Джеймс Фелан

Карантин. Одиночка. Эпизод 3

Все события и персонажи в этой книге, за исключением всем известных, являются вымышленными, а любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, носит случайный характер.

Посвящается памяти сержанта Бретта Вуда, безупречного солдата и настоящего друга

Иначе, чем другие дети,

Я чувствовал и все на свете,

Хотя совсем еще был мал,

По-своему воспринимал.

Мне даже душу омрачали

Иные думы и печали,

Ни чувств, ни мыслей дорогих

Не занимал я у других.

То, чем я жил, ценил не каждый.

Всегда один.Из стихотворения Э. А. По «Один» (Перевод Р. Дубровкина)

Alone

Quarantine

James Phelan

© James Phelan 2011 This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agancy.

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2013

1

Утром мы хоронили самку снежного барса. Над землей клубилась предрассветная дымка; на холодном зимнем Манхэттене было необычайно тихо – такого гнетущего беззвучия я еще ни разу не ощущал. При сером утреннем свете, в котором окружающий мир казался совершенно бесцветным, мы выкопали яму. Рядом, на белом снегу, чернел холмик смерзшейся земли на могиле первого барса, похороненного накануне.

Рейчел, взвалившая себе на плечи бремя заботы об обитателях зоопарка, не настаивала на похоронах, закопать барса нас убедила Фелисити. Может, она пыталась таким образом задержать меня – вдруг я передумаю уходить; или надеялась на чудо, на то, что появятся люди и спасут нас. Только вот мы не знали наверняка, остались ли кроме нас другие нормальные люди, не знали, где их искать, сколько их. Именно поэтому я не имел права отсиживаться за надежными кирпичными стенами зоопарка: чтобы выжить, мы должны были сами действовать, сами искать.

Как умели, без лишних слов и эмоций, мы закопали снежных барсов в вольере, где они раньше жили. У Фелисити глаза оставались сухими, Рейчел беззвучно плакала. Я и две мои подруги молча вспоминали двух красивых и мощных животных: они никому не причинили вреда, а их жестоко, предательски убили под покровом темноты те, кто не мог утолить жажду крови.

Где-то близко, скорее всего на Пятой авеню, рухнуло здание.

– Совсем рядом, – испуганно произнесла Фелисити.

Я кивнул. Слова Фелисити потонули в гомоне. Крики и вой перепуганных животных сложились в подобие мрачной скорбной песни – звери будто знали, что шансов на спасение у них остается все меньше и меньше.

– Ненавижу, когда они такое устраивают, – сказал я Фелисити в самое ухо, чтобы меня было слышно сквозь крики птиц и морских львов.

Я чувствовал себя так, будто спрятался от Охотников за машиной и неожиданно врубилась сигнализация. В городе, где царит тишина, мы наделали столько шума, что неизбежно должны были оказаться в центре внимания.

– В такую тихую и ясную погоду их крики слышны на всю округу, – добавил я.

Но этим утром Охотники так и не появились – будто в дань уважения к мертвым. Хотя кого я пытался обмануть? Им плевать на чувства, плевать на горе, равно как и на нормальную еду, одежду, крышу над головой, – по крайней мере, тем, которые охотятся на людей и становятся сильнее. По иронии судьбы Охотники, которые понемногу вспоминали нормальную жизнь и овладевали самыми простыми умениями, на глазах теряли силы. К тому времени, как влияние вируса ослабнет и они научатся находить пишу и прятаться, будет слишком поздно: если не агрессивные Охотники, то холод уничтожит их.

Превратись Калеб в покорного Охотника, которому нужна только вода, я бы разыскал его и заботился о нем, но он стал чертовым монстром, готовым на все ради крови, а значит, сделать с ним ничего нельзя – сомнений никаких. При столкновении с такими исход только один – смерть. Остается ли для Калеба хоть толика надежды на спасение? Вряд ли. Имею ли я право вычеркнуть его из своей жизни? Нет.

Готовый к дороге рюкзак стоял тут же в вольере, прямо на земле. Когда убили барса, я готов был бежать из зоопарка. Но теперь моя уверенность ослабла. Меня грызло чувство вины за то, что я хочу уйти. Сначала нужно успокоить Рейчел, помириться с ней. Она наговорила много злых, неприятных вещей – мне даже показалось, что это конец. Но в миг, когда перестало биться сердце большой кошки, и мои, и ее доводы, которые каждый из нас так горячо отстаивал, потеряли всякий смысл. Да, пусть я жестокий и бессердечный, но именно смерть животного и необходимость похоронить его задержали меня.

При одной только мысли о том, что надо куда-то идти, навалилась страшная усталость, руки и ноги отказывались повиноваться. Но я говорил себе, что теперь все будет иначе. Просто должно быть иначе. Две с лишним недели со дня атаки я вел себя неправильно: прятался сначала в Рокфеллеровском небоскребе, затем в зоопарке, в книжном магазине у Калеба. Я хотел укрыться от опасностей, не желая понимать, что это давно невозможно, если вообще когда-либо было возможно. Я убеждал себя, что нахожусь на правильном пути и все делаю верно, что я двигаюсь вперед и приближаюсь к спасению, а на самом деле ходил кругами. Настало время все изменить, сделать по-настоящему решительные шаги, до того как…

А до чего? Откуда мне знать, что случится дальше? Атака моментально уничтожила пятую часть города. И вот почти три недели каждый день что-нибудь взрывается, вспыхивает пожар за пожаром, рушатся здания, будто напоминая: худшее впереди. Игра не закончена, у них – кем бы эти «они» ни были – еще многое припасено для нас.

– Тебе нужно поспать. – Голос Рейчел вернул меня к реальности.

Мы не сомкнули глаз сегодня ночью, а впереди у обоих был тяжелый день и масса дел.

– Тебе тоже, – ответил я.

– Я не собираюсь уходить.

– Не переживай за меня.

– Все равно вздремни хотя бы часик до ухода.

– Нет. Я не смогу уснуть.

Она вытерла лицо рукавом. Изо рта валил пар. Фелисити пошла отдыхать. Скорее всего, решила оставить нас наедине. Мне казалось, что Рейчел хочет мне что-то сказать.

– Рейч?

Она подняла на меня полные слез глаза.

– Что случилось?

– Джесс… Джесс, ты ведь понимаешь, что не виноват?

– В чем не виноват?

– В том, что случилось с Калебом.

– Да, – ответил я, скрестив руки на груди. – Я всего лишь собрал нас вместе, да?

– Джесс…

– Я заставил его выяснить, что стало с его другом, с родителями, поэтому я должен чувствовать себя немного, так сказать, ответственным…

– Все… все, что ты делал в эти дни, ты делал для нас, для того, чтобы мы остались в живых.

Я делал то, что казалось мне правильным. Я сам слишком долго не желал принимать реальность и, с первого взгляда заметив такое же нежелание у Калеба, заставил его съездить в родительский дом. «Через некоторые вещи обязательно надо пройти», – сказал я ему. Он не стал рассказывать, что застал дома, но и без слов было ясно. Он увидел, что случилось с родителями, и понял, чего он лишился – лишился всего, навсегда.

Я вспомнил еще кое-что.

– Он… он хотел спасти раненого солдата, – сказал я. – Он рисковал жизнью, чтобы спасти незнакомого человека. А я… я хотел спасти свою шкуру.

– К чему ты ведешь?

– Он – помогал, а я – нет. Я не знал, что делать. И просто сбежал. Когда я был нужен Калебу – по-настоящему нужен, – я его предал.

– Ты не мог ничего сделать, ты не мог помешать тому, что случилось.

Слова Рейчел на мгновение повисли в воздухе. Я молча смотрел на свежий черный шрам на теле земли, окруженный глубоким снегом. На каждом выдохе изо рта вырывалось облачко густого пара.

– Тебя не было там, Рейч.

– От тебя ничего не зависело.

– Ты не видела его пустого взгляда. Не видела, как он пил, пил кровь из тела убитого солдата. Лакал, как животное.

– Я понимаю, что ты чувствуешь. – Рейчел серьезно смотрела мне в глаза. – Ведь с моими барсами произошло то же самое. Сумела бы я предотвратить их смерть, окажись я рядом той ночью? Конечно нет. Меня бы тоже убили.

– Калеб спас меня, неужели ты не понимаешь? – Я сделал несколько шагов вдоль стены вольера. – На его месте мог оказаться я – должен был оказаться я, и никто другой. Ведь из нас четверых именно мне не терпелось выбраться из этого чертового города, именно я вечно вас…

– Джесс…

– Я не могу, не могу оставить все как есть, не могу забыть о нем, не могу плюнуть на его судьбу. Для меня это важно, потому что…

– Почему, Джесс?

Я прислонился к большому поваленному дереву – весь ствол был в глубоких царапинах от когтей снежных барсов – и, делая глубокие вдохи, постарался перебороть тошноту. Рейчел положила руку мне на плечо и тихо сказала:

– Мы выберемся. Все. И Калеб тоже.

Я кивнул. Хотелось верить в ее слова.

– Он поступил так, как поступил бы ты на его месте, как поступил бы любой из нас.

На глаза наворачивались слезы.

