на пути любого, кто пытается постичь Бога посредством ума.

Йогические тексты полны категоризаций и объяснений различных способов, которыми ум и его привычные действия способны помешать практикующему выйти за пределы «я». Определяя йогу как успокоение колебаний сознания, Патанджали подразумевает, что мыслительный процесс не может нам помочь, а может, и вредит.

Я же из своих исследований извлекла вот что: согласно этим ученым, я не занимаюсь йогой. Я занимаюсь асанами, а происхождение асан довольно подозрительно. Снова и снова я натыкалась на утверждения о том, что главные йоги в индийской истории не практиковали позы, что асана – поприще шарлатанов, солдат удачи и отщепенцев. Те, кто ставил асаны во главу угла, отклонялись от классического йоговского пути.

И вот, в очередной раз согнувшись в три погибели на коврике в позе царя голубей, я задумалась: а чем я, собственно, занимаюсь, кряхтя в этой йога-студии? Я подумала о Кришне, наставляющем меня посвятить свое сердце работе. Иногда я вынуждена была поверить, что делать хоть какую-то работу, пусть даже неправильно, всё равно лучше, чем не делать ничего. Мне было очень интересно, как далеко я смогу продвинуться в позе голубя, как глубоко упрятано мое напряжение и избавлюсь ли я от него. Эту работу я была согласна продолжать.

Тогда я этого не знала, но именно в тот момент, решив, что мне всё равно, занимаюсь я «правильной» йогой или «неправильной», но вознамерившись продолжать следовать за своим учителем и стараться изо всех сил, я действительно начала практиковать йогу всерьез. Смирение, доверие, передача знаний от учителя к ученику, признание несовершенства, освобождение от эго – всему этому предстояло спасти меня от самой себя, пусть даже тогда эти качества казались чуждыми, как и Кришна с синим лицом. Но нельзя копать глубже и всё время знать, что ждет там, внизу.

6. Баласана[8]

Я вернулась в позу ребенка. Странная поза: сворачиваешься калачиком, закрываешься от мира, и никто тебе больше не нужен. Обычно мы представляем детей совсем иначе. Свободными, подвижными, открытыми, прыгающими через веревочку, гуляющими, танцующими, тянущими к нам руки. Мой собственный ребенок был таким, но временами был и другим.

Дети часто бывают не такими, какими мы привыкли их считать. Они могут и не быть раскрепощенными, непосредственными и счастливыми. У детей тоже бывает депрессия, они грустят и впадают в апатию. Устают и раздражаются.

Еще до того, как мы с Брюсом поженились, мы ездили в отпуск на Гавайи и там совершенно влюбились в одну маленькую девочку. Мы жили в коттедже на территории старой плантации, в тихой западной части Кауаи, там, где дни тянулись без происшествий. Можно было с утра до вечера смотреть на бурые волны и представлять, что где-то там – Япония. Найти гигантскую пальмовую ветку было целым событием. Плантация была маленькой, с приземистыми деревянными домами и баньянами в несколько раз больше домов. И вот в коттедже напротив нашего жила девочка лет четырех с родителями. По утрам она выходила из дома, пританцовывая, и здоровалась с нами, пока мы пили кофе на крыльце. У нее были длинные каштановые волосы, свободными кудрями падавшие на спину. Наверняка были у нее и какие-то платья, но мы видели ее только в купальнике.

Эта девочка воплощала собой все идеальные представления взрослых о детях. Она танцевала на лужайке, вешала на уши цветы, как сережки, на полном серьезе призналась нам, что хочет быть русалкой, когда вырастет. Мы прозвали ее эльфом.

Но однажды утром эльф не вышел из дома, как обычно. Мы подумали, что она уехала. Немножко расстроились, но так часто бывает в отпуске: не успеваешь попрощаться с новыми знакомыми. Выпив целый кофейник, мы пошли на пляж. И проходя мимо дома нашей девочки, увидели ее растянувшейся на крыльце. Голова безжизненно свисала набок.

