Ирина Булгакова

Смертник

* * *

Пролог

– Я… – Хриплый мужской голос вырвался из плена мобильного телефона. – Я в мышеловке. Найди Глухаря… не откажет. Должен помочь… Ника… Долг… за ним долг… Он знает… квадрат шестьдесят четвертый…

Голос прервался, и наступила тишина. Оглушительная – после посторонних шумов, свиста, шипения и эха далеких голосов.

Ника до боли сжала в руке трубку. Ей казалось, что так она сможет выжать из нее еще хоть одно слово.

Мобильный телефон молчал.

Ника совсем уж было собралась разжать сведенные судорогой пальцы, как вдруг:

– … от Припяти. Он знает… Боровая… водокачка. Деньги в тайнике… сколько нужно… Ника!!

Тонувший в эфире крик, полный безнадежной тоски, заставил девушку вздрогнуть. Она судорожно глотнула, пытаясь протолкнуть сквозь пересохшее горло обнадеживающие слова, но смогла только прошипеть в ответ.

В распахнутое окно заглянула луна. Лунный свет белил стены, старую мебель, красил серебром единственный выживший комнатный цветок, тянувший уродливые, темные колючки к потолку – вот во что переродилась недавно радовавшая глаз пышная драцена.

Ника разжала, наконец, непослушные пальцы.

– Да… Красавчик. Я слышу. Я сделаю все, что смогу, – сказала она в мертвую трубку. Но там, откуда только что шел голос, ее слышать не могли.

Ветер влетел с улицы в комнату, вздыбил занавески, прошелся по вороху газет, что лежали на журнальном столике, качнул оранжевый боксерский мешок, подвешенный к потолку.

Ника села на кровати.

Красавчик в беде. Он застрял в мышеловке недалеко от Припяти, в деревне… Вернее, в том, что от нее осталось, под названием Боровая. Еще каким-то боком там замешана водокачка. Это можно выяснить позже – сталкеры наверняка знают, о чем идет речь. Красавчик просит ее взять деньги в тайнике и обратиться к Глухарю за помощью.

Ника знала по рассказам, что такое мышеловка. Она догадывалась, что представляет из себя заброшенная деревня и как выглядит водокачка. Кроме того, Ника хорошо относилась к Глухарю и не сомневалась, что тот не откажет в помощи единственному другу.

Она ни разу не слышала только об одном. О том, что из Зоны можно позвонить по мобильному телефону.

Глава первая. Ника

– Хорошая ты баба, Ника, но дура, – повторил Глухарь. И подтвердил свои слова до хруста сжатой в руке банкой с пивом. Будь она полной, он ни за что не позволил бы себе такого кощунства – но до этого Ника минут пять наблюдала за тем, как бородатый мужик, запрокинув голову, тряс несчастной банкой, пытаясь выжать из нее хотя бы каплю.

– Глухарь, – уже безнадежно сказала Ника, потянувшись к нему через стол, заставленный грязной посудой. – Я нормальный человек, поверь мне: до вчерашнего дня глюки меня не беспокоили…

И с досадой поморщилась, заметив с каким удовольствием пьяный Глухарь уцепился за слова «до вчерашнего дня».

– Почему ты мне не веришь? – перекрикивая шум в зале, продолжала она. – И, может быть, через пару месяцев, когда оттуда еще кто-нибудь дозвонится, ты пожалеешь, что не послушал меня! Твой друг…

– Ника, – Глухарь облокотился на стол, попав локтем в переполненную окурками пепельницу. – Все забываю у тебя спросить: твое полное имя Вероника, что ли?

– Мое полное имя Ника, – сквозь зубы процедила она. – И другого у меня не было никогда.

– Тебе… двадцать?

– Двадцать один, – после паузы ответила девушка. Ей показалось, что ответа он не расслышал. Да и нужен был ему этот ответ как кусок хлеба голодному кровососу!

– Так, говоришь, связь по мобильному плохая была? – Он сдерживал смех.

– Да. – От злости ее затрясло. – Шум, треск.

Разговор не заладился с самого начала. Ее рассказ о ночном звонке не произвел на сталкера ни малейшего впечатления. И совсем не потому, что тот был пьян. Давно и беспросветно. Трудно отрицать очевидное – никто и никогда не звонил с Зоны. Даже для новичков не секрет: все приборы, чье действие основано на электромагнитных волнах могут подвести в любую минуту. Счетчик Гейгера – вот, пожалуй, и все, на что можно положиться.

Зона – это маленькая смерть. Всякий уходящий знает: она может настигнуть тебя сразу за периметром, в одной из тех аномалий, что как грибы после дождя плодит новый выброс. Может удовлетворить свое порочное любопытство, равнодушно наблюдая за тем, как распадается мертвая плоть, желтой слизью вытекают незрячие глаза и ты сам, лишенный сознания – не более чем пристанище для жирных червей – бродишь по запретным дорогам, куда живым вход воспрещен.

А может вдоволь натешиться и растянуть удовольствие, оставив тебе сознание, помещенное в гниющую оболочку мертвого тела.

Бар «Приют», где Ника по указке нашла Глухаря, оказался забит до отказа. Сквозь густой, тяжелый воздух, пропитанный запахом табака и пота, сочился свет разноцветных мигающих ламп. Деревянный помост для стриптиза, накрытый металлическими листами и для верности укрепленный шестами, вбитыми в потолок, пока пустовал. Два десятка столиков занимали отдыхающие после праведных трудов сталкеры. И за каждым столом царила своя атмосфера. Кто-то справлял поминки по погибшему товарищу, кто-то радовался тому, что остался жив, кто-то в очередной раз рассказывал о том, как с честью вышел из, казалось бы, безнадежной ситуации.

Ровный гул голосов, изредка прерываемый отдельными возгласами, разговору не мешал. Ника кусала губы, отыскивая тот аргумент, что поможет качнуть чашу весов в ее пользу, и с каждой уходящей минутой затея казалась ей все более безнадежной.

Начать с того, Глухарь не поверил ни единому ее слову. Все попытки Ники как тяжелую артиллерию подключить такие давно потерявшие авторитет понятия, как «дружба» и «взаимопомощь» разбились о надежный как скала мужской прагматизм. В нескольких словах воспроизводимый фразой «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Более весомое понятие – «деньги» – ожидала та же незавидная участь.

Но самое страшное случилось потом. Примерно через полчаса ее воззваний «к уму и сердцу» пьяного сталкера, Глухарь преподнес ей сюрприз. Тем ужасней, что явился для Ники полной неожиданностью.

Пуская струю сигаретного дыма через нос, Глухарь вдруг навалился грудью на стол, испачкав видавший виды комбинезон в подсохшем картофельном пюре, оставшемся от недавнего обеда.

– А теперь слушай сюда, девушка, – сказал он. Огромные глаза, полускрытые за набрякшими от беспробудного пьянства веками, недобро блеснули. – Даже! – Глухарь воздел к потолку указательный палец с траурной каймой под ногтем. – Даже, если все было так, как ты говоришь – никто! Слышишь? Никто не пойдет в Зону выручать твоего Красавчика. Даже за деньги. И даже такой законченный ублюдок, как Грек. Если единственный, к кому Красавчик тебе посоветовал обратиться, это я – что ж, его дела обстоят еще хуже, чем мне казалось. – Он с неприкрытым злорадством следил за тем, как округлились от удивления глаза девушки. – Свой долг Красавчику я отдал. И теперь ничего. Ему. Не должен. Запомни девушка – ничего. Тебя извиняет то, что ты могла подумать, будто мы друзья, но…

Глухарь затушил в переполненной пепельнице обгоревшую до фильтра сигарету и задумался. Надолго.

Пока девушка пыталась осознать услышанное, перед сталкером, как по мановению волшебной палочки возникла бутылка водки и стакан. Ника собиралась с духом, чтобы вслух списать все сказанное на большое количество выпитого, когда Глухарь заговорил снова. На сей раз в собеседнике он не нуждался.

– И никто. Ни здесь, ни за кордоном… Никто! Не ринется в Зону выручать твоего Красавчика. Половина народа будет радоваться, когда он сгинет в Зоне. А остальная половина… обрадуется позже, когда станет известно точно. Сумел… Красавчик, сумел. Так еще уметь надо. Выжить уметь… Выживать. Везунчик, а не Красавчик – вот погоняло вполне подходящее для него. Когда Штоф подыхал в Темной долине. Вынес он его, твой Красавчик? Хрен тебе, вынес… И умер Штоф. Только перед смертью шепнуть успел. Вести в Зоне быстро разносятся. И далеко – как круги по воде… А как он обошелся с Параноиком?

Наполненный до половины стакан водки блеснул в свете фонаря – булькнула опрокинутая в жаждущий рот жидкость – и снова занял свое место на столе.

– Все знали, что Параноику «баклажан» нужен до зарезу, сына от гемофилии вылечить. – Глухарь снова плеснул в стакан водки. – Только пойди, отыщи его! Все мы тогда в Зону ходили с тайным умыслом помочь Параноику – мало он добра сделал? И что твой Красавчик? Нашел «баклажан», да торговцу в баре и скинул. Тому, естественно, до наших бед как до звезды… Жучара, он Жучара и есть. Вот и достойная пара твоему Красавчику… Так и не дождался Антошка помощи. А… – Глухарь едва удержался на стуле при попытке широко взмахнуть рукой. – Много чего вспомнится, если покопаться… А что меня спас от мертвяков, так выхода другого у него не было. Когда на них находит, уж лучше два ствола, чем один. Хрен тебе. Я отдал ему долг, – просипел он. – Отдал. Мы квиты.

Глухарь замолчал.

Ника тяжело дышала, пытаясь унять сильно бьющееся сердце. Бесполезно объяснять себе, что она не догадывалась об истинном положении вещей. Но одно дело подозревать, другое – знать наверняка.

В баре ничего не изменилось с тех пор, когда она была здесь в последний раз. Последний и единственный. Возможно, никто так и не увидел бы ее не только в «Приюте». Вполне возможно, в городе вообще. Если, конечно, считать квартиру, в которой она просидела безвылазно почти год, чем-то самостоятельным и обособленным.

Туда, в однокомнатную квартиру, с мебелью, протертой до дыр, с драценой, постепенно переродившейся в грозу растительного мира, Нику… А вернее, то, что она на тот момент собой представляла, привез Красавчик. Кем она была? Пугливым существом, вздрагивающим от каждого шороха, с трудом переставляющим ноги. Каждый шаг, насколько позволял свежий шов, стянувший кожу в промежности – давался болью и кровью. С незаживающими ранами на прокушенных губах и такой тоской в глазах, окруженных черными тенями, что отводил взгляд даже Красавчик, повидавший в Зоне немало.

– Живи, – сказал он. – Будет тебе пристанище.

И жила. В четырех стенах, с редкими вылазками в ближайший ларек и к Ляльке – неожиданно появившейся подруге. Все остальное – в чем она нуждалась, нуждается или будет нуждаться, приносил Красавчик. Он часто пропадал в Зоне – неделю, а то и больше. Первые два-три дня после возвращения пил беспробудно. Потом они долго говорили, иногда сутками напролет. И за все это время, пока заживали раны – телесные быстрее, душевные медленнее – Красавчик ни разу не увидел в ней женщины. И Ника была ему за это благодарна.

За это, и еще за то, что осталась жива…

В баре становилось шумно. Ника смотрела Глухарю в глаза, тщетно пытаясь поймать его взгляд. Знал ли он о том, какие пути привели ее в городок? Вряд ли. И рассказ, как на духу выложенный сейчас, прозвучит не к месту, как лечение после скоропостижной смерти больного.

Гул пьяных голосов нарастал. Ничего не менялось: бывалые сталкеры пили молча, новички отрывались весело и шумно. Их накрывала эйфория, сродни той, что позволяет чувствовать себя крутым гонщиком новичку, отъездившим пару недель за рулем автомобиля.

– Тёмная ночь. Кровосос тащит за собой сталкера в канализационный люк, – хриплый тенорок выбился из общего шума. – Тот отбивается изо всех сил, орет матом…

Концовка анекдота утонула в начальных аккордах музыки, хлестнувшей по ушам. Тяжелый рок селевым потоком накрыл задымленный зал. Оглушительные низы, которым вторила стеклянным звоном посуда, оставшаяся без внимания на столах, заставили Нику оторваться от разглядывания защитного артефакта: на шее Глухаря дрожала в свете прожекторов капля воды, подвешенная на цепочке.

В сплошном сигаретном дыму, под оглушительный свист, стриптизерша выскочила как черт из табакерки. В полной сталкерской экипировке: тяжелых ботинках, зашнурованных почти до колена, защитных штанах и куртке, черной бандане – в ней не было ничего женственного. Звериная грация и упрямо сжатые алые губы – неприступная и оттого еще более желанная.

Гремел тяжелый рок, постепенно освобождая девушку от верхней одежды. Скупо, ни одного лишнего движения – она раздевалась так, что стихли и голоса, и свист. Сотня глаз, подогретых спиртным, не отрывали взглядов от помоста. За курткой обнаружились крепкие плечи, плоский живот. Когда в зал черной вороной полетел кожаный бюстгальтер, словно высокой груди с торчащими бусинами темных сосков стало в нем тесно – зал исторг мучительный утробный вой, как голодное чудовище перед стремительным броском.

В руках у стриптезерши неожиданно возникла потертая, так хорошо знакомая многим сталкерам фляга – именно такая, видавшая виды, с погнутым боком и обшитым кожей днищем. Девушка запрокинула голову и струи воды, задерживаясь на торчащих сосках, срывались на живот, катились вниз, теряясь в кожаных стрингах.

Единственной, кого абсолютно не интересовало, в какой позе стриптезерша снимает с себя одежду, была Ника. Она смотрела на то, как из полуоткрытого рта Глухаря, застывшего напротив вполоборота, тянется тягучая нескончаемая слюна. Смотрела и не могла оторваться. Наверное – ползи по стене таракан, он также притягивал бы взгляд. Но, скорее всего, не вызывал бы такого мерзкого чувства.

Пытаясь избавиться от волны отвращения, постепенно накрывавшей ее с головой, Ника прижала к боку руку – там, в уютной кобуре покоился ПМ – первый, но не единственный подарок Красавчика.

– Ты левша, это прикольно, – всякий раз говорил он, вывозя девушку в ближайший лесок на импровизированное стрельбище. Красавчик от души веселился, наблюдая за тем, как она училась стрелять из подаренного пистолета. – Левша – сюрприз для врага. Ты главное, меньше переживай, когда жмешь спусковой крючок. Пусть пуля за тебя поволнуется.

Вот так. Теперь Красавчик там, в мышеловке, ждет от нее помощи. А она сидит в баре, помахивая белым платочком вслед уходящему поезду: время идет и каждая секунда может стать точкой невозврата.

– Хороша Лялька, – Глухарь, наконец, развернулся и потянулся за бутылкой водки. – Вы ведь подружки. И как она, вообще? Я имею в виду в жизни? Такая же… горячая?

Да, местная звезда стриптиза считалась ее единственной подругой. Их познакомил Красавчик год назад, чтобы помочь Нике прийти в себя после Того Случая. Вот уж поистине: кого терпеть не могут мужики, того любят женщины. Лялька хорошо к нему относилась, однако предпочитала держаться подальше. Вполне возможно, что-то у них и было, но Нике не хотелось знать ответа на этот вопрос.

Да, и в обычной жизни Лялька производила такое же впечатление – брутальной и независимой женщины. Но Глухарю об этом говорить не хотелось.

– Сколько он сможет продержаться в мышеловке? – спросила Ника, оставив его вопрос без ответа.

– Смотря, какая мышеловка, – без зазрения совести пояснил Глухарь. – День. Два. Максимум пять. Кто это выяснял?

– Глухарь, – девушка вскинула на него больные глаза, – забудь про все. Что было, что будет. Помоги ему. Ты ведь человек. Тебе зачтется, – и добавила обреченно, ловя ускользающий, как рыба в проруби, взгляд. – В конце концов, меня проводи! Я пойду с тобой!

Минута, если не больше, он таращился на нее. Потом вдруг запрокинул голову, обнажив свободную от волос шею, и захохотал. Кадык заходил ходуном, в горле что-то булькало.

Ника машинально прижала пригревшуюся на боку кобуру. Неожиданно сильно, до дрожи, захотелось выхватить ПМ и разрядить весь магазин, все восемь патронов прямо в горло, колыхавшееся от смеха.

Будто вняв ее чувствам, Глухарь успокоился. Вытирая выступившие на глазах слезы, он хмыкал, вспоминая причину веселья.

– Баба в Зоне… Сказала тоже – баба в Зоне, – давясь от смеха, повторял он. – Додуматься надо. Вряд ли во всей Зоне сыщется хоть одна. Я, конечно, не имею в виду мертвяков, оставшихся там от прежней жизни. Повести бабу в Зону… на подобное даже такой говнюк как Грек не пойдет…

– Глухарь…

Ника не заметила, как у стола возникли двое сталкеров, изрядно поднабравшихся и, по всей видимости, разгоряченных стриптизом.

– Слышь, Глухарь, – тот, что был покрепче и потрезвее, не отрывал от Ники прямого и откровенного взгляда. – Твоя девушка, Глухарь?

– Не-а, – пожал плечами Глухарь. – Не моя. Ничья теперь. Бери, если хочешь.

– И возьму. – Тот, что был пониже и пьянее, сделал шаг и положил тяжелую руку Нике на плечо. – Пошли, что ли. Имей совесть, девушка. Мы тут люди, между прочим.

– Убери руку, – медленно процедила она.

– Не слышу? – Сталкер наклонился к ней.

По-хозяйски лежащая на плече рука давила. Но более всего пугала духота, что стянула горло удавкой.

Той самой удавкой.

Ника не стала повторять дважды. Тяжело, вложив в удар всю силу, снизу вверх, как весь год отрабатывала на боксерском мешке, что свисал с потолка в одинокой, оставленной без присмотра квартире, Ника ударила парня в лицо. Привычно заныли костяшки пальцев. В ушах как оценка три с минусом прозвучал голос Красавчика: «Завалила руку, завалила».

Парень всплеснул руками и непременно опрокинулся бы на спину, если бы его не поддержал друг. Тот соображал быстрее. Он усадил пострадавшего товарища на стул и медленно выпрямился. В светлых глазах застыло удивление.

– Могла бы просто объяснить, что не в настроении. – Развел он руками. – Зачем же сразу драться?

Ника не отвечала. Она осторожно, боясь повернуться к сталкерам спиной, отступала к двери.

В зале царил привычный шум. Никто не обращал внимания на возникшую ссору. Да и сколько бывало таких разборок за вечер, и не сосчитать! Возможно, ей так и дали бы уйти. Но тут пришел в себя пострадавший. Взревев как раненый зверь, он вскочил на ноги. Отлетел к стене стул, потревоженный резким движением. Невзирая на предупреждающий жест товарища и соответствующие слова, по силе воздействия способные остановить собаку в прыжке «брось, брось, да ну ее!», парень метнулся к девушке.

И успел сделать два шага. Ему в лицо, как та пресловутая точка в любом споре уставилось черное дуло пистолета Макарова, наконец-то дождавшегося своего часа.

Ника шагнула назад, не забыв быстро оглянуться: никто теперь не достанет ее сзади. Она не сводила взгляда с лица сморщенного в жестком прищуре сталкера. Из его разбитого носа капала кровь. Он втягивал сопли, пытаясь остановить кровотечение. Но добился лишь того, что кровь пошла сильнее.

Ника пятилась. Она видела, как непроизвольно дернулась у парня рука – видимо там, в наплечной кобуре лежал пистолет. Однако черный зрачок наставленного ему в лоб ствола давно приучил его быть покладистым и не делать резких движений. Парень замер на месте, медленно разводя руки в стороны.

Ника не смотрела ему на руки – она смотрела ему в глаза. Там ясно читался страх: еще бы, остаться в живых после заброса и получить пулю от полоумной девчонки! Смерть скорее для анекдота, чем для задушевной истории у костра.

– Оставь ее, Хамса, – тихо, но внятно сказал Глухарь. – Будешь ты ее, – он добавил ругательства, – после Красавчика…

На них никто не обращал внимания, однако последнюю фразу расслышали многие. Смех заплескался в зале, соперничая с гулом голосов.

Под этот смех, сжимая в руках рукоять пистолета, Ника пятилась к выходу. В пропасть.

Ту самую, бездонную пропасть, что навсегда отделила ее от человека, которому она обязана жизнью.

Глава вторая. Красавчик

Где-то капала вода. Вполне возможно, что капала она и рядом. Но дотянуться взглядом до источника звука, терзающего барабанные перепонки, Красавчик не мог. Капля за каплей, как стук метронома, отсчитывали последние минуты его недолгой жизни.

Собственно, отчего же недолгой? Кому-то и двадцати лет хватило за глаза и за уши. А он, несмотря ни на что, тридцатник справил почти год назад. Выходит, кто-то решил, что ему достаточно. Там, на воле, все решает – на выбор: слепой случай, бог, судьба, провидение. Здесь нет ни того, ни другого. Зона – вот кто решает все. Именно «кто», потому что назвать ее «что» язык не поворачивался. И если до сих пор Зона щадила, то лишь для того, чтобы ударить больнее.

Красавчик поморщился от боли в спине. Удовольствие еще то – лежать на голой земле, подложив под голову тяжелый рюкзак. Нет, он не отказал бы себе в удовольствии полежать и на голой земле. И не только без рюкзака под головой, но и без рюкзака вообще. Да что там мелочиться: и голым, в крайнем случае! Без оружия, денег, без добычи. Но живым, мать твою!

Только не здесь, а в паре метров отсюда.

Зона решила, что хватит ему топтать землю. Она, стерва, отмерила срок. Сколько там осталось?

Красавчик задрал голову и посмотрел наверх. День, два? Максимум еще три дня отмерила ему Зона. Много давала, еще больше обещала – а отняла все, что имел. Как иная баба.

Сталкер мстительно усмехнулся в угоду своим мыслям – вслух ничего говорить не стал. Не дождется, стерва. Удержался от шумных обвинений вовсе не потому, что не хотелось впервые за двое суток отвести душу – еще как хотелось! Нервы, они, брат, не железные, тоже отпущенный предел имеют. Но если продолжить рассуждать на данную тему, то неизбежно наступает момент, когда хочется наплевать на то, что диктует здравый смысл.

Постаралась Зона. Уж мышеловку подсунула на славу – просторную, впору десятку людей разместиться и еще место останется для одного кровососа. Но небольшого, так, средних размеров.

Никто и никогда не проводил экспериментов, поступает ли в мышеловку воздух снаружи. Вполне возможно, что и поступает. Тогда ему предстоит подохнуть не от удушья – ему предстоит умереть, постепенно сходя с ума от голода и жажды. Те, кого спасли, знать этого не могли. А те, кто проиграл…

Кто ж их разберет? От мышеловки он сдох или от чего иного – мертвяк, он и есть мертвяк – обстоятельно не расскажет. А мышеловка что? Сделала дело и лопнула. Как мыльный пузырь.

Именно на мыльный пузырь мышеловка больше всего и походила. Большой мыльный пузырь, в центре которого скорчилось в позе зародыша человеческое существо, еще сохраняющее способность мыслить. Тончайшая, в радужных разводах полусфера над землей, и такая же под землей. Уж у Красавчика была возможность в этом убедиться. Одно дело верить рассказам очевидцев, и совсем другое удостовериться на собственном опыте. Печальном, мать твою.

Красавчик сдержал глубокий вздох – побережем кислород, раз делать ничего не оставалось.

Самое… неприятное заключалось в том, что достаточно было коснуться радужной оболочки, чтобы мыльный пузырь лопнул – и следа не останется.

Но коснуться, черт возьми, с другой стороны! И не имело значения кому – хоть слепой собаке, хоть кровососу, хоть крысе – и это бесило больше всего. Любую из тварей, в изобилии заселивших Зону, Красавчик встретил бы как избавителя. Пусть после возникнет новая проблема! Любая! Тогда и будет решаться – три полных магазина для АКМ, пара гранат – уж сумеет как-нибудь отблагодарить за помощь.

Однако Зона как вымерла. Не выли собаки, не скреблись крысы, не говоря уж о человекоподобных. Тишина, лишь изредка нарушаемая стуком капель о каменный пол. Мелькнула, было, шальная мысль о том, что Зона действительно вымерла и после последнего выброса не более чем пустыня, и последняя ее жертва – он – скорчилась в центре мышеловки. Мысль угасла, задавленная на корню. Главное, сохранять спокойствие. Если весь отпущенный воздух имелся лишь внутри мыльного пузыря, то его как раз хватит на одну бесконтрольную вспышку.

Наступало утро. Здесь, в сарае, со временем вросшем в землю по самые окна, свет проникал в дыры, давно лишенные стекол. В тусклом свете наступающего дня оболочка мыльного пузыря празднично переливалась – ни разрезать ножом, ни пробить пулей, ни сжечь огнем. Хрупкая с одной стороны и прочнее титанового сплава с другой.

Сон не шел, и Красавчик сел на землю, тупо уставившись перед собой. Какой придурок додумался назвать эту аномалию мышеловкой? Причем здесь мыши? Очевиднее было бы назвать вещь своим именем. Красавчик назвал бы ее мыльным пузырем. Кто надул тебя, совершенное орудие пытки, так и не узнать, а так хотелось обругать хоть кого-нибудь напоследок!

Мышеловка – аномалия редкая, если не сказать редчайшая. Надуться может где угодно. Вот теперь надулась как раз под ним. Вполне подходящий конец для него – любителя редкостей.

Вторая такая редкость – «шар Хеопса» – мирно покоилась на дне контейнера. И даже сейчас, за шаг до смерти, эта мысль доставила Красавчику радость. Не существует, говорите? Может быть, и не существует – для всех. Кроме него. Вот так и встретились две редкости – мышеловка и «шар Хеопса».

Тот, кто впоследствии обыскал бы его труп, был бы приятно удивлен. Был бы – но Красавчик не привык делиться. Сюрприз с гранатой – достойный подарок для того, кто придет слишком поздно. «Шар Хеопса» уцелеет, скорее всего. А может и сдетонировать – чем Зона не шутит? Да так, что воспоминания могут остаться не только от самой Зоны, но и…

От всего земного шарика.

Красавчик вздохнул, забыв на секунду о том, что собирался экономить воздух. От нечего делать, он привалился к радужной стене спиной и закрыл глаза, в сотый раз прокручивая в голове весь заброс. С самого начала…

* * *

Серый лес, покрытый слоем пепла, остался далеко позади. Огонь проявил избирательность: сжег листья, но не тронул ни ветвей, ни стволов. Так и тянулись вдоль просеки голые деревья, прежде бывшие березами. Вместо листьев уродливая слипшаяся труха отвечала редким порывам ветра.

Красавчик вздохнул полной грудью и поправил рюкзак, чтобы не так давил плечо. Причин для особой радости не было, но два дня, прошедшие относительно спокойно, вселяли если и не уверенность, то, по крайней мере, настраивали на рабочий лад.

Слепая собака, следовавшая за ним по пятам от самого «Агропрома», наконец отстала. Красавчик несколько раз хотел ее пристрелить, но всякий раз останавливался. В сыром воздухе звук выстрела разнесется далеко, а привлекать к себе нездоровое внимание не хотелось. И патроны следовало беречь. То, что два дня прошли без единого выстрела, еще не являлось залогом того, что оставшийся путь пройдет в таком же режиме. Одна неприятная стычка – и будешь счастлив, если останутся патроны хотя бы к пистолету.

Красавчик не собирался сворачивать в деревню с соответствующим общей атмосфере названием Чернушки. Свободная от аномалий, она с первых дней служила для вольных сталкеров своего рода перевалочным пунктом. Для тех, кто задержался, да и поиздержался в дороге. Патронов у него хватало, а встречаться с кем-нибудь из знакомых, тратить время на бесконечные разговоры о смысле жизни – это атрибуты другого мира. Без бутылки водки смысл жизни не отыщется. А где одна бутылка, там и вторая – так и сутки улетят в никуда.

Кроме того, на взгляд Красавчика, такие посиделки в Зоне расслабляли. А каждая ходка, как глубокое погружение, требует предельной собранности.

Еще у кордона, при пересечении контрольной полосы, ограниченной колючей проволокой… Точнее, сразу после нее, на Красавчика накатывало. С чем можно было сравнить это чувство? С воздействием, оказываемым легкими наркотиками сравнивать не хотелось. С точки зрения Красавчика, они расслабляли или наоборот, возбуждали без меры, если дело касалось всякого рода веществ. До тяжелых, типа герыча, руки не дошли. А может, помешал внутренний барьер, который возникал каждый раз при необходимости втыкать иглу в собственное тело. На нем и так, на этом теле, места живого не осталось.

Вообще он рос бедовым ребенком, и отец с малолетства пытался направить его неукротимую энергию в мирное русло. По решению отца им стал бокс. Как показали дальнейшие события, мирным это русло называлось с трудом, однако за определенный сдвиг в мировоззрении Красавчик был ему благодарен. Боксу или отцу? Да, пожалуй, всем сразу.

В четырнадцать лет на городских соревнованиях за первенство среди юношей, Красавчику сломали нос. Травма явилась не основным украшением, а скорее дополнением к уже имеющимся. Еще лет в десять, проверяя на прочность строительные леса подготовленного для ремонта дома, он сорвался. Железные прутья, торчавшие из отслужившего свой срок куска арматуры, запросто могли снести полчерепа. Однако Красавчику повезло: слегка задело лоб. Зажимая рукой рваную рану, думая лишь о том, чтобы не запачкать кровью недавно купленные штаны, он побежал домой. Швы накладывал настоящий мясник в районном травмпункте. С тех пор остался шрам, пересекающий левую половину лба. Он тянулся над бровью и заканчивался у глаза, чуть подтягивая вверх внешний край. Малознакомые люди не раз вменяли ему в вину иронично поднятую бровь.

Таких замечаний стало на порядок меньше вскоре после того как выяснилось, что бокс не только придает уверенность в своих силах, но и имеет еще одну особенность. Когда в опасных ситуациях от обиды начисто сносило крышу, именно боксерские навыки становились залогом того, что и без крыши тренированное тело справлялось с защитой собственного достоинства. Иными словами, от обиды Красавчик поначалу впадал в некую прострацию. Вдруг оказывалось, что между тем как темнело в глазах и наступало прояснение, лежал целый промежуток времени. Приходя в себя после приступа, Красавчик с удовлетворением отмечал, что у ног его лежат поверженные противники, размазывая по щекам кровавые сопли. В то время как он не получил ни царапины.

С тех пор прошло много лет. Вспышки ярости остались в прошлом: с крышей удалось подружиться. И потом, с годами находилось все меньше желающих упрекать его в ироническом отношении к действительности.

Пересечение границы, за которой лежала Зона, можно было сравнить с отходняком после наркоза. В какой-то мере. Однажды Красавчику удаляли аппендикс, и память сохранила то состояние. Нет, не эйфории, а момент кратковременного просветления и внезапного осознания смысла жизни.

Так или иначе, Красавчик в деревню не свернул. Ему не хотелось растерять раньше времени чувство внутренней сосредоточенности.

Он – одиночка. Кто-то предпочитает ходить в Зону с напарником, кто-то с группой. Как в сексе – у каждого свои предпочтения.

Чтобы избежать встречи со сталкерами, Красавчик миновал поворот на деревню, прошел бывшими огородами и спустился в канаву.

Во время весенних паводков по дну расщелины струилась вода. Сейчас, в разгар лета русло пересохло. С каждым годом подмытые водой берега рушились. Канава расширялась, грозя превратиться в полноценный овраг. Красные от глины стены делили выветренные пласты. Не так давно порода обрушилась, и по крепким еще уступам как по ступеням выбраться наверх не составляло труда.

Красавчик долго шел по старой проселочной дороге. Она настолько заросла травой, что ничем не отличалась от обычной лесной тропы. По обеим сторонам тянулись полосы лесозаготовок. Бывшие пни проросли толстыми стволами, торчавшими в разные стороны, как иглы у морского ежа. Свалки неизбежных отходов производства, так называемый некондит, скрыл от любопытных глаз буйно разросшийся ядовитый мох. Так и перемежались мшистые ковры с получившими вторую жизнь пнями – зрелище, совершенно отличное от обычных земных пейзажей.

Красавчик вздохнул с облегчением, когда уродливый лес сменился обычным. Во всяком случае, что-то внутри, взведенное до предела, медленно отпустило сжатую пружину.

Проселочная дорога не делала различий между аномальным лесом и обычным. Она настырно бежала прямо и Красавчику с ней было не по пути. Он свернул направо, огибая невзрачные кусты. От редколесья брали начало бывшие колхозные поля. Сторонясь открытых мест, сталкер держался ближе к деревьям.

Неглубокий овраг, покрытый рыжей, жесткой травой заставил Красавчика остановиться на краю. Он придирчивым взглядом окинул открывшуюся местность, и не нашел ничего лучшего, как спуститься в заболоченную низину давно потерявшего русло ручья.

Обычный поход за артефактами не принес желаемого результата. В контейнере сиротливо покоилась пара «кошачьих глаз» – металлических кругов, в центре которого плавала, не удерживаемая ничем капля воды, да безразмерные кольца неизвестного сплава, сужающиеся и расширяющиеся по желанию заказчика. Ничего выдающегося. Все вместе тянет сотни на три баксов – и незачем было ради подобной чепухи в Зону ходить – больше потратил на экипировку.

Мысленно кляня себя за то, что продолжает идти в сторону Припяти, а не повернул на Янтарь, Красавчик долго шел вдоль обрыва, стараясь держаться нависших над низиной кустарников. Любые аномалии, включая изнанку, легче заметить на фоне растительности, пусть даже такой чахлой, чем на голой земле. Где лишь комариная плешь чувствовала себя вольготно, выжимая все соки из израненной почвы как стакан из теста.

Вот на этой приятной мысли – о том, что неприметно заставит кого-нибудь наделать себе домашних пельменей – Красавчик и остановился как вкопанный. Картина, открывшаяся после того, как он обогнул невысокий холм, озадачила.

С первого взгляда сталкеру показалось, что подобное зрелище ничего приятного не сулит. То же показалось и со второго.

Осторожно ступая, чтобы шорох листвы или треск сбитых ветром сучьев раньше времени не известили о его присутствии, Красавчик затаился за невысоким кустарником. Камуфляж сливался с грязно-зеленой листвой, и сталкеру хотелось верить, что его неосмотрительный выход в полный рост остался незамеченным.

Слева, насколько хватало глаз, до самого горизонта тянулась выжженная, изуродованная последним выбросом земля – и особых вопросов не вызывала.

А вот с другой стороны, у подножья невысокого холма, ощетинившегося скальными выступами, лежала мертвая деревня. Исхоженная вдоль и поперек, она предстала в новом обличье. Пару десятков разрушенных домов, включая и хозяйственные постройки, получила в безраздельное господство аномалия, в просторечье ласково именуемая снежок.

В воздухе кружили мириады снежинок. Промерзшие насквозь деревенские срубы покрывал матово блестевший на солнце иней. Длинное, наводящее на мысль о холодном оружии, с уцелевших крыш свисало нечто, отдаленно напоминающее сосульки. Острые, они почти касались земли. Черные провалы окон дышали холодом. Прямо за белым, покосившимся забором, навеки застыл остов сенокосилки со сверкающими лезвиями. Тревожную тишину чужой зимы, вторгшейся в лето, нарушал звук далеких шагов.

Идеальный, убивающий за секунду, снежок. Однако Красавчик не спешил убирать в рюкзак армейский бинокль. В лицо пахнуло морозным воздухом. Звук шагов – единственный в царившем безмолвии – то приближался, то удалялся. Значит, хозяин аномалии находился где-то поблизости. У кого еще из живых, да и неживых тварей достанет способностей разгуливать по промороженной насквозь деревне?

Четыре трупа – сколько их пряталось за домами так и осталось неизвестным, но этих Красавчик хорошо разглядел. Вернее, то, что от них осталось. Жалкие останки, покрытые хрустким одеялом инея. По всей видимости, аномалия застала сталкеров врасплох. Сидели себе парни у костра, сон одолел, а проснуться так и не смогли. Трое так и не поднялись с земли, а один боролся за свою жизнь до конца. В прямом смысле – половина ноги в ботинке, как часть разрушенного памятника, вросла в белую землю. Тело, лишенное ног и головы, с выставленной вперед шеей, где на срезе виднелись белые, мумифицированные ткани, повисло на заборе – как убедительный знак того, что хозяин аномалии шутить не любит.

Близился вечер. Сплошная белая облачность, поднявшись от горизонта, укрыла низкое солнце. Снежная аномалия, разом потеряв праздничный блеск, серым призрачным миражом проступила на фоне скал.

Красавчик сжимал в руках бинокль, мысленно просчитывая все за и против. Самым разумным решением ему виделась дорога назад – и святое правило сталкеров «не возвращаться той же дорогой, что пришел», следовало засунуть подальше. В таком случае на всей ходке можно поставить жирный крест. Неделя, и Зона опять позовет. Потому что есть собственные принципы, от которых Красавчик не отступал никогда: каждый очередной заброс должен приносить доход. А надрываться за жратву и пойло – это удел Глухарей всех мастей. Стоило только начать, как скатишься на самое дно. И вот тогда от всех многочисленных ценностей, включая и бабло, останется великий и могучий общесталкерский Кодекс. «Не бросать в Зоне раненых» – к тому же относилось. К детсадовским играм для взрослых мужиков. Если уж кому-то так захотелось разложить все по полочкам, то будь реалистом – добавь к каждому правилу исключение! Да, не бросать раненых, но лишь легкораненых, способных передвигаться самостоятельно. И так далее, по каждому пункту.

На взгляд Красавчика, в Зоне главенствовало только одно правило – постараться остаться в живых. И работало оно безотказно лишь в одном случае: если послать на хрен все остальные.

Дорога вперед являла собой чистой воды дилемму. Однозначно смертельно опасную – и с одной, и с другой стороны.

Все естество Красавчика протестовало против долгого броска по открытому участку, испещренному следами аномалий. Да черт с ними, с аномалиями, уж разобрался бы как-нибудь – с чувством, с толком, с расстановкой. Но одинокая фигура, блуждающая в полях – отличная мишень для всех, кому вздумается поразвлечься. Включая мертвяков, не разучившихся пользоваться оружием… А где вы найдете зомби, добровольно расставшихся с тем же автоматом? То, что вбито в голову намертво, умирает последним. Другое дело, что не у всех появляется желание пострелять – но ведь появляется! И списывать со счетов внезапный приступ агрессии нельзя.

Не следует забывать о «славных» представителях группировки «Патриот», обожающих вести с безопасного расстояния отстрел всего, что движется. Вон тот лесок, что маячит на горизонте – просто подарок для блюстителей чистоты человеческой расы в Зоны. Что вы говорите, вон тот, с дыркой в голове, был простым сталкером? Ой, извините, погорячились. Но все равно мутант, если и не внешне, то, во всяком случае, внутри. А лечение? Оперативное, естественно: пуля в лоб и – почувствовали? – дышать стало легче.

Но это еще цветочки. В мертвой деревне, особенно и не скрываясь, топтался хозяин аномалии. Одна из разновидностей Полтергейста. Существо беспощадное и, к тому же, наделенное зачатками разума. А отмерено ему ровно столько, чтобы заметив добычу, тотчас устремиться следом за ней. Криогенный выхлоп убивает все живое. Вот только кто ответит на вопрос: на каком расстоянии? Те, кто навеки упокоился в мертвой зоне, наверняка знали ответ.

Если пораскинуть мозгами – а до наступления сумерек время еще есть – то можно вспомнить о замечательных качествах обычного Полтергейста, впадающего в другую крайность – огонь. Его выдох может убить на расстоянии в десять, пятнадцать метров. Выдохнет огненной струей – живым огнем может и не достанет, а вот от высокой температуры кожа на открытых участках начнет лопаться как на печеном яблоке.

Если хозяин снежка при направленном потоке покрывает примерно такое же расстояние, то действовать предстоит крайне осмотрительно.

Красавчик и не заметил, как сделал выбор. И дорогу назад, и забег на длинную дистанцию с препятствиями он отверг сразу. Оставалось одно: воспользовавшись наступающими сумерками, пройти по краю аномалий – между снежком и вон той комариной плешью, настоящей иллюстрацией к «Пособию для начинающего сталкера». Имелась и такая брошюрка, в свое время широко обсуждаемая в узких кругах. Известностью тоненькая книжка была обязана перлам, типа: «Полтергейст – аномалия, характеризующаяся свободно висящим положением тела, то есть, когда ноги не имеют под собой опоры». Особенно, если учесть тот факт, что целому ряду Полтергейстов не только с ногами, но и с телом совершенно не повезло.

Однако смех смехом, а как бы он не стал последним.

Хруп. Хруп.

Нестрашный, знакомый звук ползет из детства, постепенно оставляя позади и первый снег, и мандарины, и праздничное шампанское. Надвигается, впивается в кожу острыми шипами действительности, проникает в кровь, постепенно растворяясь в адреналине.

Хруп-хруп.

Стремительно угасал небосвод. Если серые сумерки еще дают надежду на спасение, то ночь ее отнимет. Каких-нибудь полчаса спустя решение будет принято независимо от желания: здесь, в кустах предстоит встретить рассвет. А уж как пройдет ночь решит Зона.

И Полтергейст.

Хруп-хруп. Хруп.

Красавчик упаковал в рюкзак бинокль, проверил, легко ли вынимается запасной магазин из разгрузки, снял автомат с предохранителя. Нет, он был далек от мысли применять оружие. Что оно против криогенной твари? Разве что поцарапает. Сюда бы огнемет, тогда поговорили бы. Если и не на равных, то, по крайней мере, по душам. Автомат дарил обманчивую уверенность в том, что лезет сталкер по доброй воле в дерьмо не с пустыми руками.

В наступивших сумерках светлым пятном проступала обреченная деревня. Между покосившимся забором и оврагом змеилась узкая окольная тропа. То, что она не была покрыта инеем, вселяло надежду на то, что здесь у снежка проходила граница.

Сжав в руках автомат, готовый в любой момент огрызнуться огнем, Красавчик двинулся по тропе. Он выбирал место, куда можно поставить ногу, краем глаза отмечая то, что мертвая деревня пока не спешит оказывать ему «гостеприимного» приема.

Потянулось медленное время, когда секунда перерождается в минуту, а минута в час. А уж от часа до вечности – рукой подать. Оставалось надеяться на то, что тебе не предстоит принять эту вечность руками, промороженными до кости.

Хруп. Хруп. Хруп.

Красавчику показалось, что звуки шагов стали отдаляться. Он подавил в себе острое желание наплевать на все, и броситься вперед, невзирая на неожиданности, что наверняка готовит ему тропа за поворотом.

Адреналин гнал кровь по жилам. Он не просил – требовал решительных действий.

Красавчик осторожно переступил через ствол поваленного дерева, густо поросшего сизым мхом. Забор приближался.

Пахнуло холодом. Не тем холодом зимнего утра, когда под лучами солнца тает первый снег, а хорошим, не выше градусов двадцати морозцем, от которого мгновенно немеют пальцы и стынут уши.

Кожаные перчатки без пальцев предательски скрипнули, когда Красавчик сжал руку, проверяя подвижность. Металл обжигал. Кожа липла к магазину. Темной тенью скользя вдоль забора, Красавчик старался лишний раз не вертеть головой: от любого движения щеки обжигало морозом. Скоро поворот откроет то, что пока скрыто от глаз. Тогда можно будут рвануть напролом, не опасаясь вляпаться в еще большее дерьмо.

Сердце ровно билось о ребра, пережидая вынужденное безделье. Рано. Еще немного… Еще…

Хрусткие шаги стихли, и установилась тишина.

И тогда Красавчик всерьез поверил в то, что его отчаянная вылазка осталась незамеченной для хозяина аномалии.

А зря.

Сталкер оглянулся перед тем, как перейти на стремительный бег. Он и побежал. Зрелище только что увиденного стоп-кадром застыло перед глазами.

Метрах в двадцати – двадцати пяти за белой проломленной изгородью стоял хозяин. Огромное человекоподобное существо с гипертрофированными мышцами, лишенными кожного покрова. Тонкий налет инея не скрывал подробностей, в прямом смысле леденящих душу. Наоборот, будто истончившаяся до прозрачности кожа покрывала вспухшие сухожилия и мышцы. Черепная коробка блестела, отражая неизвестный источник света. Глазные яблоки треснули как битое стекло, выпустив навеки застывшую желтыми нитями линзу.

Красавчик по инерции пробежал пару десятков метров, прежде чем стало ясно, что путь к спасению отрезан. Прямо перед ним, перегораживая тропу, протянула щупальце к самому забору комариная плешь.

В голове, как всегда в смертельно опасных ситуациях, прояснилось. Нет ничего хуже смерти, выстрелившей в спину. Пока сталкер поворачивался, чтобы встретиться с хозяином лицом к лицу, успел осознать масштаб того дерьма, в которое вляпался. И размеры его впечатляли.

Нечего было и думать о том, чтобы подойти вплотную к забору. Если здесь в каждую долю секунды температура стремительно падала, то там, скорее всего, криогенная температура в минус сто пятьдесят покажется оттепелью в солнечный день. Быть может, пройдет какое-то время, прежде чем некроз дойдет до кости, однако выбраться на тропу, не оставив хозяину на память о себе что-нибудь ценное – мечта несбыточная.

О комариной плеши вообще думать не хотелось. Плешь, она везде плешь – и чирикнуть не успеешь.

С разворота Красавчик надавил на спусковой крючок. Длинная очередь сухим треском вспорола мертвую тишину. Палец плохо слушался, но пули нашли свою цель. Черные дыры прошили грудь хозяина аномалии. Он застыл метрах в двадцати. Требовательно склонив голову, таращил на сталкера разбитые стекла огромных глазных яблок.

Коротко и резко взвыло окружающее пространство. С оглушающим треском ломая промороженный забор, из мертвой деревни потянулось в сторону тропы облако ледяной крупы. Завертелось в воздухе, словно занятое поиском ускользающей добычи, и стремительно рвануло в сторону комариной плеши.

Красавчик почти успел закрыть рукавом глаза. Ледяные иглы впивались в лицо и не таяли. Капли крови, выступив из многочисленных порезов, застыли мгновенно. Сталкер коснулся лица, избавляясь от игл. Изо рта клубами валил пар. Кожа потеряла чувствительность, и Красавчик не чувствовал боли. Хуже всего – от холода глаза заволокло туманом. Он истово заморгал, пытаясь восстановить зрение. Левая рука намертво прилипла к магазину и оторвать ее можно было только с кожей.

Не спуская глаз с хозяина, приближающегося так же неумолимо как день и ночь, Красавчик выпустил еще одну очередь. На это раз прицельно – в голову. Толку от нее было столько же, сколько от попадания в грудь. Пули рикошетом скользнули по черепу, оставив едва заметные полосы. Красавчик и не надеялся на то, что черепная коробка разлетится на куски, но все же, результат мог бы быть более обнадеживающим!

Теперь их с Полтергейстом разделяли от силы метров пятнадцать. Опережая хозяина, по тропе стелилась особенно заметная в наступающей темноте серебристая дорожка. О том, что будет, когда она коснется его берцев, Красавчик старался не думать.

Сталкер непроизвольно шагнул в сторону комариной плеши, спасаясь от смертоносной дорожки. Он старался дышать через раз – немыслимо холодный воздух наждаком обжигал легкие.

– Чего ты ждешь…? – Красавчик выругался, удивляясь, что слова еще вылетают из промороженного горла.

Хозяин поплыл левее, наслаждаясь видом жертвы, угодившей в западню. Блестели трещины глаз. Угрожающе потянулись в стороны круговые мышцы рта, обнажая крупные, отстоящие друг от друга белоснежные зубы.

Автомат сухо щелкнул, возвещая о том, что в магазине кончились патроны.

– Тварь. – Красавчик с трудом, оставляя на металле куски кожи, вырвал пустой магазин.

Будет тебе удовольствие, говнюк! С этой злорадной мыслью он кубарем скатился в канаву. Вернее, свалился, как промерзший мешок с костями. Он молил Зону о том, чтобы сюда комариная плешь не дотянулась. Если ж чуда не случится, то уж лучше сразу хлопнет, чем…

Поднявшись на одно колено, негнущимися руками сталкер попытался достать гранату. Он не выпускал из виду хозяина, надвигавшегося неотвратимо, как снежная лавина.

Для Красавчика так и осталось загадкой, как он умудрился не задеть гравиконцентрат, когда бежал по тропе. Метрах в семи от него, комариная плешь перебиралась через канаву и вдавалась в тропу. Вырезав словно ножом кусок торта, чудовищная сила впечатала в почву пласт земли.

А вот хозяину снежка не повезло.

Остервенелый вопль резанул по ушам. Отчетливо слышалось как туда, в звуки, которые человеческое горло издавать не может, вплелся тонкий, на грани восприятия, многоголосый жалобный вой.

Полтергейста развернуло. Он застыл в воздухе, вполоборота к Красавчику. Правая сторона его тела с безвольно опущенной рукой, перетянутой белыми змеями сухожилий, осталась неизменной. Долгую минуту, пока тварь поворачивалась, Красавчик не дышал, боясь вспугнуть удачу.

Хозяин завис у края плеши – левую половину его тела срезало начисто. Заиндевелые, сплющенные в тонкую бумагу куски плоти, таяли в гравиконцентрате. Полтергейст еще пытался сдвинуться с места, но тело потеряло способность парить в воздухе. Навалившись на изгородь, хозяин с трудом удерживал равновесие. Промерзшие ветви подогнулись, не выдержав тяжести и Полтергейст рухнул на землю. Облако шипящего пара укрыло тропу. Из тумана стремительно высунулась рука. Огромные пальцы с синими когтями заскребли по льду. Как нечто, живущее отдельно от тела, рука передвинулась вперед, дернулась в последний раз и затихла.

Холод отступал. Красавчик некоторое время просидел в канаве, дожидаясь пока на тропе растает иней. Потом выбрался на тропу. От Полтергейста не осталось и мокрого места. В прямом смысле.

Мертвая деревня по-прежнему хранила белый саван. Обходя заиндевелые кусты, сталкер думал о том, что сегодня разрушился один из мифов Зоны. Считалось, что все твари, являющиеся ее порождением, чуют аномалии априори. И заманить ту же слепую собаку в вакуумную яму, например, – задача нереальная. Наверняка с зачатками разума у Полтергейста был перебор – решил Красавчик. И как всегда в таких случаях: если где-то приобретаешь, то ровно столько же и убывает в другом месте. Зона наградила хозяина проблесками разума, а хваленное звериное чутье отняла.

Не стоит отрицать очевидного – Красавчик рад был бы принимать такие подарки хоть каждый день.

Разросшуюся до колоссальных размеров комариную плешь сталкер обошел по полю, старательно обозначив ее границы пущенными вперед камнями.

Лицо нестерпимо жгло, когда Красавчик привалился спиной к дереву, устраиваясь на привал. Глоток коньяка из фляги, припасенной как раз для такого случая, успокоил. На левой руке краснели пятна и вызывали легкое беспокойство. Однако пара глотков коньяка сделала доброе дело и его отпустило.

Позже он наложил на руку повязку, смоченную в растворе антисептика, чтобы предотвратить возможное заражение. Он надеялся на то, что худшее позади, и дальше будет полегче.

Дурак.

Дальше было еще хуже.

* * *

Красавчик очнулся от зыбкого полусна. Радужные разводы на мыльном пузыре затеяли игру со светом.

Есть не хотелось. Сталкер достал из рюкзака маленькую частицу большого мира – мобильный телефон. Попробовал проделать то же, что и вчера, но экран остался черным. Он мог бы поклясться, что заряжен мобильник на сто процентов. Обычно после выхода с Зоны его неделю не приходилось заряжать – работал и работал, как зверь.

Для чего он носил его собой? На этот вопрос он предпочитал не отвечать. Все, что было в рюкзаке, и то, что на нем: и оружие, и костюм, все принадлежало Зоне. И лишь вот это – то, что грелось в руке, уставившись на него черным оком мертвого экрана – осколок дома. Только так можно было себе объяснить, что не затерялся ты на просторах чужого мира, давно живущего по своим законам, отличным от земных.

Удалось ли Нике расслышать все, что он хотел сказать? Оставалось надеяться на то, что она уяснила тот последний аргумент, призванный сыграть решающую роль в убеждении Глухаря. Деньги, долг, понятие о сталкерской чести – и так ясно, что ни на что подобное Глухарь не купится. Приплетет сюда «гремучую змею», за которой ходил аж за Росток. А по поводу предложенных денег вообще рассмеется – идальго, твою мать.

Однако последний довод засунет ему смех назад в глотку.

Пойдет Глухарь, никуда не денется.

Главное – оставалось главным. Хитрая Зона, расщедрившаяся на такой подарок как телефонный звонок, могла бы быть последовательной до конца.

А могла и не быть.

Если Ника расслышала все, что он сказал, Глухарю будет не отвертеться. Счет идет на дни и теперь все решает время.

Глава третья. Ника

Сточная труба, врытая под насыпью, внимала гулким шагам. Идти по ней можно было лишь согнувшись. Стыки, соединяющие звенья трубы, давно прогнили. Сверху, скапливаясь в язвах, оставленных коррозией, капала вода. Ржавая труба давно отслужила свой срок. Однако со своей ролью она справлялась. А роль ей выпала важная – соединять два мира, мир людей и Зону.

Всего каких-нибудь полгода назад, никто в этих местах о Зоне не слышал. Она была далеко – километров десять на север. Метр за метром, медленно разрасталась Зона, как раковая опухоль, пуская метастазы в глубокие тылы.

Прямо за насыпью начиналась контрольная полоса – последний оплот уступающего жесткому натиску мира. Ближайший КПП обосновался в двух километрах отсюда. Время от времени по мосту грохотали тяжелые БТР и бдительные военные охраняли то ли вверенную территорию от дальнейшего распространения Зоны, то ли Зону от несанкционированного проникновения сталкеров. Так или иначе, мирный договор действовал. Воинское начальство втихаря пользовало артефакты. «Кошачий глаз», например, носимый возле сердца, идеально понижал кровяное давление. Или «луковица» – на раз избавляла от сахарного диабета. А когда тебе за полтинник, ничто на свете так не волнует, как собственное здоровье.

Насыпь переходила в контрольную полосу, которая ограничивалась столбами, с рядами закрученной спиралью колючей проволоки. Там начиналась чужая земля.

Зона глаза не мозолила и место свое знала. Живность, плодящаяся в резервации, сюда не совалась. До тех пор, пока Зоне не становилось тесно в прежних границах. О чем она всегда предупреждала серией направленных выбросов – всегда в таких случаях идущих волной в сторону кордона. «Иду на вы» – военные научились понимать сразу. Поскольку сделать ничего не могли, предпочитали относиться к маневрам Зоны по принципу «приказы начальства не обсуждаются». Кордон послушно переносился на новое место, указанное Зоной.

Так происходило не всегда. Иногда, после очередного предложенного учеными оружия, проводились широкомасштабные учения. Результат оставался неизменным. Ученые занимались разработкой нового оружия, способного уничтожить Зону. А Зона…

Вряд ли вообще она замечала наводимую суету.

Мирный договор между сталкерами и военными существовал ровно до тех пор, пока кто-нибудь его не нарушал. Тогда начиналась война. Все против всех. Кровавая, она носила локальный характер. Там, где имелся спрос и товар, отношения переходили в завершающую стадию довольно быстро и шаткий мир восстанавливался. Главным для сталкеров оставалось одно – не попадаться. С теми, кого обнаружили на контрольной полосе, поступали жестко – пуля в лоб без предупредительного выстрела. Порядок есть порядок. Показуха, также как и в былые времена, по-прежнему собирала щедрые плоды.

Передвигаться в трубе, соединяющей два мира, можно было лишь согнувшись. Ника так и шла, низко опустив голову. Поэтому вскинутую руку идущего впереди Грека, заметила не сразу. Девушка остановилась после того, как услышала шум проезжающей по насыпи машины. В довершении ко всему, пинок тяжелым ботинком по голени мгновенно вернул к действительности. Ника сдержала всхлип: стукнет Греку моча в голову – завернет от самого кордона.

Ника остановилась, неслышно переводя дух. Она прислушалась к тому, что творилось над головой. В спину ей со всей дури влетел Макс. Будь он на ее месте, схлопотал бы первым. А так досталось ей, поскольку шла после проводника. За ней двигался Макс, а замыкал отряд Краб. Так распорядился Грек, а обсуждать приказ проводника дураков не нашлось.

«Ему бы в цирке работать», – зло покосилась на Грека Ника.

Всего полдня и пообщались, а уже «мои приказы не обсуждаются» – вбито в голову намертво. Не стоило расстраивать бывшего прапорщика. К тому же, она не поручится за остальных, но что касается непосредственно ее – это правило, пожалуй, оставалось единственным, что ему удалось донести до нее.

Глухарь ошибся, полагая, что Грек ни за какие деньги не поведет женщину в Зону. Повел. Никуда не делся. С одной лишь разницей, что хмурый проводник так и остался в неведении относительно ее настоящего пола.

Через пару часов после памятного разговора с Глухарем, Ника, бесцельно прошатавшись по ночным улицам, вернулась в бар. Только зашла с другого хода.

В подсобке, заваленной тряпками, смывала грим Лялька.

Вот, кто оказался благодарным слушателем. Глядя в огромные, расширенные до предела глаза, хотелось говорить и говорить.

– Ерундой не страдай, – посоветовала ей стриптизерша после того, как честно ответила на вопрос, почему выручать Красавчика в Зону никто не пойдет, если сам Глухарь отказался. – Даже не вздумай у кого-нибудь из проводников проситься. У сталкеров на этот счет бзик. Женщина в Зоне, то же самое, что и на корабле раньше. Да и насколько я знаю, нет их там, и никогда не было. О протухших после первой аварии мертвяках я не говорю, сама понимаешь. Меня, например, ни за какие деньги туда не затянешь. А деньги я люблю, ну, ты знаешь… Для другого пожалела бы, а для Красавчика не жалко. Щедрый всегда был, за каждым баксом не давился, как некоторые. Потом, он в больницу как-то меня повез, когда внематочная у меня была. Бери, все равно он свое уже отработал. У меня теперь другая задумка. Представляешь, выхожу я на сцену вся в белом, как пионерка…

Ника ее уже не слушала. Тот самый сталкерский костюм, который пару часов назад пожирали глазами зрители, а точнее, то, что за ним скрывалось, лежал перед Никой во всем своем великолепии.

Красавчик собственноручно достал настоящий камуфляж, когда узнал о том, что Лялька задумала.

– Никакой бутафории, – категорично заявил он. – Не будет того накала. Я достану тебе настоящий костюм. Не мелочись, Лялька. Выкати тысячу баксов. Такой костюмчик будет, со всеми наворотами, и под размер, кстати. Я как представлю тебя в нем, так уже слюни текут…

Лялька рассмеялась от удовольствия, зажав ему в шутку рот. Но деньги выкатила. Правда, после того, как Красавчик не отозвался на пикантное предложение о бесплатной раздаче слонов в течение месяца. Целых пять раз.

– Извини, солнце, – сказал он. – Так часто мне не надо. Сталкер я уже давно. По таким расчетам мне на всю жизнь хватит. И еще остаться должно.

Получив костюм, стриптизерша стала готовить будущий номер. Хорошо, что успела объяснить заранее, в чем состоит ее задумка.

– Вот выхожу я, представь, вся такая крутая, – Лялька профессионально огладила выпуклости, – в сталкерском прикиде. Народ тащиться начинает. И тут появляется как бы контролер. У меня на примете и парень знакомый есть. Так распишу его голого – ну прикроем там, то, что торчать будет – что от живого контролера и вблизи не отличишь. И начинает меня лапать. Вот это номер! Представляешь?

– Ага, – беспечно поддакнул Красавчик. – Один?

– Что один? – не поняла Лялька.

– Спрашиваю, один парень у тебя на примете?

– Один, – хлопнула огромными ресницами.

– Тогда номер не пойдет.

– Почему?

– Одного надолго не хватит. Представь себе, девочка моя, когда твоя программа начинается, половина зала уже лыка не вяжет. А остальная половина пьяна вусмерть. Не так поймут. Сталкеры после ходки народ нервный – схлопочет твой протеже в первый же вечер пулю между глаз. Трудно тебе будет после этого замену ему найти…

Костюм пришелся Нике впору. Берцы тоже. А застегнутая на груди разгрузка так и вовсе скрыла то, на что была надета.

Но главное – Грек, к которому посоветовала обратиться та же Ляля, не различил подделки. Правда, кое-что пришлось отрезать: длинные черные волосы. И прибавить: круглые очки с простыми стеклами.

– Взгляд у тебя… женский. Прикройся. Это неприлично. Примут за гея – в Зону тоже не возьмут. Сталкеры, понимаешь, любят, когда у них тылы прикрыты.

Разгрузочный жилет, армейский рюкзак с аптечкой, предмет гордости Красавчика – подробную карту Зоны (вряд ли вообще у кого-нибудь такая имелась), почти новый автомат с шестью запасными магазинами – все это Ника позаимствовала в схроне, в заброшенном в лесу то ли домике, то ли сторожке, о которой знала кроме Красавчика только она. И никогда бы ей не знать, если бы той ночью, когда она очнулась, истекая кровью и жалея только об одном – что осталось жива – Красавчик не принес ее туда.

– Молодец, – одобрил экипировку Ники проводник. – Этот парень знает толк в защитном обмундировании.

Хорошо еще в пример другим новобранцам – так он называл по старой привычке тройку новичков, выразивших желание посетить Зону – не поставил. Любая похвала начальства способна с первых минут вбить клин в отношения между подчиненными. Тогда как ругань наоборот, сближает.

Потом Грек взялся читать нотацию. После первых же слов «мой приказ не обсуждается, это – закон, если я прикажу стоять, то, будь вы хоть по жопу в дерьме», Ника мысленно отъехала.

Девушка следила за тем, с каким воодушевлением Грек объясняет правила поведения в Зоне, как горят его глаза с полопавшимися кровеносными сосудами. Она смотрела на большой нос с крупными порами, казалось, живший на отекшем лице отдельной жизнью. На щеки, выбритые до синевы, на тонкие губы. Весь он был как гриб боровик – крепкий еще мужчина сорока с лишним лет, с широкими плечами и едва наметившимся животом. Пока он говорил, Ника думала о том, что этот человек нашел свое призвание, и заключалось оно в том, чтобы время от времени иметь возможность произносить вот эту самую фразу «мой приказ – закон».

– Слухай сюда, хлопец. – Добродушный взгляд проводника вдруг стал проникновенным. – Вижу, неинтересно тебе, о чем тут разговоры разговаривают. И то правда, не стоит так голову напрягать, если жить тебе осталось всего ничего. Звать тебя как будем?

Ника открыла было рот, чтобы придумать себе достойную кличку, типа Меченый. Но рот так и остался открытым. Грек перебил ее.

– Можешь не отвечать, Очкарик. И так все ясно.

Так и стала она Очкариком.

С Крабом, например, тоже все было ясно. У него на левой руке срослись два пальца – средний и указательный. Невысокий, сутулый, с жестким взглядом темных глаз, спрятанных за припухшими веками, он также спорить не стал.

А вот с Максом сложнее получилось. Высокий, с уверенным разворотом плеч, со стриженной под ноль головой, отчего торчащие уши напоминали ручки у кастрюли, он ни за что не захотел откликаться на то, что придумывал, напрягая голову, матерый проводник. Не одобрил новичок гордое «Лось». Так же отнесся к недоброжелательному «Бычок». И упрямо сжал губы на совсем уж, с точки зрения Ники, необъяснимых «Гвоздь» и «Шило».

– Я – Макс, – в сотый раз повторил он и Грек сдался.

– Хрен с тобой, – махнул он рукой, – будешь сто первый Макс. Все равно наше с тобой знакомство до первого выкрутаса. А мертвяку все равно, под каким номером он в списке. Триста баксов с носа – такса у меня одна. Поведу до бара «Сталкер» через Темную долину. Живы останетесь – считайте всему научились. Иногда… но редко, такие вот счастливчики по второму разу в Зону просятся. Тогда уже меньше возьму.

Новобранцы покивали головами, и истовее всех кивала Ника. Так, что едва очки с носа не слетели. Радовало одно: без лишних прелюдий в Зону уходили тем же вечером. Каждая минута промедления грозила обернуться вечностью, но другого выхода Ника не видела. Идти в Зону без проводника затея настолько безумная, что можно было не сомневаться: вряд ли ей удастся доползти живой до колючей проволоки. А с Греком будет видно. День – другой, она поймет, что к чему, и у бара «Сталкер» оставит команду. Грек не будет возражать. Что ему? Свои три сотни баксов он уже получил. А от бара до деревеньки Боровая – рукой подать. Доберется как-нибудь…

Труба тряслась, громыхая проржавевшими стыками. Уже впереди маячил темный провал выхода, когда Грек снова подал знак остановиться. Загрохотала проезжающая по насыпи машина. Замерла в ожидании тройка новичков. Труба дребезжала и гудела, сверху посыпалась труха.

Ника с тревогой ждала, когда шум машины начнет отдаляться, но не тут-то было.

Машина остановилась прямо за насыпью. Послышался шум хлопнувшей двери. По насыпи кто-то ходил. Эхо шагов отдавалось в трубе.

– Угости сигареткой, Серый. – Просительный голос, казалось, раздался у самого уха.

– Достал ты меня, Крысин. – Вальяжный голос от души растягивал гласные звуки.

Судя по всему, Серый все же поделился с приятелем. Голоса стихли, и некоторое время стояла тишина.

Ника хотела повернуть затекшую шею, но передумала. Если здесь так слышен каждый звук, то и тем, стоящим над головой, шорох в трубе тоже много чего скажет. Ника стояла, боясь лишний раз вздохнуть, и молилась о том, чтобы все поскорее кончилось. Не потому, что ныла спина и затекли ноги – очень хотелось быстрее оказаться в Зоне. Там, после первых же шагов станет ясно: возможно ли в принципе осуществить то, что она задумала.

– Спокойно вроде, – негромко сказал Серый.

– Как думаешь, они и сегодня в Зону полезут?

В ответ снисходительно выдохнули.

– Ни за что бы не полез туда. Ни за какие деньги. Чё они там все базарят о том, что без Зоны жить не могут? Что там типа, жизнь, а у нас тут болото. Не верю я в это, Серый. Бабок надеются срубить по-быстрому. Так бы и говорили. А то адреналин… наркотик. Не-а, не полез бы я туда.

– А на луну бы полез?

– При чем здесь это? Я вообще говорю.

– И я вообще. Никуда бы ты полез, Крысяев. Потому что ты трус.

Опять стало тихо.

– Двигатель перебрать надо, – задумчиво протянул Серый. – Что-то у меня холостые гуляют.

– Это… холостые гуляют. Попробуй набрать женатых.

Наверху хмыкнули. Потом послышались шаги.

– Трус ты, Крысов. Еще и тупой.

– Я, это…

– Заводи давай, поехали. Ужин скоро…

Заурчал двигатель. К облегчению Ники раздался шум отъезжающей машины. Только теперь она рискнула повернуть голову и с радостью услышала, как тяжело перевел дух Макс, стоявший за ее спиной.

– Что застыли, придурки? – прошипел Грек. – За мной. Во весь опор. И тихо, черти, тихо.

Вот именно что «во весь опор» бежала к колючей проволоке Ника, стараясь не упускать из виду широкую спину проводника. Ее не оставляла мысль о том, что военные устроили засаду. В темноте насыпь плохо просматривалась. Да и на бегу оглядываться себе дороже. Однако свербящее чувство между лопатками заставило ее прибавить ходу. В любой момент ожидая выстрела в спину, она почти обогнала Грека. Остановил ее не столько предупредительный жест, сколько колючая проволока, на которую она едва не налетела грудью.

Грек без труда отыскал предусмотрительно разорванные кем-то звенья колючей проволоки и приглашающе кивнул в сторону образовавшейся дыры.

– Быстро, – только и сказал он.

Нику не требовалось подгонять. Она заставила себя с максимальной осторожностью скользнуть в ощетинившуюся шипами дыру. Сердце, и все чему полагалось быть внутри, вдруг закрутилось в тугой болезненный узел. Тут же вскочила на ноги, сжимая в руках автомат, готовая сражаться до конца. Палец цеплялся за спусковой крючок и только возня за спиной, а не впереди, откуда она ждала нападения, удерживала ее от выстрела.

Зона встретила пришельцев безмолвием. Которое даже отдаленно не напоминало то, к которому привык человек. Глухая, абсолютная тишина расплавленным воском затекла в уши и надавила на затылок.

Пахло близким дождем. Ветер нес из глубины Зоны пыль, запах гари и чего-то неуловимого, от которого оставался металлический привкус на губах.

Не все справились с первым препятствием. Краб порезал шею о колючую проволоку. В довесок к боли получил еще и предупреждение от Грека.

– Ты как хочешь, Краб. А я свои деньги уже отработал, – вкрадчиво начал Грек, стоило им отойти подальше от контрольной полосы. – Ты в Зоне. Делаю тебе первое предупреждение. После третьего ты поворачиваешь назад и выбираешься отсюда самостоятельно. То же касается и остальных. В любом месте и в любое время суток. Хочешь оставаться в обойме, сынок, следи за собой. Слепые собаки как акулы, чуют запах крови на расстоянии. Я скажу, когда можно будет безопасно для остальных порвать себе задницу. Без моего приказа можешь сделать только одно – пустить себе пулю в лоб… И то, только после моей команды.

До Ники с трудом доходила логика бывшего вояки. Одно она осознала совершенно точно, предупреждение – это плохо. А два предупреждения – очень плохо. О трех, наверное, и заикаться не стоило. Девушка решила на досуге поинтересоваться у Макса – он казался ей самым здравомыслящим – все ли правила так безобидны, что в конечном итоге предполагали лишь отправку домой, или за нарушение некоторых полагался расстрел на месте.

Стояла кромешная тьма. Грек не спешил включать фонарик. Как он умудрялся видеть в темноте, осталось для остальных загадкой. Он шел первым и шел напролом. Нимало не заботясь о том, что колючие ветви, отведенные его рукой, били кого-то по лицу. А поскольку следом двигалась Ника, ей доставалось больше всех.

Ожидание смертельной опасности, всех этих слепых собак, снорков, кровососов, контролеров, постепенно сменила усталость. Зона хранила нейтралитет. Потрескивали сучья под ногами, порывы ветра студили разгоряченные лица. Было так, словно граница еще впереди.

Ника думала только об одном: как бы не потерять из вида проводника. В отличие от новобранцев, он двигался значительно тише и если бы не ветви, по-прежнему периодически хлеставшие по лицу, велика была опасность потеряться и отстать в темноте. Девушка старалась идти за Греком след в след.

Старалась, старалась и перестаралась.

С размаху ткнувшись лбом в крепкую спину, девушка заслужила еще один весьма ощутимый удар – на этот раз локтем в бок. Проводник обошелся без предупреждения, и она была ему за это благодарна. И еще за то, что неожиданно среди тьмы обнаружилась заброшенная сторожка – полуразвалившаяся, с дверью, повисшей на одной верхней петле, с осколками стекла, торчащими из развороченной оконной рамы.

– Ты, – Грек ткнул пальцем Максу в грудь, после того, как они вошли внутрь сторожки. – Первый. Краб следующий. Потом Очкарик. Меня будить в пять тридцать. Подозрительный шум – тоже. Но зарубите себе на носу, шум должен быть очень подозрительным, иначе пеняйте на себя. Вопросы есть?

– Грек, я хотел, – начал было Макс, но Грек его перебил.

– Вопросов нет. Отбой.

Подозрительный… Что такое «подозрительный шум» и как определить, когда он переходит в стадию «очень»?

Так и не найдя ответа на свой мысленный вопрос, Ника опустилась на дощатый пол, стянула рюкзак, ткнулась в него головой. Коротко подстриженные волосы кололись, и она подумала, что не уснет.

В следующее мгновение бок заныл от сильного удара.

– Твоя очередь, – зло, словно вымещая на ней обиду, прошипел Краб.

Девушка села, заключив в тесные объятья автомат. Все было так, как будто она не спала: только снаружи доносились странные звуки. Словно большая тварь чавкала, пережевывая остатки пищи.

– Эй, Краб, – шепотом позвала она. – Это так надо?

Ответом стало молчание. В конце концов, если они все тут сдохнут, во всем будет виноват Краб. Он наверняка слышал те же звуки.

Постепенно Ника успокоилась: нет ничего лучшего для успокоения, чем свалить вину на другого.

Потекло время. Темнота оставалась кромешной. В выбитых окнах не было видно ни зги. Зато тишина осталась в прошлом. Ночь полнилась звуками. Чавканье усиливалось, окружало со всех сторон хлипкую сторожку. Казалось, девушка тонет в этих звуках, постепенно погружаясь в них, как в трясину.

Ника прижимала к груди автомат, убеждая себя в том, что непрошенного гостя – если кому-то из тварей придет в голову сунуться в сторожку – она если и не увидит, то, по крайней мере, услышит. Минута проходила за минутой. Однако свирепая Зона, о которой столько говорили сталкеры, не спешила проявлять буйный нрав.

Сжимая в руках нагревшийся от тепла ее рук автоматный магазин, она чуть было машинально его не отстегнула. Она вспомнила, как целую жизнь назад, она училась в школе в районном центре. Военрук, оставшийся не у дел, от нечего делать учил ее собирать и разбирать автомат. Вот тогда она и почувствовала необъяснимое влечение к оружию, ко все этим затворным рамам, ствольным коробкам, ударникам. Сколько там времени ей требовалось, чтобы разобрать и собрать АКМ? Десять секунд, пятнадцать? Память не сохранила. Зато Ника отлично помнила, как легко проделывала это с закрытыми глазами. В поселковой школе не осталось мальчишек подросткового возраста, поэтому Василий Петрович чувствовал себя незаменимым, отвечая на проявленный к оружию интерес. Даже если интерес проявила девчонка. А уж верхом блаженства было упросить военрука сходить в лес пострелять. Еще каких-нибудь лет десять назад, в лес на стрельбища водили учеников выпускных классов. Правда, их уделом были винтовки. Но Рубикон для Василия Петровича был перейден. Вскоре, списанный старенький автомат снова познал радость стрельбы.

Ника сидела на полу, и холод проникал внутрь. Наверное, следовало подложить под задницу рюкзак, но она плевать хотела на простуду. Все равно там, внутри, беречь стало нечего. Все, что можно было беречь, осталось в эмалированном тазу того хирурга, который зашивал ей рваную рану промежности. В ту ночь Ника умерла как женщина. И теперь внутри царил такой же холод, как снаружи.

Девушка оставила в покое автомат, когда часы с люминесцентным покрытием показали пять тридцать. Разжала онемевшие пальцы и выпрямила усталую спину. Она не успела прикоснуться к проводнику, как он открыл глаза.

– Отбой, Очкарик, – тихо сказал он.

Ника склонила голову на рюкзак, но уснуть так и не смогла.

Грек скомандовал подъем вскоре после того, как в сторожке стали угадываться предметы. После завтрака – галеты с еще не остывшим в термосе чаем – и он повел новичков вглубь Зоны, так и не удосужившись объяснить, какие же твари ночью так надрывались. Хотя Макс поинтересовался.

– Разберемся, – скупо ответил Грек. – Очкарик, видишь дерево с обломанной вершиной? Дуй прямо и никуда не сворачивай. Макс следом. Потом ты, Краб. Вперед.

Честно говоря, Ника думала, что ее охватит какое-нибудь чувство от первых шагов по легендарной Зоне. Ничего похожего не произошло. Пейзаж вокруг ничем не отличался от того, что остался по ту сторону насыпи. Чахлая трава. Хилые деревья с искореженными стволами. Серое небо над головой. И ветер.

Ника ступила с намеченного пути неосознанно. Вдруг показалось, что тропа там огибает кочку – всего-то полтора шага в сторону. Вот она и обошла кружным путем заросший травой холмик. И двинулась, было, дальше.

За спиной кто-то сдавленно захрипел. Сжимая в руках автомат, Ника оглянулась, пытаясь быстро нащупать предохранитель. Но стрельба не понадобилась.

На том самом холмике, который она обошла, на коленях сидел Макс. В вылезших из орбит глазах застыл ужас. Сорванная верхняя пуговица висела на нитке. Макс пытался вздохнуть, но из горла вырывался надсадный хрип. Он задыхался.

Грек не спеша подошел к корчащемуся в судорогах парню и за шкирку вытащил его на тропу. Макс со свистом втянул воздух, и в мокрых от слез глазах стало проявляться осмысленное выражение. Проводник оставил его в покое и повернулся к Нике.

– Очкарик, подь сюда.

Ника сделала шаг к нему, опасаясь скорой расправы. Проводник улыбнулся, и она его не узнала. От прежнего добродушного человека, который изо всех сил старался казаться суровым, не осталось и следа. Этому человеку не нужно стараться, он и был жестким, собранным и страшным.

– Ты зачем с тропы сошел, сынок? – ласково спросил он. – Я приказал тебе идти прямо и ни шагу в сторону. Приказал?

– Да, – она кивнула. – Просто мне показалось…

– Что тебе показалось, сынок? – так же участливо поинтересовался он.

– Там ветер был везде, – Ника замялась. – Трава вроде как колыхалась. А там нет. Вот и все.

– Ага, – констатировал проводник и повернулся к Максу. Тот с трудом приходил в себя. В распахнутом вороте куртки на шее горели темные глубокие царапины. – В Зоне каждый доверяет только себе. Осознал? Если ты идешь следом за Очкариком, это еще не значит, что у тебя вместо головы жопа. Ты в Зоне, – он ткнул Макса в грудь и тот пошатнулся. – Один. Запомни. Всегда один. Смотри по сторонам. То, что пропустил Очкарик, ты старайся не пропускать. Он может пройти первым – и ничего. А тебя схлопнет. Почему? Я спрашиваю, – он наступал, и Максу волей-неволей приходилось отступать. – Отвечать.

– Потому что… не смотрел по сторонам, – выдавил из себя Макс.

– Точно, сынок. Все ловушки проверять твоей шкурой не будем. Запомни еще – большинство аномалий можно вычислить. Не все. Но многие. Здесь Зона, сынок. В ней нет ошибок. В ней есть жизнь, и есть смерть. И ничего посередине. Кроме твоей глупости, чаще всего. И везенья – это реже. Молодец, Очкарик. Из тебя выйдет толк. Курс прежний. Вперед.

И Ника пошла вперед.

С каждым шагом Зона, почувствовав над людьми власть, проникала через поры под кожу, вливалась в кровь, стремительно завоевывая новое пространство.

Глава четвертая. Грек

Грек взял курс на север, рассчитывая к вечеру добраться до Темной долины.

Зона терпеливо выжидала, заманивала вглубь. Обычный набор: вакуумные или безвоздушные, если быть точнее, ямы, пара гравиконцентратов, карусели, да десяток мелких, рассчитанных на одного человека изнанок. Отработанных, черт побери.

Страшное зрелище представляет собой человек, вывернутый наизнанку.

Черная земля, пропитанная кровью. Обломки костей, протыкающих со всех сторон кровавые куски плоти. Жуткое бесформенное месиво из белеющих костей и мяса. Невозможно представить себе, что прежде все это было человеком. Черепная коробка скрыта за мозговым веществом. Рыхлая масса, серыми червями облепившая обломки черепа. Словно не пряталась внутри, а наоборот, стеклась на запах крови. И как насмешка Зоны – два нетронутых глазных яблока – среди бесформенной ноздреватой массы, таращившие зрачки в хмурое небо.

Грек далек был от мысли таким демонстративным способом запугать новичков. Много чести для таких сопляков, из которых, похоже, только один чего-то стоил – Очкарик. Еще может быть, Макс. Только о последнем думать не хотелось. Вообще, Грек предпочитал поменьше общаться в Зоне с такими вот парнями – которых заранее записал в смертники. Приберет Макса к рукам Зона, тот и пикнуть не успеет. На взгляд Грека, такова участь всех, кто слишком близко к сердцу принимает сталкерский неписанный Кодекс.

Зона терпеть не может ничьих законов, кроме своих собственных. С этим не поспоришь. Захочет наградить – наградит. До конца дней своих богатым будешь. И плевать она хотела на твои заслуги перед обществом. Будь ты хоть распоследним подлецом – отвалит по полной. А уж захочет наказать, так будь ты хоть трижды святошей – отгребешь и «за что?» спросить не успеешь.

У заброшенного колодца – все, что осталось от лесного хутора – пришлось остановиться. Вода здесь отличалась чистотой. Ходили слухи, что ученые объяснили природу такого странного для Зоны явления. Сразу под колодцем произошел разлом, и вода поступала сюда едва ли не с артезианских глубин.

Грек дождался, пока все утолят жажду и скомандовал подъем.

Наблюдая за тем, как Очкарик сам вычислил комариную плешь, Грек вернулся к прерванным рассуждениям.

Чтобы не быть голословным, достаточно вспомнить Параноика. Иные сталкеры за артефактами в Зону ходят. С ними все ясно. Иные к ученым на Янтарь нанимаются – говорят, деньги немалые получают. Работать, конечно, приходится, будь здоров. Дохнут они на Янтаре, как мухи. Поговаривали, что не только ученые там над разными перерожденцами опыты ставят, но и Зона тоже со своей стороны… экспериментирует. Над людьми.

А есть отдельные сталкеры, уникумы, как Параноик. Тоже, кстати сказать, немало таких в Зоне. Раненых и убогих с Зоны выводят. Вернее, раненых выносят на себе, а убогие – сталкеры, лишившиеся рассудка – сами идут.

Для Грека так и осталось загадкой, как Параноик умудрялся с такой точностью убогих, но живых сталкеров, от зомби отличать. На взгляд Грека, издалека не различимых абсолютно. А если зомби свежий, то и вблизи не всегда с точностью можно сказать кто – где. И самое главное – ни те, ни другие его так и не пристрелили до сих пор. Может, своего чуяли?

Того же Параноика, за все его заслуги, Зона по-больному ударила. Самого не тронула, а у сына в пятнадцать лет, ни с того ни с сего, вдруг гемофилия открылась – кровь свертываться перестала. Врачи только плечами пожимали: случай, неописанный ранее в медицинской практике. С таким диагнозом обычно рождаются, а тут… Куда только не возил сына Параноик, где только не был. Препаратами накачивали, а парню все хуже. Слух по Зоне прошел, что «баклажан» поможет. Параноик всю Зону обшарил. В таких местах был, куда и зомби не сунется.

Если бы Греку в то время повезло, и нашел бы злосчастный «баклажан» – уступил бы Параноику. Даже скидку бы солидную сделал – что у него у самого детей нет? Тут рад будешь последнее отдать, чего на человеческом горе наживаться? Хотя стоит артефакт денег немалых.

Кому в итоге Зона «баклажан» подкинула? Этому ублюдку Красавчику. Единственная помощь, на которую от него можно рассчитывать: пулю в голову получишь, чтоб долго не мучился. И топчет Зону. Топчет – хоть бы хны. И ведь везет, подлецу.

Кстати о подлецах. Что касается одного из новичков – Краба, то такого… чудака еще поискать. Поганец конченый – за спину ставить страшно. Глазки все время бегают. Эх, чует сердце, задумал, подлец, свинью подложить на выходе с Зоны. Худо-бедно, а два приличных артефакта на пути попались. «Бронтозавр» – вещь. На две тысячи баксов на черном рынке тянет. Внутри неизвестно что. Если верить ученым, то вообще ничего. А снаружи пластинами чешуйчатыми покрыто, мелкими как бисер. Тронешь штуковину, а она каждый раз новую форму принимает. Что там квадраты, треугольники – это для разгона. По слухам, код хранит зашифрованный. Только неразгаданный до сих пор. Повезло взять стоящую вещь. Остальное добытое пристального внимания не заслуживает, но все вместе взятое тоже на тысячу потянет. Это сколько если сложить? Три тысячи без малого. Когда по нынешним временам хлопнуть могут и за сотню баксов.

Оглядывается все на ходу, мерзавец. Нет, подозрительные глазки у Краба. И руки дрожат.

Ничего. Думать пока рано. Путь долгий, что там у Зоны на уме, никто не знает.

Другое дело Очкарик. Чутье такое, что сам вечный сталкер – Семецкий – позавидовал бы. Непростой пацан. Есть у него внутри… как бы точнее выразиться… пружина сжатая, что ли. Сидит, сидит, а как встрепенется – рука на предохранителе. И левша. Полезно в некоторых моментах. Видно, что боксом всерьез, не для проформы занимался. Вот и думай – случись что, прилетит оттуда, откуда не ждешь. Молодой еще, конечно. Так это дело поправимое.

Молодой, молодой, а на уме что-то имеет. На самом деле, Греку без разницы. Носи свое с собой – никто слова поперек не скажет. Главное – за собственную спину можно не волноваться.

Дорога катилась в низину. Впереди маячило подножье холма, покрытого редкими деревьями. Заберутся наверх без происшествий, а там спуск к лесопилке, и передохнуть можно. Сколько лет прошло, а стоит себе заброшенная постройка, и никому дела до нее нет.

Пора подумать о чем-нибудь приятном. Три тысячи это хорошо. Нельзя же всерьез полагать, что на триста баксов с носа экскурсионных жить можно. Теперь надо умудриться с Зоны вынести артефакты в целости и сохранности, чтобы такой умник как Краб на них не покусился, да не отнял бы вместе с жизнью.

В Зоне многих ловушек можно избежать, за всю ходку ни с кем серьезным кроме собак не столкнуться. Но есть аномалии, вычислить которые нельзя. Это не только мясорубка, но и мельница, слепое пятно и шутка Зоны – перевертыш.

Да мало ли их! Для одной из таких аномалий и пригодится Краб со своими непростыми задумками.

Чахлый лес прошли без происшествий. Или почти без происшествий. Если не считать того, что Краб чуть не вляпался в паутинку – довесок Зоны. Почему довесок? Так в советские времена называли «на-те, боже, что нам не гоже». Иными словами, какую-нибудь ерунду вроде пачки вермишели, которая давалась в придачу к дефицитному товару – банке сгущенки, например. Или зеленого горошка. Так и паутинка – снимешь и не заметишь, дальше пойдешь. Ты из Зоны вышел, радуешься, что живым остался. А на следующий день – хлоп. Кровеносные сосуды сеткой выступают и лопаются. Все. До единого. Зрелище, скажу вам…

Греку доводилось раз видеть такое, да еще в баре, после пары стаканов водки, когда Зона в прошлом остается. И сталкер был опытный, не молодняк какой-нибудь. Сидели, пили, разговор за жизнь пошел. Тут Вратарь, так его звали, чихнул и капилляры у него в глазах полопались. Как слезы капли крови по щекам покатились. Грек тогда, с пьяных глаз, еще не понял, о чем речь.

– Вот чихнул, так чихнул! – пошутил.

Вратарь рукавом утерся.

– Наливай, – говорит.

Тоже мысли плохой не было. Где Зона, а где они!

А через пару минут Вратарю и утираться нечем стало: рукав насквозь кровью пропитался. Вены на висках вздулись синими червями, язык во рту лопнул – кровь ручьем полилась. Он руки поднял, на ладони смотрит, а там кровеносные сосуды сквозь кожу проступают. Встал, даже орать со страху не может – кровь в горле булькает. Стоит, на всех смотрит.

Тут парни вокруг засуетились. Кто бинты тащит, кто амулет кровоостанавливающий сует.

А Вратарь стоит посреди бара, лица не видно уже, из глаз кровь течет.

Так и не смогли парня спасти. Похоронили на местном кладбище. Когда в гробу несли, легче пуха весил.

Кстати, Очкарик то место опасное обошел.

«Блеснуло, – сказал, – что-то в глаза».

Нет, будет толк из парня.

Грек уже предвкушал долгожданный отдых, когда стало ясно, что Зона долго собиралась, но отсыпала по полной программе, как она одна и умеет.

Проводник, к тому времени идущий первым, махнул рукой и с удовлетворением отметил, что новобранцы, как подкошенные рухнули в густую траву. Он сам опустился на корточки, оставаясь в тени колючего кустарника.

Вот тебе и лесопилка. Вот тебе и долгожданный отдых.

Тихо тут всегда было. А на поверку вышло – расчет передохнуть и подзаправиться не оправдался. Вышло – ноги надо уносить. Но не сразу, а очень тихо и осторожно. Хорошо еще, что догадался леском к лесопилке выйти. Пройди они по низу – их драгоценные головы пополнили бы коллекцию, что скалит зубы на шестах.

Грек прижал к глазам бинокль, чтобы рассмотреть все до мельчайших подробностей. Именно от того, насколько обнадеживающими окажутся подробности, и зависит то, предстоит ли им в ближайшее время своими ногами топать, или загнивать среди человеческих останков, что свалены в кучу у дальнего сарая.

Лесопилку облюбовала семейка кровососов.

Густые заросли травы редели, спускаясь к подножью невысокого холма. У полуразрушенного барака, от которого остались лишь дощатые стены, чернела выжженная земля. На врытые в землю шесты были насажены человеческие головы. Иссохшие, безглазые. В глубоких трещинах, сквозь которые проступали голые черепа, копошились черви. Черви копошились и в пустых глазницах, в открытых ртах, отчего издали казалось, что мертвецы пытаются что-то сказать. Волосы – черные, светлые, седые – рвал ветер. Головы не отрезаны, они вырваны из тела. Кое-где остались шейные позвонки. Над всеми возвышалась на шесте еще свежая добыча – в ссохшихся останках еще угадывались человеческие черты. Разинутый в последнем крике рот, выклеванные воронами глаза. И вырванный позвоночник, тянущийся вдоль шеста к земле.

Поохотились твари.

Грек насчитал четырнадцать шестов, занятых человеческими головами. Пять колов с заточенными остриями оставались свободными.

Было еще нечто, от чего бинокль дрогнул в руках у повидавшего многое проводника. Несмотря на то, что подспудно он и ожидал увидеть нечто подобное.

К уцелевшей стене сарая был пристегнут тот, чья участь решена. В ближайшее время ему надлежит занять место на свободном шесте. Железный штырь проткнул тело человека ниже грудной клетки, так, что не были задеты жизненно важные органы. Давно запеклась кровь, пропитавшая защитный комбинезон. Человек дышал. Судорожно, порывисто, на губах пузырилась алая пена. Утонувшие в черных тенях глаза упрямо смотрели прямо перед собой. Изрезанный когтями, с черными полосами запекшейся в ранах крови, человек еще жил.

Лоскут сорванного с черепа волосяного покрова закрывал пол-лица – человека изуродовали до неузнаваемости. Однако Грек его узнал. Это был Леший. Молодой сталкер. Отчаянный и бесстрашный. По пьяни утверждавший, что не может прожить без Зоны и дня. Что жизнь без адреналина скучна и неинтересна.

Они никогда не были друзьями, так, шапочное знакомство, но Грек его узнал. Он сдержал тяжелый вздох. Каждому – свое. Кого изнанка выкрутит, кого кровосос досуха выпьет. Кого комариная плешь раздавит. Всякий знает, хочешь жить долго – в Зону не ходи.

Но спаси нас Зона от такого конца.

Грек опустил бинокль. Все, что хотел выяснить, он выяснил. Понятно, что твари бродят рядом, разве разглядишь невидимок гребаных в бинокль?

Понятно и другое. Надо уходить. По возможности быстро. Об излишней осторожности пока можно забыть – спасибо Лешему, пусть земля ему будет… Пусть смерть его будет скорой.

Не хотелось идти мимо свалки, однако придется. Человек предполагает, а Зона располагает.

– Кто это сделал? – голос Очкарика дрогнул у самого уха.

– Кровососы, кто же еще? – отозвался Грек. – Территорию метят. Чтобы чужая семья знала, кто здесь хозяин.

Грек положил в боковой карман рюкзака бинокль и поднялся.

– Будем уходить. Первым идет…

– Подожди, Грек. – Макс сделал шаг вплотную к проводнику. – Мы что, его здесь бросим? Он же еще живой!

И в глазах столько требовательной тоски, что Грек умилился. Точно, не ошибся он в пареньке.

– Вот за это и скажи ему спасибо, – прошипел Грек. – За то, что пока он жив, тебе жизнь сегодня в подарок досталась.

– Не понимаю. Если спасти нельзя, то хотя бы пулю ему, чтобы не мучился. Я с такого расстояния не промахнусь…

– Тебе, дураку, отдельно объясняю: ни один кровосос не отойдет далеко от еще живой добычи. Инстинкт такой у него, сынок. Кончится пища, тогда и будет суетиться. Ты думаешь, один такой тут стоишь и в ту сторону пялишься? Кровососы всей семьей, втроем, у шестов стоят и тебя, дурака, разглядывают.

– Где? – Невольно обернулся в сторону лесопилки Макс.

– В…, – добавил ругательство в рифму Грек. – Мозгами шевели, придурок. Как их увидеть можно, если они в невидимом режиме? Слыхал о таком?

– Да… но… я думал, там мираж будет какой-нибудь, или воздух колыхаться… Нельзя же, в самом деле, чтобы совсем не было видно тела.

– Ты не пугай меня, сынок, – голосом, полным скрытой угрозы, сказал Грек. – Мне убогих в отряде не надо. Забыл, где находишься? Так я тебе напомню, – он аккуратно, но убедительно взял Макса за отвороты куртки и вплотную приблизил лицо. – Трех матерых кровососов в четыре автомата не положим. Первое. Если на свою голову тебе плевать, то у товарищей поинтересуйся, согласны ли они вместо Лешего помучиться… А если решил действовать – вперед. Дождись, пока мы отойдем на безопасное расстояние – и давай. Это второе. А если раздумал, дуй без глупостей вперед. И моли Зону… или бога, кого угодно моли, чтобы Леший, – он кивнул в сторону лесопилки, – еще пожил хотя бы пять минут. Потому что его смерть – это сигнал для кровососов, что пища кончилась и пора начинать новую охоту…

– Грек! – взмолился Краб. – Хватит разговоров, а?

Уже отойдя от гнезда кровососов на безопасное расстояние, Грек продолжал ругаться про себя.

Обязательно в команде такой Робин Гуд найдется. Будет на нервы капать. «Разве мы его бросим… он же еще живой» – мысленно передразнил Макса Грек. Трех кровососов в четыре автомата! Додумался, говнюк. Как будто Грека не волновало, что свой брат сталкер так погибает. Но выхода нет. Лешего не спасти, а вот добавить голов на свободных шестах – это запросто.

Тоже, новички, твою мать. Прутся в Зону, ничего не зная о тех тварях, которых в худшем случае предстоит увидеть в первый – а с такой подготовкой – в последний раз. Да Грек на первой ходке знал о повадках здешних обитателей если не все, то многое! А в то время информация была на вес золота. Не то, что сейчас. Когда все, кому не лень, о Зоне пишут.

Умник, – Грек зло сплюнул под ноги, – не удосужился узнать заранее, можно ли убить кровососа вообще и туда же, в Зону лезет. На доброго дядю надеется, который вместо того, чтобы жизнь такому засранцу спасать, между делом еще лекции возьмется читать.

Каждый дурак – как выяснилось, кроме обормотов, идущих следом, знал, что убить одного кровососа в три автомата еще возможно. Самый верный способ, и то, учитывая, что он уже как минимум ранен, и в силу чего потерял способность становиться невидимкой. Тогда автоматную очередь ему прямо в рыло, еще лучше – прямо в раздувшиеся как у осьминога кровососущие щупальца. Туда, в самую середину.

Грек плотоядно прищурился. Тогда тварь получит по заслугам.

Встретить сытую семью кровососов и остаться в живых – таких случаев немало. Гораздо опаснее тварь, потерявшая семью. Выскочит из ниоткуда и уйдет в никуда. А от тебя останется высушенная оболочка.

Макс сопел так громко, что Грек несколько раз порывался сделать ему замечание, но всякий раз передумывал. Что ни говори, лучше иметь дело с десятком Максов, чем с одним Крабом.

Так было и будет. Любит Зона равновесие. Сколько новичков сюда переводил, а всегда такой вот Краб попадется. Однажды, помнится, не так давно, напросились в Зону сразу три таких Краба. Все слова при знакомстве на лету ловили, в рот заглядывали. «Да, командир», «как скажешь, командир». А глаза как у раненого кровососа – злые, безжалостные. Думают, одни они на свете такие умники и все как надо рассчитали: старый придурок в Зону их отведет, места грибные покажет, артефактов дорогих под завязку наберет, а на обратном пути у кордона мы его и грохнем. Втроем для верности – как ни справиться?

Греку в тот раз и головы ломать не пришлось, новичков разгадывая. Все у них на мордах было написано. Психология, она, брат сталкер, годами нарабатывается. Ее не то, что не пропьешь – после стакана водки чутье только обостряется. До такой степени, что гнилье издалека чуешь.

Каждый такой Краб самым умным себя считает, будто никто до него до такой штуки не додумался. Все мародеры сталкеров на выходе встречают, чаще у купленной с потрохами «таможни» – есть такой КПП. А этот считает: а на хрена мне под пули подставляться, неизвестно еще кто кого. Пойду я с проводником как новичок. На выходе с Зоны всяко можно уловить момент, когда заснет старый пень и ножиком его по горлу. Риск нулевой, и деньги в кармане. Ему и невдомек, что не он сталкера, а сталкер его использовать будет. Только не слепой случай решает, кому из новичков отмычкой стать, а Грек и решает – какое дерьмо Зоне отдать. На, тебе, Зона, не жалко. Есть у выхода участочек неприятный, где аномалии в чехарду играют. Вот для этого Краб и сгодится.

К слову сказать, в тот раз Грек взялся трех Крабов с Зону вести. Не повезло, мужикам, не удался у них план. Один сразу загнулся – на колючку наступил. И не пряталась она особенно, по всем правилам ямка, как стаканом вырезанная, с ровными краями. Прочный как металл росток и проткнул его насквозь. Не повезло парню, в самое интимное место попал. Так и остался навеки «бабочкой».

Второй Краб после этого вроде как не в себе стал. И однажды ночью они с оставшимся в живых Крабом его лишились. Встал чудак, и в Зону ушел. И оружие свое оставил, вплоть до ножа. Тоже в полку убогих прибыло.

Третий потом собачонкой преданной за Греком бегал. Однако, поздно, Вася, пить Боржоми. Веры не было. Хотя и повинился он перед смертью, пока на мельнице вертелся…

Не хотелось идти через кладбище старой техники, копившейся, казалось, со времен Второй Мировой. Грек пришел к выводу, что из двух зол: идти по болоту или по сухому, выбирает свалку. На болоте после каждого выброса такое творится – лишь Зона знает что. К тому же Грек ненавидел болото с детства и ходил туда только в самом крайнем случае. Если риск для жизни одинаков, то уж лучше справляться с опасностями, имея под ногами твердую почву.

На свалку и двинулись, соблюдая максимум осторожности.

Однако нехорошее предчувствие затаилось где-то в районе живота. Сколько ни пытался отвлечься, развлекая себя воспоминаниями о прошлой ходке, все без толку.

И как в воду глядел.

Глава пятая. Красавчик

Красавчик подавил в себе острое желание разбить мобильный телефон о стену мыльного пузыря. Подумать только, каких-нибудь двое суток назад он воспринимал чертов мобильник как часть прежнего мира, оставленного за кордоном. Всего ничего и понадобилось для того, чтобы поменять мнение на противоположное – посидеть в мышеловке.

Сжимая в руках ненужный мобильник, Красавчик с тоской посмотрел на черный экран. Больше всего эта вещь походила на насмешку. Мертвая. Такая же мертвая как Зона. Это она, хитрая, продажная, перекроила всех по своему образу и подобию. Все у нее шиворот – навыворот. Мертвое в живом, живое в мертвом.

Да будет свет, да будет тьма…

Здесь свой творец – Зона. Да будут твари дрожащие… И создала по образу и подобию своему… человека? Кто сказал – человека? Может кровосос – по образу и подобию. Или контролер. Пожалуй, Красавчик рискнул бы поставить именно на контролера.

И будет каждому по вере его. Точно. А тут в Зоне и ходить далеко не надо. Хочешь, чтобы воздалось сразу и при жизни? Тогда топай к «исполнителю желаний». Говорят, самый сильный артефакт в Зоне, любое желание исполняет, что бы ни попросил. Многие ходили туда. Никто живым не вернулся. По всей видимости, расщедрилась Зона – столько отсыпала, что не унесли.

И ему по вере воздалось. Что хотел, то и получал. Хотел артефактов редких – пожалуйста. Хотелось везенья – и тут слова поперек никто не сказал. Чутья побольше, чтобы ловушки издалека чувствовать – и это без проблем.

И смерть досталась на славу. Мышеловка. Для мыши серой, чтоб много на себя не брала. Кто ты? Тварь дрожащая. Хлоп – и нет тебя. И никогда не было.

Сталкер глубоко вздохнул, чтобы привести в порядок мысли, и опять ему показалось, что воздух на исходе. Он задержал дыхание. И не дышал до тех пор, пока не потемнело в глазах. Потом осторожно выдохнул и стал дышать расчетливо и экономно.

Так уже случалось не раз. Вдруг начинало казаться, что воздуха нет. Внутри нарастала волна не отчаянья, скорее бешенства. Пока он гасил в себе очередной приступ, постепенно успокаивался. Время шло, Красавчик забывался, и дышалось по-прежнему легко.

А через пару часов все начиналось сначала.

Вода капала. Сначала пауза длилась пять секунд, потом десять, потом пятнадцать. И опять все возвращалось к началу.

Оттого, что не было возможности заткнуть неизвестный источник, сталкер смирился со звуком. Стук капель о каменный пол вскоре перестал его раздражать.

Есть не хотелось. Он заставил себя раскрыть пачку галет и долго жевал, уставившись в земляной пол. Потом достал флягу и запил несколькими глотками воды. Не потому, что больше не хотелось – с жаждой дело обстояло с точностью до наоборот. Пить хотелось отчаянно.

Впервые испытав приступ жажды, Красавчик поймал себя на мысли, что воды при самой строгой экономии хватит максимум на два дня. Дальше будет плохо. И тогда он подумал о том, что звук капающей воды послан ему в наказание, чтобы напоследок помучился. Как там был наказан Тантал? Стоя по колено в воде, он не мог напиться? Похоже.

Да, практически, то же самое.

Он задавил мысль на корню и больше к ней не возвращался. Пока вода булькала во фляге, вопрос о наказании снимался с повестки дня.

Мочевой пузырь не напоминал о себе часов десять. О большем и думать не приходилось. Голодный паек, он и в мышеловке голодный паек.

Как ни странно, но в ловушке запах долго не держался, а ведь Красавчику пришлось несколько раз пользовать мышеловку в качестве туалета. А может и держался, только со временем он к нему привык.

Смочив пересохшие губы водой, сталкер вспомнил, как набирал воду из Живого источника. Вода чистая, холодная лилась по рукам, затекая в рукава. Он тогда еще поморщился. Знал бы заранее, что предстоит…

Что тогда? На неделю вперед все равно не напьешься. И не надышишься. Все случилось так, как случилось. Будет еще Зона с каждым червем считаться!..

* * *

…Вода чистая, холодная лилась по рукам, затекая в рукава. Красавчик недовольно поморщился.

Повязку на левой руке, отмороженной в снежке, пришлось поменять. Пузыри лопнули и присохли к бинтам. Так, что Красавчику пришлось некоторое время держать руку под водой, дожидаясь, пока повязку можно будет безболезненно снять. Он наложил новую, предварительно смочив ее в растворе антисептика. Потом с трудом натянул сверху перчатку с обрезанными пальцами. Плевать, что кожа треснула в нескольких местах, зато теперь белый цвет бинта не слишком бросался в глаза.

Серая облачность долго копила влагу и, наконец, разразилась мелким дождем.

Красавчик поднял капюшон, застегнул клапан, чтобы материал плотнее прилегал к голове. Мелкие капли дождя зашуршали по непромокаемой ткани. Сталкер вздернул лямки рюкзака выше, чтобы не давили на плечи, поправил автомат и пошел вперед, оставляя за спиной Живой источник.

Морось влажной паутиной липла к лицу. Проселочная дорога, которую не тронула вездесущая трава, пылила. Напитанная влагой пыль постепенно прибивалась к земле.

Дорога не сдавалась. Она хранила свою историю от посягательств Зоны. В сухой почве четко отпечатались следы автомобильного протектора. Будто оставленные вчера буксовавшим после сильного дождя автомобилем. Следы так и не смогли слизать ни ливни, ни весенние паводки. Зона не оставляла попыток стереть всякое воспоминание о человеческой деятельности. Постепенно усиливающийся дождь собирался в ямах, рытвинах, сливался в лужи, размывая почву. Красавчик не первый раз сворачивал на проселочную дорогу: шло время, и куда-то уходила вода. А следы от автомобильных покрышек никуда не девались.

Красавчику нравилось тешить себя мыслью о том, что не всё здесь живет по законам Зоны.

Простая мысль о том, что и чудесное противостояние дороги тоже не что иное, как перерождение, идущее вразрез с законами природы, не приходила ему в голову.

Дождь все усиливался. Занятый своими мыслями, сталкер продолжал идти вперед. Он не чувствовал усталости, хотя с утра отмахал в общей сложности километров двадцать. Может и больше. Дважды приходилось с запасом огибать новоявленные ловушки. Искрили батарейки, выбрасывая в разные стороны короткие ослепительные молнии. Такую аномалию, ведущую себя крайне непредсказуемо, приходилось обходить стороной. Вела она себя каждый раз по-разному. Однажды можно было пройти недалеко от эпицентра – и ничего. А в другой раз и далеко обходишь, а только чудом останешься цел. Четких границ батарейка не имела, и достать могла и на приличном расстоянии.

Не имея желания проверять на собственной шкуре длину молнии, Красавчик пошел кружным путем. Чуть позже он едва не вляпался в вакуумную яму, и то по собственной глупости, отвлекшись на грызню слепых собак, занятых дележкой свежей добычи. По кускам камуфляжа, вперемешку с окровавленными кусками мяса, Красавчик сделал неутешительный вывод. Перед дождем ветер стих, и безвоздушная ловушка не проявилась столь впечатляюще. Почувствовав удушье, сталкер сделал шаг назад. Разумное решение – и он это знал. Однако несмотря ни на что, всякий раз, когда случалось сталкиваться с воздействием ловушки, Красавчик с трудом справлялся с острым приступом паники, который толкал тело вперед.

С тех пор прошло два часа. Серое небо наливалось чернотой. Клубились тучи, сплошной стеной выкатываясь из-за горизонта. С запада надвигалась гроза. Дикая и необузданная, как сама Зона.

Мысль о крыше над головой, как несбыточная мечта, не приходила сталкеру в голову. Самое большее через час начнется гроза, от которой нет спасенья. Ливень – это цветочки. Ягодки представляли собой молнии, большей частью не линейные, а шаровые. К тому же в поле, лежащем по левую руку, наверняка найдется пара тройка батареек. Когда все это вместе взятое сдетонирует, по полю покатятся сотни плазмоидов, заключенные в магнитную оболочку. Иными словами, волна шаровых молний, только и ищущих во что бы разрядиться, накроет все на своем пути. Рассчитать, сколь глубоко пойдет приливная волна не дано никому. В силу вышеперечисленных причин, убираться с линии грозового фронта следовало не быстро, а очень быстро, если вообще таковая возможность еще имелась.

Красавчик перешел на бег, стараясь не упускать из виду возможные ловушки. Он бежал, не оглядываясь, не пытаясь прикинуть на глаз расстояние, отделяющее его от локального светопреставления. Ясно было по усиливающимся порывам ветра, бьющим в левую щеку, что гроза надвигалась.

Тропа, по которой бежал Красавчик, отделяла лес от поля и вела к развалинам молочной фермы. Судя по светлому небу, там проходил край грозового фронта.

Кроме пути вперед, имелась еще дорога назад – но так можно было возвращаться до бесконечности и никуда в конечном итоге не придти. Если свернуть в лес, то в паре километров отсюда начиналась каменная гряда. Забравшись повыше, можно рассчитывать на спасенье. Но именно в том направлении движется гроза. И там, у нагромождения каменных валунов рванут шаровые молнии. Невозможно представить, как поведет себя высвобожденная при взрыве плазма. Вихревые потоки устремятся в разные стороны. Не хотелось проверять на себе, какую высоту пробьет разряд. В противном случае, одним сталкером станет меньше. Вполне возможно, что после грозы и от каменной гряды останется одно воспоминание.

Еще спасибо следует сказать, что не закрутилась грозовая туча в воронку – верный признак надвигающегося выброса. За все время, прошедшее с образования Зоны, никто так и не научился предсказывать точное время очередного выброса. Ни ученые – так и не уяснившие природу его образования, ни сталкеры – обладающие феноменальным чутьем. «Приблизительно на днях» – вот и весь прогноз. Поэтому по старинке пользовались народными приметами. Одна из них гласила: увидел в небе воронку, прячься под землю. Иначе накроет. Жив, может, и останешься, но нужна она тебе, такая жизнь?

Гроза стремительно приближалась. Вздувшиеся бока черных туч резали ослепительные полосы. Ударил в землю первый разряд молнии, соединившийся с оглушительным громовым раскатом.

Красавчик мчался со всей скоростью, на которую был способен, невзирая на возможную опасность влететь со всего маху в аномалию, притаившуюся в ожидании таких вот расторопных. Ему казалось, что стоявшая у развалин молочной фермы водонапорная башня, служившая ему ориентиром, нисколько не приблизилась с тех пор, как он перешел на бег. Участившиеся удары молний придали ему сил. Он бежал, и ветер свистел в ушах. Капюшон давно сбило с головы. Мокрые волосы липли ко лбу. На дороге распласталась черная вмятина комариной плеши, и драгоценное время ушло на то, чтобы попытаться за максимально короткий промежуток определить границы.

Сталкер возобновил бег, до рези в глазах вглядываясь в тропу, стелющуюся под ногами.

Сильный дождь сменился ливнем. Порывы ветра доносили близкое дыхание озона.

В сгущающейся тьме Красавчик имел лишь отдаленное представление о том, откуда ждать опасности. Он упрямо бежал вперед, полагаясь на собственное чутье. Каждая минута отсрочки, дарованная грозой, подпитывала надежду на то, что он успеет добежать до развалин фермы.

Вдруг посветлело. На фоне темных облаков, освещенная отблеском молний, возникшая ниоткуда водокачка показалась инопланетным кораблем, зависшим высоко над землей.

Гроза обрела полную мощь, когда до молочной фермы оставалось метров триста.

Вокруг завыло, затрещало. Взметнулись вверх пласты черной земли, сливаясь с низким небом. Стало светло как в солнечный день. Громовые раскаты слились в один оглушающий, не прекращающийся ни на секунду, грохот.

Отвечая на разряды, идущие с неба, на поле детонировали первые батарейки. Клубы плазмы, возникающие на месте разряда многочисленных молний, разделялись на отдельные плазмоиды, заключенные в магнитную оболочку шара. Ураганный ветер гнал по открытому пространству сотни шаровых молний. Ослепительно белые, они постепенно наливались темно-красным светом. Мощные электрические разряды били вдоль поля. Занялись огнем первые деревья, стоящие у края. Яркое пламя пылало недолго – усиливающийся ливень мгновенно гасил факелы.

Красавчик не видел разгула стихии. Ему несказанно повезло. Зона оставалась к нему благосклонна: ветер не сменил направление, и гроза по-прежнему продвигалась на восток.

Здесь, у границы грозового фронта, небо прояснилось. Шел дождь. Красавчик даже обрадовался каплям дождя, что студили разгоряченное лицо. Грохотало, правда, так, что он совершенно оглох. Главное – он жив, остальное значения не имело.

Бывшая молочная ферма пустовала. Обычно подобные развалины становились пристанищем для псевдоплоти. То ли гроза распугала тварей, то ли они ушли заблаговременно, покинув место постоянного обитания, – неизвестно. Так или иначе, вокруг не оказалось ни души.

Ферма – всего лишь полуразрушенный сарай с остатками крыши. Земляной пол, почти скрытый за кучами застарелых фекалий, вперемешку с гнилой соломой. Железная лестница – ступенька через две – вела на второй этаж, в производственные помещения.

Громовые раскаты постепенно затихали. После дикого разгула стихии шум дождя, сквозь дыры в потолке заливавшим пол, казался шелестом листьев на ветру.

Еще вчера Красавчик не поленился бы обследовать ферму.

Во-первых, на предмет наличия артефактов. В таких вот местах, где редко появляются люди и велика вероятность встретить что-либо стоящее. В том, что люди сюда давненько не заглядывали, Красавчик не сомневался. Одно дело пара тупых как валенок особей псевдоплоти – одним выстрелом их легко отогнать на безопасное расстояние. И совсем другое – стадо. Такое же тупое, только к тому же и агрессивное. Тут уж как бы наоборот не получилось. Не ты их, а они тебя скорее отгонят на безопасное расстояние. Потому что на все стадо патронов может и не хватить. Псевдоплоть тварь настолько же тупая, насколько и живучая.

Во-вторых, после забега на длинную дистанцию сталкер нуждался в заслуженном отдыхе. На заброшенных народнохозяйственных объектах всегда отыщется укромный уголок. Особенно этажом выше, куда псевдоплоти не добраться в силу природных особенностей. Иными словами, свинья – она и есть свинья. Несмотря на массу новых приобретений: огромное мясистое тело, рост повыше быка, толстую шкуру, которую не каждая пуля возьмет, и копыта, способные пробить древесину.

Еще вчера Красавчик обследовал бы развалины без опаски. Сегодня, после случая с Полтергейстом, угодившим в комариную плешь и тем самым развеявшим по ветру миф о хваленом чутье порожденцев Зоны, желания обследовать окрестности поубавилось. Может так статься, что внизу валяется в грязи стадо псевдоплоти, а этажом выше уютно расположилась изнанка…

Красавчик все равно туда полез. Чертыхаясь и подтягиваясь на ржавых перилах железной лестницы, едва державшейся на выбитых из стены скобах. И нашел ровно половину из того, что хотел – закуток, где можно отдохнуть, не опасаясь нападения. Однако, как в том старом анекдоте, настроение уже было не то.

На втором этаже обнаружилась комната с выбитой дверью. Шесть квадратных метров, с покосившимся диваном, из которого торчали пружины, разбитый стол и старый телевизор без кинескопа, – полностью отвечали непритязательным запросам сталкера.

– Со вкусом отдыхали доярки, – буркнул себе под нос Красавчик.

Он устало опустился на диван, тут же завалившимся под тяжестью его тела на одну сторону.

– Плевать, – опять сказал Красавчик и удивился. Чего это он так разболтался? Не иначе человеческая обстановка воздействует на него таким пагубным образом.

Окно, заколоченное досками, не служило препятствием для ветра, проникающего в щели. В комнате стояла темнота и, наверное, поэтому, перекусив и хлебнув за собственное спасенье из фляги чуть больше привычных глотков, отпущенных на день, Красавчик потерял счет времени.

Стояла тишина. По подоконнику барабанил дождь. Где-то внизу поскрипывала железная лестница…

Красавчик очнулся от звука человеческих голосов.

– Все чисто, Сэмэн.

– Хромой, наверху посмотри.

Голоса затихли. Послышался шум приближающихся шагов. Кто-то взялся за лестницу, по которой Красавчик недавно взобрался. Он тихо, чтобы не обнаружить себя раньше времени, потянул автомат за ремень. Хотел заранее снять предохранитель, но передумал. Щелчок может выдать его. Начнется стрельба вслепую, что для него, запертого в коморке, наверняка означало смерть.

Встречи с себе подобными в Зоне не всегда проходят в дружеской обстановке. Чаще самый дружелюбно настроенный остается лежать с дыркой в голове.

Красавчик осторожно развернул дуло автомата в сторону дверного проема, выходящего на лестницу. Прошла минута, другая.

Снизу послышалась ругань. Натужно заскрипела лестница.

– Нет, Сэмэн, туда не залезть. Здесь все сгнило. Сейчас поднажму, и вся эта хрень полетит на фиг.

Хромой, по всей видимости, оказался тяжелее, или малость трусоват.

– Ладно, Хромой, не парься. Я по привычке. Если и был кто, так грозой всех унесло. Скажи Свистуну, пусть сюда этого козла тащит. Вон и крюк подходящий имеется.

– Ага.

Шаги стали удаляться.

Кличка Хромой – ничего не говорила Красавчику. А вот Сэмэн – сказала больше, чем нужно. Известный в Зоне персонаж. Один из вдохновителей легендарного движения «Патриот», давно набившего оскомину. Пользуясь подсказкой известного в советские времена кинофильма, краткая характеристика Сэмэна звучала бы следующим образом: умен, образован, беспощаден к врагам «Патриота», в связях с мутантами, порочащих его, не замечен.

Что еще? Ах, да – истинный землянин. Последнее дополнение не лишено оснований, поскольку девиз «Патриота» гласил: «Если Зона – это вторжение, твой долг защитить Землю». Кажется так, если Красавчику не изменяла память.

Да и первая часть характеристики не лишена подтекста. Как-то Красавчику попалась в руки брошюрка, где черным по белому выкладывались основные принципы группировки «Патриот». Все примерно сводилось к следующему. «Убивай каждого, убивай не останавливайся, если перед тобой выходец с Зоны, не сегодня – завтра он станет мутантом».

С патриотовцами встречаться не хотелось. Если вне Зоны с ними вполне можно было поговорить за бутылкой водки, то в Зоне крутые ребята разговорчивостью не отличались. К стенке, конечно, не поставят…

Подумав немного, Красавчик заменил «конечно» на «наверное». Так, решил он, ближе к истине.

Красавчика беспокоила суета, начавшаяся ниже этажом. И не столько сама суета, сколько отсутствие информации. Кроме того, диван, на котором он сидел, мог подвести в любой момент. Сталкер осторожно перенес вес тела на левую ногу, стараясь определить момент, когда ржавые пружины беззвучно распрямятся. После минуты – другой мучений, операция завершилась успешно.

Не выпуская автомата из рук, Красавчик медленно поднялся и двинулся к дверному проему. Осторожно, стараясь лишний раз не дышать, он выглянул за угол.

Сэмэн правильно рассчитал: крюк, вбитый в кирпичную стену, ему пригодился. На стене, подвешенный за связанные над головой руки, висел человек. Его босые ноги не касались пола. Лицо представляло собой грязно бурое месиво. Правый глаз настолько заплыл, что, казалось, его нет. Изо рта по подбородку текла кровь. Разорванный в клочья комбинезон едва прикрывал израненное тело.

Вокруг стояло пятеро человек. В полной выкладке патриотовцев: балаклавах, черных комбинезонах с эмблемами на рукавах.

– Еще брыкался, сука. – Один из бойцов прикладом автомата ударил подвешенного в живот. Тот дернулся и мучительно застонал.

– Оставь, Хромой. Я поговорить с ним хочу. Напоследок. – Высокий, крепкий Сэмэн шагнул вперед, ближе к подвешенному на крюке человеку. – Я приказал тебе стоять, тварь? Отвечай.

– Да, – сдавленно захрипел человек. В горле его забулькало. Он откашлялся, и изо рта потекла кровь.

– Так. Я приказал тебе стоять. Почему ты не выполнил приказ?

– Ты… убил бы.

– Так. Значит, ты знал, что виноват. И вместо того, чтобы выслушать приговор как положено, ты начал стрельбу.

– Серого ранил, падла, – не сдержался Хромой.

– Подожди, – Сэмэн жестом приказал Хромому замолчать. – Ты начал стрелять.

– Я боялся… убьете.

– Ты знаешь, мутантам не место за кордоном. Зверь должен жить в логове. Или поблизости. Я тебя позавчера видел в «Приюте», среди нормальных людей.

– Я… Сэмэн… я не виноват.

– Ты появился вне Зоны. Ты несешь людям заразу. Отсюда, с Зоны. Ни в чем не повинным людям. Завтра таким же уродом как ты, станет твоя мать. Или жена. Что ты скажешь на это?

– Я… не виноват, – хриплый голос окреп, – мне просто не повезло, Сэмэн. Я под выброс попал. Мне просто… не повезло.

– Каждый раз я слышу одно и то же. Тебе повезло, сталкер. Еще как повезло. Ты пережил выброс и остался жив. Зона подарила тебе вторую жизнь – с ней и живи. А ты? Ты потащился к людям.

– Сэмэн… не убивай. – Заплывший глаз приоткрылся. – Я обычный человек. Я останусь в Зоне… навсегда. Не убивай.

– В Зоне, значит. – Сэмэн наклонил голову, рассматривая что-то у себя под ногами. – Как я могу верить человеку, в котором ничего человеческого не осталось? – задумчиво спросил он. – Ты когда мутировать начал? Правду! – жестко приказал он. – Говори мне правду.

– Месяц… два назад.

– Врешь. Мутации далеко зашли. Все полгода, а то и больше. Ты мутировать начал, какого черта к людям пошел? Почему не к доктору, который в Зоне живет, как считается, безвылазно? Говорят, он чудеса творит с такими, как ты. Не лечиться ты пошел, а понес заразу людям.

– Прости… не убивай…

– Раньше, в средние века, во время эпидемии убивали не только больного чумой, но всех его родственников – во избежание. У тебя есть семья, сталкер?

– Есть… была жена.

– Я передам ей от тебя привет.

– Не надо, Сэмэн, я прошу тебя, она обычная женщина. Она здесь ни при чем. Ты же знаешь, мутации не передаются. Я пережил выброс…

– Твоя жена общалась с тобой, возможно, ты занимался с ней сексом. Неизвестно еще, что у тебя за мутация, возможно, со временем зараза передастся и ей. И потом, нет веры женщине, которая, зная, что с тобой происходит, не пришла к нам. Ведь знала?

– Нет, Сэмэн, не знала. Мы раньше расстались. Давно. Не трогай ее! – взмолился приговоренный.

– Ты знаешь, во мне нет жалости к предателям. Но ребятам легче будет творить правосудие, когда они узнают правду. Не так-то просто убить женщину. Сам понимаешь, там, за кордоном, другие порядки. Ответь мне на вопрос: она знала, что с тобой происходит?

– Нет! Сэмэн, она ничего не знала! Я говорю правду!

Сэмэн ничего не сказал. Только кивнул Хромому и отошел в сторону. Тот не заставил просить себя дважды. Он медленно двинулся к жертве, доводя ее тем самым до исступления.

– Сэмэн, не надо! Я не вру, поверь мне! – закричал человек.

Жесткий удар под дых заставил его замолчать. Кровь толчками вытекала из его горла, в то время как он открытым ртом пытался поймать глоток воздуха.

Человек, подвешенный на крюке, бился. Капли крови разлетались по сторонам, но Хромой не боялся запачкаться. В руках у него оказался армейский нож. Точным движением он вспорол ткань комбинезона, от которого и так осталось одно название. Когда к ногам упали лохмотья, Красавчик убедился, что Сэмэн оказался прав во второй раз: мутации, действительно, зашли слишком далеко. Даже доктор не сумел бы помочь.

Если бы с приговоренного к казни человека сняли кожу, вряд ли зрелище было бы омерзительнее того, что Красавчик видел сейчас.

Худое, изможденное тело, с вывернутой словно наизнанку грудной клеткой. Ребра, которым полагалось быть внутри, торчали снаружи. Желтые, уродливо изогнутые, они частоколом прикрывали грудь. Издалека казалось, что гигантский паук, оставив за спиной человека вздувшееся брюхо, обхватил его многочисленными лапами.

– Посмотрим. – Услышал Красавчик голос Хромого. – Посмотрим, что ты, падла, прячешь там внутри.

Острый нож, пройдя между ребрами, разрезал кожу. С неприятным звуком лезвие задело кость, глубже погружаясь в тело. Густая, черная кровь заполнила межреберное пространство. Набухла и потекла по животу тягучей, дымящейся струей.

Человек пронзительно закричал.

– Убей меня, Сэмэн, убей! – он кричал, давился кровью, дергался, пытаясь прекратить пытку, но пощады не выпросил.

Хромой продолжал работать ножом, снимая с корчащегося от боли тела пласты кожи.

Ребра приговоренного дрогнули, и Красавчик вдруг решил, что сейчас грудная клетка распахнется, как створки раковины, обхватит стоящего рядом Хромого. И тогда палач станет жертвой. Но ничего похожего не произошло. Человек выгнулся дугой, касаясь пятками и затылком забрызганной кровью стены. Голова его бессильно упала на грудь.