– Этого никто не знает.

– Я знаю.

Она стояла совсем рядом, так, что чувствовалось тепло ее тела.

– Спасибо, – сказал я.

Это хорошо, что она думает вот так, а не по-другому. Я встал, Рейчел на секунду приобняла меня, и мы вместе пошли к центральному водоему.

Возле ворот зоопарка я остановился, подтянул стропы рюкзака. В кармане лежал заряженный пистолет, но он больше не прибавлял мне уверенности – наоборот, в новом мире оружие казалось всего лишь тяжелым куском металла.

– Послушай, Джесс, – заговорила Рейчел; до сих пор я ни разу не видел столько грусти в ее во взгляде. – Все эти восемнадцать дней я знала, что рано или поздно мне придется уйти, оставить их.

– Ты хочешь сказать…

Она перевела взгляд с животных в клетках на меня:

– Я хочу сказать, что да, я готова уйти…

Я улыбнулся, а она добавила:

– Разыщи людей в Челси Пирс. Узнай, готовы ли они вместе с нами выбираться из этого ночного кошмара.

В окне второго этажа кирпичного арсенала виднелась фигура Фелисити. Она наблюдала за нами.

– А если Калеб ошибся? Или они уже ушли? – спросил я.

– Тогда мы будем выбираться сами.

Рейчел отперла ворота, выпустила меня и сразу же закрыла замок. Теперь нас разделяли прутья решетки. Улыбнувшись, Рейчел сказала:

– Ты найдешь их там. Калеб не ошибся. Он был хорошим парнем.

– Он до сих пор хороший парень.

Я развернулся и пошел. Рейчел крикнула мне вслед:

– Будь осторожен!

Один, я уходил пустыми улицами. Со дня атаки прошло восемнадцать дней. Восемнадцать дней я делал все, чтобы не погибнуть от рук людей, зараженных страшным вирусом. Мой путь лежал через парк. Нетронутый снег предательски скрывал обломки и осколки, на которых то и дело скользили ноги. От еще свежего трупа брызнули во все стороны крысы. Как же я ненавидел этот город!

2

Утро выдалось холодное и сырое. Пронизывающий ветер хлестал в лицо мокрым, липким снегом. Придавленный свинцово-серым февральским небом, под завывания ветра, я шагал на юго-восток сквозь колкие ледяные струи. За эти дни я научился «читать» погоду. При сильном снегопаде рано темнеет, так что не понять, сколько на самом деле времени, и невольно поддаешься ложному чувству спокойствия, потому что ничего не видишь и не слышишь, даже если где-то притаилась опасность. Что готовит мне сегодняшний день? Выделится ли он из череды других?

Я спрятался под навесом, чтобы немного отдышаться. Под таким же однажды я укрылся от непогоды с девушкой. Ее звали Анна. Мы поцеловались. Это был мой первый поцелуй: в этом городе, с девушкой, которую я больше никогда не увижу. Меня тогда обдало жаром, засосало под ложечкой. Может, я такого больше никогда не испытаю. Ее губы пахли клубникой. На лице невольно появилась улыбка, я облизал пересохшие, потрескавшиеся губы, и на мгновение мне показалось, что я снова чувствую тот вкус.

Как и многим другим, Анне не суждено было вернуться домой. Она погибла во время атаки одной из первых. Но ее смерть хотя бы оказалась быстрой. Я не знаю, верила она в Бога или нет, но очень надеюсь, что она оказалась там, где тепло и солнечно… А я обещаю, когда вернусь домой, в Австралию, не забывать о ней и о других. Когда вернусь. Дом казался далеко, как никогда.

Сквозь низкие зимние тучи пробилось солнце и залило ярким светом дорогу. Возле Гудзона я повернул на юг и теперь шел по улицам западного Манхэттена – впервые. Мне здесь нравилось: да, те же пустынные пейзажи, что и везде, но они обещают что-то новое, неизведанное. Появилось ощущение, что я не случайно оказался здесь. Ноги несли меня на юг.

Еще два квартала мне кое-как удавалось пробираться через искореженные машины и груды обломков, а потом дорога исчезла окончательно. Но что-то будто вело меня этим утром. Я не просто шел по городу – у меня была цель. Раньше я гнался за призрачной надеждой, вел поиски вслепую, а теперь я точно знал, что ищу целую группу здоровых людей, и пусть единственное свидетельство ее существования – слова Калеба.

Если люди, о которых друг рассказал мне, еще в Челси Пирс, я приложу все усилия, чтобы убедить их покинуть Нью-Йорк. Надеюсь, у меня получится. За последние две недели я узнал человеческую натуру – ее лучшие и худшие стороны – гораздо лучше, чем за все шестнадцать лет своей жизни. Пожалуй, слишком наивно полагать, что эти люди поверят мне лишь потому, что мы выжили, что у нас есть общая цель. Но ведь я должен убедить их, правда? Должен доказать, что нужно обязательно выбираться из города, если мы не хотим умереть. Мы с ними заберем из зоопарка Рейчел и Фелисити и вместе отправимся на север.

Я вышел на перекресток, и то, что я увидел, сразу вывело меня из состояния задумчивости. Прямо посреди дороги на утоптанном снегу лежало три тела. Они появились здесь совсем недавно: их еще не засыпало снегом, лица не успели приобрести мертвенно-бледный оттенок, а пятна крови были ярко-красными, даже не начали чернеть на морозе. Они совершенно точно не были Охотниками, как и не казались их жертвами – уж слишком «чисто» их убили.

Я всегда знал, что во время атаки не могли погибнуть и заболеть все, должны были остаться люди, просто я их не видел. Вполне вероятно, ньюйоркцы поступали именно так, как их учили после событий 11 сентября: сидели и не высовывались. Они забаррикадировались в квартирах с набитыми водой и едой кладовками, наглухо законопатили окна, превратив свои жилища в бункеры. Эта версия казалась мне вполне правдоподобной. Но сколько человек способен так прожить? Может, в ответе и таится разгадка? У этих троих элементарно кончилось терпение: они устали ждать и ринулись искать свободу, искать других таких, как я, искать выход. Только у них не получилось. Заметит ли кто-нибудь, что их не стало, будет ли страдать без них?

Я постарался отогнать от себя эти мысли и прибавил шагу, будто я опаздываю, а меня ждут там, куда я иду, надеются, что я доберусь в целости и сохранности.

Но далеко мне уйти не удалось. Я замер от страха. Слух уловил скрип снега под быстрыми шагами нескольких пар ног: людей было много, они бежали, охотились. Я прислушался, попытался их рассмотреть. Наверное, ветер донес звук издалека. Или осыпалась очередная куча обломков, а я решил, что… Меня просто пугает мертвый город…

Но нет, мне не показалось. Охотники были где-то рядом.

Я спрятался в перевернутом школьном автобусе. Ветровое стекло и стекло сзади уцелели, а на месте двери зияла обугленная дыра с рваными металлическим краями. Через выбитые боковые окна, находившиеся почти вровень с землей, намело снега.

Я посмотрел на руку: перчатка разорвана – еще один порез, а ладони и без того искалечены. Я не мог рассмотреть рану, только чувствовал, как сочится под перчаткой липкая, теплая кровь. В пустом автобусе каждый вдох и выдох отдавались шумным эхо. Сквозь грязное, покрытое сажей и пеплом лобовое стекло я увидел, как прошаркали мимо Охотники.

С юга дул сильный ветер. Будем надеяться, он разгонит тяжелые снеговые тучи и унесет бурю, а то и вообще очистит небо над Манхэттеном. Когда опасность миновала, я вылез из автобуса, достал из рюкзака и разорвал запасную футболку, чтобы перевязать руку. Надо было собрать в дорогу аптечку. Закончив с перевязкой, я подтянул стропы рюкзака и зашагал на юг.

На следующем перекрестке резкий порыв ветра принес едкий запах горящего пластика и бензина. Закрыв воротом свитера лицо, чтобы хоть как-то защититься от ядовитого дыма, я побежал и только через два квартала сбавил темп. Я сделал глубокий вдох, и чистый морозный воздух наполнил грудь, обжигая легкие. Вперед.

Не останавливаться. Нужно скорее убраться с этих улиц.

Меня ждала неизвестность. Знакомый, как свои пять пальцев, центральный Манхэттен остался далеко позади. Да, конечно, с каждым шагом росла надежда, вот только когда не знаешь, что ждет за поворотом…

На перекрестках, прежде чем выйти на открытое место, я останавливался и тщательно осматривал дорогу. Главное было держаться подальше от темных фасадов и подъездов, потому что оттуда в любой момент мог выскочить Охотник, и ступать очень осторожно, чтобы вновь не угодить в запорошенную снегом дыру.

На востоке стреляли; за несколькими одиночными выстрелами последовали автоматные очереди. Я сразу же распознал вид оружия, хотя до Нью-Йорка не отличил бы на слух пистолетный выстрел от выстрела из автоматической винтовки. В Австралии я не держал в руках ни того, ни другого и уж тем более даже подумать не мог, что моя жизнь будет во многом зависеть от того, насколько хорошо я умею обращаться с огнестрельным оружием. Но желание остаться в живых научило меня разбираться в винтовках, ружьях и пистолетах. В памяти всплыла прошлая ночь: военные с грузовика стреляют по Охотникам, дрон заходит в атаку…

Стрельба смолкла, вернулось ощущение времени и пространства. Не останавливаться.

На Пятьдесят шестой улице я повернул на запад. Я не ходил по этой улице раньше – никаких сомнений, но она, как две капли воды, напоминала десятки других таких же: волна разрушений сделала манхэттенские улицы одинаково серыми и безжизненно-холодными, будто безумный художник огромной кистью разукрасил весь город страшным орнаментом. Я прошел мимо почтового грузовика; возле такого же мы познакомились с Калебом. Внутри было пусто, ни одного живого существа, только снег и пепел.

На следующем перекрестке я краем глаза заметил шевельнувшееся отражение в треснувшей витрине магазина. Я как раз повернулся спиной к противоположной стороне улицы, и вдруг по блестящей зеркальночерной поверхности скользнула тень.

Люди? Нормальные люди, которые пытаются разобраться в том, в чем разобраться нельзя? Как они отреагируют на меня? А если мои ответы на вопросы, которые они зададут, не придутся им по душе?

Теперь я мог рассмотреть их. Охотники. Заразились совсем недавно и еще не научились драться и убивать. В теплой зимней одежде, к тому же дорогой: в прежней, нормальной жизни эти люди привыкли следить за собой и выбирать лучшее. Но они стали Охотниками и даже в самых роскошных шмотках выглядели дикими, свирепыми животными. Я невольно улыбнулся. Вот они вышли на открытое место. Успею убежать… Как и следовало ожидать, мое появление их обрадовало. Эти шестеро были из когорты тех, кто жаждал крови. От вынужденного заточения они совершенно обезумели.

Я помчался по Седьмой авеню, а Охотники за мной. Им было трудно: за две недели мышцы отвыкли работать, – но боль и напряжение во время бега только злили моих преследователей, а жажда безжалостно гнала вперед.

Заворачивая на Сорок четвертую улицу, я поскользнулся на льду и споткнулся о дорожный знак: согнутый и засыпанный снегом, он перегораживал тротуар. Вперед! Подняться и бежать вперед! На Девятой авеню я притормозил и оглянулся: Охотники нагоняли меня.

На юг, мне нужно на юг! Я бежал на пределе возможностей, скользил и пытался сохранять равновесие, спотыкался, падал, вставал и возобновлял бег. Руки и ноги работали как поршни, сердце толчками качало кровь. В конце квартала я свернул налево и оглянулся: пока не видно…

Вдруг они показались на дороге. То ли зрение сыграло со мной злую шутку, то ли воображение, но казалось, что они ни капли не устали – просто бежали, с каждым шагом сокращая расстояние между нами.

Ноги налились свинцом, но я заставил их повиноваться. Отшатнулся за угол, повернулся и побежал.

На углу Десятой авеню торчала нелепая уродина в полсотни этажей: наверное, здание построили в семидесятых годах, оно казалось совершенно чужим в этом районе. К нему я и направился.

Я успел прочитать на козырьке слова «банк» и «театр», проскочил мимо входа в кафе, развернулся и влетел внутрь. Пригнувшись, я попытался найти засов, но дверь запиралась только на ключ. Я отступил от входа и замер.

Внутри кто-то был. Я чувствовал за спиной присутствие человека…

Покашливание. Мужчина, крупный, взрослый мужчина.

Оборачиваться не хотелось: если мне суждено умереть сейчас, то пусть это произойдет быстро…

3

Я нащупал в кармане «Глок», медленно вытащил его, обернулся…

Шагах в пяти, не дальше, стоял высокий, здоровенный парень лет двадцати пяти – тридцати. Он был по-настоящему огромным, сплошные мышцы: этакий гибрид Существа из «Фантастической четверки» Хеллбоя и Халка – за пару дней с Калебом я успел перечитать кучу комиксов. Темные волосы были сбриты почти под ноль, а из-под ворота рубашки выползала на шею татуировка. Качнулась дверь, и из кухни вышел еще один мужчина, примерно моего роста и комплекции, но значительно старше, лет под сорок, очень бледный и лысоватый.

Мы молча смотрели друг на друга: изучали. Эти двое заметили у меня пистолет, и по их реакции я понял, что они не Охотники.

– Привет, – сказал здоровяк, кусая шоколадный батончик. – Классная штуковина.

Я взглянул на пистолет, но прятать его не стал. Быстро обернувшись, я успел заметить за обледеневшими стеклами движение: Охотники были рядом.

– За мной гонятся. Нужно спрятаться.

– Спрятаться? Зачем? – невозмутимо произнес здоровяк.

– Чтобы нас не убили, – тихо сказал я. – Больше ждать нельзя.

– Кто это?

– Охотники, – прошептал я и, поймав удивленный взгляд, мотнул головой в сторону двери: – Зараженные, которые охотятся на людей, целая группа.

Второй мужчина, тот, что постарше, позвал:

– Быстро, за мной.

Его лицо, обрамленное аккуратной бородкой, казалось добрым и приветливым.

В следующее мгновение мы спрятались на кухне. Через маленькие окошки-иллюминаторы в створках открывающихся в обе стороны дверей можно было наблюдать за тем, что происходит в зале кафе.

– Сколько их? – спросил здоровяк, будто прикидывал, каковы наши шансы, если дело дойдет до столкновения.

По вопросу и тону, которым он его задал, я окончательно убедился, что эти двое – точно такие же случайно уцелевшие во время атаки, как и я.

– Тсс… – зашипел на нас «старший»: он наблюдал за залом через круглое окошко.

За дверью с грохотом упал стул.

В кухне был только один выход, возле которого стояли мы. А если даже и был где-то еще черный ход, я не мог и шага сделать от напряжения. В горле стоял комок. Здоровая рука, сжимавшая пистолет, дрожала, с другой непрерывно капала на пол кровь. Интересно, учуют ли Охотники ее запах? Я сжал кулак и засунул руку в карман огромной спасательской куртки.

Здоровяк откуда-то вытащил предмет, похожий на большой пистолет – оказалось, что это всего лишь видеокамера, – и принялся снимать. Мне почему-то стало спокойно, опасность будто утратила остроту.

– Для истории, – прошептал он. – Мы стали свидетелями исторических событий. Поэтому я стараюсь ничего не пропускать и снимаю все подряд.

Второй мужчина замер у дверей и все так же наблюдал за залом. Стараясь не шуметь, я медленно двинулся к нему, но при каждом шаге мокрые подошвы чуть слышно повизгивали на кафеле, а я невольно пригибался, пока наконец не устроился так, чтобы через щель в створках наблюдать за помещением кафе. Мы трое боялись лишний раз пошевелиться и молча ждали, что будет дальше.

Один из Охотников замер на пороге, спиной к нам. Вполне обычный человек, если бы не круг засохшей крови вокруг рта, который мы успели рассмотреть, пока он стоял к нам лицом. Остальные не заходили внутрь – сторожили на улице. Я насчитал пятерых. Мне показалось, что среди них есть женщина. И все шестеро высматривали, выискивали добычу, готовые напасть в любой момент. Я крепче сжал пистолет.

Стоявший в дверях Охотник уже собрался уходить, как вдруг, прямо у меня за спиной, что-то глухо стукнуло – здоровяк зацепил кастрюлю на плите.

Охотник крутанулся на месте и теперь шарил взглядом по залу кафе. Нас разделяли пустые столы со стульями и одна-единственная дверь. Рука в перчатке, сжимавшая пистолет, взмокла в один момент. А тот все стоял, прислушиваясь, принюхиваясь, – а может, мне лишь померещилось. Если понадобится, я сумею это сделать. Ведь один раз уже сумел. Во рту пересохло, появилось острое желание выскочить из кухни и неожиданно напасть на него, опередить, застать врасплох.

Охотник окинул помещение прощальным взглядом и шагнул на улицу – дверь за ним громко хлопнула. Мне было видно, как они со «свитой» побежали в обратном направлении: туда, откуда гнались за мной.

– Ушли, – выдохнул «старший», не отходя от дверей, затем повернулся ко мне, протянул руку: – Меня зовут Даниэль.

– Джесс, – представился я и пожал ему руку.

– Только не пристрели нас, – с улыбкой сказал он.

Я взглянул на пистолет; в руке по-прежнему ощущалась неприятная тяжесть металла, к которой я уже успел привыкнуть. А ведь с оружием ты обретаешь право требовать и получать почти все что угодно.

– Да уж, пришлось понервничать, – произнес я, возвращая пистолет в боковой карман рюкзака.

– Я Боб, – поздоровался бритоголовый здоровяк и тоже пожал мне руку, снимая наше знакомство на камеру.

– Вы за едой пришли? – спросил я и махнул рукой в сторону оставленных посреди кухни ящиков с консервами и другой непортящейся снедью.

– Да. А ты? – поинтересовался Даниэль.

– А я шел… – начал я и вдруг замолчал. Куда торопиться? Еще успею все выложить. – Просто шел мимо. – Мой ответ прозвучал ненатурально и вряд ли их устроил.

– Где ты прятался после атаки?

– В Мидтауне, возле Рокфеллеровского центра. Это что, для вас двоих столько еды?

– Нас четыре десятка.

– Четыре десятка?

– С хвостиком, – добавил Боб. – И каждый день нас становится все больше, а я вечно вытаскиваю короткую спичку, так что приходится ходить по магазинам.

– А ты с кем? – спросил Даниэль.

– Один, – ответил я и, не выдержав его взгляда, опустил глаза.

Пока рано было рассказывать про Рейчел и Фелисити. Боб направил на меня камеру. Чем больше я врал и скрывал, тем легче и увереннее чувствовал себя перед стеклянным выпуклым глазом.

– А что, разве не видно?

– Видно, – согласился Боб, и его лицо расплылось в улыбке, сразу став как-то добрее. – Ты больше не один, парнишка.

Даниэль пояснил:

– Если хочешь, Джесс, присоединяйся к нам, посмотришь, как мы живем, как устроились, нормально поешь и останешься, если захочешь.

– У нас безопасно, есть все необходимое, – добавил Боб.

– Решать только тебе.

– Спасибо, ребята.

Их предложение оглушило меня. Я вспомнил Калеба и то, как он убеждал меня оставаться с ним, не возвращаться в зоопарк к Рейчел и животным, а я шел у него на поводу и… нет, в конечном счете, мы подружились, вот только, сколько времени потеряли, ведь все могло… черт!

– Ладно, нельзя здесь торчать вечно, – сказал Даниэль и снял со стула ящик. – Понесли это добро домой, Боб.

Продуктами, раздобытыми в кафе, было набито несколько больших пластмассовых корзин. Думаю, все вместе они тянули на пару сотен килограммов.

– Как вы собираетесь все это дотащить? – спросил я.

– У нас грузовичок перед входом, – ответил Даниэль. – Боб, ящики с вином захватишь?

– Конечно, – отозвался Боб.

Просто удивительно, что такой гориллоподобный здоровяк беспрекословно слушался щуплого Даниэля и вел себя как выдрессированный пес на коротком поводке. Он подымал коробки с вином и полные корзины с такой легкостью, с какой мне не поднять ведро воды.

– Давайте помогу, – предложил я.

Мне вдруг стало ясно, что я не хочу потерять этих двоих насовсем, как потерял Калеба, как дал уйти Анне, Дейву и Мини – друзьям, остававшимся со мной первые двенадцать дней после атаки. В настоящей жизни мы были знакомы всего пару недель, потом я увидел в вагоне метро их покалеченные тела, но мое воображение отказывалось расставаться с ними – они все время были рядом. Мне хотелось, чтобы так же было и с Калебом, но перед мысленным взором появлялась только одна картинка: мой друг припал к умирающему солдату и пьет из его развороченного живота теплую кровь, а она стекает у него по лицу блестящими струйками.

А вдруг, уйдя из зоопарка, я лишился Фелисити и Рейчел? Сопоставим ли риск потерять старых друзей с призрачной перспективой приобрести новых? Может, нам с этими двоими вообще не по пути. Может, по дороге в Челси Пирс меня ждут новые встречи. Может, где-то обосновалась группа – и не одна – других, хороших, настоящих выживших: напуганных, но не теряющих надежды, стремящихся выбраться из всего этого.

Даниэль направился к выходу. Он сначала осмотрел улицу, убедился, что путь свободен, и только после этого махнул рукой, чтобы мы выходили. Еду предстояло грузить в кузов огромного «форда» с двумя рядами сидений в кабине. Я таких еще не видел: он скорее тянул на настоящий грузовик, а не на внедорожник, к каким я привык дома.

Боб отключил камеру, и теперь она болталась у него на шее. Мы с ним взялись за наполненную корзину и втащили ее в кузов, пока Даниэль придерживал двери. Затем втроем мы перенесли из кафе остальные припасы. Пока мы крепили груз, поднялся сильный северо-восточный ветер. Погода разыгралась не на шутку, так что пришлось заскочить в кабину. Ледяные струи хлестали по стеклу: было достаточно холодно, но из-за порывистого ветра вода просто не успевала превратиться в снег.

Даниэль завел двигатель, включил печку и вентилятор, чтобы отпотело стекло. Запахло грязными носками и несвежим дыханием. Наружный термометр показывал около одного градуса тепла, но пронизывающий ветер пробирал до костей. Я стучал зубами от холода. Боб снова достал камеру и начал снимать меня.

– Если тебе недалеко, можем подбросить, – предложил Даниэль.

Я вспомнил Калеба. Ради него мне нужно добраться до Челси Пирс, найти людей, а затем вернуться за девчонками. Только вот что я могу сделать в такую кошмарную погоду? Я посмотрел на часы и промычал что-то невнятное.

– Тебя где-то ждут? Куда тебе нужно? – спросил Боб.

– Просто смотрю, когда стемнеет.

В моем распоряжении оставалось еще несколько часов: в Нью-Йорке солнце садилось около пяти вечера – гораздо раньше, чем у нас дома в это же время года. Вряд ли я успею добраться до Челси Пирс засветло – погода не та, а оставаться после заката на улице слишком рискованно: можно не услышать и не увидеть Охотников. Поэтому я спросил:

– А вы где обосновались?

– В Челси Пирс, – ответил Даниэль.

– Где? – переспросил я.

– Это вниз по Гудзону, к югу отсюда, – объяснил Даниэль.

Я не верил своим ушам:

– В Челси Пирс, да?

– Да.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Боб.

– Отлично, просто…

Мысли наскакивали одна на другую. Я сделал глубокий вдох. Всего лишь счастливое совпадение или еще одно горькое доказательство того, что огромный город совершенно пуст? Неужели эти двое и те четыре десятка людей, которые ждут их с едой, – единственные нормальные люди на весь Нью-Йорк?

– Мы устроились в Челси Пирс, в здании спорткомплекса – надеюсь, нам недолго осталось там куковать, – рассказывал Даниэль, а я улыбался: Калеб не врал! – Если ты хочешь поехать с нами, говори прямо сейчас, или мы подвезем тебя, куда получится. Еще раз повторяю: решать только тебе.

– Конечно, я с вами. Спасибо.

– Вот и славно! – сказал Боб и поднял растопыренную пятерню, чтобы я хлопнул по ней. Камера зафиксировала наш жест. – У нас почти все очень приличные люди.

– Почти все? – переспросил я, но дождь так оглушительно колотил по крыше машины, что разговаривать было совершенно невозможно.

Развернув грузовик на сто восемьдесят градусов, Даниэль поехал на юг. Он вел машину спокойно, не нервничал: явно хорошо знал дорогу. Боб снимал через ветровое стекло нью-йоркские улицы, а я рассматривал его мощную шею и затылок: под темной щетиной виднелось несколько тонких белых шрамов. Нельзя судить о человеке по внешности, сказал я себе, вспомнив тех ребят из метро. Они явно принадлежали к какой-то банде, и пассажиры их опасливо сторонились, вот только оказалось, что они самые обычные люди – смерть не пощадила их, несмотря на устрашающий вид.

Я тихо улыбался: еду в машине вместе с другими выжившими! Я их нашел, и все сложилось так, будто по-другому и быть не могло. А раз они, ничего не прося взамен, дали мне так много сразу, я решил рассказать о Рейчел с Фелисити… и о Калебе. А чем еще я мог их отблагодарить?

4

Минут двадцать мы петляли между покореженными машинами, то и дело объезжая завалы и стараясь не угодить в какую-нибудь воронку: некоторые были таких гигантских размеров, что туда легко провалилась бы вся машина целиком.

Боб и Даниэль помнили Калеба. Он приходил к ним, вел себя легко и беззаботно, пообедал вместе со всеми, поделился информацией и ушел.

– Мне стало его жаль, – добавил к рассказу Боб. – Этот Калеб показался мне хорошим парнем.

– Почему жаль? – спросил я.

– Том с ним неважно обращался. Ты скоро познакомишься с Томом.

– В смысле: «неважно»?

Боб попытался объяснить:

– Они не сошлись во мнениях, так сказать. Том не любит, когда что-то идет не по его, а Калеб взбудоражил людей, обнадежил, убедил, что есть шанс уйти из города…

Я еще не знал Тома, но он уже представлялся мне придурком и ничтожеством.

– Можете сказать своему Тому, что Калебу не удалось уйти… – произнес я.

Боб посмотрел на Даниэля, будто спрашивая разрешения задать неловкий вопрос, вернее, будто хотел узнать, нужно ли им вообще интересоваться судьбой Калеба. Ведь иногда жить в неведении гораздо спокойнее.

– Ты так говоришь, будто его нет в живых, – сказал Боб.

– Разве? – удивился я.

– Нам так показалось, – спокойно произнес Даниэль, и мне сразу расхотелось спорить и что-то скрывать от них. – Что случилось? Расскажешь?

И я рассказал, как из-за взрыва Калеб стал Охотником. Начал с неразорвавшихся снарядов: на один я наткнулся еще в первый день, другой нашел Калеб в стене полуразрушенного дома, а третий вез в кузове военного грузовика Старки – интересно, узнаю я когда-нибудь, кем он был на самом деле? Из всех людей в форме он один разговаривал со мной серьезно и даже предупредил: «Когда ракета взорвется, высвободится биологический агент, понимаешь?» Из-за этого агента Калеб превратился в Охотника. Я послушался Старки и убежал, а мой друг остался спасать человека. Потом раздался взрыв и вылетел огненный шар. На мгновение Калеба скрыл густой дым, а когда я снова увидел его, все уже случилось. Калеб склонился над раненым солдатом: он пил его кровь.

Новые знакомые слушали меня не перебивая, а затем Боб стал задавать вопросы:

– А этот Старки, он был американским военным?

– Не уверен. На грузовиках была аббревиатура. Думаю, они входили в научно-исследовательский отряд. – Я вспомнил, что мне рассказывала Фелисити, брат которой был военным медиком. – Специалисты-вирусологи… занимаются биологическим оружием.

Даниэль кивнул.

– Научно-исследовательский медицинский институт инфекционных заболеваний Армии США… – задумчиво произнес он.

– А зачем они погрузили в кузов снаряд? – вмешался Боб.

– Наверное, он был нужен для опытов, – предположил я.

– Или заметали следы, уничтожали улики, – сказал Боб. – Биологическое оружие, сами понимаете. Только вот, зачем… – И замолчал. Вопрос повис в воздухе, потому что ответа на него не было. – Почему тогда прилетел наш самолет и подбил их?

Я пожал плечами:

– Наверняка я теперь знаю только одно: как появилось два типа Охотников. Все зависит от близости очага взрыва. Если человек оказался близко, то он превратится в такого, как мы только что встретили.

Собеседники ловили каждое мое слово – им была интересна любая информация. Разговор сближает: чем больше я рассказывал, тем лучше они понимали меня и мое положение, тем больше я сам симпатизировал им. Хотелось рассказать еще больше, но время еще не пришло. Кроме того, из-за включенной на полную мощность печки в кабине стало нечем дышать, и… мы как раз подъехали к Челси Пирс.

По Одиннадцатой авеню вдоль Гудзона тянулся длинный, унылый фасад из гофрированного металла, похожий на фасад любого другого промышленного здания. Мы остановились в самом дальнем южном конце здания на углу Восемнадцатой улицы Уест; судя по рекламному щиту, здесь располагались площадки для гольфа. До высоты десятого этажа периметр здания защищала прочная сетка, чтобы мячи для гольфа не вылетали в Гудзон. Место выглядело безопасным, при этом снаружи никак нельзя было понять, что внутри скрывается почти полсотни выживших.

– Боб, – произнес Даниэль, и тот моментально выскочил из кабины.

К нам ворвался ледяной, колючий ветер. Боб побежал к большим раздвижным воротам и трижды стукнул в них кулаком. Даниэль наблюдал за улицей в зеркало заднего вида, и я тоже выглянул в окно. Перед нами возвышалось стеклянное здание: изогнутые стекла были покрыты инеем и снегом, поэтому в такую погоду его почти не было видно. Здание казалось очень надежным, в таком можно долго прятаться без лишнего риска.

– Как ты, Джесс? – спросил Даниэль.

– В порядке.

– Тебе понравится у нас, но пока лучше не рассказывай остальным про Калеба. Как бы их это… не напугало.

– Хорошо, – согласился я.

Такое известие способно вселить в людей непреодолимый страх. Лучше не суйся на улицу, потому что, если тебе не повезет, ты станешь Охотником, проклятым Охотником…

Боб, стоявший возле ворот, махнул нам рукой. Двигатель заревел, и Даниэль завел машину на территорию спортивного комплекса. Мы вышли из кабины только после того, как огромные металлические створки с грохотом захлопнулись за нами.

Внутри было темно. Тут же появились люди – мужчины и женщины, – человек десять с фонариками на головах и в руках. Они быстро разгружали машину, попутно здороваясь со мной.

Почти всем досталось во время атаки: у одних был гипс, кое-кто опирался на костыли, у многих красовались синяки и ссадины на лице. Мне подумалось, какой же белой вороной должен был показаться им Калеб на своем роскошном отполированном мотоцикле, молодой, здоровый, уверенный в себе. Конечно, это было только первое – внешнее – впечатление, но вот получилось ли у обитателей Челси Пирс заглянуть глубже?

– Привет!

– Здравствуй!

– С прибытием!

Пусть город лежал в руинах, но слова приветствия напоминали о том, что существует нормальная жизнь, что люди уцелели и остались людьми. Я смотрел, как они снуют туда-сюда, достают из машины еду, которую мы привезли, и по телу у меня бегали мурашки от удовольствия. Примерно такое же ощущение я испытывал, рассказывая Бобу и Даниэлю о том, что мне известно. Здешние обитатели так искренне радовались мне, провизии, а я наблюдал за ними и хотел отдать еще больше. Среди них была девушка моего возраста или немного старше. Я засмотрелся на нее и чуть не упал, споткнувшись, когда мы с Бобом доставали из кузова корзину с едой.

– Эй, малыш, смотри под ноги, – сказал Боб.

– Извини.

Он ухмыльнулся в ответ, заметив, на кого я смотрю.

– Что?

– Ничего. – Боб улыбался во все тридцать два зуба, а я моментально покраснел. – Небось забыл, что в мире есть девчонки?

Я смущенно ответил:

– Не забыл.

– Она – красотка.

– Хватит.

Боб рассмеялся:

– Где мои шестнадцать лет! Хотя нет, лучше наслаждайся сам своим возрастом.

Мы притащили корзину в большое помещение, забитое всякой всячиной. Два человека сортировали новые поступления. Здесь было тепло и сухо, не то что в здании арсенала, где остались прятаться от непогоды Рейчел с Фелисити.

– Пойдем, покажу тебе, как мы живем, – позвал Боб.

На втором этаже в зале, когда-то служившем зоной ожидания, повсюду стояли стулья, кресла и диваны; люди сидели и лежали, болтали, смеялись, читали, играли в карты. Их жизнерадостность моментально заразила меня. Мимо пронеслась стайка малышей: они играли в догонялки. За открытой дверью виднелось тренировочное поле для гольфа с искусственным газоном, и оттуда умопомрачительно пахло жареным мясом, отчего у меня заурчало в желудке и рот наполнился слюной.

За ширмой стояло несколько каталок. На них лежали люди в бинтах, но, судя по всему, их состояние не было слишком тяжелым. Когда я засовывал руку в карман, Боб заметил, что сквозь перчатку у меня просочилась кровь. Даже среди такого количества раненых мне не хотелось показывать, что я в любой момент могу свалиться без сознания. А если мне одному, без чьей-либо поддержки, придется доказывать этим людям, что настало время покинуть такое уютное и обустроенное «гнездышко»? Нет, нельзя поддаваться слабости. Я должен буду убедить их, что ради безопасности нужно большой группой уходить на север, ведь чем теплее район, тем хуже там ситуация. Нельзя дожидаться новых атак, нельзя дожидаться, когда Охотники станут еще сильнее и умнее.

– У нас есть врач. Нужно показать ему твою руку, – сказал Боб.

– Хирург, между прочим, – вмешался высокий, очень загорелый мужчина лет пятидесяти. Лицо, туго обтянутое кожей, казалось от загара красновато-коричневым, густые темные волосы были взлохмачены.

– Джесс, – представился я.

Симпатичная девушка, которую я заметил, когда мы разгружали машину, что-то объясняла в дальнем конце комнаты троим малышам и смотрела на меня. Она была невысокая, ниже меня ростом, светло-каштановые волосы забраны в хвост – так обычно выглядят девчонки из команд поддержки.

Надев резиновые перчатки и разрезая ножницами пропитанную кровью перчатку у меня на руке, Том что-то спросил, но я прослушал.

– Что? – переспросил я, сжав зубы от боли: врач ощупывал и ковырял рану.

– Я спросил: планируешь ли ты остаться с нами?

– Я… ай!

Откуда-то появился Даниэль и пришел мне на выручку:

– Он побудет здесь, пока не уляжется буря, а там решит, что ему делать.

– Руку подлечим. Рану нужно промыть и наложить повязку Сейчас найдем, кто этим займется. – С этими словами врач сунул мне в ладонь большой клок ваты, стащил резиновые перчатки, бросил их в корзину и отправился к другим пациентам.

– Не обращай внимания, ему нравится казаться значительным. Первое впечатление… и все такое, понимаешь? – сказал Даниэль.

Я понимал.

– Ага, порядок.

– Пойдем, познакомлю тебя с ребятами. – Даниэль положил мне на плечо руку, а другой махнул Бобу, который снова снимал на камеру.

Я пошел за Даниэлем: он, похоже, направлялся к той самой девушке, что я видел у ворот. Главное, не вести себя по-дурацки. Я вспомнил, как молол всякую чушь Фелисити, но ведь это просто потому, что я обрадовался, встретив ее после стольких дней ожидания, да?

Что такого особенного в этой девушке? Да, она привлекательная – не поспоришь, но это еще не повод краснеть и смущаться. В конце концов, я здесь не просто так: у меня были весомые причины сюда прийти, и моя главная задача – чтобы у обитателей Челси Пирс появились весомые причины отсюда уйти.

Мы с Даниэлем подошли к группе подростков: паренек лет тринадцати, очень похожая на него девочка такого же возраста и мальчишка – просто один в один Барт Симпсон из мультика.

– Познакомься, Пейдж, это Джесс. Прошу любить и жаловать. Пейдж – дочка Тома, – сказал Даниэль.

Я смотрел девушке прямо в глаза и не сразу сообразил, почему они приковали мое внимание. Дело было не только в красивом миндалевидном разрезе и длинных черных ресницах – радужки оказались разных цветов: одна ярко-голубая, а другая зеленовато-коричневая.

– Ясно. – Черт! Почему ей обязательно нужно быть его дочерью? – Привет!

– Привет, – ответила Пейдж, рассматривая меня, как новую зверюшку в зоопарке.

– Пейдж, покажи Джессу, что у нас где, и определи ему место в столовой.

– Без проблем, – ответила она как-то чрезмерно радостно.

– Твой отец сказал, Джессу нужно подлечить руку.

– Я все сделаю, – без промедления согласилась девушка, все так же сияя улыбкой.

Даниэль похлопал меня по плечу и ушел на террасу, с которой открывался вид на пирс, теряющийся в черных водах туманного Гудзона. Боб снимал на камеру меня, Пейдж и тех, кто оказался рядом. Он немного подался вперед и стал брать нас крупным планом.

– Боб! Ну сколько можно! – возмутилась Пейдж, и «оператор» молча удалился искать новые объекты для съемки.

Девушка поставила на стол аптечку, открыла ее и села на стул передо мной.

– Сейчас промоем рану, – сказала она, беря мою кисть двумя руками.

– Хорошо.

Ладошки у нее оказались маленькими, нежными и очень холодными, даже ледяными. Пейдж была гораздо загорелее остальных обитателей Челси Пирс: почти такая же коричневая, как я после жаркого австралийского солнца. Я вздрогнул, когда она взяла меня за руку: будто электрический разряд пробежал под тонкими, живыми пальцами, прикоснувшимися к запястью.

– Больно?

– Немного, – ответил я и залился краской. Буду думать о крикете. – Ты откуда?

– Из Лос-Анджелеса.

Пейдж промывала рану, то и дело смачивая кусок марли стерильной водой из пластикового медицинского флакона и вычищая ею мусор из глубокого разреза на ладони. А я смотрел и не мог насмотреться на ее лицо, кожу, глаза. Время от времени она надавливала слишком сильно, и я вздрагивал.

– Сейчас будет щипать, – сказала девушка и брызнула на ладонь дезинфицирующим раствором.

– Уф! – выдохнул я от боли и даже обрадовался, что вырвался из-под влияния ее улыбки.

Пейдж заклеила мне пластырем ссадины возле запястья и туго забинтовала кисть, подложив под повязку порядочный клок ваты, потому что рана не переставала кровоточить.

– Готово, – сказала она.

– Спасибо.

– Как себя чувствуешь?

– Отлично!

Руки сильно болели, зато лежали в ее ладонях на ее коленях, а она смотрела мне в глаза. В глазах Пейдж читалось сомнение, но не ее собственное: отражалось мое.

– Что-то не так?

– Все так, – ответил я.

На девушке были легинсы и обтягивающий джемпер; и внешностью, и манерой себя вести она очень напоминала мне роскошных, недосягаемых «цыпочек» из школы – я для таких был все равно что пустое место. А тут она сидела рядом, и мы разговаривали! Я решил больше не смотреть на ее тело. Пейдж поднялась со стула и отправилась показывать мне убежище. Я пошел рядом с ней, стараясь держаться естественно; по пути она познакомила меня как минимум с десятком человек, и я всем сказал: «Привет!»

– Надеюсь, отец не нагрубил тебе.

– Нет.

– Просто у него много работы, он носится, старается осмотреть всех, кто к нам попадает. И знаешь, мне кажется, он немного растерян – как и мы все, впрочем.

– Пожалуй.

– Может, оставишь здесь рюкзак? – предложила Пейдж, махнув рукой на место возле выхода на террасу.

– Хорошо, – согласился я и положил рюкзак рядом с вещами других людей, набросив сверху куртку Федеральной спасательной службы; ее карман оттопыривался под тяжестью пистолета, и я потянулся, чтобы достать его.

Легким касанием загорелой руки Пейдж остановила меня:

– Он тебе здесь не понадобится. Мы в безопасности. Ты переживаешь, что…

Я не дал ей договорить:

– Да нет, здесь классно, просто я…

– Просто ты что?

И вдруг мое спокойствие, уверенность в себе пропали, будто их и не было. Как сказать то, о чем я пришел сказать? Эй, ребята, вы готовы уйти со мной, ведь вместе безопаснее… и все такое?

– Есть хочешь?

Этот вопрос спас ситуацию. Я улыбнулся. Пока не время. Запасись терпением, присмотрись к ним.

– Еще как!

– Тогда идем, – сказала Пейдж и взяла меня за здоровую руку. – Покажу тебе, где у нас столовая.

5

Даже не знаю, почему мне захотелось взять с собой оружие: нас защищали надежные стены, нас было много. Так зачем оно мне? Я достал пистолет, вытащил магазин и оттянул затвор, чтобы вытряхнуть последний патрон. Пустой «Глок» я затолкал поглубже в карман рюкзака и застегнул молнию, а магазин и патроны сунул в другой карман.

– Просто… просто я подумал, что тут дети, а пистолет у меня всегда заряжен…

– Классно, – улыбнулась Пейдж. – Пойдем, я тебя накормлю.

Я вышел за ней на поле для гольфа с искусственным газоном, где двое мужчин жарили на углях мясо. На столе источали умопомрачительный аромат горы готовых отбивных. Женщины накладывали всем желающим огромные порции салата с макаронами и консервированные овощи. Еще один стол занимали всякие деликатесы: здесь были соусы на любой вкус, крошечные маринованные огурчики, настоящая квашеная капуста – и это только малая часть того, что я успел рассмотреть. На отдельном столе рядом с тремя огромными кастрюлями с надписями «Чай», «Кофе», «Какао» возвышались стопки чашек и блюдечек. Люди сидели небольшими группками, ели и болтали; слышался постоянный гул непринужденной беседы.

– Что-то не так? – спросила Пейдж, и я понял, что застыл в дверном проеме с открытым от удивления ртом.

– Я… я и мечтать не мог, что попаду в такое место.

– В какое такое?

– В убежище, где кипит жизнь. Я очень давно – ну, не тысячу лет, конечно, – не видел сразу столько народу. И все здесь такие, такие…

– Нормальные?

Я кивнул.

– Прямо как волосы в рекламе.

Я улыбнулся.

– Знаешь, как говорят по телику: «Для нормальных волос…», – стала пояснять Пейдж.

– Да-да, понятно, – сказал я, не дослушав, и шагнул вперед.

– Может, тебе лучше сесть за стол одному, если ты еще не оправился от шока…

– Да нет, зачем? – отказался я.

К столику мы подошли, набрав полные тарелки всякой еды, и сели рядом с женщиной, у которой уши были закрыты ватными тампонами, а голова перебинтована. Я вспомнил трупы, которые видел на улицах: из глаз и ушей шла кровь, будто взрывная волна действовала на них изнутри, а не снаружи. Сколько всего я видел, о чем никогда-никогда не хочу вспоминать.

– Джесс, познакомься: это моя приемная мама Одри, – сказала Пейдж.

Одри улыбнулась. Она была красивой и слишком милой, чтобы быть женой Тома. Пейдж написала что-то в маленьком блокноте на пружинке и протянула его Одри. Та, прочитав, сказала:

– Привет, Джесс.

Одри протянула руку, и я пожал ее. Рука была мягкая и теплая. Женщина с сочувствием посмотрела на мою перебинтованную кисть – на повязке уже проступило пятно крови.

– Будешь пить? – спросила пожилая женщина, подошедшая к нашему столику с подносом, на котором стояли пачки с соком.

Я поблагодарил и взял яблочный. Пейдж тоже выбрала себе сок. Уходя, пожилая леди подмигнула мне.

Передо мной на тарелке лежала большая отбивная с жареным луком и томатным соусом, а рядом – огромный ломоть ароматного, еще теплого хлеба.

– Ты, наверное, почти не ел в эти дни? – спросила Пейдж.

– Ел, но… Знаешь, хотел сказать: «Но это долгая история…», а на самом деле я просто очень устал сегодня и страшно голодный, – произнес я с набитым ртом, стараясь тщательно пережевывать пищу.

Я заставлял себя есть медленнее, аккуратнее, чтобы произвести хорошее впечатление, а потом прикусил щеку, и пришлось «запивать» боль соком и вымученно улыбаться.

– Где ты жил? – спросила Пейдж, заглянув в блокнот своей мачехи.

А мне так хотелось, чтобы этот вопрос исходил от нее самой.

– Почти все время в Рокфеллеровском небоскребе, – ответил я, пережевывая макаронный салат.

Боже, каким же он оказался вкусным: песто с базиликом, сыр, оливки, а я еще посыпал этот кулинарный шедевр и перцем чили.

– Там, где снимают телешоу?

– Думаю, да. Я нашел телестудию на одном из этажей. Это небоскреб на Рокфеллер-плаза, большой и надежный. Я устроился высоко над городом, на шестьдесят пятом этаже, в ресторане «Комната радуги». Оттуда открывается прекрасный вид на Нью-Йорк, и есть смотровые площадки. То есть в нынешнем виде нет ничего прекрасного, просто очень хорошо просматривается город.

– И на что он теперь похож?

Я отложил вилку и стал рассказывать, что видел, а Пейдж записывала мои слова в блокнотик. Когда я закончил, Одри улыбнулась, одобрительно кивнула и тихо спросила:

– Сколько… вас… было? – По ее голосу было понятно, что она себя не слышит.

– Нисколько. – Я ковырял еду вилкой – аппетит сразу пропал, как только нахлынули воспоминания. – Я был один. Когда началась атака, я ехал в метро…

И я рассказал им свою историю. О том, как классно было лететь на самолете из Мельбурна в Нью-Йорк, как поразил меня шумный, никогда не замирающий мегаполис, об ооновском лагере и новых друзьях, неожиданных, но таких замечательных, я говорить не стал – я начал с момента нападения на город, с того мгновения, когда все люди сравнялись просто потому, что уцелели, выжили. Я рассказал, как выбрался из туннеля, и еще раз подробно описал, что видел со смотровой площадки.

Я объяснил, чем стали для меня Анна, Мини и Дейв. Мы очень сдружились в лагере ООН и могли бы стать отличной командой. Хотя мы, наверное, успели немного надоесть друг другу, потому что поездка к Мемориальному комплексу 11 сентября вышла какой-то напряженной. Только наши пикировки не шли ни в какое сравнение с тем, что началось дальше. Вагон накренился, замигал свет. Огненный шар пробил дверь и ворвался внутрь, бросив нас на пол, – и мир исчез. Я вернулся в темноту и боль, а мои друзья ушли навечно. Так начались двенадцать дней одиночества, которые я провел как в бреду. Но я вырвался из липкого наваждения – иначе было нельзя. Я не просто сохранил память о друзьях: в моем воображении они оставались живыми. Они покинули меня именно в тот момент, когда я оказался готов принять их смерть, потому что понял: если хочешь выжить, полагаться нужно только на себя.

Я говорил медленно, чтобы Пейдж успевала записывать для Одри. Мерное, тихое поскрипывание ручки по бумаге успокаивало, позволяя мне смотреть на события этих недель со стороны, отстраненно; важной казалась не столько сама информация, сколько участие в том, что стало с человечеством.

– Какой ты молодец! – сказала Пейдж. – Я бы ни за что не выжила на твоем месте. Ни за что на свете.

Я не стал скрывать, что в зоопарке меня ждут Рейчел с Фелисити. К концу разговора я съел весь обед и плитку шоколада напополам с Пейдж, Одри выпила две чашки чая, а в блокноте появилось два десятка мелко исписанных страниц. Мне пришло в голову, что вот так вот остаться в живых и не иметь возможности общаться с людьми, не знать, что произошло и кто в этом виноват, очень тяжело. Одри, «ушами» которой стали другие, не позавидуешь.

У приемной матери Пейдж в глазах стояли слезы, когда я подошел к моменту расставания с Мини, Дейвом и Анной – особенно Анной – по пути на Лодочную пристань.

– Иначе… иначе они бы задерживали тебя?

– Да, – кивнул я и подумал, достаточно ли безумна моя история для того, чтобы папаша Пейдж нарядил меня в смирительную рубашку. – Они помогли мне не сойти с ума., если можно так сказать. Были моей компанией в небоскребе, отвечали на мои взгляды и болтали со мной. А потом, когда за мной гнались Охотники, я осознал, что справлюсь сам, и не ошибся: если бы я их не отпустил, то не попал бы сюда.

– Ты скучаешь без них?

– Скучаю? Да. Или скорее сожалею, что не в моих силах было спасти их.

Одри зарыдала, и Пейдж обняла ее за плечи; в глазах девушки стояли слезы, тяжелая капля скатилась по щеке, а на длинных черных ресницах блестели другие, готовые сорваться вниз. Я сам заморгал, чтобы прогнать навернувшиеся слезы, и у меня вырвался смешной звук: то ли всхлип, то ли кашель.

– Грустная история, – прочитала Пейдж слова из блокнота, написанные Одри.

То, что я рассказал, и то, как они слушали меня, сплотило нас, стало нашей тайной, которой отведен самый укромный уголок в моем сердце.

6

Пейдж и Одри никак не прокомментировали новости о масштабах разрушения, о зараженных, и я понял, что нужно оставить их наедине: пусть вспомнят дорогих людей, которых они потеряли. Поблагодарив за обед, я встал из-за стола и направился на верхний этаж комплекса.

Обитатели Челси Пирс не сидели без дела; было видно, что они обосновались здесь не на один день. Они работали небольшими группами, просто общались, помогали друг другу. У каждого человека был круг обязанностей, которыми он не смел пренебрегать. Люди работали и казались довольными, даже счастливыми. Хотелось ли и мне жить так, как они? Ежедневно работать, чтобы просто выживать? Или такого существования мне уже хватило? Ведь даже до атаки я всегда знал, что никогда и ни за что после окончания школы не стану рвать жилы ради карьеры, жить ради работы. Ведь должна быть возможность выбора, свобода? Если уж каждый день, каждый час, вот так трудиться, то лучше вернуться в зоопарк к Рейчел и Фелисити. Они не просто проживают день в ожидании следующего, у них есть звери, о которых нужно заботиться, рты, которые нужно кормить, у них есть цель, не имеющая ничего общего с эгоизмом.

На крыше я нашел Боба: в последний раз перед заходом солнца он осматривал территорию. В сыром воздухе висел запах гари. Темная, почти черная вода Гудзона бурлила; кое-где болтались остовы разбитых лодок. С противоположной стороны крыши отлично просматривалась в обе стороны Одиннадцатая авеню: насколько хватало глаз, она была испещрена темными точками побитых и выгоревших машин, с высоты напоминавших оспины на коже.

– Будто в зоне боевых действий, да? – спросил Боб.

– Похоже.

– Снова мы оказались на войне.

– Снова? – переспросил я.

– Как одиннадцатого сентября. – Боб немного помолчал. – Улицы города напоминают мне фотографии из книги о первой американской войне в Ираке: дорога в пустыне, а на ней тысячи разбитых, сгоревших машин, которые медленно засыпает песок.

Он рассматривал улицы вечернего города в маленький бинокль.

– Они нападали на вас? Зараженные, я имею в виду.

Боб повернулся ко мне, быстро, с искаженным от гнева лицом:

– Зараженные, Охотники, как ты назвал их утром?

Я кивнул.

– Нет. Но на нас дважды нападали люди.

– Люди?

– В первый раз они стреляли, а во второй раз эти сукины дети подъехали на машинах и стали забрасывать нас зажигательными бомбами. Одна даже угодила на крышу, вот смотри.

Он махнул рукой в сторону огромного черного участка – размером с теннисный корт, не меньше; казалось, что даже снег больше не хочет ложиться на месте пожара.

– Что за люди?

– Выжившие, как мы. Это было на прошлой неделе.

– Черт!

Я вспомнил о семьях, которые прятались внизу, о людях, которые выжили, как оказалось, для того, чтобы на них нападали такие же выжившие. Вспомнил совсем свежие тела на снегу: те трое погибли, потому что не могли больше сидеть на месте. Я подумал о тех, кто мог убить их. Всегда найдутся люди, которые сумеют воспользоваться ситуацией, даже самой трагической. Они не остановятся, даже если придется нападать на тех, кто может стать их единственной поддержкой. Наверное, они не видят смысла беречь в себе человеческое, если существование человечества под вопросом. Во всех нас без исключения сидит убийца, который легко вырвется наружу, стоит лишь на миг дать слабину.

Я зря терял время. Из города нужно убираться, и чем быстрее, тем лучше. Так чего я жду? Почему не спрошу Боба напрямую, готов ли он и другие уйти вместе со мной? Потому что нельзя задавать этот вопрос сразу, без подготовки. Мы познакомились, рассказали друг другу наши истории, но я все равно слишком мало о нем знаю. Поэтому я спросил:

– Ты живешь в Нью-Йорке?

– Не так давно.

– Турист?

– Да нет. Перекати поле – нигде долго не задерживаюсь, – ответил Боб, стряхнув снег с кромки крыши носком ботинка. – Я побывал в армии, в тюрьме, отбыл пару контрактов в Заливе: люблю разнообразие. А сюда я вернулся только пару недель назад.

Боб достал маленькую бутылочку бурбона, отхлебнул и предложил мне. Я сделал глоток – горло обожгло жидким огнем, и я закашлялся.

– Так и не пустил нигде корней. В принципе, я ничего и никого не потерял, когда все случилось, только вот от этого не легче.

– Ясно, – протянул я и посмотрел в бинокль на противоположный берег. – А семья у тебя есть?

Он отрицательно покачал головой:

– Нет. Пара-тройка друзей. Я же говорю, нигде не задерживался, думал накопить побольше денег и завязать с переездами, осесть где-нибудь.

– А тут такая задница…

– Вот именно, – задумчиво произнес он, внимательно глядя на Гудзон и окрестности, замечая каждую мелочь. – Вот именно.

Мы обошли крышу по периметру. Обсудили погоду, прикинули, где сейчас холодно, а где тепло.

– А почему нет ни одной лодки, ни одного катера? – спросил я.

– Наверное, их взяли те, кто оказался здесь сразу после атаки. Мы так думаем.

Версия показалась мне разумной – так же я объяснил себе отсутствие катеров на Лодочной пристани, когда прибежал туда. Увязая в глубоком снегу, я подошел к северному краю крыши и, глянув в бинокль на Одиннадцатую авеню, передал его Бобу, чтобы тот взглянул на группу Охотников.

– Эти? Эти выходят на охоту после заката и «трудятся» всю ночь. Они очень сообразительные. Мне иногда кажется, что они поумнее нас будут.

Я вздрогнул.

– Боб, мне нужно тебя кое о чем спросить. – Момент показался мне самым подходящим. – При каких условиях ты бы согласился уйти из Нью-Йорка?

– Пусть только солнце встанет, – ответил он, не задумываясь. – Я готов уйти в любой момент. Но далеко не все наши согласятся так просто.

– Не все?

– Вот смотри, пришел Калеб… – Я кивнул. – Пришел Калеб и поднял всех на ноги, убедил, что есть дорога, что можно выбраться из города.

– Какая дорога? – спросил я, заранее зная ответ. Ведь именно я – и никто другой – поделился с Калебом мыслью о том, как выбраться за пределы Нью-Йорка.

– Он сказал, что есть расчищенная дорога в северном направлении, – пояснил Боб, рассматривая улицы в бинокль. – Дело в том, что несколько человек ухватились за эту мысль и решили отправиться на разведку…

– И?..

Боб отвел бинокль и посмотрел на меня:

– На следующий день я ходил в город за едой и нашел их за шесть кварталов отсюда: они, все четверо, были мертвы.

Мне стало нехорошо.

– Как… как они умерли?

– Их застрелили, а потом над ними поработали зараженные: двоих я лично отогнал от «кормушки».

Виноват был я. Ведь именно я убедил Калеба, а Калеб рассказал им. Их смерти лежали на моей совести… Нет, не моя вина, что они погибли, ведь их убили какие-то психи. Но это от меня поступила информация, которой они поверили, и они решили рискнуть.

– Теперь уж ничего не поделаешь, – сказал Боб. – Они были взрослые мужики, побольше и покрепче тебя. Они понимали, на что идут, и сами сделали выбор.

Я согласился.

– Здесь знают?

Боб кивнул.

– И теперь они боятся уходить?

– Нужно выждать, и они поймут.

Выждать?

– Нет! Боб, а если нет времени ждать?

Миновав выжженную зону, мы подошли к железной лестнице, ведущей вниз.

– Уж мне-то об этом говорить не обязательно.

7

После разговора с Бобом мне стало нехорошо.

Если они не собираются уходить, я только зря теряю время. С рассветом нужно отправляться в зоопарк и готовиться к уходу на север с Рейчел и Фелисити. Только вот эта задача оказалась не по зубам четверым взрослым мужчинам, так какие шансы у нас, шестнадцатилетнего подростка и двух девчонок едва-едва старше?

Что-то подсказывало мне, что из здешних я точно сумею убедить Пейдж. Похоже, я ей понравился. А если я перетяну ее на свою сторону, то за ней может последовать Одри, а затем и Том, а уж ему-то поверят даже те, кого отпугнула гибель четырех смельчаков.

Пейдж играла в покер. Я пошел прямо к столику, за которым она сидела в небольшой компании. Она успела искупаться – из-под накинутого на голову полотенца выглядывали влажные волосы – и переодеться в трикотажный спортивный костюм. Или это такая пижама? Я сел играть и почти сразу вылетел, Пейдж продержалась немногим дольше меня, и мы вместе вышли из-за стола.

За стеклянной перегородкой уже немолодые мужчина и женщина тихо переругивались.

– Странные какие-то, – сказал я Пейдж. Пришедшая в голову мысль неприятно удивила меня.

– Почему?

– Зачем они ссорятся? В такое время в таком месте люди не могут избавиться от злости, раздражения, тащат за собой ненужный багаж.

– Багаж? – переспросила Пейдж, оглянувшись на пару.

– Да, все то, от чего мы не способны отказаться. Обвинения, разочарования, гнев и прочую бесполезную чепуху, которая мешает нам нормально жить и выживать здесь и сейчас.

Когда я только пришел в Челси Пирс, мне показалось, что здешние жители достойно, не теряя силы духа, принимают сложившуюся ситуацию. Но оказалось, далеко не все так оптимистичны. Вполне возможно, мне это сыграет на руку. Даже если со мной, Рейчел и Фелисити уйдет хотя бы половина из тех, кто прячется в спорткомплексе, будет неплохо.

До атаки я успел пройти всего несколько тренингов в лидерском лагере ООН: мы учились выстраивать диалог, вести переговоры, распределять обязанности в группе и переубеждать людей. Мы разыгрывали учебные ситуации, чтобы познакомиться с «изнанкой истинной дипломатии», как выражался наш педагог. Тогда, две с лишним недели назад, я и подумать не мог, что совсем скоро мне придется столкнуться с решением подобных проблем в реальной жизни, вернее сказать, что учебные проблемы покажутся мне пустяковыми по сравнению с реальными. Удастся ли мне убедить Пейдж и остальных, что игра стоит свеч, что нужно бросить все ради будущей безопасности и надежды спастись?

Я хотел устроиться с Пейдж в каком-нибудь укромном месте, чтобы переговорить, но она повела меня в один из примыкавших к холлу офисов, в нем теперь была церковь.

– Хочу тебе кое-что показать.

Мы с Пейдж наблюдали, как Даниэль ведет в молитве два десятка человек. Появился Боб и сразу прошел вперед. Он напомнил мне счастливого мальчишку, сына проповедника, по недоразумению попавшего в тело здоровяка борца. Из-под рукавов и ворота футболки выглядывали синие татуировки – такие делают только в тюрьме. Боб не расставался с камерой и продолжал снимать.

Мы с Пейдж сели в дальнем конце комнаты.

– Даниэль – единственная надежда для многих наших, ведь он священник. Ты веришь в Бога? – шепотом спросила девушка.

– Не особо. Я немного ходил в католическую школу, потом мы переехали, и отец не стал заморачиваться: он не слишком религиозный. Расскажи мне о своих родителях.

– Папа – пластический хирург. Они с мамой развелись лет десять назад, когда мне было… Джесс, а сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– И мне. Здесь все или гораздо старше, или совсем малыши. А где твоя мама?

– У меня мачеха, как и у тебя, только она совсем не похожа на Одри – настоящая дракониха, причем венгерская хвосторога из Гарри Поттера отдыхает по сравнению с ней.

– Не люблю Гарри Поттера.

– Аналогично. Хотя третья книга ничего, – прошептал я.

Пейдж улыбнулась:

– Твоя мама живет рядом?

– Не знаю. Недавно я решил разыскать ее. Когда это все случилось. У меня сразу появилось много времени, чтобы думать. А твоя?

– Моя живет в Сан-Франциско. Я к ней езжу раз в две недели. Теперь до нее рукой подать, а вот раньше она жила в Финиксе, и было далековато. Она постоянно в разъездах.

Я заметил сомнение во взгляде Пейдж, будто девушка спрашивала себя, вправе ли она говорить в настоящем времени, поэтому быстро перевел разговор на другую тему:

– Тебе нравится в Лос-Анджелесе?

– Там, где мы живем, да. У меня классные друзья, климат отличный, и еще суперские пляжи.

Глаза… было сложно смотреть ей в глаза, а еще сложнее выбрать, цвет какого нравится больше.

– У мамы есть парень, неплохой такой, – добавила Пейдж, и было видно, что мыслями она где-то далеко. – Одри раньше не была такой классной. Я даже в некотором роде ненавидела ее, пока все это не случилось. Она изменилась, и я изменилась. Хотя, черт возьми, все изменилось, да?

Я кивнул. Остальные слушали Тома: он читал Библию. Паства верила низкому раскатистому голосу и кивала в такт.

– Мы иногда ходим в церковь, – сказал я Пейдж. Перед нами на столе мерцали свечи. Пейдж смотрела на меня. – Вдвоем с отцом. Просто так, без повода. Проезжаем мимо и заходим, чтобы поставить свечки за тех, кого с нами больше нет.

Перед глазами у меня замелькали лица людей, которые ушли навечно. Теперь бы во всем мире не хватило свечей.

– Это хорошо, – произнесла девушка и легонько сжала мне под столом ногу. – Давай сегодня вечером тоже так поступим: зажжем свечи в память о твоих друзьях.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.