– Доброе утро, – сказал мой муж.

Девочка скатилась с крыльца, холодно взглянула в нашу сторону и пробурчала:

– Уходите.

Затем медленно и печально взобралась обратно на крыльцо и свернулась клубочком.

Поза ребенка.

После этого наш эльф уже нас так не очаровывал.

Нам хочется, чтобы дети светились радостью и легкостью, потому что таким мы хотим помнить наше собственное детство. Когда я была маленькой, взрослые тоже хотели, чтобы я была эльфом: жизнерадостным, открытым, счастливым. Главное, счастливым.

1973 ГОД

Когда мне было шесть лет, у меня не было велосипеда, не было его и у моих лучших подруг Бриджет и Мари. Их маму звали Маргарет, и она дружила с моей мамой. Наши бабушки – мама моей мамы и мама Маргарет – тоже были лучшими подружками и жили на Восьмидесятой улице в северо-восточном Сиэтле, где концентрировалась ирландская католическая диаспора. Теперь ирландцы рассеялись по всему городу и живут, где им вздумается. Национальная и религиозная принадлежность перестала быть определяющим фактором существования.

К Маргарет всегда можно было залезть на коленки, хоть у нее самой было шестеро детей. Бриджет и Мари жили в паре кварталов, в Лорелхерсте, зеленом районе с суровыми особняками в стиле Тюдоров, красивыми кирпичными домами и большими каркасными коттеджами на изящных лужайках. Мы гуляли от нашего дома к их дому – где игрушек больше, чья мама лучше угостит – и, исчерпав ресурсы нашего дома, шли к ним. Моя мама порой была не в настроении, а их – часто занята, вот мы и мотались туда-сюда.

Лет с четырех-пяти мы повадились ходить в «Кондис», кондитерский магазин на углу Сэнд-Пойнт-Уэй. Там, если потрогаешь конфету, надо было ее купить. Мари была на пару лет старше нас с Бриджет, поэтому она у нас считалась за главную.

Мы всегда ходили коротким путем через научный центр (был у нас такой) между нашими домами и магазином. На территории центра было много лужаек, прудов, и он был окружен лесом, где старшие мальчишки прятали в секретных местах свои «Плейбои».

Мы шли под горячим солнцем. Извилистые тропки и плакучие ивы на территории центра были призваны, видимо, стимулировать мыслительный процесс, но в моем случае это не работало. А вот Мари думала, думала постоянно, была погружена в мысли, как все старшие дети. У детей постарше всегда были идеи, задумки, планы. Рядом с этими гигантами интеллекта, замышляющими хитрые стратегии, мы, младшие сестры и братья, дети помладше, казались тупыми, как пробка, палка, младенец.

Пора выбирать велосипеды, сказала Мари. И поскольку была старше, ей досталось выбирать первой.

– Мой будет лиловым, с блестками и сиденьем в форме банана.

Бриджет тоже быстро спохватилась:

– А мой – красно-бело-синим (в 1970-е это была самая модная расцветка, и все звезды носили такие костюмы), со звездочками на сиденье. В форме банана, – поспешно добавила она.

Два самых лучших велика выбрали! Мне долго пришлось придумывать.

– Небесно-голубой. С блестками. Сиденьем в форме банана. И корзинкой для цветов. – Слабовато, конечно, но что я могла поделать? Они же не оставили мне выбора. Лиловый и красно-бело-синий уже заняты, а все остальное заведомо хуже. Конечно, теперь у всех детей из мало-мальски обеспеченных семей есть велики, но тогда это казалось невероятным; приходилось ждать, пока старший брат или сестра перерастут свой, и только потом кататься.

Мы шли в горку и не катились на воображаемых велосипедах, а представляли, что толкаем их. Наши отцы были на работе и работали. Мамы сидели дома и курили. Братья гуляли в лесу, разглядывая промокшие под дождем порножурналы. Мы думали, так будет всегда.

Таким я помню свое детство: когда-то отец тоже жил с нами и красил французские окна в доме. Был солнечный субботний день, один из тех, которые так приятно провести, лежа на диване и читая комиксы про Арчи. На папе была шляпа для рыбалки – старая, в пятнах, – а мама заглянула на кухню и склонилась к нему для поцелуя. Теперь, вспоминая тот день, я понимаю, что поцелуй был необычным, потому что мое сердце тогда от радости подпрыгнуло. Я запомнила тот момент, он был прекрасен.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор – может быть, годы или несколько дней, – но однажды папа исчез. Как будто растворился. Никто больше не звал меня молочной королевой, когда я ела масло прямо из масленки. Его высокая худощавая фигура, смуглое лицо, его нежность, стеснительность, улыбка – все это пропало куда-то, хотя, казалось бы, было столь неотъемлемой частью нашего дома. Как молоко, как чистое, аккуратно сложенное белье, всё это было нужно мне, но я не представляла, что без этого придется обходиться.

Теперь он звонил мне по телефону. Это, как и тот поцелуй, казалось совсем необычным. Папа в телефонной трубке, его голос внутри. Ему там было не место. Я сидела за маленьким деревянным столиком на кухне и разговаривала с ним, как взрослая.

– Где ты? – спросила я.

– Живу пока в гостинице, – ответил он спокойным, низковатым голосом.

– Ой! – Я даже не догадалась сказать, что скучаю по нему.

Зато он догадался:

– Я по тебе скучаю.

Я задумалась на минутку, а потом спросила:

– Что ты ел на обед?

Раньше, когда он еще жил с нами и был моим обычным папой, каждый день за ужином я спрашивала, что он ел на обед сегодня на работе. В ответ он всегда рассказывал какую-нибудь историю: например, что ходил в дорогой ресторан с президентом рекламной фирмы. Или съел бутерброд с ветчиной и печенье прямо в кабинете, за рабочим столом. Или нашел новую закусочную, где классно делают гамбургеры. Такой уж он был человек – с серьезностью отвечал на все вопросы. Может, потому мать его и бросила? Или он ее? Мы так этого и не поняли. Как бы то ни было, мне хотелось знать, что он ел на обед.

– Мы встречались с клиентом и ели курицу.

– Ясно.

Мы сказали друг другу «я люблю тебя» – первое «я люблю тебя», а ведь потом их будет сто, а может, тысячи – и повесили трубки.

Единственная гостиница, которую я знала и могла себе представить, была на шоссе 99 у тоннеля. У входа мигала неоновая вывеска в виде пальмы, а вокруг стояли прямоугольные кирпичные здания. Гостиница даже моему неопытному взгляду казалась паршивой. Меня это волновало.

Папа не вернулся, как я втайне надеялась.

Потом наступило лето, и, как всегда, мы переехали в съемный коттедж с многочисленными братьями и сестрами Бриджет и Мари и кучей друзей; в моих воспоминаниях все из этой компашки, даже двухлетние дети, держат в руках бокалы с вином. Каждый год мы ездили в разные места. Менялись частности, но схема оставалась неизменной: одна большая комната для детей с кучей кроватей; реки вина и задушевное пение для взрослых; целые дни катания на надувных плотах в холодных водах Пьюджет-Саунд. И всегда было какое-нибудь новое задание, главное задание этого лета. Ты или выполнял его, или нет. И от того, сумеешь ли выполнить, зависело, каким тебе запомнится лето. Например, в прошлом году надо было пройти по перилам крыльца высоко-высоко над землей. У Бриджет всегда хорошо получалось. Она также умела драться с мальчишками на кулаках. Старший брат звал ее «маленькой вредительницей».

В том году мы жили на острове Бейбридж в доме, который все называли «домиком ужасов», только вот почему, не припомню. Наверное, в шутку.

То было лето, когда песня Пола Саймона «Кодахром» побила все рекорды в чартах. Мы с Бриджет и Мари немало времени провели, стоя под громадным кедром на лужайке и распевая «О, эти яркие цвета… зеленые краски лета». Мы обнимались за плечи и широко раскрывали рты. Мы с Бриджет и Мари были как одно трехголовое существо.

Мы нашли не слишком высокую крышу чуть выше нашего роста и прыгали с нее. Папа приехал нас навестить и сфотографировал меня тогда, летящую на серебристом солнце, с разметавшимися в прыжке волосами.

В середине лета мы отправились в Порт-Гэмбл в гости к зеленоглазому дяде с усами, с которым познакомились на свином барбекю. Ларри. Ему было двадцать четыре года. Моей матери – тридцать два: мать семейства с огромным домом, лужайкой и домра-ботницей-ирландкой, которая тайком отхлебывала из бутылок со спиртным на верхней полке буфета. Моему отцу было сорок. Эти трое, с их лесенкой из возрастов, выстроились как доминошки, в любой момент готовые упасть. Ларри был добродушным и молчаливым. На этот раз в его доме не было толпы хиппи. Был всего один хиппи: он сам. Он пообещал в следующий раз (значит, будет и следующий?) отвезти нас в кафе «У Эрика». Будет здорово, сказал он. Лучшие молочные коктейли. Самая жирная картошка фри.

Потом мама повела нас на уличную ярмарку на острове Бейнб-ридж. (Было такое дело в 1970-х – всё свое детство я ходила на уличные ярмарки.) Там я сама разрисовала керамическую вазочку. Долго упрашивала маму взять черно-белого котенка, которого отдавали бесплатно на рынке. Выпросила и назвала его Дейзи. Дейзи выросла и стала самой злобной кошкой в мире. Через много летя поняла: если мать разрешает завести котенка, значит, родители разводятся. Простите, детки.

Дейзи ела пчел и царапала мне руки в кровь. Она была воплощением зла.

Ларри приезжал и забирал нас на своем «порше». (Еще одна примета 1970-х: спортивные машины, символ свободной жизни. Почему – да потому что не рассчитаны на большую семью.) Ларри носил бисерные бусы. Мы ехали в закусочную «У Эрика». Там я переела жареной картошки и на обратной дороге заблевала ему всю машину, но никто не удивился.

7. Баддха конасана[9]

Люси сидела на детском стульчике и жевала кусок яблока, болтала ножками и бормотала что-то себе под нос. Ее футболка была вся в яблочных ошметках – я снова не смогла найти чистый слюнявчик. В носу расцветала зеленая козявка, а лепет и жевание периодически перемежались приступами кашля. Был вечер ноября, но еще не стемнело. За окном моросил дождь. Брюс работал в гараже. Я видела его через окно – сидит, сгорбившись, за компьютером, черные брови нахмурены. Я вышла на заднее крыльцо и помахала: пора домой.

Я оставила Брюса с Люси в уютной маленькой кухне с полом из экологически чистого линолеума, который мы купили, потому что так посоветовали в магазине «Экологичный дом» – нетоксичный материал для тех, кто заботится об окружающей среде.

Я опоздала на вечерний класс Фрэн и пошла к Джонатану на восстанавливающую практику. В студии стояла тишина и полумрак – на вечерних занятиях Джонатан любил мягкий свет.

Мы начали класс, как обычно. Потом очень медленно сделали последовательность из поз: поза воина 1 и 2, высокий и низкий выпад, наклон вперед. Мы продолжили несколькими наклонами вперед и мягкой вариацией позы моста, поднимаясь с пола в небольшой прогиб. Двигаться было приятно. Я не воспринимала йогу как побег от повседневности, а просто была рада двигаться и не думать. А еще я была счастлива находиться в комнате, которую не придется потом убирать. Всё равно что заселиться в отель на полчаса и внутренне ликовать, что никогда не придется пылесосить этот пол. Протирать пыль на плинтусах. Никогда.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания