Юлия Вертела

Интенсивная терапия (сборник)

После боли

В длинном анекдоте «Чем огурцы лучше мужчин» есть такой пункт: «Огурцы не любят вспоминать, как они служили в армии».

Правда ваша, есть такой грех. Бокс, футбол и «как я служил в армии». Мужчины, которым довелось не просто служить, а побывать на войне, еще и книги об этом обязательно пишут. «Илиада», «Повесть о полку Игореве», «Севастопольские рассказы»… Сугубо внутренне мужское дело – физическое уничтожение себе подобных – стало признанным литературным жанром. Вроде бы как всем интересным и для всех обязательным. «Про главное».

А между тем главное в жизни совсем не это.

Убить может и цветочный горшок, свалившийся на улицу с подоконника. Таинство возникновения новой жизни – дело совсем другое. Только вот оно скрыто от «сокровищницы мировой культуры». Усердие феминизма ушло на то, чтобы сделать женщин, похожими на мужчин, а все настоящее, все сокровенно женское запихать поглубже в подполье. Высокая литература и не догадывается, что совсем рядом, только глаза разуй, происходит другая жизнь. Жестче, кровавее и неотвратимее, чем жизнь на войне. «Слабый пол», говорите? Ну-ну. У женщин выше порог болевой чувствительности и выносливее сердце, чем у мужчин. Но физическая боль – далеко не главное из того, что назначено им природой.

У итальянцев есть такой обычай: когда рождается девочка, водой после первого омовения младенца поливают цветы в доме. Когда мальчик – воду выливают на улицу. Смысл в том, что женщине принадлежит дом – сковородки, кастрюли. Мужчине принадлежит мир. Одно из важнейших умений мужчин-бойцов – умение «уходить с линии атаки». Мужчина все время куда-нибудь уходит. На работу, войну, охоту, на рыбалку и ловлю бабочек… В другую семью, наконец. Женщине уходить некуда. Ее «сковородки-кастрюли» – это и безнадежно больной ребенок, корчащийся каждые полчаса от боли, и выжившие из ума старики-родители, ходящие под себя и пачкающие стены нечистотами. Теневая сторона жизни. Подводная часть айсберга, которая в десятки раз тяжелее искрящейся в лучах солнца и радующей глаз верхушки. В десятки раз вместительнее и весомее. Сколько горделивых мужских титаников при встрече с ней затонуло…

Говорят, матриархата никогда не было в истории человеческой культуры, его выдумали недобросовестные ученые. Как знать, может быть, это была их лучшая выдумка. Порою кажется, что только матриархат способен спасти наш мир.

Мне всегда были противны разговоры о «женской литературе». Однажды я даже (подумать только) отказался от участия в телепередаче на эту тему. Книга Юлии Вертелы – это не женская литература. Это жизнь глазами женщины, которая не пытается подражать мужчинам, сыпля прибаутками и расследуя загадочные убийства, и не дурачит их, изображая щебечущую о нарядах дурочку, а честно, не дожидаясь ничьей помощи, тащит на себе груз бытия.

Сперва я читал и думал: «Это будет как про войну в Чечне, только еще страшнее, еще больше крови». Потом и думать забыл об этих глупостях, так горло перехватило. Ну не буду. Сентиментальность – признак душевной черствости.

Чтение причиняет боль, но потом, как после скальпеля хирурга, становится легче. Берегите друг друга! Будьте здоровы. Лев Пирогов

Повести

Лимфатические узлы

Лимфатические узлы – органы иммунной системы, выполняющие функцию биологических фильтров.

Белые ангелы на колесах везут тела, жаждущие спасения. В этом городе все хотят спастись: даже те, кто падает с крыш, даже те, кто режет вены…

В брюхе ноль-третьего ангела каталка, дефибриллятор, электрокардиограф – все необходимое, чтобы сопроводить вас до места фильтрации.

Больницы – лимфоузлы мегаполиса. Распухшие недремлющие лимфоузлы. Здесь принимают скомканных, заразных нелюбовью горожан: мужского, женского и ангельского пола.

Для излечения.

Для извлечения.

Для чистки.

Лифт: «3»… «6»… «8» – «ход». С этажа на этаж. Приносящие, выносящие сосуды… Ответвления и трабекулы. Движение без перерыва. Т– и В-лимфоциты.

Из «скорой» – в операционную, из операционной – в реанимацию. С каталки – на кровать. Палата? Морг? Пробуждение.

Очнувшиеся и под наркозом – цепляются всем телом за ощущение мира.

– Пошевелите пальчиками! Подвигайте рукой! Вам лучше? Ну, слава богу, у вас еще есть шанс!

Гинекология – роддом

Есть две вещи, которые не входят в привычку – рождение и смерть.

1

Больницы погружают в другое измерение жизни: четкие указания на стенах – «полотенце для врача», «220 V». На оборотной стороне стула нацарапано «хочу домой».

Запах больничной столовой – селедка-винегрет или селедка-картошка.

– Ваша палата пятая. Возьмите постель. Ужин через час.

Расклад такой: три койки – беременные; одна – внематочная; двое после выкидыша; две кровати свободны. Все время идет ротация женского материала…

Серафима присела на край пружинного матраса. Неуютно. Хочется домой.

– Привет, – сказала она толстой соседке с усиками над верхней губой и волосатыми ногами, торчащими из-под халата.

– Ты с чем? Сохранять? – та бросила взгляд на Симин живот.

– Матка в тонусе. Дома пила но-шпу, не помогает. Участковая отправила в больницу.

– Сомневаюсь, что тебе здесь помогут! – заржала толстуха.

Никто ее хохот не поддержал.

Все сосредоточились на своих телах – сохранить, сохранить, сохранить… Свою матку, свои придатки, свою способность к воспроизведению, свою беременность или свою привлекательность для самцов…

За окном виднелись пивная в перспективе унылой улицы, опознать которую Серафима была не в состоянии. Везли по «скорой» куда-то за Сенную, может, на Подъяческую.

Ну вот, опять… Мышцы медленно сжимаются – сильнее, сильнее, еще сильнее, – беременная матка становится каменной и твердой, как гранитный шар. В такие моменты малышу не хватает кислорода…

Сима свернулась калачиком на холодной проваливающейся кровати, ожидая, когда тягучая боль отпустит. Под ветхим шерстяным одеялом оказалось зябко, и она потащила с пустой постели дополнительное одеяльце. Но не успела…

Вкатили грохочущую каталку с растрепанной девушкой, зажимавшей между ног подкладную.

Ее сбросили на пустую койку и тут же поставили капельницу.

– Кровит. У меня семнадцать недель. – Новенькая жалобно посмотрела на Симу, как будто та могла ей помочь.

– Все будет хорошо, – пробормотала Серафима, хотя ее собственный живот сжимался от ужаса.

– Меня зовут Маша… – Маша стонала, придерживая окровавленную тряпку внизу живота.

Несколько раз заходил бывалый, заледеневший на лицо врач, откидывал одеяло и невесело посматривал на Машины выделения. После его молчаливого обхода вплывали сестры со шприцами и капельницами.

Наколотая Маша ненадолго затихала.

От скуки волосатая толстуха смаковала подробности своей сексуальной жизни.

– Оральные ласки при беременности – чистый мед. Муж лижет меня часами; если б вы знали, как он хотел девочку. Как он хотел… Он просто вылизывал каждый пальчик моей ноги.

Серафима глянула на ноги толстухи, и ее чуть не стошнило.

Она перевела взгляд на светлоголовую девчонку, похожую на замученную уроками десятиклассницу. Возле нее сидела на краешке кровати свекровь, которая доставала из сумки икру, свеклу, гранаты.

– Ешь, ешь…

Плечи больной, как тощие вязанки хвороста, выскользнули из-под рубашки. Очнувшись от забытья, девочка посмотрела на банки с едой и захныкала: видимо, это было ее постоянным занятием – глаза страшно опухли.

– Я не знаю, как жить… – и снова слезы.

– Она вчера потеряла ребенка, – шепнула толстуха Симе.

После ухода свекрови девчонка затряслась от рыданий:

– Он хотел сына, и был бы мальчик, но я не смогла…

– Нельзя быть такой тряпкой! – рявкнула на нее толстуха.

– Как только выйду, сразу попытаюсь снова… – отупело бубнила худышка.

– Дура! Да разве так мужиков привязывают? Что ты сопли распустила!.. На такую размазню бледнолицую кто посмотрит…

Толстуха, достав банку с салатом, начала сосредоточенно хрумать.

Маша, очнувшись от лекарств, лихорадочно заметалась:

– Больно, тянет внизу… Доктора позовите. Доктора!!!

Серафима, напрягшись и побледнев от страха, доплелась до ординаторской.

– Больной плохо, подойдите.

Дежурный врач, увидев алую кровь на подкладной, покачал головой:

– В операционную.

– Выскабливать?! – с ужасом расширила глаза Маша.

– Ничего не сделать, лапуля. Шейка на два пальца открыта.

– Не-ет!!

Врач пожал плечами. И, что-то шепнув медсестре, вышел.

– Нет!!! – Маша сжалась в комок. – Сейчас все пройдет. Все пройдет…

Она накрылась с головой, спрятавшись от мира.

Медсестра раздала вечерние уколы и таблетки.

Погасили свет, воцарился покой. Затихли всхлипывания «десятиклассницы».

Серафима отчаянно пыталась думать о хорошем.

Через некоторое время тишину прорезали крики.

– А-а-а! А-а-а! – Маша орала в полный голос, хватаясь руками за живот.

Девчонки зажгли свет, Серафима увидела окровавленную простыню под соседкой и пошла искать медсестру. У самой тело тряслось и колотилось сердце.

Вернувшись из сестринской, услышала, что Маша вопит уже не в палате, а в туалете, линолеум до которого густо измазан алым.

Вдруг звериный крик вырвался из санузла и отозвался в Симином животе резонансной болью.

– Машка родила, – спокойно констатировала толстуха, заглянув за ободранную дверцу. – Зародыш в унитазе плавает, хочешь – погляди…

После увиденного Серафима опять поплелась на пост и упросила сделать себе магнезию и димедрол.

Машку на каталке промчали в операционную – чистить. Через некоторое время ее сбросили на койку: пустую и спокойную.

Скрючившись пополам, Сима в третий раз побрела к сестре.

– Не спится, все болит. Сделайте что-нибудь: я потеряю ребенка!

– Чего ты выдумываешь! Матка спокойная, выделений нет. Выпей пустырник и спи.

Палата была непереносима…

Сима натянула свитер и легла спать на кожаной танкетке в коридоре.

Едва смежила веки, две сгорбившиеся тени в темноте потащили мимо больничный матрас.

– Мы напротив. К барменчику в пивбар. Не выдашь?

Беременная кивнула. Ну и ну! Обоим теткам осложненные аборты сделали. А они к барменчику.

На следующее утро привезли тихую Ларису. Немолодая, некрасивая, очень спокойная – до безразличия ко всему. Врачи ломали головы над ее состоянием: беременности нет, но матка увеличена, кровотечение, температура сорок, и еще что-то настораживало. Истаскав пациентку по кабинетам, врачи выбили из нее признание – подпольный аборт. Соседка помогала Ларисе вытравливать плод: скребла матку чем-то вроде заостренной спицы, пока не прорвала стенку насквозь. Врачи проверили – точно, сквозная дыра.

– Если б вы признались на сутки раньше, матку можно было бы сохранить… – вздохнул хирург. – Клизму и ничего не есть…

Лариса даже не переменилась в лице. Ей было все равно. Она никогда не испытывала оргазма.

Усатая продолжала сочно описывать оральные ласки. Машка, очнувшись, настаивала, что и в рабоче-крестьянской позе можно получать удовольствие – главное чтоб с душой.

– Зачем же ты с мужем, если без оргазма? – удивились обе.

– Да вроде так мужик роднее становится.

– И все?!!

– Все.

После удаления матки Лариску отвезли в реанимацию.

– Это потому что без оргазма. – Толстуха искренне жалела плохо выебанных баб.

Жалела она и Лизу – неряшливую обжору с двурогой маткой. И с одной-то маткой сладу нет, а тут с двумя. Лиза жила в палате третью неделю, а ведь пришла на денек – аборт сделать. Не заладилось…

После первой чистки каким-то чудом осталось живое плодное яйцо. Посмотрели на ультразвуке, у Лизки сердце дрогнуло:

– Ладно, пусть останется, раз такое живучее.

Накупила горку салатов в буфете – ребеночка после чистки подкармливать.

– Девчонки, а как вы думаете, ему там ничего не срезали – ножку или ушко?

– Все отлично будет, сколько таких недочищеных выживает.

Лизка еще и пирожков набрала – жует, как все беременные. Разулыбалась, довольная…

Перед выпиской на всякий случай посмотрели матку еще раз на ультразвуке, а яйцо почему-то умерло. Лизку опять повели на чистку. Запутавшись в лабиринтах двурогой матки, аборт сделали неудачно: матка не сокращается, полости заполнены кровью, температура. Прокололи антибиотики, промыли растворами. А Лизке все хуже. На обходе беседуют неохотно и, избегая комментариев, бурчат:

– Понаблюдаем…

Успевшая представить себя мамашей, Лизка теперь уже горюет о малыше во всю сентиментальность женского сердца, будто и не сама приперлась на аборт.

Светка на Лизку не похожа – холеная, павушка. Вплыла в палату в понедельник, сопровождаемая любящим мужем. Он стирал ей трусы и не изменял НИ-КОГ-ДА.

Застелил жене кровать и ласково погладил ее мадонновые руки. Она вся была – белокожая иконописная спокойница. Муж Светы утомительно долго сидел сначала в палате, потом в коридоре, не сводя взгляда с лица жены – вдруг чего-нибудь попросит? Потом вырезал ножичком на грейпфруте «Сетя» и, поцеловав ангельскую щечку, ушел. Светка легла обследоваться на четырнадцатой неделе: у ребенка перестало биться сердце.

Уже на следующий день поставили диагноз: замершая беременность. Оказалось, зародыш умер на десятой неделе, но не разлагался, а кальцинировался в матке. Отчего? Кто знает. Беременности замирают с такой же неопределенностью, с какой останавливаются часы.

Светке советовали родить мертвого младенца естественным путем. Для здоровья матери так предпочтительнее. Накололи стимуляторами, и она разрешилась на том же унитазе, где и Машка. Зародыша выловили и положили в полиэтилен, чтобы отправить на исследование в лабораторию. Вдруг чего отыщут…

Но Светка уже знала злую правду… Строгая и беспощадная, как судия, она держала в руках кулек с красно-мясным «вроде сыном» (кулек украла из холодильника) и говорила, что свекруха сглазила ее здоровье. Свекруха – корень всех бед. И точка.

Безутешный муж, который НИ-КОГ-ДА, прижимал к себе Светкины кровавые трусы и, стоя на коленях, обещал, что они уедут на край света, где ни свекровь, ни сам черт не помешают их счастью. В тот же вечер он унес свое сокровище на руках домой долечиваться, и вся палата вздохнула свободно.

Тем временем больные продолжали ежедневно уповать, а врачи ежедневно делать обходы. Бесстрастные, как стрелки часов, люди в белом обходили пациентов, попеременно поворачиваясь то к сохраняющим беременность, то к мечтающим избавиться от нее – даже выражение лица сменить некогда.

Выскоблить, успокоить, снова выскоблить, снова успокоить…

Проходя с тарелкой жидкой кашки-пшенички по коридору, утром Серафима натыкалась на очередь из абортниц, которые планово чистились и через пару часов уходили домой.

Врач в длинном, почти до пола переднике выглядывал с интервалом в пятнадцать – двадцать минут из операционной:

– Следующий!

Передник окровавливался до такой степени, что с него капало.

Освободившихся с алебастровыми лицами вывозили на каталках. Чтобы проверить, как девки трезвеют от наркоза, медсестра каждую обязательно спрашивала:

– Тебя как зовут?

– Люба.

Сваливают на кровать.

– Тебя как зовут?

– Наташа.

Сваливают на кровать.

Вычищенные продолжают спать еще минут двадцать, потом наиболее крепкие и боевые одеваются и ржут…

– Я под наркозом какие-то облачка видела, прыгала, даже весело. У меня одиннадцать абортов, и все от любовников. От любовника хоть удовольствие получаешь, а от мужа аборты глупо делать, ему просто надо не давать…

– А я как в горле лекарство почувствовала, так все белые коридоры, коридоры, коридоры…

– Говорила тебе, кетамин – это дрянь.

– С чего ты взяла, что кетамин?

– Слышала…

Очередь постепенно рассасывалась.

Хорошенькая домашняя девочка держала в руках маленького медвежонка и боязливо пропускала всех вперед, пока не осталась в коридоре одна.

Серафима съела свою кашу, отнесла тарелку в столовую и тайком подглядывала за девочкой: до последнего момента казалось, что за ней кто-то придет, заберет, унесет отсюда. Но дверь открылась, и вышел тот, в переднике…

Через пятнадцать минут:

– Тебя как зовут?

– Вита.

Девочку с медвежонком сбросили на кровать.

…На седьмой день в Симе что-то надломилось. Выпив пузырек пустырника, прямо в тапках и халате она вышла из здания, где сохраняли и вырезали матки. Ее трясло и гнало прочь от коек с измученными телами. Женщина шла пешком через весь город, звериным чутьем отыскивая дорогу домой. Железные ангелы «03» проезжали мимо нее, не опознавая свою жертву – не такие уж чуткие у них сенсоры. Надо как следует вмазать по рецепторам, чтобы они обнаружили сошедшую с ума живую клетку большого города…

2

Во второй раз «скорая» доставила Серафиму не в больницу, а в роддом. Кафель побелее, линолеум почище.

– Я боюсь потерять ребенка, матка в тонусе, – ничего нового в приемном покое Сима не сказала. Пять лет она не могла забеременеть, потом у нее случился выкидыш, и теперь она помешалась на жажде материнства – кривой, косой, ЛЮБОЙ – ее малыш должен был родиться. В коммуналке соседка-медработник колола ей по необходимости магнезию, иногда помогала по дому. Но Сима все равно беспокоилась и не справлялась с собой и своим страхом…

Врач слегка недоумевала:

– Не вижу у вас ничего серьезного. Конечно, возраст – тридцать пять. Наверное, переживаете, волнуетесь. Ну что ж, будем сохранять… У вас приличный срок, 26 недель. Может, вам психолога? – Она подозрительно присмотрелась к пациентке.

– Может…

Но вместо психолога, который оказался в дефиците, беременную почему-то повезли на новокаиновую блокаду – с блокадами проблем не было.

Сорокалетняя докторица, закованная в хрустящие накрахмаленные латы, смотрела на распластанную Симу, как гестаповец на допросе:

– Чего трясешься, Зоя Космодемьянская?

– Холодновато. А что мне делать будут?..

– Новокаиновую блокаду. – Густо перекрашенные ресницы врачихи казались траурными крыльями…

– А без нее можно?

– Как можно без блокады?! – Глаза над марлевой повязкой сверкнули, и Серафима догадалась: никак нельзя.

Живот обкалывался со всех сторон множеством маленьких уколов с новокаином.

«Множество маленьких уколов». О, Фрида! – ты знала о боли так много, как никто другой… Множество маленьких уколов. Серафима скрестила руки на груди. Слезы текли сами собой, но великая и важная тайна внутри нее требовала молчать и терпеть.

В палате Симе повезло с соседкой. Ею оказалась профессиональная проститутка. Невероятно душевная и простая девка, откровенно получавшая удовольствие от профессии. Делала по заказу клиента все, кроме анала. Последний парень оказался страшно горячий, они трахались до самозабвения, так что от перенапряжения лопнул яичник. Ирка потеряла сознание, а партнер чуть не умер с перепугу. Она была похожа на красную рыбу нерку, которая, отметав икру, в экстазе умирает с выпученными глазами и разинутом ртом.

Спасли только потому, что в приемном покое дежурил хороший хирург. Распилил и зашил где надо. Как кошка, она поправилась за считаные дни, натянула кожаные сапоги до шеи и, накрасившись, уплыла из палаты со своим оставшимся без пары органом. А вот нерки, отметавшие икру, не оживают, ни одна из миллиона самок…

После ухода Ирки Серафима осталась скучать в палате с такими же инкубаторами, как она. Некоторые мамочки лежали в роддоме неподвижно почти девять месяцев. До туалета и обратно. Прием пищи три раза в день. Утром и вечером укол магнезии. Все разговоры сводились к гаданию «девочка или мальчик», в тонусе матка или нет и сколько недель осталось ждать. Еще одна тема – мужья, оставленные на воле. Некоторые умудрялись давать им едва ли не в стенах больницы, чтобы не гуляли на стороне, другие просились домой на выходные по той же тривиальной причине. И только Серафима не просилась никуда, у нее не было мужика, у нее был только ребенок. Она безропотно принимала капельницы и горсти таблеток, уже не спрашивая от чего и не заглядывая в противопоказания. У Симиной соседки по подъезду после подобного курса химического сохранения мальчик родился почти слепым. Но Серафима уповала, что все будет хорошо.

До родов оставалось два месяца. Летом роддом собрались закрыть на проветривание. Домой идти страшно, вдруг что случится? Тем более тонус, проклятый тонус не только не исчезал, но с еще большей силой терзал беременную матку.

– Может, у вас шейка короткая? – засомневалась врач, не зная, что предпринять.

– Может… – ответно засомневалась Серафима.

Поколебавшись, врачи измерили шейку, посчитали ее коротковатой, поставили диагноз «истмико-цервикальная недостаточность», после чего предложили кардинальное решение: зашить матку нитками, как мешок.

Теперь уж ребенок точно никуда не денется, обрадовалась Сима.

Операцию делали под наркозом. Технология нехитрая: щипцами вытаскивают шейку и накладывают на нее швы по Широдкару. Что уж это был за изобретатель такой иностранный, Сима не ведала, но нитки толстые, надежные… Краем глаза Серафима видела их разложенными на столе. Но на всякий случай осведомилась:

– Нитками зашивать будете?

– Шнурками от ботинок… – схохмил некто, зачехленный в белое, и ввел снотворное в вену.

После операции Серафима поверила, что «шнурки от ботинок» крепко держат ее сокровище, и выписалась.

Врач строго предупредила Симу, что за две недели до родов надо явиться и снять швы…

Желая хотя бы на последнем этапе подышать свежим воздухом, беременная уехала в пригород, к бабушке.

Восьмидесятилетняя неграмотная Евлампия Павловна, всю жизнь изводившая и привораживающая беременности только травами и горячей ванной, услышав про зашивание маток в больницах, крестилась всю ночь, как перед концом света.

Придя в себя, старушка активно готовила еду, стирала, вязала пинетки для будущего новорожденного, а Серафима ходила в местную женскую консультацию, где ей снизили срок на пару недель – животик небольшой…

Внезапно начавшиеся схватки не на шутку испугали Симу. Ведь ее уверяли, что рожать еще рано. А тут такое! И матка зашита!

Белые ангелы на колесах привезли Серафиму в первый попавшийся роддом.

Воды отошли, кровь струилась по ногам…

Весь персонал был занят роженицей, у которой трудно выходил ребенок. Симу потрясли глаза тужившейся – выпученные и алые от полопавшихся сосудов. Не справившись с красноглазой дамой, два доктора повезли ее на кесарево, остальные переключилась на Серафиму.

Сгибаясь от боли, она сбивчиво рассказывала про швы, а живот схватывало через считаные секунды.

Врачиха, заглянувшая внутрь влагалища, охнула так, что самой роженице захудило…

– Чего там?

– Нитки ушли вглубь, под напором схваток они просто кромсают шейку на куски. Их надо как-то разрезать… Потерпишь наживую?

– Ни за что!!! – проорала Серафима, лежащая в липкой кровяной луже.

– Придется. Нитки снять надо, ребенок пойдет и тебя разорвет, понимаешь, дура?! – ответно проорали ей.

Сима безмолвно откинулась на гинекологическое кресло, намертво зафиксировав взгляд в трещине на потолке, откуда светило нечто похожее на Божий образ – по крайней мере так она пыталась представить.

Перекрестившись, врачиха запихала внутрь влагалища штуковину вроде железного рожка для обуви, просунула руку и начала тянуть и резать нитки, глубоко погрузившиеся в живые ткани.

А схватки ускорялись. Адская боль, помноженная на адскую боль и еще раз на боль, дает полное обезболивание…

На полу окровавленные веревки от швов, тех, что по Широдкару… чтоб его к ядреной фене!..

Головка, плечики… Сморщенная и синюшная живая пружина рванула изо всех сил на волю, прочь из сжатой матки, из русла крови, забитого успокоительными!

Крикливую новорожденную показали мамаше, взвесили, измерили и тут же унесли. Врач долго рассматривала крупный дольчатый послед, затем убрала таз с кровью и стала раскладывать нитки для штопки разрывов шейки и промежности.

В родильном зале воцарилась тишина.

Слева от Симы беззаботно «стекало» в таз еще одно отрожавшее тело – помоложе и покрасивее.

Зашивали опять наживую, но Сима не чувствовала боли, находясь под наркозом счастья.

Вскоре подкатили две грохочущие каталки – под Серафиму и под ее соседку. Акушерки перевалили женщин на рыжие холодные клеенки, прикрыли одеялами и, выставив в коридор, пошли искать места в палатах.

Лежа на железной тачке в тусклом коридоре, Серафима понимала, что только что в этих стенах сотворилось чудо и ничего чудеснее быть не может! Слезы радости вспухли, забулькали в груди и вырвались наружу жгучими потоками лавы. Исполнилось – дочка! Роженица рыдала и тряслась крупной дрожью, так что подскакивала положенная на низ живота грелка со льдом.

На соседней каталке ерзала веселая молодая мамочка, которой не терпелось поделиться впечатлениями. Оказалось, что беременность она ощутила только на пятом месяце, – что-то в животе зашевелилось. Бегала в институт до последнего дня. Да и роды прошли всего за час, без трещин, без разрывов.

– Знаешь, как в туалет сходила, – удивленно хлопала глазами девчушка. – Хорошо, что родился мальчик, а впрочем, мне было все равно.

Два новорожденных малыша, завернутые в выцветшие больничные одеяльца, лежали рядышком в кроватках, почти не отличаясь друг от друга. Пока…

Пока не разойдутся их дороги в этом огромном городе, где спасенные, возможно, не нуждались в спасении, – а остро нуждающиеся в нем так и не были спасены.

Хирургия

Розы растиражированы, лисы поражены генетической болезнью. И на всех маленьких принцев не хватает отдельных планет.

1

Когда во всем городе ложатся спать, остается место, где лампы не гасят и всегда бодрствуют по крайней мере двое – тот, у кого болит, и тот, кто эту боль снимает. Тот, кто умирает, и тот, кто вытаскивает умирающего с того света. Они работают в связке, и разъединяет их или конец жизни, или конец смены. И то, и другое решает начальство – одно на небе, другое на земле.

Операционная.

Здесь с человеческим телом происходят невероятные метаморфозы, трансформации, модификации – как хотите назовите то, что с первосозданными тканями и органами делают скальпель хирурга и хирургическая нить.

Когда едешь на каталке, потолок проплывает перед глазами, как небо при сильном ветре, синтетические солнца над операционным столом слепят глаза, и вы покорно подставляете вену для укола.

– Посчитай до десяти.

Отвратительно кружится голова, в горле пахнет лекарством…

И можете считать себя временно умершим, или ослепшим, или оглохшим, или просто путешествующим в других мирах, где волны света, газа и беззвучной истерики проносят вас по полям и долам небытия, пока хлопки по щекам не вернут в узнаваемую действительность.

– Мама! Мама! Мамочка!!!

– Ты в больнице, ты в больнице. – Девять человек в палате не спали всю ночь, продолжая повторять, что Рита в больнице, хотя сама она отчетливо видела белый силуэт матери в стеклянном шаре, вплывающем в комнату, и тянулась к нему руками.

Прооперированная несколько раз падала с кровати, сдирая повязку с живота. Медсестры, матерясь, поднимали ее с пола и под конец привязали к койке.

С рассветом девушка узнала себя – наркоз отошел.

На обходе она уже улыбалась ямочками круглых щек симпатичному молодому хирургу. Врач шутливо ворчал:

– Ну и достала же меня ваша мамаша, кричала: «Не делайте дочке большой шов! А то ее замуж никто не возьмет».

На койках захохотали. А Рита подумала, что, будь она первобытным человеком, гнойный аппендицит свел бы ее в могилу и ни о каком муже речь бы не шла.

Маргарита не переносила вида крови. В старшей школе ее по профориентации направили помогать медсестрой на хирургию. Она мужалась, крепилась, покуда не увидела ампутированную ногу, после чего упала в обморок. Разрыв цельности, крошечный или огромный, равно тяжело травмировал сознание.

Как только в приемном покое сказали про операцию, Рита сбежала домой. Врач ушел заполнять медкарту, а она, словно тонконогая цапля по сугробам, по сугробам, – мимо каменного забора, мимо спящей школы – шубейка нараспашку, без шапки, – температура под сорок. Город спит, снежок кружит под фонарями. Вот и дом, на лестницу взошла, этаж, другой – поплыли стены, перила полегли… Дверь уж близко, но не прокричать, не дотянуться. Сознание сдувается, как воздушный шарик. ВСЕ-о-о…

Очнулась, когда катили по коридору в операционную, – как фагоциты захватывают антигены, так хирурги должны были захватить и обезвредить Ритин аппендицит. Мать с криками бежала за каталкой.

Дверь схлопнулась, лицо хирурга, маска, и снова – ВСЕ-о-о…

Соседка сурово заметила Рите:

– Ты чего нам ночью устроила, красавица? Совсем терпеть не умеешь. А вот придется рожать – как будешь? По сравнению с родами аппендицит – пустяки…

– А я рожать не буду.

Маргарита покраснела и отвернулась к стенке. Про себя она ужаснулась той боли, о которой не знала и не хотела знать. Вспомнила, как еще в школе по весне с подружкой бродили в парке, цвели кусты шиповника, и разговор завелся о любви. О непонятной и тревожащей женской доле.

– Ты рожать не боишься? – спросила Ленка. – Я ужасно боюсь. Давай не выходить замуж!

– А если полюбишь?.. – задумчиво спросила Рита.

Тогда это было глупо, теперь Рита думала об этом под другим углом зрения. После операции в монотонности ее сознания обозначился айсберг собственной значимости. «Я!!! Меня могло уже не быть! Но я ЗДЕСЬ».

Лишь ниточка сомнения закралась в душу: «А ведь Бог этого не хотел. Он отмерил мне семнадцать лет, из которых о половине я ничего не помню. Если бы не обшарпанная больница, если бы не смешной хирург в подтяжках – не учиться бы мне в универе и не рожать… И человечеству плевать на это! Мама бы только поплакала. Выходит, я против Бога продолжаю жить, и сколько еще таких! Им посылается рак, а они живут, им черепно-мозговая травма, а они живут – и правильно ли их резать, зашивать и откачивать?»

Маргарита почувствовала, как на клеточном уровне в ней поднимается гигантская волна любви к себе, и заново родившееся сердце придирчиво проверяет все прежние чувства на искренность. Хотел Бог, не хотел… Да что мы знаем?! Я буду жить! Я буду!!!

К вечеру в палату привезли грузную, почти полностью обездвиженную старуху. В приемном покое ее сын сказал, что она упала и ударилась головой. Позже выяснилось: просто избавился от умирающей…

Девяностолетняя женщина после перенесенного инсульта говорить не могла, двигала только глазами и одной рукой. Именно этой единственной рукой, точнее, ее тыльной стороной она и рисовала на стене возле кровати сгребанным из-под одеяла полужидким калом…

Картины ужасали медперсонал.

– Айвазовский, блин! – Медсестры раз за разом стирали пахучие творения.

Все девять человек не понимали, в чем провинились и почему были вынуждены терпеть подобное…

– Уберите ее! – требовали они от лечащего врача.

– У нас нет отдельных палат для умирающих…

С вечера старуха принялась стучать костяшками пальцев по стене, представлявшей из себя допотопную деревянно-стеклянную перегородку.

Азбука Морзе не прекращалась всю ночь, только под утро постовая медсестра догадалась привязать к месту удара мягкую тряпку, и звук стал почти не слышен. Больная продолжала стучать рукой, пока не затихла… На рассвете ее накрыли простыней и вынесли.

К Маргарите пришла мама, принесла пюре и курицу, койка старухи пустовала.

Рита жевала куру и смотрела, как за окном ватное облако накрывает синеву неба, словно смежает его веки. Рита почти сутки лежала рядом с умирающей, Рита едва не умерла сама. Но теперь курица хорошо пережевывается ее крепкими зубами, а старуха лежит в холодном морге напротив старого корпуса больницы, и Рите казалось, что надо хорошенько обдумать бездумную синеву жизни и бездушную неизбежность ватного облака, смежающего веки…

Через двое суток после операции к Маргарите прибежал паренек, держа в руках банку компота из мирабели.

– Привет, Марго!

– Привет, Чаплин.

Невысокий, с ногами врастопырку, он сидел возле прооперированной, нежно касаясь ее руки, и стал каждый день наведываться с чем-то вкусным. Через пару дней кавалер уже подолгу выгуливал Риту по длинным полутемным коридорам и слегка приобнимал ее за плечи, как в черно-белых советских фильмах о высоких чувствах. В палате ахали: «Он любит!»

Да, он любил ее со всей силой юношеских гормонов, она отвечала ему пассивной взаимностью. За полгода до больницы они зачем-то начали гулять в осеннем парке, Маргарита думала, что ему нравится ее синий комбинезон, и больше ничего не думала. Но однажды он внезапно остановился и, прижав ее к себе, сказал: «Я тебя люблю». Она решила, что из вежливости должна что-то ответить, и не придумала ничего лучше, как: «И я тоже». Чаплин липко обцеловал ее губы, не взволновав нисколько, скорее оставив в полной растерянности.

Рита некоторое время помучила себя, спрашивая, правильно ли поступила. Ведь в книжках все не так, и в мечтах виделось иначе… Но другие девчонки тоже встречались с парнями и целовались. Значит, так надо.

Уже через неделю на последнем ряду кинотеатра кавалер нежно мял под кофточкой ее маленькую грудь, которую она выпячивала изо всех сил, чтобы та казалась больше. В испанском фильме горели нешуточные страсти между доньей и доном, и страсть, воспламененная экраном, разыгрывалась в темном зале, где двое обнимались, как испанцы, а чувствовали на полтона ниже. Точней, Маргарита совсем ничего не чувствовала, кроме любопытства.

Как-то, хозяйничая в Ритиной квартире без родителей, Чаплин вроде случайно дернул за девичий халатик, тот разошелся в стороны, и Рита едва ли не с гордостью выпятила детские пухлые соски. Они целовались и возились в кровати, неумело исследуя новый мир, волнующими контурами открывающийся на горизонте…

Зимой они убегали с лекций в пыльную комнатенку его бабушки недалеко от Владимирской площади. Бабушка предусмотрительно уходила пить чай к подругам. Пока она собиралась, молодые с пристрастием рассматривали бесконечные стеллажи с книгами, но как только входная дверь закрывалась, студенты валились на диван, спешно задирая до шеи куцые свитерки и лихорадочно стягивая джинсы, – бабушка всегда пила чай не более получаса…

И, сейчас прогуливая Риту по коридору, молодой человек в первую очередь интересовался, когда им можно будет заняться ЭТИМ – тем, по чему он так стосковался, таская компоты с мирабелью.

В ответ подруга без энтузиазма жаловалась на боли внизу живота.

Влюбленный клялся, что зацелует ее шрамы, тем более что они только рядом.

Он шептал ей на ухо о любви, а Рита думала, как хреново, что тогда в парке она сказала ему те самые слова, которые мечтала говорить не ему…

Пускай другой был бы не так прост, не так понятен и заботлив, но Рита сама хотела догадаться, почувствовать и встрепенуться сердцем, что вот она – та самая настоящая любовь, ради которой и выдается эта отнюдь не многоразовая жизнь…

А за этим парнем она ходит по инерции, как привязанная корова, как домашняя кошка! Как телка, как сучка, как блядь!..

Маргарита зачерпнула красную мирабель из банки и, посмотрев в умоляющие глаза однокурсника, сказала:

– Знаешь, Ча, не приходи больше. Спасибо за все, но не приходи.

– Ты что, обиделась? – Чаплин умалился до карлика. – Что я сделал? Скажи!

Сначала Марго хотела сказать правду о том, что с самого начала не любила его – ни тогда в парке, ни потом в постели, но Чаплин бы тогда умалился меньше карлика и, возможно, остался бы таким навсегда.

Поэтому она, как заправская стерва, решила оставить его в некой благородной неопределенности:

– Ничего не случилось. Ты отличный парень. Просто не хочу, как раньше… Прощай, – и повернулась лицом к стенке, делая дальнейшее выяснение невозможным.

…При ампутации фрагментов тела, хоть и таких незначительных, как аппендицит, с кусочками плоти, возможно, удаляются равновеликие частицы сознания, – хотя наука об этом ни сном ни духом…

…Непредставима и карта галактики, прочерченная десятилетними траекториями движения «скорых» – с Московского на Охту, с Кировского на Ветеранов, и так далее и тому подобное…

Но стоит ли об этом?

Размахивая справкой-выпиской, мечтаешь о домашней пище, мягкой постели и сладком будущем, где встретятся любовь и счастье – так кажется всегда, когда уходишь из больницы. Что-то сродни Рождеству…

2

Подростки дымят у входа в детскую больницу на Авангардной. У них есть маленький клоун – Саша. Он сирота, беззлобен и услужлив.

– Дай печеньку!

Дашь – выполнит любое поручение. Спляшет и споет. Саша любит печенье и яблоки.

– За мной скоро папа приедет.

Все знают, что папа за ним не приедет никогда.

Саша кочует с отделения на отделение. Его любят медсестры, нянечки и даже дети. Если и обидят, то случайно – собьют с ног в коридоре, вот как сегодня… У Сашки из рук смородина красная посыпалась бусинами во все края – кто-то угостил, наверное. Он так и ходит: просит то ласки, то печеньку, маленький еще – дошкольник.

Вечерами Саша заглядывает в разные палаты в карты поиграть. Мальчики постарше покровительствуют ему – белобрысому сероглазому птенцу.

Кровать Сашкина стоит возле ободранной стенки – сплошь из ямок и заковырин. Сашка выискивает две ямки и заковырину, так чтоб получилась рожица, и обводит карандашом. Дорисовывает уши, волосы, носищи… Врачи на художника не ругаются, стены будут ремонтировать. Да и Сашку скоро переведут – места нужны…

Перекрут. Мальчишек с таким диагнозом привозят на Авангардную каждый день. Ушиб или перенапряжение вызывают перекручивание яичка в мошонке иногда на сорок пять градусов, иногда – на семьсот. Результат один – боли, распухание, отек. Три дня – критический срок: пострадавший рискует расстаться с ценным органом.

Голые мальчишеские тела укрывают одеялом и увозят.

Каталки одна за другой подъезжают к лифту, через полчаса – обратно. Конвейер!

И сколько же мальчишек здесь перебывало? За месяцы, за годы? Тысячи…

Несложная операция, маленький шовчик, и взволнованные родители слышат слова успокоения от хирурга:

– Операция прошла успешно. Вашему ребенку ничего не грозит. Все на месте. Так что можете успокоиться – внуки будут…

В старину таких операций не делали, и поврежденное яйцо воспалялось, нагнивало и вытекало из мошонки. Теперь его освобождают от перекрутившихся подвесок и через пару дней больного выписывают домой.

Мальчишки спасены – для радости, для службы. Для любви.

Валентина – мать восьмилетнего Паши – всю ночь просидела возле него: после наркоза – рвота, стенания. У соседней постели тоже дежурила родительница, у обеих главные переживания позади.

Их бледные чада уже сброшены с каталок на кровати.

– Если бы я знала, если бы я знала, что сразу нужно в больницу, – охала дородная женщина. – Так это ж мой мужик сбил меня с толку. Говорит Пашке: «Лежи дома, не ной, дело обычное, мужское, прикладывай холод – все пройдет». Еще посмеялся над ребенком. Паша на физкультуре подрался с мальчиками, и его ударили по этому самому месту. А оно не проходит, раздулось, как пузырь, болит. «Чего ноешь, не мужик, что ли?» На третий день в два раза увеличилось, побагровело. Тут уж я дурня своего слушать перестала, в травму Пашку поволокла. «Денег дай на такси!» А этот козел: «Сами дойдете, он прикидывается, что болит». Пашка так на него посмотрел… А ведь нам через весь город переться… Хирург в травме только глянул в Пашкины трусы, сразу «скорую» вызвал. А в приемном покое больницы все забегали: «На операционный стол немедленно!» «Еще бы несколько часов – удалять бы пришлось», – сказали. Теперь антибиотики проколют и все, – с гигантским облегчением вздохнула Галина и шепотом добавила: – Представляешь, если б слушала благоверного – до сих пор бы холод прикладывала, как дура! А еще говорят – мужики в чем-то разбираются! Ни хрена!

Валя достала облитое шоколадом печенье из сумки, Сашка тут как тут просочился в палату.

– Печеньку дашь? – спрашивает равнодушно, будто заранее готов и к тому, что откажут, и к тому, что одарят.

Валентина сует ему побольше сладкого и по головке гладит, а Пашка на койке беспокойно вертится – ревнует:

– Он тебе что, сынок? Он – попрошайка!

– Тихо лежи, раз ничего не понимаешь, – только и вздохнула мать.

– За мной папа скоро приедет, папа шофер, с ним авария случилась, вот его вылечат, и он меня обязательно заберет. – У Сашки в глазах вера, как на иконах.

«Да я бы сама такого молодца забрала, – подумала Валя, – да Федька разве пустит, родного сына и то гнобит…»

На следующий день Паша уже бодро ходил в туалет и до столовой, хороший крепкий пацан. Даже не верится, что такому-то – и не повезло бы.

Когда мать уходила, Пашка внезапно пожаловался, что старшие мальчишки в палате ночью гадости рассказывали, какие именно – признаваться не хотел, но явно был расстроен.

Спускаясь в лифте, Валя растерянно соображала, что за гадости могли его так расстроить, но, вспомнив палатные матрасы и стены, расписанные в духе «х…» и «е…» да еще и «в жопу», поняла, что случилось то, что всегда случается с домашними детьми, когда они попадают в компанию созревающих подростков, будь то детский лагерь или больничная палата.

Она и сама когда-то была так же растерянна, наслушавшись сальных историй в пионерлагере. С тех пор любовь так и не воссоединилась гармонично с сексом в ее душе: где-то сами по себе жили высокие чувства, где-то отдельно лежал в спальне вечно поддатый муж. Эх, Пашка, Пашка…

Валя стянула рваные бахилы и еще раз поблагодарила Бога за сына, и всю дорогу до автобуса мысленно молилась о нем…

Огромное небо Вселенной посылает судьбу, а маленькое небо операционной возвращает ее тем, у кого она по случайности выпала из кармана.

Перекроенные, перешитые, слегка модернизированные человеки выписываются из больничных палат в большую жизнь. В будущем под волосами, платьями и костюмами спрячутся маленькие и большие шрамы, и жизнь пройдет, возможно, без знака качества, но вполне счастливо и благополучно.

Девочки с вырезанными аппендицитами выйдут замуж за «перекрученных» мальчиков. Их дети получат шанс явить миру свой уникальный набор генов. Неудачный – не страшно. Белые ангелы на колесах подхватят несовершенное тело и увезут в ближайший недремлющий лимфоузел, где продолжится борьба за жизнь и продолжение рода человеческого…

Инфекционное

Страстно желать – то же самое, что страстно избавляться от желаний.

Боксы, боксы, боксы…

В каждой коробочке свой секрет – псевдотуберкулез, сибирская язва, ангина, инфекционный мононуклеоз…

Из окошек низкого первого этажа высовываются пациенты, через решетки они могут пообщаться с посетителями, если персонал не засечет.

В коридоры и соседние боксы больным ходить запрещено – чтоб не перезаражались.

Кругом прохладно и строго.

Все направлено на уничтожение микроорганизмов – бактерицидные лампы, дезинфицирующие растворы.

Здесь нет романтических охотников, как у Поля де Крюи, хладнокровные расчетливые убийцы в белых халатах расстреливают микробов из шприцов пенициллином.

В палате Максим лежит один. Слабость, озноб. Апатия. На шее опухшие лимфоузлы – вирус Эпштейна-Барр. С проваленной зимней сессии Максим беспрерывно болел ангинами, в отделении определили инфекционный рак крови – мононуклеоз.

Было безразлично: вылечат – не вылечат. Это родителям надо, это врачам…

– Так-так, молодой человек, – веселый докторишка донимал его шутками, – вы слышали, что моноцитарную ангину называют болезнью поцелуев? Вот так, молодежь, целуетесь с кем попало. А врачам потом голову ломать…

Студент с трудом перевернул обессилевшее тело, чтобы смотреть в стену.

В одиночной клетке он мог целыми днями думать о ней – девушке, которая влюбляет в себя с первого взгляда. Такой дурман или рассеивается, или переходит в хроническую форму.

У Максима склонилось ко второму.

Он углубился в любовь, как космонавт в бесконечные просторы Вселенной.

Ася – с этого имени утром начинался видеоряд мозга, это же имя последним угасало на мониторе перед сном. Ее совершенство было естественным – формы, краски, ароматы тела – все просто и неповторимо прекрасно. Таким же естественным было Асино поведение. Она могла запросто подарить букет роз мужчине. Первой пригласить на свидание, первой сказать «Люблю». Но главное – ее лицо… Максим видел его постоянно перед глазами, как небо. Девичье лицо – светлое, нежное, лукавое – улыбалось ему каждый день. Они жили в соседних домах и дружили со школы.

Дружила одноклассница и с другими – и целовалась, и ходила в кино. Эти другие ничего не рушили между ним и Асей, пока не появился он – капитан дальнего плавания, который стал для нее единственным…

Макс стал уплывать в депрессию. Он уехал на дачу, неделями лежал в холодной темной бане, чтобы никого не видеть.

За лето девушка сменила единственного капитана на единственного строителя.

В течение года Максим встречал ее то с одним, то с другим. Она весело здоровалась со старым другом, махала ему рукой. Не удаляясь и не приближаясь.

А парень худел. Едва досдал экзамены на весенней сессии.

Осенью поползли слухи, что Ася уезжает. Ее мама выглядела расстроенной. Рассказывала, что дочь спешно оформляет документы в Германию и готовится к свадьбе с состоятельным бизнесменом.

Максим, похожий на воскового человечка, побежал проститься.

Ася отчего-то плакала и тоже выглядела бледной и худой, но вскоре опять разулыбалась и, поцеловав друга детства в щеку, сказала: «Прощай!»

Через две недели Максим узнал, что ее в очень плохом состоянии сняли с поезда на какой-то маленькой станции, потом перевезли в столичную больницу…

Он помчался в Москву, диагноз его потряс – злокачественный рак крови!

Парень не мог поверить. Ася умирала быстро и болезненно, она никого не хотела видеть. Он зашел к ней в палату всего на пару минут. Слезы лились у обоих. Очень тихо Ася прошептала: «Любовь – это рак крови…»

Она умерла в день рождения Максима. И конечно, его воспаленный мозг увидел в этом знамение.

На похоронах собралось огромное количество народа, мужики, не стесняясь, рыдали в полный голос, могила превратилась в пирамиду из цветов, и сверху фотокарточка: ясное лицо, высокая прическа из русых волос…

Убитая горем мать Аси призналась Максиму, что за год до смерти заставила дочку сделать аборт – так бы хоть внук остался…

После смерти любимой Максим забросил занятия, ушел в пустоту из воспоминаний… Ему не хотелось ничего.

Невероятно исхудавшего, с распухшим горлом парня доставили в больницу.

Бородатые ангелы в белом взяли мученика под белы рученьки и отправили в бокс – почти рай: до туалета – два шага, до раковины – три. Еду подают в окошечко, в окошечко же выставляют пустые тарелки.

Можно почти не шевелиться, можно почти не жить.

Максим засмеялся, когда услышал диагноз. И огорчился, что инфекционный рак крови в отличие от злокачественного – излечим…

Значит, он меньше любил, раз его кровь можно очистить какими-то уколами. Асина кровь была полностью отравлена, и от этого она умерла: любовь – это рак крови. Любовь – это рак…

Зациклившись на взаимосвязи этих двух вещей, больной не замечал, что за решетками бокса наступил апрель.

Бывшая сокурсница Катя пришла его навестить. Она постучала в крайнее от крыльца окошко первого этажа.

Приоткрыв его, Максим почувствовал запах оттаявшей земли и весеннего неба.

– Привет! – Катя появилась так буднично, будто и не было этого полугода его отсутствия. – Скоро сессия. Ты не представляешь, что в группе творится… – Девушка трепалась о знакомых ребятах и тех вещах, которые он забыл в добровольном заточении: о новых фильмах, книгах, зачетах, которые она удачно списала, пока препод не видел…

Во дворе на пеньках, чего-то дожидаясь, сидели родственники больных.

Максим пытался вспомнить, сколько же времени он не открывал замазанное белой краской окно. Сколько же он спал?

Девушка оставила апельсины – рыжие и вкусно пахнущие жизнью.

– Спасибо.

– Мне нетрудно, приду еще. – Просунув тонкую руку между прутьями решетки, Катя коснулась его руки…

Страдалец почувствовал, как откуда-то из глубины тощей грудной клетки едва не вырвались слезы… Сдержался и спокойно ответил:

– Приходи…

А к концу мая Максима выписали, он занимался все лето и к осени вернулся к занятиям. Они с Катей снимают комнату.

Парень выздоровел, и второй раз таким не болеют. Но говорят, что кровь перенесших мононуклеоз нельзя переливать другим, в ней остается тот самый злосчастный вирус, тот самый след болезни, который, как фотография Аси, аккуратно завернутая в газету, не покидает человека до смерти…

Травма

Даже пустота заполнена кровеносными сосудами. Даже пустота имеет сердце. Нервы. И память.

В отделение травмы привезли подростка – рот разорван до ушей. Пьяная ларечница – два ножевых ранения… Сбитые неопознанными машинами, избитые мужьями, вспоротые ревнивыми любовниками, пострадавшие на производстве…

Сюда поступают те, кто может быть спасен на земле. Остальных – спасают на небе.

Снаружи от двери на особо оборудованной кровати расплывшаяся, как желе, женщина. Серо-желтого цвета кожа, отечное лицо. Из оголенного дряблого бока откачивают шлангом какую-то жидкость в ведро. Несчастная вскрикивает. В коридорах лечатся те, кто невыносим в общих палатах…

Последнюю неделю Олеся не вылезает из бахил. Утром в больницу, после работы – в больницу. Даже умудрилась переночевать здесь.

Привезла бабушку в приемный покой около часу ночи, пока оформили – домой идти поздно, завалилась под какие-то снаряды для загипсованных и на удивление хорошо выспалась. Будто в гостях или в путешествии. Хорошо засыпать в незнакомых местах – в них беззаботно. А ей редко бывало беззаботно.

Когда за спиной предки, ощущаешь – тыл прикрыт. У Олеси спина оголена – родителей нет. Сберечь бы бабушку. От нее ничего не нужно – лишь бы встречала на пороге, улыбалась хитренькими глазками, фантазерка склерозная…

…В палате десять коек. Тяжелый воздух и тяжелые гипсовые руки и ноги, со всех сторон журчат разговоры.

Бабушка с сотрясением мозга поясняет Олесе:

– Купи мне два йогурта и кефир – тоже один…

Внучка – с пониманием, не комментирует.

Старушка, усугубившая застарелый склероз новой травмой, продолжает:

– Ты знаешь, нашему дяде Жене девяносто восемь лет исполнилось…

– Бабуль, вчера ему было девяносто один…

– Да?.. – Старушка будто не слышит. – Так вот, ему девяносто девять, а он еще как огурчик.

На самом деле дяде Жене не больше восьмидесяти. Зная это, внучка опять-таки молчит, потому что бабушке самой почти девяносто. И голова у нее забинтована.

– Я пошла за селедкой в сберкассу, а у меня паспорта нет… Где мой паспорт?

– В больнице, у старшей медсестры, – терпеливо напоминает внучка.

Глаза у больной мутные, подслеповатые, но смекалки не занимать.

– Я спрашивала в аптеке цианистый калий на всякий случай…

– На какой?

– Вдруг рак найдут… Говорят, от ушиба раки на груди образуются.

– И зачем ты вышла из дома? – вздыхает Олеся.

– Есть было нечего.

– Да у нас в холодильнике все стояло! Сметана, творог, сыр, молоко…

– А селедочка? – хитро улыбается больная. И шепотом добавляет: – Знаешь, какие здесь уборщицы – как мимо тумбочки со шваброй пройдут – очки пропадают! Они у всех очки воруют!

– Зачем? – морщится внучка.

– А я и сама думаю – зачем?..

Пока Олеся разгребала завалы в тумбочке, бабушка поклянчила «глаза» у соседки – внучкин журнал полистать. Через некоторое время довольная замечает:

– А все-таки хорошие очки мне покойный муж оставил, пригодились.

– Это ж чужие!.. – Олеся торопливо возвращает предмет загипсованной соседке.

Ну что с бабулей поделаешь?..

Когда ей голову зашивали в приемном покое, старушка вопила:

– Изверги!!!! Фашисты!!!! Да разве это люди?

Выехав из операционной, улыбалась:

– Таких докторов душевных Бог послал. Спасибо тебе, Господи!

Два шва по четыре сантиметра на темечке. А ехать в больницу ну никак не хотела, упиралась:

– Я голову шампунем помою и спать лягу.

– Бабуль, у вас в голове – дыра. – Молоденький санитар со «скорой» достал перекись и бинты.

Бабуля сидит на табурете. Кровь льется на лицо, на майку. Упала дома, на кухне. Голову расшибла об угол тумбы. Пол, стены – в красных брызгах…

Позвали курсантов с улицы, чтоб донести до «скорой».

Завернули в шубу, положили на носилки, а она опять:

– Куда вы меня? Шампунем голову помою и лягу спать! Не трогайте, кому говорю!

Пока спускали по лестнице, курсантов за руки кусала, вырывалась:

– Вы мне еще и перелом сделаете! И это наша армия! Убийцы!!!

Отдышавшись возле «скорой», ребята отказались от платы.

– Здоровья вам, бабуля!

– Спасибо, сынки, и вам того же…

Буянила бабушка и в приемном покое: грозилась в тапках домой убежать.

– Вы мне пришьете кожу прямо с грязными волосами!

– С грязью она быстрее прирастет! – невозмутимо ответил хирург.

– У меня будет гангрена в голове!

– Вот уж этого никогда не встречали…

После зашивания отвезли в палату, а там сплошные гипсы да костыли. Грустно бабуле, не с кем сражаться…

На боевой старушке два разномастных носка и майка в дырах. Но она уверенно напоминает соседям:

– Я – библиотекарь с сорокалетним стажем!

– Зачем об этом, бабуля? – смущается Олеся.

– Соседка у меня невозможная, никого не уважает, мысли у нее только о сексе. И муж бизнесмен-мафиоза. Миллионер, небось оружием торгует… – зашипела на всю палату старушка. – Он и костыли жене купил дорогущие…

Бедный «мафиоза» в дешевом китайском свитере усиленно делал вид, что ничего не слышит…

А бабка продолжала шипеть, но теперь уже на невероятную толстуху у окошка:

– Ты посмотри, какая хря! Все время окно открывает. Боится, что жиры ее растают! А у меня от сквозняка голова простужена.

Толстуха съеживается, стараясь казаться меньше, и накрывает голову одеялом.

Олеся страшно краснеет и думает о том, что чем скорее она выйдет из палаты, тем быстрее бабушка прервет свои разоблачения.

– Ладно, ба, мне пора, зайду завтра. – Внучка целует бинты на голове и смывается.

Центральный вход уже закрыли.

Старая, очень старая больница.

До приемного покоя Олеся шла через анфилады облезлых слабоосвещенных коридоров.

В сумраке первого этажа на широком подоконнике сплелись воедино – мужчина и нечто рыжеволосое, обмотанное халатом и бинтами. Белая загипсованная нога вытянута, как шлагбаум, плечо похоже на сахарный увал, рука на перевязи, зато целование – упоенное, самозабвенное: и стоны, и шептания так хороши, что Олеся просветлела.

А за окошком в седых сумерках притормаживает «скорая».

Санитары очень быстро бегут – значит на носилках кто-то уходящий, кто-то теряющий в этот момент самое важное.

На клеенчатых полатях приемного покоя смелая кровь юности сменяется уставшей кровью склерозных сосудов. Самая горькая кровь – невинных жертв, вспоротых и вывернутых наизнанку теми, кто хочет убивать.

В реанимации уже неделю лежит в коме подросток с тридцатью ножевыми ранениями. Бандиты методично уничтожали его тело – тело, рожденное женщиной, которая благодарила Бога за появление сына. Она и теперь продолжает надеяться на Высшую милость, пока десятки сложных аппаратов поддерживают жизнь в сплетении исковерканных тканей.

А во дворе спального района засыпают песком дорожку, где десять скинов напали на двух безоружных. И у людей из соседних домов до сих пор стоят в ушах нечеловеческие крики, особенно последний, перед тем как лезвие добралось до сердца невыжившего. Кровь не хочет уходить в землю и снова расползается на снегу.

Кровь, кровь, кровь – на бинтах, на простынях, на небесах планеты с распухшими болезненными лимфоузлами.

Бесприютные и приюты

– Обещай, что после смерти ты найдешь меня и сядешь рядом…

– В последние годы столько замерших беременностей – никто не знает, отчего.

Милена почти пережила свое горе, она узнала о нем, лежа в клинике на Васильевском. В смятении ушла под расписку домой. Через какое-то время участковый гинеколог направил ее в больницу за железной дорогой. Там ее и освободили от мертвого ребенка.

– Полежите пять дней, антибиотики поколем, а то инфекция пойдет в трубы, плод ведь разложился, считайте, у вас в матке был кусок гнилого мяса.

Больная все время рисует его – своего сына (дочку?) – ангелочка, он совсем не похож на кусок гнилого мяса. Глазастенький, со смешными ножонками и крылышками за спиной…

Сама она удивительно уравновешенная – не захохочет, не сорвется с места. У Милены тело шестнадцатилетней девушки – свежее, упругое. Лицо – мудрое, в котором все остается прекрасным – и морщинки, и выразительные скулы. Золотистые волосы, глаза огромные и тихие. Ничего накрашенного. Сколько ей лет, не признается. Далеко за сорок. И все равно красивая!

В разговоре проста и искренна. А разговаривать с кем? Только с климактерической вахтершей Паней.

– Я себе морду с утра наваракала, – Паня показывает на густо накрашенные глаза и губы, – хотела на работу идти, а тут живот прихватило – кровотечение… Вызвала «скорую»… – Дальше этого эпизода вахтерша о своих бедах не распространяется, а только поддакивает Милене, которая прерывающимся исповедальным разговором штопает брешь от потери.

– …Мне не нравится мое имя. Когда-то мама еще школьницей нашла его в календаре и решила так назвать дочку. Всю жизнь, когда меня кто-то спрашивает, как вас зовут, я каждый раз ужасно напрягаюсь, будто чужое имя произношу: Милена.

Такую бесприютную жизнь, какой живет Милена, можно позволить себе в семнадцать лет, но не в пору зрелости. У нее всегда в маленькой сумочке комплект: паста, щетка, полотенце. Она не знает, где заночует: у подруги, у мужа или в комнатке, которую снимает у знакомых.

– Я не создана для семьи. Была любовь по молодости, но с ребеночком не получалось, тяжело болела, до тридцати шести лет месячные не могли установиться, все нерегулярно. И вдруг такое счастье: думала, рожу. Но видимо, судьба моя все-таки – помогать другим.

Милена много лет работает в приютах для бомжей и интернатах для детей-инвалидов.

– Ты красивая, зачем тебе такое надо? – Соседка разевает рот от удивления.

– Надо. Для меня это настоящая жизнь. Я ведь сама благословение у батюшки на эту работу просила. Детей у меня нет. А душа рвется служить людям. Мы, когда устраивали приют для бомжей, мы не переделывать их хотели. А помогать Христа ради. Чистили от вшей, раны промывали… Зимой ведь больница берет обмороженных, а после выписки – опять на мороз. И куда им? К нам в приют. Принимаем не всех, конечно. Помню, звонят из больницы, а я тогда директора замещала, и спрашивают: «Будете брать больного? Тридцать три года тюрьмы, два убийства». Пошла посмотреть. Мужик здоровенный, тело, как у голливудской звезды, красивый даже. Но страшно. Звоню батюшке посоветоваться, а он говорит: «Берите…»

– И что? – разинула рот вахтерша.

– Ничего, лежал он у нас какое-то время, вел себя прилично – приспосабливаться эти люди на зоне научились. В приюте выгодно переждать какое-то время – кормят, ухаживают, лечат, мы бомжам и документы оформляем, чтобы их потом интернат принял. Привезли как-то уголовника без одной ноги, мы за ним ходили как за маленьким. Он соседу-то и говорит: «И чего я раньше в этот рай не попал?» А тот ему: «А потому что у тебя вторая нога была». Вот такие шутки… Без веры с этими людьми нельзя. В них так же, как в детях-инвалидах, надо увидеть крупицу Божию. Батюшка их причащает. Арт-терапию с ними проводим. Но перевоспитать невозможно. Только Христа ради. Хотя иногда бывает жалко своих трудов. У нас жила одна женщина, мы с ней столько возились, оформили документы, договорились насчет места в интернате, а она сбежала. Потом как-то увидела ее на улице – грязная, глаза пустые. А бывает, встретишь бывшего подопечного, он бросится – помните ли вы меня, от вшей отмывали, лечили? А я уж и не припоминаю: когда они поступают – все на одно лицо. Потом отлежатся, отъедятся – вроде и лица прорисовываются… Но как их понять? Воровали, убивали… Без веры с ними нельзя. Хотя сколько таких, которые просто по глупости в девяностые на улице оказались. Одного деда бандиты заставили квартиру на них оформить, а самого свезли за город и в костер бросили. Дед обгорел наполовину. Долго в приюте выхаживали, спину и ноги разогнуть не мог… Наш ночной автобус часто едва ли не в последний момент спасает. Как-то подобрали зимой бомжиху, привезли в Мариинскую больницу, она вся мокрая насквозь – и пальто, и шапка… Стали раздевать, а это мокрое – кровь. Маточное кровотечение. Ей дважды переливание делали, гемоглобин оказался сорок. С таким уже не живут… Откачали.

– Наверное, ты к ним относишься как к кошечкам или собачкам: помыл, покормил, но ведь людьми они все равно не станут?.. – Паня пытается понять.

– Нет, это не так. Особенно с детьми. Я долго проработала в психоневрологическом интернате – и для маленьких в Павловске, и для тех, кто старше восемнадцати, в Петергофе. Жалеющие таких сразу уходят – не выдерживают. Остаются те, кто видит в них личность. У каждого можно угадать душу, даже если ребенок неподвижен – по взгляду, взмаху ресниц… Если он движется, его можно чем-то заинтересовать. У нас есть театр, мастерская. В будни воспитатели стараются что-то сделать для них. Больше всего детей умирает в выходные – няньки запираются у себя в комнате и ни к кому не подходят. Мой подопечный мальчик не перенес обезвоживания, потому что капельницу некому было поставить. У него грудка с рождения вдавлена, как тазик, купаешь его – в ней вода стоит, соответственно и все остальные органы не на своих местах… Иногда он не мог сам пить – бывали такие дни… Я ушла в пятницу, а в субботу он умер. Никто не поставил капельницу. Если не верить в Бога, то на это смотреть невозможно.

– А родители этих детей?

– Разные. Иные никогда при жизни ребенка не навещают, а как он умрет, приходят забрать инвалидную пенсию, которая у него на сберкнижке накапливается – там и сто тысяч может быть. Неподвижный куда их потратит? Небольшой процент идет интернату, остальное копится и после смерти отдается родным, которые и в глаза-то зачастую свое чадо не видели. Ну получат они эти деньги, ну машину купят… – Милена пожала плечами. – Бывают, правда, другие. Одна мамочка отказалась от младенчика, ей сказали, он два дня проживет. А он прожил много лет, а так как мы стараемся родителей все-таки искать, той мамочке тоже написали. И вдруг она обрадовалась, приехала. И хоть у девчонки безнадежная гидроцефалия, ходит к ней, рада, у нее других детей больше не было…

– Тебе платят?

– Мало. В приюте для бомжей шесть тысяч получала, в интернате – десять. В последние годы спонсоры стали обращать внимание на такие заведения. Деньги охотнее на детей дают, на стариков хуже. Старики особенно никому не нужны. Жила у нас в приюте бабушка. Она всю жизнь работала, блокаду пережила и любовь свою первую помнила. Помнила, как проводила паренька на войну, он ей варежку на память подарил: жди. Так она с этой варежкой всю жизнь прожила и замуж не вышла. Комнатка у нее была проходная в коммуналке, через нее все соседи ходили то в ванную, то в туалет, окошко узенькое темное. А когда совсем старая стала, сломала шейку бедра и к нам попала. У нас и умерла в приюте…

– А сейчас ты где?

– Сейчас как бы на перепутье. Занимаюсь с больными детьми, но мне не хватает видимого результата, если он и будет, то через несколько лет. А будни так тяжелы. Вот нам с тобой почему-то в больнице ни разу рыбу на обед не давали, а в интернате для детей-инвалидов каждый день рыба с костями, а это значит, что съесть они ее не смогут. Они яйца сжевывают со скорлупой, а косточки рыбные им никогда не вынуть. У одного мальчика кость застряла в горле, три дня «скорую» не вызывали, потом все-таки позвонили. Не пойму. Почему рыба? Дети остаются голодными. Это еще что… Когда я только пришла туда работать, в некоторых палатах для умственно отсталых в обед ставили на пол миски, и дети, ползая на четвереньках, ели – без ложек, без вилок. А вообще там есть разные. Есть и такие, что потрясают до мурашек. Талантливые…

Взглянула на часы и прервала рассказ – пошла узнать насчет капельницы. Долго не приносят.

Медсестра на взводе:

– Да, вам назначено. Но что я, штатив в палату потащу? Ваша палата самая дальняя по коридору. У меня и так работы невпроворот – садитесь здесь. – Сестра указала Милене на стул в процедурной и поставила ей капельницу сидя, так что руку пришлось все время держать на весу. Через полчаса от неудобства положения плечо Милены затекло, она встала и, схватив свободной рукой штатив, побрела вместе с воткнутой в вену иголкой в свою палату.

Постовая, увидев, развопилась…

– Вы что, потерпеть не можете?!

Уже в палате Милена жалуется:

– Я знала, что так будет, мне всегда не везет. Представляете, вернулась назад, а медсестра забыла обо мне в процедурной, лекарство прокапало, я зажала шланг и думаю: «Вот сейчас досчитаю до двадцати пяти и сама иголку выдерну». Считаю: «Двадцать один, двадцать два, двадцать три…» – на «двадцать четыре» входит.

Ближе к обеду две белоснежные юные ангелицы внезапно впорхнули в палату, погрузили вахтершу на каталку и увезли. После выскабливания женщина немного поплакала… Потом отошла от наркоза, повеселела и принялась есть тушеные овощи из столовой.

Милена по-прежнему сидела на койке как обмороженная. Только теперь на ее тумбочке появилась передача – ветка винограда и бананы.

– Что за бородатый мужичок к тебе прибегал? – прищурилась Паня.

– Муж. Мы с ним в Покровском приюте познакомились. Он тоже возится с бездомными, бомжами. Верующий… Самое тяжелое сейчас решаю для себя: оставаться с ним или нет. Есть две вещи, которые я не могу простить: каждодневная выпивка и женщины. Второе, пожалуй, даже главнее. Да-да, это самое мучительное…

– Если верующий, какие же женщины? – поперхнулась собеседница. Ладно ее Колька, про которого она молчит… Но верующий!

– Человек может верить, но не быть совершенным. Он столько раз мне обещал, но я точно знаю: не сдержит. Мне кажется, если я уйду от него, он нисколько не пострадает. Он до тридцати восьми лет жил один. Неторопливо, странно жил. В квартире беспорядок, но это его беспорядок, мне даже трогать ничего не разрешается – ни переставлять, ни ремонтировать. Потом вот появилась эта беременность. Нам казалось, ребенок переменит нашу жизнь. А теперь опять не знаю…

– Муж переживает?

– Да, конечно, переживает. Он даже плакал. А потом тут же пошел с друзьями куда-то обсуждать выборы, выставки… Но я люблю его. До него у меня пятнадцать лет не было мужчины. Я люблю с ним спать, я только от него могу ребеночка… Если мы расстанемся, я не смогу уже с кем-то без любви, только ради того, чтобы забеременеть…

За ужином Милена, кроме каши, ничего не ест, отделила себе от порции крошечный уголок гречи без масла.

– Ты на диете? – Паня трескает за двоих, Милена отдала ей свою сосиску.

– Нет, с детства не могу много есть. За это на меня всегда обижались бабушки моих подружек: «Почему ты не кушаешь?» – в гостях из-за этого неловко. А я просто физически не могу протолкнуть в желудок больше горстки – мне плохо становится. Может, все пошло из-за детских страхов? Когда маленькая болела с высокой температурой – в бреду видела семью из трех ужасно жирных людей, они много ели, пили, спали. И эта семья толстяков была для меня самым большим кошмаром. С детства и неприязнь к пьющим мужикам: отец выпивал каждый день, – Милена потупилась, – но я ему все прощала за то, что маму сильно любил, преданно ухаживал за ней в болезни до самой смерти…

В Милене загадочного больше, чем открытого. И только проблемы общебабские – любимый муж пьет, гуляет. Даже удивительно, что это коснулось и ее – красивой, милой. Видимо, настолько глобально – пьет, гуляет, – видимо, настолько тотально! Что ж, может, это и есть главный корень человечьей бесприютности.

Очухавшись и заскучав в больнице, вахтерша Паня живенько обзвонила подружек и родных, чтоб прибегали с пирогами да яблоками, и вереница посетителей потянулась в палату. Разговоры, пакеты, салаты…

Выбрав минутку, Милена робко обратилась к соседке:

– Я дам тебе пятьдесят рублей, ты попроси кого-нибудь из знакомых положить мне на сотовый. А то деньги на телефоне второй день как кончились, боюсь, никто не догадается заплатить. – Вздохнув, она снова взялась за карандаш, и принялась рисовать глазастого ангелочка с крыльями.

И себя с ним рядом…

Онкология

От любви рождаются дети, от несчастий – опухоли.

1

Экстирпация, экстрадиция, эксгумация… – слова с приставкой «экс» все какие-то невеселые. Экс-форвард, экс-капитан.

Дина на приеме у онколога, у нее доброкачестванная опухоль – миома матки – размером около шестнадцати недель. Но Дина худая, живота почти не заметно. Заметно бледная, заметно за сорок, заметно, что без гормонов радости.

– Я настаиваю, чтобы вы удаляли матку вместе с шейкой, так и в направлении пишу: экстирпация. Частично удаленные матки через пару лет в рак перерождаются, – районный онкогинеколог потрясла ящиком с картами, – вон у меня их сколько с раковыми шейками, если бы вы знали, как это страшно. Не оставляйте шейку, она с рубцовыми изменениями.

– В родах разорвалась, зашили криво, – защищала свое сокровище Дина, – но ведь без перерождений…

– Сейчас – да, а через год? Я бы вам советовала и яичник удалить.

– Его-то за что? – Дина пошатнулась на стуле. – Яичники у меня здоровые.

– На всякий случай, на яичниках кисты бывают. Лучше все сразу – того…

– А нос и уши не надо того?! – взбесилась Дина. – На них тоже чего-нибудь растет. И на почках, и на печенке… И голову – под гильотину!

– Ну, ладно, ладно, успокойтесь. Так и быть, про яичники не пишу ничего, – онколог краем глаза посмотрела в результаты УЗИ, – но шейку – удалить! Поймите, хирургам проще отрезать поменьше, а потом бедные женщины с этими обрезками маются…

Дина поехала на другой конец города, туда, где ее будут оперировать. Промышленная окраина, больница чистенькая, ведомственная.

Хирург, увидев направление, возмутился:

– Ох уж мне эти светила из женских консультаций, им бы только все отрезать! Миому удалим, а зачем шейку трогать? Если ее убрать, нарушится баланс тазового дна. Это калечащая женщину операция. Так что шейку оставим. Можете мужу даже не говорить, что матка удалена, он и не заметит…

«А по лицу? А по настроению? Впрочем, какая разница: заметит – не заметит, все равно мы с ним в постели – как Ленин с Крупской в Горках…»

Дина меньше всего переживала об интиме.

«Эх, маточка, ты моя матушка – отработала. Тяжелая доля тебе выпала: пятерых выносила. Сколько ныла, болела ты, и лечила я тебя, и мучила… А теперь останусь я полая, как старое дерево, у которого высохла сердцевина. Только ты-то у меня не высохла, а разрослась, ой как разрослась, на целый беременный живот, верно, еще деток хотела вынашивать. А у меня уж сил не осталось. Без тебя буду полая я, бесполая. Никакая».

Дина как во сне собирала анализы: кардиограмма, флюорография, анализ на австралийский антиген…

Дни обесцветились, будто кто-то пролил на яркое полотно бутылку хлорки.

Подавленная и обессиленная, позвонила подруге Лиле, успешно пережившей и экстирпацию, и развод. Проживая с новым гражданским мужем, Лиля весьма благополучно обходилась без матки, выглядела прекрасно и весело – ни морщин, ни жиров, ни депрессии.

Как знаток вопроса, Лиля объяснила:

– Когда растут всякие опухоли, образуются отрицательные гормоны. У стариков этих гормонов столько накапливается, что им умирать легко – ничего не хочется. Поэтому миому – долой! Если, конечно, ты хочешь жить.

– Такое чувство, словно у меня вот-вот вырежут сердце…

– Не сердце, а бесполезный мышечный мешок! – уверенно возразила Лиля. – Ну скажи, зачем тебе матка? На помойку ее! Детей ты нарожала, тепленькую норку для мужика оставят. По месячным скучать, что ли, будешь?

– Буду… – Дина относилась к своей матке как к весьма одушевленной части тела. Сколько радости было связано с «мышечным мешком» – зарождение и вынашивание детей, их появление на свет… – Прихожу на работу и плачу, сижу и плачу целый день. Нервы настолько перевозбуждены… Нигде не уединишься. Свекровь утром кастрюлю из-под молока чистит на кухне – шварк-шварк, шварк-шварк, я готова встать и убить ее! Эта вечная жизнь со свекровью… – Дина всхлипнула. – Наверное, только смерть разведет нас, и не дай бог она умрет первая. Муж остаток жизни будет укорять, что это я довела ее, не уважала, не любила… Свекровь, свекровь, вечная свекровь. Я с ним поругалась вчера, так он, ты не представляешь, с какой злобой сказал: «Чтоб у тебя все там вырезали!»

– Да ладно ты! – фыркнула Лилька. – Забей! Мне мой бывший чего только не говорил после операции. А я его выставила за дверь, вот теперь он по помойкам самок ищет! – Лилька злорадно заржала. – Динка, сходи к психоаналитику. Поможет!

– Уже ходила. Он мне говорит: положите письмо с вашими проблемами в коробочку и отправьте по воздуху… Или: вы – чайка. Вы летите над океаном, и во рту у вас рыба. Может, чтоб заснуть, это и подходит, но когда утром просыпаешься, а свекровь опять драит кастрюлю, какая я чайка? Да я растерзать, как тигр, любого готова! Нет, я и в церковь ходила, и к невропатологу – все пустое. Ты права, это чистая физика, то есть биология. Нет гормонов радости.

– Попробуй шопинг. Универмаги возрождают.

– Попробовала. Купила себе норковую шубу, такую, как всегда хотела – серую, легкую, словно платье. Висит, даже не надевала. Хожу в пальто… Раньше любила потолкаться на распродаже – теперь только раздражаюсь. Вроде вспыхнет радость, и тут же холод гасит все внутри. Сапог накупила – некоторые ни разу не одевала. Ночью словно толкнет кто-то в сердце, просыпаюсь. И ужас такой накатывает, что во мне дрянь эта растет… Во время месячных от подъезда на три метра отойду, прокладка уже насквозь мокрая и по ногам течет. Меня в последний раз по «скорой» забирали, так, представь, лестница с пятого по первый этаж вся залита кровью, будто убили кого-то. Гемоглобин выше семидесяти не поднимается.

– Пей таблетки с железом, делай уколы!

– Делаю. Но вчера опять прорвало… Сгустки повалились, как лягушки, с ладонь величиной… Отлежалась на кушетке, стала паркет отмывать, опять кровища хлынула, я тогда села на унитаз и четыре часа стекала в него, может, спала – забылась… Проснулась, все плывет перед глазами, сколько из меня крови вылилось – не знаю. Муж пришел домой, селедку купил в железной банке, говорит: «Почисти!» Я стою с болью внизу живота, чищу… Посуда немытая – мою… Никто не понимает моего состояния…

– Не сдавайся, Динка! Все я это проходила, но бабы живучие! Смотри на меня!

Динка злобно засмеялась:

– Ладно, пусть из меня хоть чучело сделают, назло не умру! Как моя бабушка. После рака тридцать лет назло деду прожила. И представляешь, пережила этого здоровяка!

– А что с ней было?

– Рак груди, на Песочной оперировали, я тогда маленькая была, но фамилию хирурга запомнила – Бавли. Бабушка после выписки уехала домой в Красноярск, но из онкоцентра ей присылали письма, интересовались, как себя чувствует. Первые двадцать лет она отвечала, а потом сменила адрес и переписка прервалась… Операцию сделали в шестьдесят, а скончалась бабуля в девяносто пять, и кстати, не от рака, а от инсульта, Бавли умер раньше ее. Пациенты часто переживают своих хирургов.

– Не нравится мне, что ты мрачная, – фыркнула Лилька. – Хочешь, телефончик экстрасенса подкину? Очистит перед операцией от кармического мусора. Недорого берет.

– Давай. – Дина записала, заранее зная, что не станет звонить.

После телефонного разговора она лежала в темноте, вспоминая, сколько же ее знакомых резаны-перерезаны по разным органам и частям тела. Сколько людей живет благодаря операциям. У соседки по лестнице нет одной груди, у начальницы на работе нет яичника и матки, но шейка болтается, и несчастная все время боится, что она переродится…

Страх перед собственным несовершенством и беспомощностью – вот что мучительно. Какая маленькая прочность сделанного Богом! Какая ничтожная букашка – человек! Но букашки хоть умирают цельнотельно. Наступил ногой – и нет ее… Человеческое же тело урезается до самого последнего пристанища души…

Дина вспомнила, как мыла в ванной свою девяностолетнюю бабушку: одна грудь – желтый сморщенный оладий, другая – ампутирована: мясо, жир, лимфатические узлы выбраны до самых ребрышек, и все тельце старушки – живое воплощение отдачи силы в мир – детям, внукам, трудам, – сухой остаток женщины – уродливый, прекрасный, вечный… – Дина зарыдала, осязаемо представляя пергаментную старческую кожу под своей рукой.

Она рыдала до крика, не сдерживаясь, – так случалось всегда, когда начинаешь цеплять за больное, из памяти одно горе всплывает за другим. Вот и умерший отец… Зная, что у него онкология, он отказался от операции. Приехавшие констатировать смерть врачи потряслись, узнав, что у семидесятилетнего мужчины никогда не было медкарты. Отец говорил домочадцам: «Вызовете врачей – выброшусь из окна!» Раньше Дина считала это проявлением слабости, теперь думала по-другому. Отец прожил столько, сколько отпустил Бог, не выторговывал большего.

А она торгуется до последнего… Всхлипывая, Дина представила, какой объем женского материала вымер на планете в прежние века из-за маточных кровотечений! Теплые, как парное молоко, пятна расплывались на парчовых платьях придворных дам и на холщовых юбках крестьянок… И лишь библейская кровоточивая спаслась прикосновением к Иисусу, а сколько истекло до истечения срока…

2

Накануне операции Дину вызвал в кабинет заведующий отделением, игривым тоном напоминающий массовика-затейника:

– Итак, моя милая, давайте определимся по прейскуранту. Вам шейку оставляют или как? Если убирать, выйдет подороже…

– Дело не в оплате, мне оперирующий хирург сказал оставить…

– Прекрасно, тогда семь с половиной тысяч. Советую заплатить за наркоз… Есть варианты – от полторы до двух.

– В чем разница?

– Разницу почувствуете, когда будете пробуждаться… И еще шовчик косметический – вы женщина не старая…

Раскошелившись на пятнадцать тысяч, Дина обрела некую уверенность, что с ней все будет хорошо. Хотя понятно, что для тех, кого привозят на «скорых», бесплатный наркоз дают из той же бочки…

Соседка по койке, увидев, как Дина отсчитывает деньги, утешила:

– Слава Богу, у нас с тобой не рак. В Институте радиологии срочная операция у хорошего хирурга негласно обходится в пять – семь тысяч долларов, химия – пятьсот долларов сеанс. Или стой себе на городской очереди, а она так медленно тянется, что все лимфоузлы заполнятся метастазами.

– Думать не хочу об этом… – Дина застелила белоснежное белье поверх расписанного засохшей кровью матраса.

Сколько теток отболело на этой койке… Кровяные клетки от Петровой, Ивановой, Сидоровой смешались и перепрели в старом ватине, хотя сами хозяева клеток никогда друг друга в глаза не видели…

Кушать после обеда нельзя, остается только клизма и трепотня с кумушками в больничном холле.

– Ну почему у мужиков все просто? Переспал с бабой и пошел как ни в чем не бывало – на работу, пива выпить. А у женщины на всю жизнь проблемы – беременность, роды, выкидыши, неудачные чистки…

– Да ладно, чего на мужиков грешить. У них свое бывает… – Дина мысленно прорисовала образ дедушки, стриженного ежиком милейшего добряка, который мучительно умирал от рака кожи.

Как-то сбоку на ступне он содрал родинку, и на ее месте что-то стало расти… Через пару лет опухоль напоминала плотную мокнущую красно-коричневую бугристую шишку, размером с сосновую. Старик ее бинтовал и чем-то мазал. Он жил в деревне и про злокачественные клетки никогда не слышал. После вскрытия в городском морге врачи изумились, как этот человек справлялся с той адской болью, которую должны были вызывать многочисленные метастазы – они внедрились даже в сердце… А он никогда не жаловался, покряхтывал и бинтовал, бинтовал и покряхтывал… Ангел-дедушка… Говорят, рак вызывают скрытые обиды, которые люди копят в себе. Да разве ж дед копил чего-то? Душа его была как лист бумаги в клеточку, на котором он записывал приходы и расходы пенсии…

Господи, Господи, если мы для тебя как вши, то почему не вывести всех единым дустом? Зачем каждому отдельная пытка?

Ночь перед операцией всегда Гефсиманская. Потому что ты знаешь, что не минует чаша сия, и принять ее надо в девять утра с улыбкой на лице и мыслью о том, что ты очнешься.

Где-то далеко спят хирурги, которые завтра придут резать твое тело, спят родные, о которых ты не знал до рождения и не будешь знать после смерти. Остаешься ты и Бог, который никогда не спит. Тебе остается смотреть ему в глаза и молиться о пробуждении в новом теле, которое будет навсегда изменено рукой хирурга… Отрезанные теплые клетки, еще помнящие музыку организма и движение мыслей, унесут часть тебя – в таз, в помои, в отходы человеческого материала. Они остынут и забудут о принадлежности к твоему телу, пустота в котором со временем заполнится аморфным жиром.

Чуть свет, словно опомнившись, в палату примчался муж и, присев перед кроватью жены, быстро зашептал:

– Я люблю тебя, всякую, любую… Мама за тебя молится…

Дина смотрела на него пустыми глазами – не могла очнуться от сна: под утро ей привиделся зеленый боженькин росточек, едва распустившийся, едва окрасившийся жизнью. Что-то торкнулось, затеплилось в груди женщины – вспомнила! Ведь это ей Бог дал росточек, ей позволил ухаживать за ним, – ведь это она и есть тот самый росточек!!!

Дина заплакала, страшась обернуться на собственную жизнь и увидеть, что теперь с ним стало.

А муж, истолковывая ее слезы по-своему, талдычил:

– Детки есть у нас, а ты мне всякая… Прости меня, Диночка!.. Прости!..

Вошедший в палату врач не интересовался состоянием души пациентки. Главное – физическое тело. Пульс, давление.

– Не кушали?

Дина была покорна и ловила плавное течение последних минут перед вспарыванием упругого загоревшего на даче живота.

За окном в холодных сумерках горели красные огоньки на высоченных кирпичных трубах, символизирующих промышленную мощь Питера, такую несопоставимую с ничтожностью отдельно взятого больного горожанина.

Каталка задребезжала, увозя укрытое одеялом голое тело.

– Видишь ли ты, меня, Господи? Видишь ли? Боженька-а…

…Пробуждение от наркоза как воскресение – всегда другое видение – хоть на миллиметр, но другое…

– Один обезболивающий укол как литр водки на печень, – держа в руке шприц, констатировала медсестра.

– Не надо, до девяти потерплю… – Прооперированная скорчилась в позе эмбриона. Нельзя так часто просить обезболивающее. Лучше лечь на бок, прижать к животу комок одеяла и считать вечность. Вечность – раз, вечность – два, вечность – вечность… Вечность – сто вечностей…

От наркоза тошнит, в горле стоит блевота. А чуть кашлянешь – шов от боли разрывается. Можно понемногу срыгивать желчь сбоку от подушки.

Из брюха у Дины торчит дренаж – тонкий мягкий шланг, через который вытекает кровавая жижа в банку.

Когда встаешь, шланг болтается между ногами, а банку приходится держать в руке или совать в карман халата. Позже Дина додумалась привязать к концу шланга полиэтиленовый кулек. Идешь по коридору, а он сзади как «след кровавый тянется по сырой траве»…

В пятницу прооперировали шесть человек.

Лучше всех чувствуют себя девчонки после лапароскопии: у них крошечные дырочки в животе: у одной вытянули фаллопиеву трубу с внематочной, у другой – кистозный яичник. Обсуждают, как после выписки в салоне красоты эти точки лазером сглаживать…

А у Дины шов не сгладишь и утюгом – от пупка до лобка, и уколы соответственно не хилые…

– Что колете? – вопрос к вошедшей медсестре.

– Цефотаксим. Старые антибиотики уже не действуют…

– И чего мы только не пережили – от тетрациклина в детстве до этого, как вы говорите, – таксима – в старости…

– Я все думаю, как же прочно устроен человек: ему вспороли брюхо, отрубили орган, а он через неделю прется как ни в чем не бывало…

– По-моему, так наоборот, человек – тонкий механизм, как часы – чуть колесико сбилось, и все…

– А может, по людям, как по часам, кто-то время определяет, поэтому должны работать только исправные…

Тетки спаялись не только по части трепотни. В каждой палате образуется коллектив взаимопомощи. Кто посильнее – дает пить слабым, выносит утки и тому подобное.

И в субботу, и в воскресенье на отделении ни одного врача.

Больные напрягают единственную медсестру, которая носится по коридору как ошпаренная.

То и дело слышно:

– Позовите дежурного врача! Где дежурный врач? Он существует?

– По разнарядке положен. Но он дежурит дома. Если что-то случится, его вызовут по телефону. Приедет. Но пока у нас все в порядке. Все хорошо.

И рапортует по телефону:

– Да, Валерий Михайлович, все под контролем: у Вахрушевой температура тридцать девять, у Кондратьевой – сорок…

А в это же время далеко-далеко от этой больницы на серо-кирпичной окраине мегаполиса, возле помойки столпились школьники, вызывая наперебой по сотовым «03».

Мужик с помойным ведром упал на грязный затоптанный снег и ловил посиневшими губами воздух.

Пацаны переживали за него, как за родного, один даже присел рядышком и взял несчастного за руку.

– Сейчас, сейчас… Никак не дозвониться…

– «Скорая» не принимает звонки с сотовых, – пояснил проходивший мимо взрослый дяденька.

Один из мальчишек помчался со всех ног домой, ребята не расходились…

Паренек дозвонился. Белый катафалк приехал через сорок минут…

Мужчина умер в машине.

Всегда кто-то кого-то видит незадолго до смерти…

Неврология

как лампочка!!!

1

Дормидонтовна – штукатур. Она единственный нормальный пациент на неврологии, остальные маленечко того…

Лечит Дормидонтовна спинномозговую грыжу – подняла на работе козел тяжелый (а разве козлы по жизни бывают легкими?) и надорвалась.

Любит рассказывать о своей работе.

– Помню, на Смоленском кладбище работала, красили часовню Ксении Блаженной, она студентикам здорово помогает, надо вокруг часовни три раза обойти, поставить свечу и записку положить – получишь на экзамене пятерку.

Настольная книга Дормидонтовны – «Петр I». Как и великий царь, она строила, точнее, ремонтировала Петербург. Екатерининский дворец, вокзал в Петергофе, церкви и фасады домов. Сколько ее руки отшкрябали старой штукатурки и освежили городских стен – не упомнить.

Сейчас ей шестьдесят, а все работает. На вид крепкая, жилистая, и все-таки возраст…

– Не женское это дело – корыто с цементом таскать. Конечно, девчонки друг другу помогают. Но тут так получилось, что я далеко от всех мазала, козел тяжелый, мокрый после дождя – двигать по полиэтилену никак не получается, надо приподнять. Вот я его с одним мальчиком вдоль фасада восемь раз передвинула, а девятый сама… И что-то вдруг больно дернуло в спине. Потом ноги стали плохо двигаться. После обследования выяснилось: спинномозговая грыжа вылезла – маленькая, но болючая.

Перед тем как лечь в больницу, Дормидонтовна покрестилась.

– Я решила: хуже не будет, а Бог – в помощь. В нашей церкви мне бумагу выдали, где написано, что я такая-такая – крещеная в православную веру. Зять надо мной смеется – вы теперь, мама, говорит, дипломированная христианка.

Дормидонтовна веселая. Подбадривает молодежь, которая по очереди рассказывает невропатологу свои истории…

Яне двадцать шесть лет, унылая, пухлая, обманута женихом-иностранцем. Оказалось, что у него на родине – жена и дети. А Яне он обещал свадьбу и любовь до гроба. До иностранца Яну бросили еще два жениха…

Теперь девушка беспрестанно плачет, думает о смерти и всякой гадости, но старается меньше признаваться врачу, поскольку еще в «скорой» ее предупредили, что следующая инстанция после отделения неврологии – сумасшедший дом.

– Я упала в полседьмого. В вагоне метро. Было душно: от людей, запахов, сумок, разговоров. Все разом закружилось и поплыло. Похолодели руки, ноги, сердце билось как сумасшедшее. Я думала, умираю. Меня выволокли в переход. Лежала на гранитном полу. Какая-то девушка присела рядом и, касаясь разных участков моей руки, все время спрашивала: «Так чувствуете?» Я каждый раз отвечала: «Да». И это позволяло сознанию не ускользать. В «скорой» сделали уколы, сказали – вегетососудистая дистония…

Лене двадцать восемь лет, главный менеджер. Красивая, уверенная, энергичная.

– После работы около семи спустилась по эскалатору вниз, вдруг стало нечем дышать, села на скамеечку, закружилась голова… Кто-то дал таблетку валидола под язык, вызвали «скорую». – Лена усталым голосом рассказывала о подсиживании и бюрократизме в страховой компании. – Все борются за место под солнцем: интриги, сплетни. Обстановка убийственная в прямом смысле…

Две спецмашины «скорой» – одна с «Маяковской», другая с «Петроградской», зависая в пробках, спешили в дежурившую по городу клинику. Везли Лену, везли Яну.

Лена пунцово взвинчена. Яна крахмально бледна.

В палате они наперебой жаловались врачу на хронический стресс и недосыпание. Та в ответ бубнила:

– Покажите зубы, коснитесь указательным пальцем кончика носа.

Обе «падшие» по очереди промахнулись мимо носов, и врач посоветовала им тренироваться. После чего стала заполнять медкарты. А сама-то врач не моложе тридцати и прехорошенькая…

Терзает Яну вопросами:

– С вами такое уже случалось?

– Да, полгода назад, внезапно. Я тогда сильно психовала из-за жениха. Семь ночей не спала. Ну и грохнулась в обморок на улице, очнулась – меня всю трясло, «скорая» померила давление – очень высокое. Через какое-то время я почти успокоилась, но неприятные состояния остались, какой-то безотчетный страх: как вспомню про обморок – приступ начинается… Я паникую, и от этого еще хуже… Такое может случиться в любом месте.

– Диэнцефальный синдром по гипертоническому типу с андреналовыми пароксизмами, – констатировала хорошенькая.

Услышав про пароксизмы, Яна пошатнулась.

– Да ты не бойся, – усмехнулась Лена, – у нас половина сисменеджеров с таким ходит. И ничего – нормальные андроиды.

На следующий день беспокойные Лена и Яна погружены в электросон, на головах, как гермошлемы, надеты электростимуляторы краниальные «Транс АИР 02».

Спокойная Дормидонтовна подъедает колбаску, разложив на тумбочке всякие соления-варения. Потрескав, штукатурша без всякого электростимулятора дремлет возле приоткрытого окна.

После электросна Яна жалуется:

– Я веки закрываю, а глаза продолжают бежать. Щелкают кадр за кадром, как фотоаппарат с закрытым объективом. А внутри меня сжимающаяся вселенная. Медленно вращающаяся ледяная бездна. Иногда ночью проснусь, а на лице застывшая гримаса ужаса – разглаживаю ее руками. В голове раскачиваются качели. И как током: от сердца к голове, от головы к сердцу. Напряжение под черепом, и обдает холодом: умру… Я даже из окна хотела прыгнуть… От страха! Страх ползет по позвоночнику, ползет…

– Может, это те самые бесы, о которых говорят? – шепчет Лена. – Изгнать бы…

– Мне часто снятся сны про уничтожение себя, – не замечая ничего вокруг, продолжает Яна, – как я разделываю свою тушу. Еще живую, с кровью и дымящимися жилами. Себя – отвратительную, нелюбимую тварь! Как же я хочу отдохнуть от себя… Но для этого надо разделаться с мерзкой тушей, резать ее неровно, лохмотьями, счищая с костей и ребер пожелтевшую кожу, волосы с черепа, вырывая зубы из десен – все, что так мешает. В конце с наслаждением подобраться к горлу и разорвать свой рот. Сердце? Его неинтересно. Дряблый кусок мышц. Не в нем душа. Ни в чем душа. И не было ее никогда. Родилась без нее. Вложить забыли. Брак! Который ходит и дымится, оттого что его глючит. А знаешь, чего я хочу? Чтоб меня любили… – Яна истерично зарыдала. – Смешно, да? А он, – тут уж девчонка просто захлебнулась от ненависти и зачем-то стукнулась со всей силы головой об стену, – он обманул меня!!! У него, оказывается, жена на родине, и она беременна!

– Ты болеешь от ненависти. – Лена немного занималась духовными практиками и пыталась вспомнить опорные моменты. – Проси прощения за все у тех, кого обидела, кому желала зла… Проси за то, что себя не любила, хотела из окна выпрыгнуть… И у него, и у нее. Ты должна просить прощение за все и у всех… нас на тренинге учили. – Лена хоть и слабо понимала, как можно убиваться из-за мужика (всего-то!), тем не менее старалась помочь соседке.

– Помоги себе сама… – как будто очнувшись, вздохнула Яна. – Сколько раз я это слышала…

Прикрыв глаза, девушка все же попробовала просить прощения, слезы струились по перекошенному лицу, и губы шевелились: «Прости… Прости…»: несколько секунд назад она представляла огромный беременный живот жены своего лживого жениха как взорвавшийся арбуз, но теперь она мысленно склеила его так, чтобы он был белым гладким вареничком, и вроде почувствовала облегчение.

– Подружки, давайте подхомячим колбаску и забубеним сала! – Штукатурша разложила на бумажечках вкусные кусочки, и все умирающие и близкие к ним потянулись к тумбочке Дормидонтовны.

– Какая же вы невозмутимая, – позавидовала Яна.

– А вы, девчонки, принимайте народное лекарство – фенозепам. У нас в бригаде – у кого чего случилось – сразу достаем по таблеточке, и дальше все по барабану – и то, что муж алкоголик, и то, что дочка – блядь, и то, что начальник – сволочь…

– Но если страх – это бес, разве можно его прогнать фенозепамом?

– Сложно у тебя все, – подозрительно прищурилась Дормидонтовна. – Тревожишься – выпей! Не хочешь фенозепам – опрокинь стакан красного вина, эффект тот же. Эх, девоньки, давайте купим бутылочку, посидим после отбоя…

2

Голубая палата – не желтая комната в Арле.

В неврологии все голубое: стены, занавески, одеяла…

Серо-голубое лицо наркомана, которого санитары транзитом катят в кресле по коридору. Вообще-то он с другого отделения. Но ездит через неврологию. Наркоман настолько худой, что его тело под одеждой должно быть живым ужасом. Смотреть на лицо с запавшими черными глазницами так страшно, что Яна с Леной, завидев «привидение», прячутся в палату.

Не голубые здесь – только лечащая врач и завотделением, они уже двадцать минут целуются за искусственной пальмой в рекреации и думают, что их не замечают. А ведь у него сын, а ведь у нее – семья… И об этом шепчутся медсестры за стойкой.

Из окна видны ржаво-голубые крыши – у них тоже своя жизнь… Снега и дожди принимают из первых рук. И зачем-то хранят годами случайно залетевшие вещи…

Короче, царит на отделении голубая грусть, и лишь приподнятая Дормидонтовна галопом мчится на массаж.

Ох, и полюбила же штукатурша массажиста высшей категории со стажем! Мужчина немолодой, но крепкий: боцманские усы, тельняшка.

Штукатурша перед каждой процедурой намоется, надушится, причешется – приходит, как после свидания, счастливая.

– Ну и натирает он мне спину! Туда-сюда, словно ковры раскатывает… А потом погладит, как ветерком пролетит. Только смущаюсь я, мне ведь прописали массировать до самого копчика, он раз и рукой скользнет по попе, а у меня немеет сердце… – Дормидонтовна мечтательно откинулась на подушки. – Я и после выписки к нему ходить буду – платно.

Лена посещаема всеми видами кавалеров. От «Транс-АИРа» ей хочется на дискотеку. Красотка уже скучает по змеюшнику-офису. Если первые дни она говорила: «Мне не нужны деньги, я не хочу их зарабатывать, я не хочу их тратить, я хочу быть деревом», – то теперь желание самореализации проснулось с новой силой. Но врачи так скоро не выписывают, и менеджер на отдыхе листает журналы.

– Смотрю мурзилки, – смеется, показывая на «Elle» и «Cosmopolitan».

И только Яна не успокаивается ни после массажа, ни после пиявок, ни после горячей кружки с настоями трав. Вечерами ее трясет, давление подскакивает до ста девяноста, а отчего подскакивает – от мыслей, а мысли ее – темный лес, в котором ни Лена, ни Дормидонтовна, ни сам лечащий врач не разберутся.

– Откуда это берется? Боюсь одна до магазина ходить, кажется, что опять упаду… А как измениться? Мне никто не помогает. Когда становится невыносимо плохо, настолько плохо, что проще выброситься из окна, с ужасом понимаешь: ТЫ – ОДИН. Ты можешь звонить в «скорую», тебя куда-то отвезут, ты можешь звонить другу, и он спокойно даст совет, ты можешь подержать за руку мать, но ничего из этого тебе не помогает: ТЫ – ОДИН. Все говорят: возьми себя в руки, но как я возьму себя в руки такими бессильными трясущимися руками? – Янка расхохоталась, выставляя напоказ «танцующие» пальцы. – Помоги себе сам, как барон Мюнхаузен за волосы…

– Да ты здоровенная бабища, что с тобой случится? – промямлила жующая Дормидонтовна, она уминала некие волшебные хлебцы, которые совсем не перевариваются: с вечера съешь, наутро выползают такие же…

Яна раздраженно посмотрела на сухую жилистую штукатуршу:

– А ты не смотри, что у меня живот толстый! Человек может умереть и с круглыми щеками! Если у него трагедия…

– Да разве ж это трагедия – мужик обманул? Ха! Мы такие трагедии только так за кушак засовываем. – Дормидонтовна макнула хлебцем в варенье: – Возьми покушай вкусняшек, чайку наливай. Ну и дуреха ты, Янка!

– Да!!! Я – идиотка! Мое тело в автономке, я ему говорю спать, а оно бежит, я говорю ему спокойно, а оно трясется. Не видит! Не слышит! Как взбесившаяся лошадь! – Яна перешла на шепот: – Сегодня прическа «ходила по голове», это когда выступают ОЧЕНЬ крупные мурашки и кожа вздыбливается, шевеля волосами. Такие же мурашки ползали по лицу, по ногам, груди, как будто бесы ощупывали меня…

– Пустырничек увеличь до четырех таблеток.

Гомеопатические советы Яна давно перестала воспринимать всерьез.

– Да какой там пустырничек!

– Ну чего ты боишься? Ты хоть можешь объяснить если не врачу, то хотя бы мне.

– Я не знаю. Оно прячется за разными личинами… – Яна напряглась. – Хочется бежать. Как будто за спиной кто-то страшный. Бежать домой, потом бежать из дома, по улице – я не знаю куда. ПА-НИ-КА! – Она закрыла голову руками. – В любой момент сердце начинает бешено колотится, и я бегу, ничего не видя. А на самом деле, – тут Янка торжествующе оглядела всех присутствующих, – а на самом деле я могу просто идти по улице. Или даже стоять. Но при этом голова разрывается от напряжения – я бегу внутри себя. Словно хочу выпрыгнуть из взбесившегося тела. Мне страшно!!!

– А ты скажи себе – ничего нет… – натачивая пилкой ногти, предложила Лена.

– Допустим, я сказала, но я-другая знает, что НИЧЕГО ЕСТЬ… Как бы это объяснить?.. – Девушка замялась. – У меня подруга с анорексией. Она худая, как скелет, ничего не ест, ее подводят к зеркалу, чтобы привести в чувство, и говорят: смотри, смотри на себя! А она ужасается: «Господи, какая же я толстая!»

– Но ведь ты понимаешь?..

– Да, я понимаю, – прервала Яна, – но мне неподконтролен этот страх. Он не слушается разума, это какая-то брешь в материальном… Это не вместить… Все зарождается в сердце. Оно как будто всхлипнет, и тут если страх поймать, как зайца, и успокоить, можно вырулить и без подъема давления. Но если он успеет проскочить к голове, то голову контролировать невозможно – по крайней мере мне это не удавалось, она взрывается и бушует. И в считаные минуты все тело захлестывает жесточайший шторм.

– Все страхи пустые… Посмотри им в лицо – они выдуманные – нет ничего. Только так ты сможешь себе помочь, – убеждала Лена.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Когда могут себе помочь, не ложатся в клинику… Фенозепам, грандаксин, капельницы с пирацетамом… А по лестнице одной спуститься во двор страшно, а в метро страшно, даже на кухне бывает страшно, если мамы нет дома… – Яна, в очередной раз непонятая и не услышавшая нужных слов, укуталась с головой в одеяло до обеда.

3

Обеды в неврологии роскошные.

Говорят, какой-то спонсор приплачивает за питание, а взамен проводит важные исследования на мозгах. Какие именно – больных это мало интересует.

Все ждут, когда загремят кастрюли в столовой.

– Что сегодня?

– Мясо в кляре, пюре, салат…

Возле окошечка с раздачей мисок некая перерепетировавшая актриса из восьмой палаты, увидев Яну, замахала руками:

– У вас энергетические дыры! Если вы хотите жить, немедленно поезжайте в монастырь, пусть вас батюшка отчитает. У вас в семье есть вампир! А ваша верхняя чакра совсем пустая…

– Батюшка плюс чакры плюс вампир – что у нее в голове? – помрачнела Яна, показывая Дормидонтовне на актрису.

– А у тебя что? Лучше, что ли?

Штукатурша набрала побольше кусков хлеба к борщу и уселась с девчонками у окна.

За стеклопакетами на широком проспекте оседали в пробках автомобили.

Нервотрепка полным ходом…

Перекошенный мужик выскочил из «Жигулей» и что-то яростно доказывал соседнему джипу. Без слов перепалка смотрелась комично, если не идиотично, и Дормидонтовна, неспешно пожевывая, наметанным глазом оценила, что взвинченному водителю придется вскоре отдохнуть.

После обеда все дрыхли – кто собственным сном, кто под воздействием…

Вечером от скуки девчонки выползли в коридоры и холлы почитать на стенах познавательные плакаты: у входа в кабинет завотделением крупная надпись: «Если страдает мозг».

– Еще как страдает! – Янка жадно припала к тексту.

Дормидонтовна тоже нашла кое-что интересное:

– Ха, девчата, подивитесь! «Если у вас лабиринтопатия». А я-то все думала-гадала, что со мной происходит: головокружение, тошнота, шум в ушах – оказалось, «лабиринтопатия»…

Спокойная, как сфинкс, Лена ничего не читала. Пожевывая на диванчике пирожные из коробочки «Север», она покорно слушала даму бальзаковского возраста.

– Какая-то я неневестная! – пожаловалась перерепетировавшая актриса. – Никто в невесты меня не берет. Может, грех на мне какой? Я подумала-подумала, собрала все плачевные бабушкины иконы и в церковь снесла, батюшка принял…

– Имя ваше батюшка записал? – по-деловому спросила менеджер.

– Нет, не записал… – Лицо актрисы скуксилось.

– А должен был записать, чтобы молиться о вас. Да вы не переживайте. Съешьте пирожное, меня ребята завалили сладким. – Лена протянула взъерошенной актрисе корзиночку.

Та нервно укусила кремовый бутон и улыбнулась.

– Вы не думайте, что все так просто, – актриса приглушила голос, – батюшка имя-то не записал… Но зато через неделю я на помойке рылась в одежде и коробочку нашла, открыла – золото. Кольца, серьги, цепи… Я сразу догадалась: это Бог мне подсунул в благодарность за иконы. – Довольная произведенным впечатлением, женщина пошла искать новую жертву для излияний. Но неожиданно сама была атакована:

– Вы знаете, к Земле приближается огромный астероид-убийца, несколько километров в диаметре, это Бог Хаоса, нам не спастись… – Мужчина из третьей палаты был очень серьезен.

– Зачем же мы лечимся? – Побелевшая актриса прижалась спиной к стене, как будто та могла подпереть ее хлипкое существование.

– Вот и я о том же. Что деньги, что здоровье? Все прах… Наступит длинная космическая ночь… НАСА знает. Но от нас скрывает, от всех скрывают, чтоб не было паники. И вы молчите… – Прорицатель сделал таинственный знак и переместился к другой барышне.

В неврологии больные охотно делятся своей шизой. Кто кому пошизее расскажет. Кто сколько сможет выдержать. Однако как только в конце коридора показывалось кресло с синелицым наркоманом, все притихают, боясь встретиться взглядом с «привидением».

За десять дней Лена отдохнула в больнице, как на курорте, и выла от желания работать. Дормидонтовна подлечила грыжу, Яна тоже развеялась…

Перед выпиской последний совместный обход.

Завотделением и лечащий врач.

Мужчина и женщина – сорок пять и тридцать – Ричард Гир и Джулия Робертс…

Яна лежит, а они с двух сторон у ее кровати стоят, друг на друга смотрят, будто канат из взглядов свивают – тугой такой, прочный канат. «Ты меня?» – «А ты?» Ни шевеления, ни намеки не могут прервать того, что между ними…

Секунды промелькнули, и они опять внимательные доктора.

– Закройте глаза, вытяните руки, достаньте пальцем кончик носа.

Яна достала кончик и слегка приоткрыла один глаз, а врачи даже не смотрят, достала она нос или тычет в ухо – снова между собой канат вьют…

Девушка почувствовала удивительное расслабление – любят. Видно же – любят. Она повисла на связывающем их невидимом канате и, покачиваясь, улыбнулась.

…Ночью ей снилось, как пилят желтые ароматные доски для дома. Распускание листьев и постройка дома – для тех, кто любит и будет жить. Звук пилы, стук топоров, дым от костра и предчувствие начала начал, заселяющееся в сердце по весне.

Проснулась с радостью. Чтобы не растерять настроение, ушла гулять.

В больничном парке подрезали ветки на деревьях. Яна подобрала пару срезков и жадно принюхалась, в веточках еще не испарилось весеннее желание жить и распускаться. Она переплавила древесное желание в свое и поняла, что тоже хочет…

Встрепенуться ли? Разыграться ли? Побегать? Радость тоненьким ручейком пробилась из сухого сердца… Жи-и-и-ить!

При выписке невропатолог назначила девчонкам курс йоги плюс Янке транквилизаторы, а Дормидонтовне – уход на пенсию и никаких козлов!

…Кресло из-под синего наркомана освободилось и сиротливо стояло в коридоре.

На каталке везли в санитарную комнату бессознательную голую девушку с исколотыми венами на руках. Длинные волосы, как водоросли, свисали вокруг ее русалочьего лица – оно было такого же цвета, как у предыдущего, столь недолго прожившего «привидения».

Кардиология

Когда некуда идти, остается только идти, учительно и бесконечно. Для придания смысла движению ты можешь представить, что идешь с письмом или в гости, или на похороны. Но если ты не можешь представить никакого дела, кроме дороги и своих шагов, тебя собьет машина. Или астероид. Неважно. Что-то собьет тебя, потому что путник, которому некуда идти, умирает на дороге. Не приходя в сознание, не приходя к Богу, не приходя…

В реанимации с удивлением обнаруживаешь, что ты еще кому-то нужен, хотя бы по страховому полису.

Даже стрелки на стенных часах кажутся заинтересованными в тебе.

Медсестры в пределах видимости, врачи подходят так часто, что начинаешь сомневаться – в бесплатной ли ты клинике?..

Очухавшиеся после реанимации на соседних койках возрастные пациентки, обретя некий интерес к жизни, начинают перешептываться.

– Что с вами? – сипло выдохнула дама с седыми буклями на голове.

– Инфаркт. – Полная громоздкая Инна Юрьевна приподнялась на локте. – Я учитель математики. В школе всегда нервотрепки хватает, но тут как раз было спокойно. Вдруг после третьего урока неожиданная сильная боль слева, в руку отдает…

– Сознание терялось?

– Не-а. Просто двигаться не могла. Школьники дотащили до учительской. Представляете, такую тушу? Вызвали «скорую»…

– А у нас в институте переаттестация была. Мне семьдесят пять. Ректор приказал стариков выметать поганой метлой. Переживала, что меня уволят…

– Ух, как замучили этими переаттестациями. Нам тоже эти бумажки присылают. Лучше бы зарплаты повысили. А то секретарь РОНО в три раза больше учителя получает. Разве это справедливо? Чтобы прожить, приходится полторы-две ставки тащить. И еще ругают учителей: недодают, недоделывают. А тут костьми ложишься…

– Вот и я о том же. Работать, кроме пенсионеров, некому, молодежь не идет на низкие ставки. И чего нервы треплют? Кто еще будет читать тысячу часов лекций за гроши? Я – буду. Потому что пенсия – три шестьсот. Хоть я и доктор наук, профессор. – Дама с буклями уронила голову на подушку, не имея сил продолжать дальше.

Она поступила на отделение с приступом мерцательной аритмии. Одышка, сердцебиение. В первый же вечер поставили капельницу, которая, что называется, «не пошла», то есть снизила давление крови в организме ниже жизненных показателей. Сознание уплыло. Хорошо, что соседка по палате заметила, что пациентка под капельницей побелела, точнее, посинела и не откликается… Побежала за медсестрой, медсестра – за врачом, врач – за реанимацией. Как в сказке про репку…

Закачали в вену другое лекарство. Голову опустили вниз, ноги подняли на подушки. Приходила в себе с последствиями. Тошнота, рвота, отеки.

Заглянувших родственников – сына и невестку – сначала не пускали:

– Знаете, она неважно выглядит, говорить не может.

Давление с трудом подняли: 90 на 60. Руки у больной холодные и синюшные. Вид хуже, чем до госпитализации.

– Вы еще легко отделались, – утешала математичка. – Мой знакомый с мерцательной аритмией тоже попал под капельницу – приступ снимали. В результате от передозировки – двадцать минут клинической смерти. Зато когда его оживили, аритмия ушла навсегда. Говорят, ее так и лечат – либо электрошоком, либо клинической смертью.

– Может, и я избавилась. Только теперь меня точно уволят. Кому нужны инвалиды…

Но следующим утром профессор узнала, что ученый совет переаттестовал ее на максимальный срок.

– Работайте на здоровье. До восьмидесяти! – протянул букет молоденький доцент. И тут же устранился за дверь.

– Приготовили животики! – Сестра внесла шприцы с лекарством для разжижения крови.

Пациентки задрали рубахи.

Втык!

Втык!

После укола профессор разрыдалась над букетом и коробкой конфет.

– Все уладилось. Теперь-то чего плакать? – изумилась соседка.

– А как я еще пять лет буду до работы ходить? У меня нет сил…

– Ну, на вас не угодишь. Появятся силы.

Однако на лице переаттестованной было написано такое несчастье, что старенькая уборщица в белоснежном халате, отложив швабру, участливо присела рядом:

– У вас горе?

Профессор бессильно кивнула.

– Я в этой больнице проработала пятьдесят три года. Сама лежала двадцать один раз, пять раз живот разрезали. И знаете, что помогало? Сейчас расскажу. – Черные глаза озорно сверкнули среди глубоких морщинок. – Иду я, например, по улице, чувствую, что вот-вот в обморок грохнусь, так ладошкой прикрою лицо, чтобы люди не видели, и смеюсь: «Я счастливая, я живу!» Однажды после операции пошла в туалет и упала в коридоре, меня хотели поднять, а я кричу: «Живых не тащат на кладбище!» И встала. Знаете, сколько мне лет? Восемьдесят два…

Профессор посмотрела с недоумением.

А уборщица продолжила:

– Скажите себе: солнце, листья и цветы – все для меня. Я счастливая, я живу!

Пританцовывая, фея со шваброй, прихватив ведро, покинула палату.

– Кто эта женщина? – спросила учительница у дежурной сестрички.

– Это Ариадна Сергеевна, бывшая медсестра, теперь уже на пенсии, санитаркой подрабатывает.

…Я счастливая! Я живу! Живых не тащат на кладбище!

Еще некоторое время сердечницы находились под чарами Ариадны, и на их лицах сохранялся отблеск сияния, исходившего от нее.

…Я счастливая! Я живу! Живых не тащат на кладбище!

Странную музыку природных механизмов на отделении слушают изо дня в день, такая у кардиологов работа – слушать.

– Филатов! На УЗИ сердца!

На койке у окна зашевелился сонный сорокалетний мужчина и неохотно пошлепал за медсестрой к лифту.

В кабинете:

– Снимайте майку! На коечку ложитесь.

Врач водила по левой стороне груди небольшим прибором, на экране что-то равномерно двигалось и чавкало…

Звук работы собственного сердца удивил Филатова: чавк-чавк, чавк-чавк…

И в этой чавкалке заключена его душа?

Черт побери! Какая ненадежная штука!

Возьмет да и перестанет чавкать… Звук был мокрым, будто кто-то шмыгал носом.

– Работа нервная? – спросила врач.

– Нет, спокойная.

– Значит, от спокойной работы сердце болит?

– С родичами имущество делим… – неохотно ответил Филатов.

– Понятно. Это может и до инфаркта довести, – усмехнулась врач, не отрывая взгляд от экрана. Когда-то и она с сестрой из-за родительской дачи поссорилась. Скандалили, дачу продали, деньги поделили, а они, как заговоренные, разлетелись прахом по ветру. Она шубу купила – летом ее съела моль, сестра машину приобрела – разбила через месяц…

Чавкалка продолжала отжиматься на экране, врач что-то записывала.

Чавк-чавк-чавк-чавк…

Жидкие кровяные часы…

– Ну что сказать? У вас деформация передней створки митрального клапана. Переставайте нервничать, если не хотите через какое-то время искусственный клапан вшивать. Можете одеваться.

Чавканье прекратилось, верней, ушло в подполье – чавкало уже тихо-тихо, за филатовскими ребрами.

– Не нервничать… – Обследуемый хмуро натягивал майку. – А как не нервничать? Второй год судимся с братом из-за квартиры. Жена у него змея подколодная, да и моя не уступит… Мы-то с братом всегда мирно, а тут с этими бабами как пошло-поехало. Склоки, доносы, драки… Только и ходим – то в милицию, то в прокуратуру…

– А вы отпустите все, и болезнь отпустит.

– Как отпустить? – Филатов мял в руках медкарту с непонятными записями.

– А так, возьмите да и отпустите – квартиру, брата и себя. Гуляйте на свежем воздухе. – Врач бодренькая такая, румяная – видно, что сама хорошо гуляет.

Мужик из кабинета вышел, пошел, пошел по коридору – сам не помнит куда, – ничего не видит. Спотыкается о тележки с больничными кастрюлями…

В лифте двое придурков треплются:

– Смерти боишься?

– Я об этом не думаю…

– А я как представлю, сразу понос начинается…

В палате больной повалился на вонючую кровать: «Если искусственный клапан вшивать не хотите…» Безрадостно это. Бросишь судиться – Зинка зажрет, не бросишь – тем более хреново. А хочется покоя и правды. Но не той, что по метражу, а чтоб сердце успокоилось.

Съежившись, он уставился в грязное окно.

Забыть все и отпустить. Но как?.. Виноват он перед братом Ильей за то, что первый затеял бучу, в которую втянулись и дети, и даже предки, закопанные в могилах. Жена подзуживала: «Отсудим квартиру, твой брат и так богатый!» А он, дурак, слушал, зверел, словно пес цепной, на Илюху. Теперь они и не здороваются. А ведь сколько лет собирались за родительским столом – чистые друг перед другом, родные. Оказывается, это важно…

Мокрое пошлепывание собственного сердца на УЗИ напомнило Филатову хлюпанье расплакавшегося носа – беспомощное, как детское «прости».

Нет, что ни говори, христианские заповеди придуманы с большой жалостью к человеку. В первую очередь к согрешившему. Оступившийся страдает и разрушается больше, чем тот, кому он доставил неприятность. Вон Илюха веселый и здоровый. А я как последний идиот растравливаю душу…

Все начинается с мечты о чем-то очень желанном. Но запретном. Существующее положение вещей никак не подпускает к искомому – держит со всех сторон, предупреждает… Но попробуй остановить человека, который считает, что он в шаге от истинного счастья!.. Есть отношения безусловной ценности, и вдруг ты бросаешься ими… Совершаешь ошибку за ошибкой, и затем наступает самое страшное: уже понимая глупость своих поступков, ты упорствуешь в неправоте, потому что знаешь: назад пути нет. Тем временем мечта, как золотое сокровище, погружается на дно океана и покрывается слоем ила… А у тебя в руках горчайшее из открытий – обманувшись и обманув, ты утерял счастье не только призрачное, но и настоящее. И тогда начинаются мучительные докапывания: а можно ли было сделать иначе? А что, если бы я?..

Теперь Филатов не сомневался, что мудры заповеди Господни, но ведь они хороши только для профилактики. Заразившемуся не спастись, смертельно больному не исцелиться. Конечно, можно забить на суды. Покаяться и причаститься… Но непоправимость случившегося так и будет грызть сердце. И не вернуть в семью покой и безмятежность. Илюха не простит, и Зинка не отстанет. А ежедневно видеть близкого человека с отчужденным лицом – доконает кого угодно… Как сделать свое сердце легким? Чтобы пройти еще хоть сколько-то, поднять еще хоть сколько-то и сделать сколько-то свободными руками. Как отпустить? Но так чтоб с миром… – всем этим он перемутился сполна.

«…И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим…»

Со лба, как лавина, сползала тяжесть, смежая болезненные веки. Все органы и части тела смертельно устали – тревожиться, переживать, оправдываться…

«…И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим…»

Мутные стекла больничных окон и толстенные старые стены, казалось, не пропускали слов наружу, и губы беззвучно нашептывали в открытую форточку:

«…И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим…»

Глупо, конечно, в форточку, но через грязные стекла и потолок еще глупей – не достучишься.

Филатов глянул на мужичка, которого закатили в палату, и сразу отвернулся, продолжил в форточку сигналы посылать… Только к вечеру решился узнать историю соседа – редактора известной газеты, затравленного за принципиальную предвыборную статью. Слушая сбивчивую исповедь, почему-то вспомнил другого правдоискателя, работавшего когда-то с отцом.

…В одном из научных институтов украли ковер из конференц-зала, и так тихо это случилось, что никто не заметил похитителя, кроме одного человека. На общем собрании много шумели, директор настаивал, что виновник кражи – конечно, не институтский работник, а зашедший с улицы прохвост. Тут-то и встал единственный свидетель и указал на вора – весьма приближенного к директору человека… Вору ничего не сделали, зато свидетеля пригвоздили к позорному столбу. Зачем бросил тень на коллектив? Сидел бы себе и молчал в тряпочку! Правдолюбца стали сжирать: снимать с должностей, лишать премий, пока не довели до инфаркта. Если в больнице с сердцем несчастного как-то разобрались, то о том, что творилось в его голове, не знал никто – пустые глаза, обведенные черными кругами, все время смотрят в одну точку… И этот точно такой же, как в рассказе у бати. Приглашенный с соседнего отделения невропатолог уверял, что это депрессия. Но Филатов предчувствовал…

…По городу висят отгремевшие плакаты с разодранными лицами кандидатов в депутаты. «Ноль-третий» ангел проскользнет по сумрачным дождливым коридорам. За кем? Не за «газетным» правдоискателем – повесился, бедняга, как и «ковровый»… Не за Филатовым, он отпустил – и метры, и жену, и брата… Хотя нет-нет и вздрогнет, увидев «скорую»…

За кем летят белые ангелы? И ангелы то или черти?..

Терапия

– Так то ж у апостолов члены Христовы! А наши тела произошли от страшной обезьяны, которая жила миллионы лет назад не то в Африке, не то в Китае…

1

Больничная столовая обклеена плакатами с лицом местного депутата.

Отделение терапии обедает.

– Легко варить такие щи, – заметила Нина Павловна, – капуста, вода…

– А вот и неправда, дома так не приготовишь, – возразила Аленка, – дома получается жирное, наваристое… – Толстушка жадно хлебала из алюминиевой миски.

Интересы Нины Павловны переключились на ленивые голубцы, и она долго спорила с Аленкой об их калорийности.

Аленка молодая, энергичная. Нина Павловна пожилая, манерная. Похожие на двух парижанок, они сплетничают за круглым столиком у телевизора.

Телевизор в больничной столовой закован в клетку из железных прутьев.

В семь вечера с клетки торжественно снимают замок, приоткрывают дверку и включают «Клон».

В конце очередной серии больные ругаются, что события в фильме развиваются непростительно медленно. Некто в пижаме зачитывает из газеты «Жизнь» заметку: «68-летняя жительница Перми поколотила до синяков 72-летнюю подругу за нелестный отзыв о Жади – главной героине сериала».

После бурного обсуждения происшествия все расходятся по палатам.

Идем и мы: я, Аленка и Нина Павловна – чаевничать и принимать уколы. В пятиместной палате нас пока трое, на оставшиеся койки белые ангелы еще ловят пациентов…

Аленка в очередной раз показывает альбом с фотографиями жаркой арабской страны. Именно там она подхватила неведомую болезнь легких, которую приносит ветер пустыни.

– Знаете, девки, как страшно на чужбине среди негров помирать.

– В Египте не негры, а арабы.

– Все одно. В самолете задыхалась и думала: только б до России дотянуть.

– И стоило платить столько долларов за путевку, чтобы родину в самолете вспоминать.

– Стоило. У меня ведь страховка была хорошая. Когда заболела, ихние врачи меня на кресле от одного прибора к другому весь день катали, а потом лекарства выдали, полную сумку, только я ни фига не поняла, как их пить…

Мы дружно разбираем Аленкины богатства в виде таблеток, микстур и баллончиков с арабской вязью. Аленка тем временем прыскает в горло гормональный препарат от астмы, и я понимаю, что моя отечественная болезнь куда как легче приобретенной на иностранном курорте.

На выходных Нина Павловна внезапно заболевает гриппом.

В субботу у нее жар, в воскресенье – сердечный приступ. После двух инфарктов для Нины Павловны любая инфекция как стихийное бедствие.

– Врача! Позовите…

Мы с Аленкой по очереди зовем его в течение десяти часов.

Воскресенье – день веселья… Дежурный врач не то чтобы палач, просто не приходит.

Нина Павловна еле слышно просит:

– Не могу встать, судно принесите.

Медсестра на посту категорично отметает подобные заявки:

– Суден нет.

– Человек писать хочет.

– Суден нет!

Нина Павловна сама тридцать пять лет проработала медсестрой в интернате и знала, как поступать в подобных случаях:

– Передайте этой на посту, что я сейчас выброшусь из окна!

Через пять минут медсестра приносит какое-то старое ведро и даже помогает Нине Павловне его освоить.

– Смените мне наволочку!

– Наволочки кончились.

– А сволочи не скончались?

Перебранка продолжается на новом уровне.

Нина Павловна мечтает только об одном: дожить до понедельника и дождаться лечащего врача.

Наша врач Вера Сергеевна такая умница и такая милая, что от одного взгляда выздоравливаешь. Вот уж что на Руси никогда не переведется, так это красивые и добрые женщины. Заходит в палату, а мы сразу улыбаемся. Разглядываем, как одета, как причесана. Ждем, когда она каждого приободрит нужными словами.

Я попала в больницу с осложнениями после ангины.

Впервые увидев мои опухшие, в красных узлах ноги, Вера Сергеевна страшно возмутилась:

– Как можно так не любить себя! Не лечиться, не беречься… Немедленно полюбите, иначе никакие лекарства не помогут.

Я долго думала над тем, как полюбить себя. Меня этому не учили. И решила, что, наверное, надо побольше есть, и налегла на печенье и яблоки.

Палата заполняется больными постепенно.

Мария Александровна едва вошла, сразу притянула к себе взгляды. Лицо ясное. Волосы березового цвета. На руки и ноги смотреть страшно – изуродованы ревматоидным артритом – узловатые, искореженные, как корни деревьев на каменистой почве.

По установившейся в палате традиции рассказывает о себе:

– Приехала в гости к детям и сразу в больницу угодила. В городе зараза всякая, бронхит подцепила. То ли дело в деревне – от одного воздуха оживаешь. Двадцать лет назад врачи меня приговорили к инвалидной коляске: обещали полную неподвижность суставов. Я решила: раз так – поеду умирать на родину, в Вологодскую область. Мне тогда пятьдесят пять было. – Мария улыбнулась и поправила платок на седой голове. – И уж сколько лет я от родимой земли питаюсь. Не отпускает она меня. Огород потихоньку копаю, чего вырастет – большую часть людям отдаю, себе немного оставляю. Я вам так скажу: на земле лечиться проще. В городе два года по больницам таскали, гормонами пичкали. Хорошо, один знакомый врач просто-таки приказал: бросай таблетки, иначе выгоришь изнутри. А в деревне столько лекарства природного: на суставы – глину положу, на спину пшенную кашу горячую, обертывания со скипидаром, баня с травами. Но главное – вера… Раньше я о Боге не думала, жила себе – модница-сковородница, ветер в голове. Может, Господь и приговорил меня к болезни, чтоб одумалась, душой перевернулась. Утром проснешься, суставы болят невыносимо, ни единой покойной точки в теле. Но я молитву прочту и со словом Божьим потихоньку расхаживаюсь. В деревне не засидишься. Список дел длинный – до ночи едва успеваю. Три года назад часовню начала строить. Собираю пожертвования, сама работаю на стройке, деревенские помогают. Стены поставили, этим летом купол возведем. Пьяницы и те приходят, спрашивают: «Чем помочь?» Я за всех молюсь. Главное – желать всем добра, и тогда оно вернется большой силой.

Вечерами, уложив всех по кроватям, Мария подолгу читает молитвы, и мы, слушая ее, засыпаем. Такого удивительного покоя не добиться ни сказками, ни таблетками.

За окнами желтеет замороженный ананасный ломтик луны, и тихое бормотание благочестивой старушки уносит нас в райские сны.

После гриппа Нина Павловна беспрестанно кашляет в своем углу, ворчит и поправляться не хочет.

Вера Сергеевна разводит руками, не зная, что делать с трудной больной: и инфаркт, и характер, а тут еще и простуда.

От сильного кашля у Нины Павловны моча не держится, намокают простыни и нижнее белье. В больнице ее никто не навещает. Только представитель собеса иногда приносит по списку продукты. Но и ест она неохотно.

Иногда, чтобы саму себя подбодрить, напевает смешную частушку:

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания