Пролог

Север… Бескрайний и холодный. Здесь живут суровые народы, закаленные жестокими ледяными ветрами. В глазах южан они дикари, но этим неженкам не понять силу метели или мощи камнепада. Кто справится с ними? Лишь те, кто силен духом и телом, кто закаляет себя в буйстве стихий, кто не боится боли, кто не ведает страха. И это истина, главное правило выживание на севере – быть таким же стойким, таким же жестоким, таким же беспощадным, как природа вокруг них. Поэтому они – короли севера. Кто еще живет здесь, у подножия великого Северного Хребта? Драконы? Эти трусливые ящерицы сбежали, стоило только подпалить им хвосты. Гномы? Те привыкли жить за счет соседей, прятаться под землей от сурового севера. Дальше, на западе от них, есть Мертвые Земли, от которых отгородилась Темная Империя. Но там все мертво, а то, что мертво, не живет. И только они, северные орки, из века в век населяли предгорья. Только они знают эти земли, чувствуют их мощь. Они сильнее всех, разве они не доказали это? Что могут противопоставить им эльфы? Одни бегают по лесам, другие прячутся под магией. Они думают, что они великие, но они не знают, что очень скоро падут…

На горном, занесенном снегом плато расположился клан Волчьих черепов. Еще несколько лет назад он был одним из самых слабых среди остальных, а сейчас – сильнейший. Их шаман был наделен Силойи повелевал другими. Северные орки бегали между шатров из шкур, каждый занятый делом, но то и дело поглядывали наверх. Там, выше по склону, куда уходила тропа, была пещера. В ней жил шаман, и он был единственным, кого северные орки боялись. Высокие – выше неженок южан, – здоровые воины, каждый умел держать топор едва ли не с рождения, каждый был ловким охотником и гордился своим родом.

Утро только заходило, но клан уже проснулся. День на севере начинался рано, а бдительное око шамана не давала оркам бездельничать. Они были топором и стрелой своего народа и почитали за великую честь умереть за него. Но сейчас они занимались достаточно мирными делами: потрошили волков – ночную добычу охотников, – вырезали стрелы из северной ели – маленькой и жесткой, единственного дерева, что росло здесь, – мучили рабов – хоть какое-то развлечение в перерыве между набегами. Поэтому, когда на горизонте появился воин с нижнего плато – там располагались загоны для "живых трофеев", – все орки покосились на него в ожидании: вдруг что-то произошло и надо кого-то убить. Но идущий по снегу старый воин не заметил их. Он был опытным охотником и славным убийцей эльфов, шею его украшало ожерелье из волчьих клыков, самых крупных, что можно было найти, а шрамов на теле было больше, чем татуировок. Он без сожаления разил своих врагов, безжалостно вырезая их селения, однако сейчас трепетал от страха. Тяжелой поступью он прошелся по узкой тропке, поднимаясь к пещере. Вход в нее был занавешен шкурами, а над ними висел волчий череп – символ их клана, дарующий им силу и ловкость в сражении. Отогнув шкуры, орк шагнул внутрь. Пещера была совсем небольшой, в ней едва помещался круглый плоский камень, на котором были разбросаны промасленные карты, и очаг. У самого входа был прикован цепями пленник. Он давно утратил человеческий вид и мог лишь скулить и дрожать. У очага, на другом конце пещеры, стоял орк. Он был ниже своих сородичей, но одного вида его сгорбленных плеч и вязи фиолетовых татуировок на руках было достаточно, чтобы вошедший воин затрепетал не хуже пленника. Медленно шаман обернулся. Его маленькие черные глазки отливали тем самым пламенем, что горело в очаге позади него.

– Какие дурные новости ты принес мне? – прорычал орк. Он только сегодня ночью вернулся с севера, где был на собрании кланов. Неужели за неделю его отсутствия эти никчемные выродки в чем-то оплошали?

Воин упал на колени, склонив голову перед шаманом.

– В тот же вечер, что ты ушел от нас, о великий шаман, твой пленник… сбежал.

В тишине пещеры было слышно, как потрескивает пламя, тихо ворочается человек у стены и завывает где-то в вышине начинающаяся буря.

– Ты говоришь мне, отродье севера, что уже семь дней, вы не можете найти моего пленника?!

– Он… он устроил переполох в загонах… Он спустил волков с цепи… Мы не сразу… не сразу заметили его побег… Я послал лучших наших охотников…

Орк уже дрожал всем телом, не смея поднять головы. Рядом тихо скулил несчастный человек – от него остался один скелет, обтянутый кожей, а глаза давно покинул разум, но он продолжал бояться своего хозяина. Как и орк-воин.

– Вы упустили его…

– Мудрый шаман, прошу милости твоей…

– Милости?! – зарычал тот. Пламя за его спиной взвилось до потолка черно-фиолетовыми языками, обжигая крепкий камень.

– Вы упустили его! Упустили! В погоню за ним всех!

– Если он не сдох, то уже у лесов, – попробовал возразить воин. Зря.

Вылетев из пещеры, слово волчонок, брошенный в костер жестоким охотником, он покатился по тропинке вниз.

– Всех в погоню! В леса! Да хоть до самых песков! Найдите его!

Черно-фиолетовое пламя вилось над плато. Воины разбегались, хватали топоры и луки, снимали с привязи варгов.

– Найдите его! Он знает! ОН ВСЕ ЗНАЕТ!

Часть 1. Муки жизни

Глава 1. По следу крови

Пейзаж за окном не менялся. В этом был недостаток вечного лета, царившего в Рассветном Лесу – сплошная зелень. Листья, цветы, мирно чирикающие птицы. Все это померкло, стало серым, как небо над Озерной долиной. Но даже там Линэль чувствовала биение жизни. А теперь – нет. Год прошел с того самого дня, как Нейлин сообщил ей о Лоренсе. Год… Разве она заметила его? Нет. Целый год она прожила в поместье Миратэ, ела еду, принесенную служанками, о чем-то ругалась с отцом Нейлина, читала книги и даже пыталась вышивать. Только вот что-то в ней умерло. В тот день.

Лоренс… Невыносимый старший брат. Они с Лидэлем с самого детства издевались над ним, а он вечно мстил, выставляя их идиотами. Казалось бы, что их может связывать? Ничего, кроме отца и детства. Кроме любви, которая, как оказалось, все же жила в ее сердце. Лоренс… Совершенно невыносимый гордец-кронпринц. Как же часто она придумывала для него неисчислимое количество козней, но то, что случилось… Его убили, жестоко и мучительно. Они пленили его и пытали. Пытали, пока он не сошел с ума. Ее Лоренс. Их Лоренс. Их старший брат. Их кровь и плоть. Теперь каждое воспоминание о нем отзывалось болью где-то глубоко внутри. Сколько слез она пролила, думая о моментах детства, юности и молодости – если бы их можно было вернуть! Она бы не сказала ему столько горьких слов! Какими теперь неважными кажутся все былые разногласия! Какими пустыми кажутся ссоры!

Перед окном лишь листва, и Линэль даже немного рада вошедшей Элье – она хоть немного отвлечет ее от этих страшных мыслей, от боли, сдавливающей грудь.

Тихо звякнул серебряный поднос, когда служанка поставила его на столик рядом.

– Леди Миратэ, поешьте немного, – робко проговорила Элья. Для нее это редкость, но Линэль понимала, что та о ней заботится. Странно. Если бы не мысли о Лоренсе, она бы даже испытала благодарность.

– Я ела три часа назад. В обед, – отстраненно заметила она. Когда она не занималась делами, у нее не было сил поддерживать в себе видимый оптимизм. Что уж говорить о внешности?! Мать бы отругала ее, но сейчас ей было плевать. Дорогие платья и драгоценности не спасли бы ее брата, не исправили бы ошибки, а тогда какая разница: парадное ли на ней платье или обычное домашнее? Даже волосы не были уложены в прическу, а всего лишь собраны в высокий хвост зеленой лентой. Она ненавидела зеленый, но при взгляде на эту ленту вспоминалось то проклятое изумрудное платье, что Лоренс подарил ей для первого бала. Почему-то те вещи, что когда-то казались ужасными, по прошествии лет становились светлыми. Эту ленту ей подарил уже Нейлин, но цвет так точно совпадал с платьем брата, что у Линэль не поднялась рука ее выбросить.

– А я принесла ваши любимые медовые пирожные. Их молодой хозяин специально для вас оставил, сам не стал есть, – похвасталась добротой Нейлина Элья.

Линэль тяжело вздохнула и оторвала взгляд от листвы.

– Я не голодна. Ты свободна, – она говорила мягко (мягче, чем это бы сделала мать), но служанка все равно смутилась и убежала. Элья была еще совсем девчонкой, такой юной и предсказуемой. Почему-то сама Линэль, сменившая всего девятнадцать весен, себя молодой уже не чувствовала.

В это же время внизу, в холле, Нейлин встречал приехавшую в гости Эстель.

– Как доехала?

– Я это дорогу с детства знаю, как я могла доехать? – в ее светлых глазах промелькнули смешинки.

Нейлин был рад, что подруга постепенно поднимается из той бездны, в которой оказалась после смерти своего жениха. А вот Линэль…

Эстель все сразу же поняла по его погрустневшему лицу.

– Без изменений?

– Без.

– Мне жаль, – искренне заверила друга девушка. – Линэль, конечно, кхм, та еще принцесса, но никому такого не пожелаешь – родного брата сгноили в плену орки. Я-то знаю, какие ужасы с ними творят.

Нейлин лишь печально кивал, думая о Линэль. Она держалась хорошо, и посторонний наблюдатель бы не заметил разницы, но он-то ее знал! Видело сердце любящего, что ей плохо. Да и хоть они были супругами лишь формально, а все равно он был ближе всех к ней сейчас, поэтому изо всех сил старался помогать и опекать. Только вот Линэль не желала принимать ни помощь, ни опеку. Сидела целыми днями у окна с книгой, отлучаясь только к трапезам, чтобы пересечься с его отцом и поругаться. С самого первого дня совместной жизни два самых дорогих для Нейлина эльфа недолюбливали друг друга. Хорошо еще, что все их ссоры никогда не выходили за рамки холодных пикировок, но даже от них ему было не по себе. Он привык к миру в доме, а сейчас…

– Не поела? – заботливо поинтересовался Нейлин, словно разговаривал с маленьким ребенком. Эстель ушла в гостевые покои, отец сейчас был в гарнизоне, и он решил навестить Линэль.

Она перевела рассеянный взгляд с окна на поднос.

– Нет.

Может кому-то другому она и казалось холодной и избалованной, но Нейлин помнил, как она ночи напролет рыдала у него на плече, вспоминая брата и раз за разом повторяя, что это их расплата.

– Но почему Лоренс? Почему он? – плакала она, не в силах остановиться.

Нейлин даже не знал, что хуже: ночные истерики или дневное оцепенение. Но в чем он точно был уверен, так это в ее светлой душе, что сейчас страдала. А он даже не мог ей помочь! Вновь лишь безмолвный наблюдатель чужого семейного горя!

Последняя мысль неприятно цепанула: со дня их свадьбы Линэль не получила ни одного письма из столицы. Ни от отца, ни от матери, ни от брата-близнеца. Ей писал лишь Ловэль, самый младший из королевской семьи. Его Нейлин не знал, но по теплой улыбке Линэль, расцветающей на ее губах, когда она читала эти письма, он понял, что третий принц очень хороший и заботливый брат.

– Может, все же поешь? – Он присел рядом и влюбленным взглядом посмотрел на пирожные. Медовые, только что испеченные, они манили его к себе. Но Линэль он любил больше этого милого лакомства.

– Ешь их уже, – раздраженно произнесла она. – Уже весь стол своей слюной закапал…

Ей хотелось назвать его псиной, но язык не поворачивался. За прошедший год она успела… привыкнуть? Скорее, свыкнуться с его постоянным присутствием и дурацкой заботой, которая – приходилось признавать, хоть и не хотелось – иногда была нужна ей.

– Давай пополам? – предложил он дипломатично.

Линэль раздраженно вздохнула и взяла с подноса пирожное: он ведь не отстанет.

Когда все тарелки опустели, Нейлин вновь заговорил:

– Я сегодня не буду ночевать. Мне надо уйти. Может быть, на пару дней.

Она подняла на него удивленный взгляд: он так мялся, словно собирался к любовнице.

– Опять в лес?

– Да, – признался он.

Как выяснила Линэль еще в первый месяц супружеской жизни, у Нейлина была своя ликанья потребность иногда уходить в лес. Как объяснил сам полукровка, это нужно было ему, чтобы расслабляться. Дескать зверя надо иногда выпускать на волю. Если бы этот разговор произошел до того страшного дня, Линэль бы высмеяла его мерзкую ликанью натуру, но теперь все было иначе, и она лишь равнодушно кивнула. Она все же смогла выселить его в соседние покои и ей было неважно, где супруг проводит ночь. Почти всегда неважно – невольно в голове мелькнула мысль о тех ночах, когда она срывалась, не выдерживая груза вины, и он прибегал на ее рыдания и успокаивал. Об этих моментах она старалась вспоминать пореже, но приходилось признавать, что иногда ей очень нужна была его поддержка.

Его внимательный взгляд подтвердил, что он тоже это понимает.

– Я не собираюсь закатывать истерики и бить посуду, можешь идти, – процедила сквозь зубы Линэль.

– Я быстро вернусь, – Нейлин взглянул на нее своим преданным щенячьим взглядом, и на мгновение ей захотелось, чтобы он остался с ней. Но она тут же одернула себя и отвернулась к окну.

***

Мягкие ветви касались жесткой шкуры. Нейлин оттолкнулся и быстрой тенью перемахнул через небольшую речку. Охота сегодня не задалась. Сначала он шел по следу одной молодой лани, но его опередил волк. Оставив добычу младшему собрату, Нейлин отправился на восток. Почти сутки блуждал по Лесу, чувствуя его тревогу. За прошедший год северные орки нападали едва ли пару раз. Они оставили границу Рассветного Леса в покое, и лишь однажды нанесли поистине сокрушающий удар. Вспоминать о нем Нейлину было страшно, хотя он пришелся не на их земли, но тогда его Линэль не пострадали лишь чудом. Он не уставал благодарить Свет за то, что тот отвел от его любимой беду.

В конце концов он ушел на север. Сюда редко ступала нога эльфа – лишь патрульных. Нейлин выбирался в Лес каждые три-четыре недели, даже если на границе не требовалась его помощь. Ликан внутри хотел свободы, и он отпускал его, в эти редкие моменты наслаждаясь сильным ветром, воющем в ушах, мягкой землей под лапами и густой горячей крови во рту – крови его очередной жертвы, жертвы хищника. Он всегда настигал добычу: если и была раса в этом мире, которую Забытые Боги создали для охоты, это были ликаны. И неважно, по чьему следу они шли: человека, эльфа или неосторожного оленя.

Именно олень стал сегодняшним ужином Нейлина. Хрустнули позвонки, рога ударились о серую шкуру, копыта засучили по земле – и жертва обмякла. Улегшись прямо на перепачканную в алых пятнах траву, он принялся со вкусом и расстановкой выгрызать из оленя самые вкусные куски. Вокруг него уже кружилась стая волков – они чувствовали, кто здесь главный, и не нападали, но ждали. Ликан часто делился своей добычей с ними, воспринимая их как младших братьев. Таких же хищников. Нейлин в эти дни охоты старался полностью отрешаться от управления телом, доверяя своей волчьей половине. Он уже успел понять, что ликан внутри него хоть и живет, как зверь, однако перенимает от него достаточно много, чтобы не нападать на разумных существ и не причинять вреда Лесу. Да и как иначе, если и это была еговторая половина! Спустя годы, превратившись, он наконец смог принять себя таким, какой он есть.

Окровавленный язык обожгло холодом – вновь с севера подул ледяной ветер. Ликан довольно облизнулся и, посмотрев на остатки оленя, поднялся. Он был сыт и почти счастлив. На востоке, за горами, всходило солнце. Можно было еще денек побегать и возвращаться. Его ведь ждали…

Волки осторожно вышли из кустов, когда ликан уже был далеко. Принюхиваясь, они накинулись на оленьи кости, обтянутые обрывками кожи и мяса. А Нейлин уже мчался вперед, наслаждаясь этим невероятным чувством свободы, которое давал лишь бег. Когда мчишься по Лесу, не думая ни о чем. Когда ветер бьет тебя по морде, лапы наливаются силой, чтобы оттолкнуться и прыгнуть еще дальше, а нос улавливает тысячи ароматов…

Внезапно он почуял запах крови и остановился. Учитывая его скорость и массу, он пропахал еще несколько метров по земле. Встав и раздраженно отряхнувшись, ликан поднял морду вверх и принюхался. В свежем лесном воздухе не пахло ничем подозрительным. Нейлин еще раз принюхался и уже собирался возвращаться, когда подувший с севера ветер принес тонкую нить аромата – аромата крови живого, разумного существа. Запах этот был едва заметен даже чуткому ликаньему носу. Нейлин засомневался: судя по всему, это кровь орка, ветер принес ее аромат издалека. Если бы ранили кого-нибудь из патрульных, запах был бы ярче. А так… Нейлин не видел причины идти туда. С другой стороны, если орки пересекли границу, им нужно было об этом знать. Приняв решение, ликан оттолкнулся всеми четырьмя лапами, перемахивая через особо крупные густые кусты, и побежал на север. Еще несколько раз ветер приносил обрывки запаха: к крови стали примешиваться орки. Значит, точно опять пересекли границу. Ликан тихо утробно зарычал, готовясь перегрызть глотки этим тварям. Столько боли они причинили его народу и его близким!

Запах приближался, впереди послышался плеск воды – это небольшая речка брала свое начало на севере и впадала в лесное озеро уже здесь, у эльфов. Нейлин преодолел последнее препятствие в виде повалившегося пня, покрытого густым темно-зеленым мехом, и оказался на пологом берегу. Картина, представшая Нейлину, вызвала у него волну дикой, звериной ярости, ослепившей его. Из последних сил цепляясь за траву полз пленник. Эльф был весь в крови и грязи, но отчаянно боролся за свою жизнь, продвигаясь вперед, хотя силы его уже покинули. Нет, это была не усталость: из ноги несчастного торчала грубая орочья стрела. А там, на другом берегу реки, из кустов уже выбегал отряд орков – охотники, не молодняк, в этом Нейлин разбирался. Один из них вскинул лук и… ликан прыгнул, заслоняя пленника, а потом по камням, благо река была не широкая, оказался на другом берегу. Орки даже не успели отреагировать, когда волчьи челюсти сомкнулись на одном из их товарищей. Острые, как клинок из голубой стали, когти, рассекли шкуры и грудь второго. Третьему он вырвал сердце, переломав все ребра, а четвертый лишился головы – Нейлин просто оторвал ее. Остальные орки не стояли без дела. Двое бросились через реку к пленнику, а двое атаковали ликана. Глупцы. Даже если бы он не обладал уязвимостью, сейчас он был так зол, что его не остановила бы и армия орков. Он легко, словно тряпичные куклы, разорвал сначала одного, а потом другого – их топоры бесполезно бились о его серую шкуру. Тем временем оставшиеся в живых уже перебрались через реку и приближались к эльфу – тот успел доползти до кустов, но это бы его не спасло. Занесенные топор был выбит и полетел в траву, а его хозяин лишился руки. Оказывается, эти дикари тоже чувствую боль: орк с диким криком повалился в воду, окрашивая ее в алый. Вырвав хребет второму, Нейлин вернулся к безрукому утопающему и добил. Эти твари не заслуживали жизни.

Эльф на берегу закашлялся, падая с колен. Нейлин мгновенно оказался рядом и превратившись, перевернул несчастного на спину. Глаза пленника, показавшиеся смутно знакомыми, встретились с его и тут же закрылись. Он выдохнул и обмяк. Нейлин в панике приложил ухо к его груди, но, слава Свету, услышал тихое, пусть и неровное биение сердца. Отстранившись, он окинул эльфа взглядом: на том живого места не было, и ликан подозревал, что вся эта кровь, свежая и засохшая, принадлежит ему. Нейлин на мгновение растерялся, не зная, что делать. Еще ни разу пленники не сбегали от орков – просто не успевали, за несколько дней сходя с ума, – но этот оказался стойким и храбрым. Только вот ликан сильно сомневался, что с такими ранами он доживет до помощи. И все же Нейлин взвалил его себе на спину, превращаясь. Если был шанс, он должен спасти собрата.

***

Мирная обстановка гостиной была в доме Миратэ чем-то поистине удивительным: Линэль здесь не любил ни хозяин, ни частая гостья и подруга Нейлина Эстель. Однако сейчас они всего лишь пили чай, и за это бывшая принцесса была благодарна Свету. Сил, чтобы огрызаться, у нее не было. Мысли вновь и вновь крутились вокруг прошлого.

– Нейлина давно нет, – с беспокойством произнесла Эстель.

Линэль подняла на нее взгляд и задумалась.

– Больше недели… Да, давно. Он никогда так надолго не уходил.

Эстель отставила чашку чая и обняла себя руками в тщетной попытке согреться, хотя в доме было тепло.

Линэль, внимательно за ней наблюдавшая, нахмурилась.

– Ты его любишь? Нейлина.

– Да. Он мой лучший друг.

– А как мужчину?

Эстель смерила ее надменным взглядом.

– Не все в этом мире меряется одной меркой, принцесса.

Линэль даже не отреагировала на выпад. Раньше бы разозлилась и отомстила, а сейчас… сейчас не могла даже поднять руку, чтобы взять кружку чая.

– Я другого любила, – внезапно сказала Эстель, отводя взгляд. – У меня был жених, но он погиб в первой стычке с орками.

– Это было еще до первого бала?

– Да.

Они еще немного посидели в тишине. Отстраненно Линэль подумала, что теперь поведение Эстель с Лидэлем становится понятно: когда разбито сердце, не до новой любви.

– Мне жаль. Правда.

Эстель недоверчиво на нее взглянула, но поверила. Целительница чувствовала, что собеседница не врет.

– Я знаю, что значит потерять дорогого эльфа, – прошептала она, невидящим взором смотря в зеркальную гладь чашки с чаем.

– Мне тоже жаль. Твоего брата, – искренне произнесла Эстель, неловко касаясь чужой руки в поддержке.

Этот внезапно мирный разговор сблизил их. Эстель не простила ей оскорбления и унижения Нейлина, но сейчас все эти житейские обиды отошли на второй план…

Внизу раздался грохот, словно кто-то выломал дверь или очень постарался это сделать. Линэль враз растеряла свою задумчивость, становясь привычно раздраженной и неприятной.

– Ну что там опять устроили?!

Она резко поднялась и направилась в холл. Еще на лестнице она увидела их.

– О Свет, Нейлин?!

Мгновение – и она уже внизу. Ее "дорогой" супруг уронил на пол какого-то окровавленного изуродованного эльфа и сейчас глядел на нее отчаянными глазами.

– Он еще жив, – прошептал Нейлин. Он и сам выглядел ничуть не лучше своей ноши – в крови, рубаха разодрана, под глазами темные круги, грудь тяжело вздымается.

Линэль упала на колени рядом с раненным и тут же вскрикнула:

– Лоренс?! – а потом на весь дом: – ЭСТЕЛЬ!

Глава 2. В плену теней

– Прошел год со дня исчезновения Лоренса, все знают, что он погиб, но муж мой не желает это признавать. – Алеста обернулась к своему собеседнику.

– Значит, ты должна постараться, – ответил тот.

– Он и слышать не хочет об этом!

Алеста в раздражении сжала кулаки. С того самого дня, как наблюдающий за тенями лорд Керанэ сообщил им о смерти Лоренса, все словно обезумили. Дворец теперь напоминал дом мертвецов. Все, даже слуги, ходили бледными тенями. Не дай Свет кто-то будет шуметь или скандалить! Весь дворец погрузился в траур. Хуже того, Лестер совершенно игнорировал тот факт, что его старшего сына убили. Работал так, что его не видела семья, а когда кто-то смел упоминать Лоренса, зверел. Имя кронпринца теперь было под негласным запретом, как и имя его матери когда-то. Но вот никаких реальных действий Лестер не предпринимал. Ни признавал сына погибшим, ни объявлял Лидэля наследником. Алеста однажды попыталась поднять эту тему, но тут же замолчала, поймав гневный взгляд мужа. Она, конечно, понимала, что тот потерял ребенка, но пора было смотреть жизни в лицо. Сама Алеста никакой трагедии в смерти Лоренса не видела. Скорее она благодарила Свет за то, что все так удачно сложилось. Жалко, конечно, мальчишку, но тот сам нарвался. А теперь ее сын будет кронпринцем. Неизвестно когда! Потому что сам Лидэль тоже ничем не помогал матери завоевать ему место у престола. Ходил, словно в воду опущенный, а потом и вовсе ушел к Керанэ, выполнять поручения наблюдающего за тенями. Ее сын, фактически кронпринц – и каким-то грязным шпионом! Это просто недостойно его! Но сам Лидэль лишь огрызался, когда мать заводила с ним эти разговоры, и старался пореже бывать дома. Даже Ловэль, еще совсем ребенок, далекий от всех этих взрослых проблем, вдруг замкнулся и присоединился к этому общему гореванию, которое Алеста упорно не могла понять. Весь дворец – да что дворец, все королевство! – обезумело! Да, Лоренс погиб, но стал мучеником в глазах народа.

– Постарайся, Алеста, иначе может стать поздно, – туманно посоветовал ее собеседник и ушел, а королева осталась одна в холодной гостиной. Почему все вокруг нее рушат то, что она с таким трудом строит?!

***

Крепкие добротные сапоги из выделанной кожи противно хлюпали по лужам. В последний год над Рассветным Лесом часто шли дожди, словно проливали слезы. Лидэль старался об этом не думать. Он вообще старался не думать ни о чем, кроме работы. Сказали сделать – он делает, а о чувствах лучше не задумываться. Год прошел, целый год, а для него время словно остановилась, хотя жизнь его теперь и была намного живее и опаснее, чем раньше. Все изменилось в тот день, когда по дворцу пробежала страшная весть. Лидэль помнил то оцепенение, что его охватило. И в голове билась лишь одна-единственная мысль: нет! Нет, только не Лоренс! Не его старший занудливый и совершенно невыносимый брат. Нет, не он! Убит, замучен в страшных пытках. С болью Лидэль вспоминал их разговоры, всегда оканчивающиеся либо ссорой, либо дракой. Они выросли вместе, в одном дворце, в одной семье, но ему всегда казалось, что их со старшим братом ничего не связывает. Они всегда радовались неудачам друг друга, устраивали подставы и были не прочь набить друг другу морды, плюнув на дворцовый этикет… А потом Лоренс, его старший брат, погиб. Был жестоко убит. Его больше не было. Он не придет и не будет нудить над ухом или читать нотации. Не прикроет его от гнева отца и не будет заявлять, что они с Линэль – позор семьи. Этого просто не будет. Все. Пусто. Во дворце, в семье, в сердце.

Боль потери была внезапна, она разъедала душу Лидэля, и пусть он раньше считал себя бессовестным циником, но потеряв близкого, лоб в лоб столкнувшись с жестокой реальностью, он понял, что был всего лишь дураком. Беспросветным дураком, который не ценил то, что ему подарил Свет. У него был старший брат, с которым он мог лишь воевать – а теперь он погиб. У него была любимая сестра, – а теперь она далеко, в несчастливом браке, который он допустил. У него был отец – а теперь он смотрит в эти потухшие льдистые глаза и видит лишь короля. У него был младший брат, совсем еще ребенок – а теперь он резко повзрослел, ведь они не смогли защитить свою семью от горя и боли. Все разрушилось, а ведь он мог этого не допустить! Теперь, когда шанс исправить все потерян навсегда, он проклинал свою дурацкую мальчишескую зависть, что вечно отравляла их отношения с Лоренсом. Если бы…

Остается только горькое сожаление. Больнее всего то, что Лидэль помнил, как пожелал смерти Лоренсу.

«Пусть свернет себе шею на лошади, тогда я стану кронпринцем!»

Он ненавидел себя за эту мысль. Свет покарал его, отняв брата и заставив до конца жизни мучиться чувством вины, которое ничем не утолить, никак не успокоить. Это его расплата за глупость и гордыню. Что ж, теперь он в полной мере осознал, что значит быть старшим братом. Нет, отец так и не признал – ни перед собой, ни перед другими, – что Лоренс погиб, но постепенно стал вовлекать в государственные дела Лидэля. Тогда-то он и хлебнул горькой доли кронпринца. Отец был требовательным, непримиримым и довольно жестким королем. Только теперь Лидэль осознал, что своим счастливым безмятежным детством обязан старшему брату, который едва ли не с младенчества был той самой преградой, что разделяла короля и его остальных детей. Лоренс взял на себя роль и все обязанности наследника, снимая их с младших. И если раньше Лидэль лишь завидовал этому, то теперь понял: это была не гордость, это была жертва. Жертва Лоренса ради других: ради братьев и сестры, ради королевства. Он был тем невидимым щитом, что ограждал их от гнева и требовательности отца. Потому что едва коснувшись этой бесконечной паутиной под названием "управление государством", Лидэль понял, что когда он общается с королем, отцу место не находится. А королем Лестер был… строгим.

Принц долго так не мог выдержать: дело не в том, что он струсил и испугался ответственности. Но каждый раз, когда отец вызывал его к себе в кабинет, каждый раз, когда слушал его отчеты или проверял документы, он смотрел так, словно вспоминал Лоренса. Сравнивал. Думал о нем. И это причиняло отцу боль, Лидэль видел. Он напоминал ему о старшем сыне. Да и сам Лидэль постоянно о нем думал. И не мог больше так жить. Казалось, что если он пойдет отцу навстречу, примет на себя полностью бремя наследника престола – то Лоренс умрет. И пусть разум говорил, что брат умер уже давно, но в сердце Лидэля он продолжал жить и убить его в себе он не мог. Как Лоренс может умереть, если он помнит его?! Если держит в руках его альбом, смотрит его рисунки…

Этот альбом Лидэль нашел, когда через неделю после исчезновения брата пришел в его покои. Ходил призраком по пустым комнатам и думал о том, как редко он тут бывал. Сюда его мог привести лишь очередной розыгрыш, но никогда Лидэль и не подумал зайти к Лоренсу просто так: посидеть поболтать, выпить и обсудить девушек из свиты матери. Или вообще позвать его вместе погулять в подпольном баре в Листерэле! Нет, они никогда не были братьями. Или не хотели…

И вот тогда Лидэль нашел альбом Лоренса. Долго сидел на заправленной и теперь больше никогда не тронутой постели и смотрел рисунки. Без преувеличения – у брата был талант. Не имевший никакой страсти к искусству, и тем более к живописи, Лидэль, как завороженный, рассматривал каждый рисунок, и боль сковывал его изнутри. А потом он увидел изображение их семьи: папа, Ловэль и они с Линэль. Все точно, словно они живые, только вот близнецам Лоренс пририсовал рожки. Лидэль запрокинул голову и рассмеялся, хотя меньше всего на свете он сейчас хотел смеяться. Так он и сидел, не в силах успокоиться. Истерический смех смешался со слезами – раньше бы он никогда не позволил их себе, – а сейчас ему было так плохо, что он не мог остановиться. Лишь пощечина от матери привела его в себя.

– Что ты тут устроил?

Взгляд ее скользнул по альбому в руках сына, и она попыталась его забрать. Лидэль тут же обозлился и потянул его на себя.

– Нет, не смей прикасаться к его вещам.

– Какая разница? Он уже сдох, – жестко отрезала она.

– Вот и проваливай отсюда! – заорал он, впервые в жизни повышая голос на мать. – Ты никогда не любила его! Ты не понимаешь!

Тот альбом он отдал Ловэлю – только с младшим братом Лидэль мог поговорить о Лоренсе. Несколько раз он собирался написать Линэль, но не смог. Те чувства, что обуревали его, невозможно было выразить словами. Бумага впитает лишь слабое отражение, истинной боли.

Не вынеся взгляда отца, Лидэль сбежал к Керанэ. Деятельность королевской службы разведки оказалась спасением для принца. И хоть лорд Керанэ словно специально нагружал его самой тяжелой и бесполезной работой, давал самые дурацкие поручения, здесь он был хотя бы при деле и вдали от буквально умирающего на глазах отца. Его больше всех остальных подкосила смерть старшего сына.

Дождь все усиливался, словно вознамерился утопить столицу Рассветного Леса, но Лидэль, успевший побывать в людских землях, знал, что бывают ливни и посильнее. Едва вывозя ноги от усталости, он наконец-то добрался до дворца. К счастью, стражники не медлили, и открыли ему ворота сразу, а не через полчаса (как когда-то уже было). Дворец встретил его привычным мрачным унынием, но выросший здесь принц сразу почуял какую-то перемену. И оказался прав.

Не успел он сделать шаг от парадных дверей и скинуть с себя мокрый, словно состоявший исключительно из воды, плащ, как к нему кинулся лорд Виранэ. Все же прав был наблюдающий за тенями, у начальника стражников не было никакого понятия о субординации, этикете и манерах. Однако Лидэля не волновало его поведение, он больше тревожился о том, что могло произойти в его отсутствие.

– Что, Виранэ?

– Ваше высочество, ваш брат вернулся.

Плащ и ножны с грохотом упали на пол, а Лидэль уже поднимался по лестнице.

***

В кабинете стояла гнетущая тишина, которую прерывало лишь тиканье часов. Резные стрелки медленно ползли от цифры к цифре, словно насмехаясь над сидящим в кресле мужчиной. Исписанные каллиграфическим почерком пергаменты были раскинуты по столу в хаотичном порядке. Перо торчало из чернильницы одиноким воином. С перевернутой крышки на обитую сукном столешницу стекали черные капли. Солнце за окном медленно ползло по горизонту, отмеряя еще один день их бесконечно долгой жизни. За прочной дверью, ни один год выдерживающей непростой характер отпрысков короля (только они могли себе позволить хлопать и орать здесь), стояли стражники. Они боялись даже дышать, не то что переминаться с ноги на ногу или переглядываться. Когда на лестнице появился эльф в простом коричневом камзоле, они лишь сверкнули глазами и пропустили его в кабинет короля.

Дверь закрылась, отрезая внешнюю суету от тишины мрачной комнаты. Король поднял на целителя напряженный взгляд.

– Он выживет?

– Не знаю, ваше величество.

Лорд Ниранэ устало опустился в кресло, не дожидаясь приглашения. Он и сам был вымотан, и не только физически, но и морально.

– Вы не можете его вылечить? – король дернулся вперед. Взгляд его был красноречивее всех слов.

– Я исцеляю его телесные раны, но… не все так просто, ваше величество.

– Рассказывайте, – приказал Лестер, выпрямляясь в кресле. – Все, абсолютно все, что касается моего сына. Что с ним?

– Его пытали, ваше величество, – просто и одновременно страшно ответил целитель. – Резали, били, секли, ломали кости. Потом лечили и довольно неплохо, чтобы вновь пытать. На нем не осталось живого места. Но эти раны самые нестрашные. Есть ожоги от магического огня. Окончательно исцелить их невозможно, они навсегда останутся с его высочеством. Я попытаюсь снизить их воздействие, но это единственное, что можно сделать. Хуже этого, такие ожоги оставляют след и на душе, но здесь, я надеюсь, они сойдут. Это займет много времени, но любовь и тепло исцеляют душевные раны, даже самые страшные. Однако все это будет возможно, только если он очнется. Принц измотан до предела. На борьбу и путь назад у него ушли все силы, как телесные, так и духовные. Их просто не осталось. Поэтому я не знаю, выживет ли ваш сын или нет. Если он очнется, если найдет в себе еще крохи сил вернуться, то он будет жить. Но… душа его пережила слишком много страданий, другой бы светлый эльф на его месте уже погиб.

– Хотите сказать, что у него нет шансов?

– Надежда есть всегда, – мягко ответил Ниранэ, глядя прямо в глаза королю. – Пока принц на грани, и куда скользнет его душа, зависит лишь от него. Верьте в него.

Его величество ничего не ответил, лишь сжимал и разжимал лежащий на столе кулак. Целитель тихо вздохнул и поднялся.

– Если… Когда он вернется, он поправится?

– Да. Хотя это будет очень долгий путь. Принц потратил все свои резервы, даже те, о которых мы обычно не подозреваем. Он слаб, ему нужна будет помощь.

– Исцелите его, – попросил, не приказал, король. Ниранэ понимающе кивнул и направился к выходу. Уже у самой двери Лестер окликнул его.

– Лорд Ниранэ… о состоянии моего сына вы не должны говорить никому. Вы меня понимаете? Никому.

Целитель кивнул и сощурился.

– А принцам?

Вот теперь в глазах короля промелькнуло что-то помимо напряжения и усталость – капля удивления.

– Принцам? Вы уверены, что они проявят интерес?

– Учитывая, что они караулят у лестницы к вашему кабинету, то мой ответ очевиден.

Лестер некоторое время промолчал.

– Лишь общее. Без подробностей. Остальным – ничего. Отчитывайтесь полностью только мне.

– Будет исполнено, ваше величество, – поклонился Ниранэ, однако не ушел. Он с сомнением посмотрел на короля.

– Говорите.

– Я думаю, вам нужно это знать. Так бы я промолчал, ради блага моего подопечного, но… Если он очнется, вам придется бороться с его душевными ранами. Его… не только пытали.

Взгляд короля мог прожечь самый толстый дуб. Вторая рука сжала столешницу.

– О чем вы, Ниранэ?

Целитель устало потер переносицу, словно каждое слово причиняло ему боль.

– Орки знают, как унижать. Они… они его насиловали.

Тишина. Страшная, страшная тишина.

–Вы правы, я должен знать, – голос короля был безликий, но взгляд… Если хоть один орк оказался сейчас рядом, Лестер задушил бы его голыми руками. – Никому, лорд Ниранэ.

– Я запомнил, ваше величество.

Дверь за целителем закрылась, и Лестер позволил себе уронить лицо в ладони и тихо застонать. Неровной рукой он стянул со лба королевский венец и бросил его на стол, сбив чернильницу. Черная лужа растеклась по бумагам. Солнце садилось за окном. Часы тикали уже не так громко. Тишина была все такой же гнетущей. Льдистые глаза равнодушно наблюдали за чернильным морем. Думал он сейчас лишь о сыне.

***

Ниранэ не солгал его величеству, когда рассказал про караулящих его принцев. Стоило целителю только ступить с лестницы на ковер коридора, как его под обе руки подхватили два юных эльфа.

– Ну? Что?

Льдистые и голубые глаза вопросительно уставились на него. Сейчас все их существо было направлено лишь на одно – беспокойство о брате.

– Лорд Ниранэ? – первым нервы сдали у старшего. Лидэль просто-напросто тряханул его.

– Ваше высочество, не трясите меня, я не яблоня. Его величество запретил мне распространяться на интересующую вас тему. Единственное, что я могу вас сказать: ваш брат находится в очень тяжелом состоянии. Если он очнется, то он выживет. Все.

Хватка на руке усилилась, но Лидэль справился с собой и отпустил целителя. Рядом тихо и печально вздохнул Ловэль.

***

Лоренс

Боль… Она стала его частью, его продолжением. Он познал все виды боли, прочувствовал ее до конца. Боль окутывала его, проникала под кожу. Она ломала кости, дробила их на маленькие осколки, перемалывала в пепел. Боль сдирала с него кожу, выворачивала внутренности. Она сжигала его изнутри, она подавляла его, она властвовала над ним. Ей не было конца и края, она была везде. Он шел вперед, не видя перед собой ничего. Он так устал… Он столько боролся, столько терпел, столько жил, что сейчас уже не мог двигаться вперед. Он больше не чувствовал своего измученного тела, которое все же подвело его. Он даже не знал, осталась ли у него душа, или ее тоже растерзали на маленькие лоскуты. Боль – единственное, что у него осталось. Нескончаемая боль, от которой он так устал. Он желал лишь одного, чтобы она исчезла, чтобы перестала существовать. Он больше не может терпеть, он не справится, нет!

А потом он почувствовал, как боль усилилась. Пламя обожгло его. Он дернулся, оборачиваясь, и увидел в непроглядном бесконечном мраке огонь. Тени из огня, они приближались. Он упал на колени, не в силах поверить и признать, что он проиграл. Сдался, не смог. Трус и слабак.

Тени были все ближе, пока не слились в одну. Она, словно огромная гиена, начала кружить около него, готовясь напасть. Он чувствовал жар ее ненависти. Он знал, кто это. Отчаяние и страх охватили его, он попытался собраться, но сил не было. Боль отняла у него все, он стал жалкой тенью самого себя. А сейчас он в последний раз проиграет ему.

Внезапно горячего лба коснулась чья-то прохладная ладонь, и тут же стало легче. Его окутал теплый приятный свет, заставивший отступить и Тень, и боль. Женские ладони обняли его за плечи, по спине скользнули длинные сияющие волосы.

– Не бойся, мой маленький, – ее голос был ему незнаком, однако он сразу же понял, кто она. Ответ ему подсказало сердце, ведь о ней он думал в моменты отчаяния.

– Мама? – неверяще выдохнул он и попытался обернуться, но женщина не позволила.

– Нет, маленький нельзя, иначе ты навсегда уйдешь со мной.

– Но я хочу этого! Я хочу быть с тобой! – выкрикнул он, цепляясь пальцами за ее мягкие ладони.

– Не спеши делать выбор, любимый, – прошептала она ему в самое ухо. – Ты можешь уйти со мной. Ты забудешь про боль и страдания земной жизни. Мы теперь вечно будем вместе.

Сейчас он всей душой стремился к этому, и только желание продолжать слышать ее голос заставило его промолчать и слушать ее дальше.

– Но ты можешь вернуться. К боли и страданиям. И к семье.

– К… семье? – запинаясь повторил он. – У меня… у меня есть… семья?

– Не знаю, маленький, – она ласково погладила его по лбу. – Я не ведаю земной жизни. Отец твой еще жив, его души не было здесь.

Отец… Отец… Он вспомнил его! Вспомнил взгляд, вспомнил слова, вспомнил, как тот учил его… А еще вспомнил Ловэля… Линэль… Лидэля…

Он хочет к ним! Он жил ради них все это время! Он сбежал ради них, чтобы хоть раз еще увидеть их лица, услышать их смех, их голоса, чтобы сказать, что он любит их, что готов… готов жить ради них.

– Если я вернусь?

Она тихо вздохнула, а сияние на мгновение погасло. Теньдернулась. Теньжаждала его пожрать, причинить боль. Теньждала его решения.

Женщина вновь окутала его своим теплом, заключив в объятия.

– Ты можешь вернуться, но за тобой уйдет и боль, и страдания, и воспоминания. Все то, что ты так желаешь оставить позади… Если ты вернешься, ты будешь до конца своей бессмертной жизни нести это бремя.

Он чувствовал, как за пеленой тепла его терзает все та же невыносимая боль, что ломала кости и сдирала кожу. Он закрыл глаза, хотя здесь это не могло помочь, и повторил про себя: отец, Ловэль, Линэль, Лидэль. Или боль и Тень.

– Либо все, либо ничего, маленький. Решай, но помни, жизнь твоя земная будет полна страданий.

Отец… Ловэль… Линэль… Лидэль…

Теньприближалась…

Боль сжимала его в кольце…

На мгновение в сознании вспыхнули лица родных…

По щеке скатилась слеза…

Мама отступила назад, утягивая за собой…

Боль уничтожила его…

***

Это произошло в одно мгновение. Вот он летел через бездну, а вот уже лежит. Не чувствует ничего, кроме боли. Веки тяжелые, и ему нужно усилие, чтобы поднять их. Первое, что он видит – это потолок спальни. Его. Как давно это было…

– С возвращением, ваше высочество, – мягко произносит сидящий в кресле целитель Ниранэ.

Лоренс закрывает глаза. Он помнит слишком многое.

Глава 3. Путь обратно

Тяжелые шаги были слышны задолго до того, как появился их обладатель. Он не открывает глаза, но чувствует запах крови, пота и шерсти. Варги – крупные сильные волки – щелкают своими острыми зубами, пугая рабов. Орки смеются. Их смех – это смесь хрюка и гогота. Им весело.

Он не открывает глаза, но знает, что его не оставят в покое. Шаги все ближе, и сердце заходится. Не в страхе – в злости.

– Я знаю, что ты здесь, – говорит орк на ломанном человеческом.

Он открывает глаза и упрямо смотрит в скалящуюся морду.

– Молчишь? Горррдый, – орк хохочет, но его смех похож на скрежет железа о железо. – Молчи. Или кричи.

Орк наклоняется к нему и хватает его ладонь. Руки привязаны за запястья к деревянному шесту, и он не может увернуться. Орк сжимает сломанные вчера пальцы, и боль становится нестерпимой. Он молчит, из последних сил сдерживаясь, чтобы не закричать. Он не доставит такого удовольствия врагу. В маленьких черных глазах разливается досада, и он торжествует. А в следующее мгновение орк резко поворачивает руку и ломает ему запястье. Его крик оглашает округу. Орк доволен. Он тяжело дышит, чувствуя, как кровь стекает по прокушенной губе. Орк наклоняется к нему.

– Вы – слабы. Вы – рабы.

Второе запястье ломается с таким же хрустом и также внезапно, но он сдерживает крик.

– Глупый.

Орк обходит его. Черные маленькие глаза горят злобой. Потом орк поворачивается и что-то кричит своим соплеменникам. Он пока плохо понимает их язык, но от тех крох, что он слышит, холодок пробегает по спине. Словно чуя страх жертвы, орк оборачивается. Его толстые зеленые губы изгибаются в подобии улыбки. Этот дикий оскал не пугает его, его пугает то, что будет дальше. Но он не покажет им свой страх. Другие орки идут к ним, отвязывают его и тащат в центр плато, где среди шатров горит костер. Другие узники, обезумевшие и жалкие, жмутся к своим цепям и со страхом смотрят ему вслед. Его бросают у костра и ставят шест. Переломанные руки привязывают к верхушке, заставляя встать. Ноги не слушаются – на них еще не зажили перекушенные варгами сухожилия, – и орки бьют его и смеются. Наконец он прижимается голой грудью к грубо стесанному шесту. Занозы впиваются в кожу, но это меньшая из всех болей.

Сзади слышится плеск воды, и вновь гогот этих дикарей. Он знает, что сейчас на его спину обрушится удар кнута. Совсем скоро, как только орки вымочат его в соленой воде. Он сжимает зубы, готовясь к удару. Он едва может стоять – орки буквально растянули его на шесте, – и не получается делать грудью полные вздохи. Лишь короткие. Маленькие глотки.

Он давится воздухом, когда кнут опускается на спину. Дикая боль разрывает его напополам. После десятого удара он теряет сознание. В чувство его приводят удары и ледяная соленая вода. Она жжет раны, заставляя биться в путах. Он лежит на земле, и спина горит от боли. По камням течет кровь. Орки вокруг гогочут.

– Понррравилось? – спрашивает главный орк. Он лишь зло смотрит. Орк поигрывает кнутом и без замаха опускает его на грудь. Он рефлекторно сжимается. Иссеченная кожа на спине натягивается. От боли в глазах искрится. Он кое-как поднимается на колени – на большее сил не хватает.

– Проси, – приказывает орк, продолжая поигрывать кнутом. Внутри поднимается волна ярости, перебивая боль, и он плюет в своего палача. На удачу или на беду, кровавый плевок прилетает прямо в серую морду шамана. Маленькие черные глазки загораются огнем злости.

– Ты пожалеешь, эльф. Я покажу, где твое место!

Орк хватает его за волосы и тянет в сторону. Бросает грудью на голый серый камень. Сзади слышен шорох шкур. Пальцы начинает бить дрожь. Вокруг него загорается черно-фиолетовое пламя, оно все ближе, а в нем – Тень.

– Ты – никто. Не вожак. Не воин. Не муж.

И это хуже боли.

***

Второй раз пробуждение было медленнее. Лоренс выплывал из кошмара, пытаясь понять, где находится. Веки были такие тяжелые, словно их засыпали песком. Долго, очень долго он открывал глаза. Солнечный свет ослепил его. Только спустя несколько минут он понял, что сейчас закат, и в комнате не так уж и ярко. Голова была тяжелая, но, к сожалению, не пустая. Хотелось закрыть глаза, но Лоренс подавил в себе этот трусливый порыв. Он не сдастся! Вот только порыв этот он мог выразить только мысленно: тело его не слушалось, словно от него отсекли голову, и он теперь мог лишь думать и смотреть. Смотреть на этот нежно-бежевый потолок, слушать эту предзакатную тишину. Внутри его выворачивало. Как, как вокруг может быть так спокойно?! Почему все мирно и тихо?! Так. Быть. Не должно!

Дыхание участилось, он моргнул, пытаясь справится с подкатывающей паникой. Он не трус. Не трус. Не слабак.

Окружающие его тишина и покой давили на него, словно огромная волна, грозя поглотить полностью. Он стал задыхаться. Попытался поднять руку, но не смог. Глаза жгло. Он не чувствовал своего тела, словно его не было. Зарождающийся глубоко внутри страх заставил его посмотреть вниз. Он с трудом перевел взгляд с потолка и… все мысли внутри его головы замерли. У самой кровати стояло кресло, в котором спал Лидэль. Голова была откинута на спинку и периодически начинала падать, все его тело сползало, и тогда он, не просыпаясь, тут же вздрагивал и подтягивался, что-то бормоча себе под нос. Он выглядел усталым, но все таким же растрепанным. Лоренс почувствовал, как в горле собирается странный ком, мешая дышать, когда он заметил неровно застегнутые пуговицы на рубашке брата. Тот никогда не следил за одеждой. Да и за собой.

Теперь тишина успокаивала, а не пугала. Она просто отошла на задний план. Лоренс все смотрел и смотрел. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, погрузив комнату в полумрак. А потом Лидэль проснулся. Опять начал съезжать с кресла, подскочил, стукнулся головой о спинку, зашипел и открыл глаза. И тут же встретился взглядом с Лоренсом. А потом он сделал то, что Лидэль бы никогда не сделал. Он прямо с кресла грохнулся на пол на колени и тихо попросил, глядя в глаза:

– Лоренс, ты только не умирай. Все будет хорошо, Ниранэ сказал, что ты поправишься. Только ты не умирай, не смей…

В горле опять скопился ком. Только потом Лоренс понял, что хочет пить. А еще – что все его тело пылает от боли. Видно, это отразилось на его лице, потому что Лидэль тут же спросил:

– Больно? Плохо? Я сейчас! – и, подскочив, вылетел из комнаты. Спустя несколько минут в спальню вошел королевский целитель, решительной рукой не пустив внутрь второго принца. Он подошел к Лоренсу, положил ладонь сначала на лоб, потом на грудь. Налил что-то в стакан и, приподняв ему голову, помог напиться.

Живительная влага не только убрала жажду, но и смягчила боль. Та словно отступила, стала не такой явной.

– Ваше высочество, вы можете говорить? – мягко, но настойчиво спросил Ниранэ, усаживаясь в кресло.

– Да, – Лоренс сам удивился своему голосу. Голова вновь стала тяжелой, а в груди начала разверзаться та самая бездна. Спастись от нее он мог только сосредоточившись на разговоре.

– Вы помните, кто вы?

– Да.

– Что еще помните? Детство? Юность? Помните семью?

– Я помню все, – Лоренс все же не выдержал и прикрыл глаза.

– Это хорошо, – Ниранэ говорил спокойно и размеренно, словно они вели светскую беседу на террасе поместья. Лоренс почувствовал, как вновь начинает задыхаться. Он не мог смириться с этим покоем, с этой безопасностью и размеренностью.

Словно почувствовав его состояние, Ниранэ спросил:

– Ваше высочество, что вы хотите? Еще воды.

– Окно… откройте. И позовите… Лидэля… если он еще не ушел.

Лоренс все же заставил себя открыть глаза и успел увидеть слабую улыбку целителя.

– Ваш брат и отец сидели у вашей постели круглыми сутками. Я сильно сомневаюсь, что его высочество не стоит сейчас под дверью.

Ниранэ открыл окно и ушел. Хлынувший в комнату свежий прохладный воздух принес не меньшее облегчение, чем взволнованное лицо Лидэля. Он опустился на край кресла, бросая на Лоренса полный тревоги и невыразимой радости взгляд. А у того из головы не шли слова брата: искренние и греющие где-то внутри. Даже боль, кажется, немного отступила.

Лоренс и сам не заметил, как уснул.

Так начался его путь обратно.

***

Боль… Она была везде. Лоренс прикрыл глаза, слушая Ниранэ.

– Вы еще долго будет чувствовать слабость, ваше высочество. Ваше тело и душа нуждаются в исцелении и восстановлении. Это долгий путь, сразу вас предупреждаю…

– Но я встану? Я не останусь калекой? – Он открыл глаза, чтобы отследить реакцию Ниранэ при ответе. Впрочем, целитель, кажется, был честен, когда заверил:

– Безусловно. Но не ждите результатов даже через полгода. Несколько лет – это нижняя граница того, сколько времени вам понадобится.

– Все настолько плохо?

– Вы требовали от себя все, что могли. У всего есть предел, даже у ваших сил.

Ниранэ поднялся, внимательно наблюдая за Лоренсом.

– В ближайшее время вам следует отдыхать. Побольше спите и ешьте. Ваше тело, как и разум, нуждается в отдыхе. Впрочем, я не буду запрещать приходить к вам гостям. Вашего брата все равно ничего не остановит.

Последняя фраза вызвала отклик где-то глубоко внутри. Может быть, в сердце? Лидэль, и правда, теперь все то время, что Лоренс бодрствовал, проводил у его постели и выставить принца мог лишь Ниранэ.

– Хочешь, что-нибудь расскажу? – предложил младший брат. – Или лучше молчать? Я… не знаю. Ты только скажи, я сделаю…

А Лоренс не мог ничего сказать, потому что горло сдавливало, и хотелось лишь одного: чтобы Лидэль был рядом. Рядом с ним было немного легче, словно рядом с открытым окном.

– Расскажи… как долго… меня не было.

– Год, – Лидэль заметно сглотнул и отвел взгляд. – Потом ты еще полгода провалялся без сознания. Ниранэ все пугал, что ты можешь умереть. Но ты ведь очнулся, – он вновь повернулся к брату и слабо улыбнулся. – Мне Ловэль так и сказал, что ты вернешься, не бросишь нас.

– Ловэль… Как он?

– Вырос, хотя все тот же книголюб. Из библиотеки не вытащишь.

Лидэль неловко поерзал, но все же признался:

– Знаешь, плохое это дело – кронпринцем быть. Мне не понравилось. Хотя папа… Ну он… не мог… Ох, Свет, я само красноречие! – Лидэль нервно взъерошил свои серебристые волосы. – Папа очень страдал, когда ты пропал… Да мы все… Так что ты больше не пытайся никуда пропасть…

– Не буду, – тихо пообещал Лоренс.

– Вот и хорошо. А теперь, по-моему, тебе пора принимать все эти мерзкие лекарства.

Лидэль был светлым пятном в его непроглядной тьме жизни. Он и Ниранэ были единственными, кто смотрел на него, как… на Лоренса. Остальные же… Он видел отражение брезгливости в глазах прислуги. Они приходили ухаживать за ним, но он знал, что они о нем думают. Падший принц, орочий пленник, раб их врага. Никто. Эльф, запятнавший свою честь. Нет, чести у него больше не осталась. Не осталось ничего от прежнего Лоренса. Он сам себя презирал, и если бы не долг перед своим королевством и семьей, обязанность защитить их, он бы… Он бы не вернулся. И все же видеть подтверждение каждый раз в глазах, в выражении лиц слуг было…

В один момент Лидэль не выдержал. Как он догадался – Лоренсу оставалось лишь гадать, – но каким-то братским чутьем он понял, что происходит. Завалился однажды в комнату, выгнал служанку и сам взялся за тарелку с ложкой.

– Давай, ешь. Чай ты не Линэль, не выплюнешь все обратно.

– А был опыт? – Лоренсу нравилось слушать брата, словно он находился в окружении семьи. Поэтому сегодня он даже отреагировал на поток его нескончаемого трепа.

– Был, – заверил его Лидэль, ухмыляясь. – Когда нам с этим демоненком, что родилась нашей сестрой, исполнилось пять весен, мы заболели. Ну я-то быстро поправился, а Линэль капризничала. Няньки с ума посходили, даже мама не могла ее успокоить и покормить. Я тогда взял тарелку с кашей и стал в нее насильно запихивать. Она, конечно, отомстила мне. Мало того, что выплюнула, так еще и блеванула на меня. После этого я перестал верить в светлые души эльфиек.

Лидэль зачерпнул ложку бульон и посмотрел на Лоренса:

– Так как ты знаешь, что у меня уже был неприятный опыт подобного рода, я надеюсь, что ты будешь хорошим кронпринцем и откроешь ротик.

– Я больше не кронпринц, – успел возразить Лоренс и едва не подавился ложкой бульона.

– Вот предупреждал же, – проворчал Лидэль, вытирая ему рот. – А что касается титула, то огорчу тебя: отец не успел – вернее, не захотел – признать тебя умершим и назначить меня своим наследником. Так что ты по-прежнему кронпринц, а если вздумаешь отвертеться, то знай: мы с Ловэлем отречемся, и тебе все равно придется править. Давай вторую ложку.

Лоренс послушался. Обозвал себя слабаком и развалиной, но не смог оттолкнуть Лидэля. Не было сил: ни физических, ни моральных. Забота брата, иногда грубая, иногда навязчивая, била в самое сердце. Лоренс чувствовал себя фарфоровой куклой, которая остро реагировала на все и могла разбиться от легкого удара. Уязвимый. Слабый. Разбитый.

– Спасибо, – голос его был тих, словно шелест деревьев.

Удивительно, но Лидэль внезапно смутился. Отставил в сторону пустую тарелку, отвел взгляд.

– Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

Один удар – и разобьется.

– Почему?

– Потому что ты – мой старший брат, – просто ответил Лидэль.

Разбиться или медленно, по кусочкам, собираться обратно.

***

Боль привычным набатом билась в теле. Орки тащили его, словно тушу оленя, не заботясь о ранах. Ноги волочились по камням, кожа сдиралась до костей, оставляя за собой кровавый след. На плато царила тишина – все ждали, как шаман накажет своевольного пленника за сорвавшийся побег.

Орки сбросили его у самого костра – место, которое он тысячи раз уже проклял. Зазвучали барабаны. Орки готовились к казни. Шаги рядом заставили вздрогнуть, и подошедший шаман хрюкнул. А потом дернул за волосы, поднимая его лицо к небу. Он запомнил каждую татуировку, каждый шрам на морде этой твари. Хотелось плюнуть, но не было сил.

– Ты упрррямый, – прорычал шаман довольно. Чем больше ярился пленник, тем больше нравилось эту орку. Он находил извращенное удовольствие в пытках непокорных. Сопротивление лишь подстегивало этого орка, поэтому он и стал его "любимым"пленником.

– Ррррешил пррризвать свою гррррязную магию? Ты больше не сможжжешь этого сделать, – орк расхохотался, а потом за его спиной взметнулось пламя костра, приобретая фиолетово-черный цвет.

– Пррррощайся со своей светлой душонкой! – И он кинул его прямо в костер. Языки пламени скользнули по щеке, телу, проникая под кожу, в самую душу, выжигая все, до чего добирались. Весь Свет, всю любовь и тепло… И он больше не слышал зова Леса, не чувствовал сияние Света. Он стал пустышкой…

***

Лоренс резко открыл глаза, вглядываясь в темноту ночной спальни. Тишина почти не давила на него, хоть он и был один – Лидэль, по-видимому, ушел спать, но перед этим все же открыл окно. Брат весь изворчался, что они тут замерзнут, но Лоренс не мог и подумать остаться в закрытой комнате. Слабость привычно давила на него. Он не мог даже пошевелить пальцем, настолько ослаб. Лоренс закрыл глаза, мечтая забыться сном без кошмаров, но понимая всю безнадежность этого желания. На нем оставили клеймо, которое будет вечным напоминанием о его прошлом. Оно не отпустит его никогда.

Постепенно дыхание выровнялось, и Лоренс стал прислушиваться к окружающей его тишине. Она оказалась не такой непроницаемой и давящей, как он думал поначалу. В открытое окно проникали звуки снаружи: тихое пение ночных птиц, шелест листвы, жужжание жуков, шаги стражников, обходящих территорию дворца. Подступающая внутри волна страха была намного слабее, чем обычно. Лоренс открыл глаза, но увидев потолок, тихо застонал. Он не мог справиться с этим, не мог понять, почему родной дом, в который он так стремился, вызывает в нем жгучее отторжение. Все здесь было слишком… слишком родным, слишком уютным, слишком привычным и давно забытым. Он метался между кошмарами во сне, где вновь и вновь переживал пытки орков, и кошмарами наяву, где его пугал покой собственной комнаты. Только мысли о семье помогали ему выбраться из этой бездны.

Лидэль, так сильно изменившийся, будто бы тоже проживший этот год, эти месяцы. Он стал взрослее, серьезнее и… поддержкой Лоренсу. Если бы он не был так слаб, он бы никогда не доверился младшему брату, но сил не было, и Лидэль стал частью его жизни. Его братом.

Линэль, живущая на севере. Как она там? Как ее брак? Тревога за сестру занимала немалую часть в сознании Лоренса, тем более Лидэль тоже ничего не знал о ней.

– Мы не переписывались с ее свадьбы, – признался брат, отводя глаза. Ему было стыдно за столь равнодушное отношение к сестре, и он попытался объяснить: – Не знал, о чем писать. Все стало каким-то неважным, а о важном словами не поговоришь.

Ловэль, тоже выросший. По словам Лидэля. Сам Лоренс его не видел – младшего брата явно не пускали к нему, он слышал разговоры служанок, – но Лоренс был только рад этому. Нельзя, чтобы этот светлый маленький мальчик увидел его таким: изувеченным, изуродованным внутри и снаружи, павшим в глазах все подданных и семьи. Хотя нет. Лидэль смотрел на него… как на брата. Он был единственный.

Отец… Он зашел однажды, но лучше бы этого не было. Лоренс успел прочитать в его глазах прежде, чем отвел взгляд, сожаление. Отец смотрел так, словно жалел о том, что его сын выжил.

«Лучше бы ты умер», – читалось в его глазах, и Лоренс чувствовал, как умирает. Эта рана была больнее прочих. Если бы ни Лидэль, ни его искренняя забота, он был не выдержал. Он так долго мечтал вернуться к ним, к своей семье, в свой дом, так старался, преодолевал возможное и невозможное, наконец оказался среди родных… и понял, что его здесь не ждали. Он был им не нужен.

Мрачные мысли поглотили сознание. Лоренс презирал себя за это нытье и слабость и одновременно продолжал растравлять рану. Или они сами нагнивали?

Глава 4. Предатель

Говорят, время лечит. Если и так, то его явно нужно очень много. Так думал Лоренс. Дни сливались в одно беспросветное марево, из которого его мог выдернуть только Лидэль. Если раньше Лоренс был постоянно занят и речи брата его отвлекали и раздражали, то сейчас, наоборот, он с удовольствием слушал его. Оказалось, что Лидэль очень неплохой собеседник. Он рассказывал Лоренсу последние новости, вводил в курс дела.

– Орки за все это время почти не нападали. Опять наступило затишье. Только один раз они вторглись серьезно, мы даже не успели отреагировать. Они напали на Озерную долину, когда там собрались почти все маги Рассветного Леса.

– Озерная долина неприступна, – возразил Лоренс. – Ее защищает купол из рунных камней.

– И для его деактивации нужен ключ-слово, – подхватил невеселым голосом Лидэль. – И орки им воспользовались: купола защиты пали и долину сожгли. Полностью. Никто не выжил.

Принц сглотнул, видимо, вспоминая то время.

– Повезло, что Линэль безвылазно торчит в поместье своего полукровки, она была едва ли не единственной из магов, кто выжил. Многих тогда потеряли, паника захлестнула Рассветный Лес. Нерушимая твердыня пала так легко.

– Был предатель, – прошептал Лоренс. – Это очень плохо, вариантов мало.

Лидэль помялся и явно попытался перевести тему.

– Отец чуть не прибил Керанэ: как так, наблюдающий за тенями проворонил атаку? Он тогда совсем невыносимым стал.

Поймав удивленный взгляд Лоренса, младший брат пояснил:

– Я, вроде как, у Керанэ на обучении. Год таскался по его сумасшедшим поручениям. Кажется, он пытался от меня избавиться.

– Понравилось? – с едва заметной улыбкой спросил Лоренс, уже не закрывая глаза. Силы, пусть и медленно, стали к нему возвращаться, так что к концу второго месяца он уже мог немного шевелиться и даже сам ел. Теперь ему не грозила участь быть облитым супом из-за отвлекшегося Лидэля. Еще бы сидеть мог. Сам.

– Честно? Да, – признался брат. – Все интереснее, чем сидеть во дворце и слушать недовольные реплики отца. Он такой требовательный!

Последнюю фразу Лидэль произнес с ярым, мальчишеским возмущением, что Лоренс все же улыбнулся. Попытался. Шрамы на лице не давали даже нормально говорить.

– Дать тебе зеркало? – как-то спросил Лидэль, мрачнея.

– Нет, – отказался Лоренс, а потом приподнял обожженную руку. – Я и так знаю, что у меня там.

Судя по бегающему взгляду брата, он был прав, и все действительно настолько плохо. Черно-фиолетовые ожоги от того проклятого пламени не заживали. Они постоянно болели и выглядели, как свежие раны. Черные извилистые рытвины, в которых скапливалась фиолетовая жижа, даже у него вызывали омерзение, что уж говорить о других. Хотя Ниранэ убеждал, что ожоги больше не опасны и это лишь видимость, Лоренс никого не трогал, чувствуя себя испорченным. Радовало лишь то, что к нему и так не приближался никто, кроме слуг и Лидэля. Вот с последним было тяжело: как только Лоренс стал хоть немного двигаться, он стал отстранять от себя суетящегося брата. Естественно, потерпел полный провал.

– Даже не думай меня гнать, – со злостью предупредил Лидэль. – Я не уйду. Никогда. А тем более – сейчас. И буду помогать, даже если тебе это не нравится. Не вертись, дай поправлю подушку.

Лоренс послушно дал поправить подушку под спиной: так, действительно, стало удобнее.

– А если мне не нужна твоя помощь? – поинтересовался он: этот разговор он готовил долго, и сейчас ему нужны были все его силы, чтобы окончательно выгнать увлекшегося брата.

– Правда? – совершенно спокойно уточнил Лидэль. – Тогда скажи это мне глядя в глаза. Давай.

Лоренс резко открыл глаза и встретился взглядом с братом. Никогда, наверное, в этих двух льдинках не было столько тепла и участия. И понимания.

Лоренс отвел взгляд, сдаваясь. Он не смог.

– Вот видишь. – Он не смотрел на Лидэля, но по голосу понял, что тот улыбается. Лоренс и забыл, каким он бывает несносным.

– Не нужно было этого делать, – тихо настолько, что даже эльфийское ухо едва могло уловить его слова, прошептал старший брат.

– Что именно?

– Потакать мне в слабости.

Рядом раздалось громкое фырканье. Вот теперь Лидэль больше походил на себя.

– Глупости.

– Ты не понимаешь.

– Да все я понимаю! Тебе плохо, очень плохо, но когда я рядом, немного лучше. Я прав?

Лучшим подтверждением его слов стал удивленный взгляд Лоренс. Лидэль словно угадал все его мысли.

– Все намного проще, братик, – криво усмехнулся он, вот только льдистые глаза оставались серьезными. – Ниранэ сказал, что родственные души тянутся друг к другу, когда нужна помощь. Так что я просто делюсь с тобой своими силами. Лечу твою упрямую душу, которой не сиделось во дворце!

Лоренс вновь закрыл глаза, чтобы не показать, как тронули его слова Лидэль. Нет, все же он превратился в слабака. Но как бы он не был внутренне против, присутствие младшего брата, и правда, придавало сил.

Спустя месяц Лидэль вдруг завел еще один неприятный разговор. Об отце. Лоренс старательно избегал его в их обсуждениях, и младший брат не был бы самим собой, если бы не заметил это.

– Он словно умер, когда ты пропал. Ты бы его видел.

Лоренс промолчал.

– Он о тебе очень переживает. Ниранэ трясет, как яблоньку. Фигурально выражаясь.

Молчание.

– Мы с ним по очереди у тебя сидели. Ну, когда тебя привезли. Все боялись самого… страшного.

– Лидэль, хватит.

Брат аж подавился воздухом.

– Что хватит? Мы же об отце родном говорим. Между прочим, который нас любит. Знаешь, это редкость, вон посмотри на Виранэ, тот сына своего…

– Лидэль, хватит, пожалуйста, – попросил Лоренс. Ему не хотелось это обсуждать: отец был для него всем – любимый и единственный родитель, который всегда видел в нем лишь наследника. И Лоренс давно смирился, что не будет для отца так же дорог, как Лидэль, Линэль и Ловэль. Но сейчас глупое сердце екало сильнее и хотелось, чтобы отец хоть раз посмотрел на него так, как смотрит на Вэля.

– Я не пони…

– Он не любит меня, ты ведь сам это знаешь, – с горечью произнес Лоренс. – И я больше не хочу о нем говорить, Лидэль. Я прошу тебя.

Лидэль прикусил свой длинный язык и промолчал. Больше он не рисковал поднимать ту тему, но это вовсе не означало, что он отступил: всего лишь зашел с другого края. Дверь в кабинет его величества привычно хлопнула, возвещая, что его посетил один из королевских отпрысков.

– Мы заняты, ваше высочество, – прожигая его недовольным взглядом, оповестил Лидэля лорд Керанэ.

– А я тоже не по пустяку зашел, – холоднее голоса принца была только вода в северных реках.

В глазах наблюдающего за тенями читалась явная насмешка и вопрос о том, чем же важным занимается второй принц.

«Ничего, вот Лоренс поправится, он вас всех здесь построит», – зло подумал Лидэль.

Король жестом отпустил Керанэ и перевел тяжелый взгляд на сына. Тот убедился, что дверь прикрыта плотно и обернулся.

– Почему ты не заходишь к Лоренсу? Когда он был без сознания, тебя от него не оттащить было, чуть ли не рыдал над его постелью, а как он пришел в себя – сбежал. А он, между прочим, уже всякой чушью себе голову набил. Ему и так плохо и тяжело сейчас, а тут еще родной отец решил поиграть в ледяного короля!

Пожалуй, еще никогда Лидэль не видел папу таким удивленным: он явно не ожидал столь эмоциональной атаки.

– Думай, что говоришь, – наконец-то пришел в себя Лестер.

– Очень хорошо подумал, пап. А ты? – не собирался отступать Лидэль.

– Ты не понимаешь, – устало ответил король. Принц не выдержал и закатил глаза: они издеваются?

– Ты как Лоренс! Чего я не понимаю?!

– Что я ему скажу?! – Лестер тоже не выдержал и закричал. – Что, Лидэль? Что мне жаль? Что я всей душой хочу, чтобы мой сын забыл этот год? Он пережил страшное, и ему не помогут никакие слова.

– Ты даже не пробовал!

Отец промолчал, и Лидэль атаковал.

– Зайди к нему сегодня. Я вечером буду у Ловэля, Лоренс останется один, вы поговорите. Ну?

Лестер кивнул. Довольный Лидэль вылетел из кабинета. Настроение у него определенно подскочило выше дворцовых шпилей. Довольный собственными достижениями он направился к брату. Кто бы мог подумать, что он, Лидэль, первый бунтарь Листерэля, повеса и бездельник (угадайте, чья цитата), будет строить миротворческие планы для папы и Лоренса? Как же может поменяться жизнь!

– Как он там?

Лидэль посмотрел на сидящего напротив Ловэля. Брату шла уже десятая весна, и он не выглядел больше малышом. Да и события прошедших лет повлияли на него. И без того не по веснам серьезный, сейчас он был другом и даже иногда советчиком старшего брата.

– Плохо, – честно признался Лидэль, скрепляя между собой два прутика. Они сидели с Ловэлем на полу в его гостиной и собирали что-то. Лидэля не посвятили в тайны очередной конструкции, лишь выдали прутики и жердочки и сказали собирать по нарисованной младшим братом схеме.

– Еще отец странно себя ведет. Будто бы, и правда, избегает Лоренса. Не пойму.

– Вина точит хуже боли.

– С чего ты взял, что отец испытывает чувство вины?

– Потому что он – отец. Любой нормальный родитель стремится обезопасить своих детей и болезненно воспринимает, если с ними что-нибудь случается, – неожиданно мудро ответил Ловэль. – А отец всегда был строг к Лоренсу. Думаю, сейчас он корит себя.

– Ну замечательно! Хорошая тактика! Он там якобы мучается, а я сиди с Лоренсом, в одного его вытаскивай. Тоже мне, семья!

Вэль потупил глаза.

– Я тоже хочу к Лоренсу! Почему она меня не пускает?

– Мама?

– Угу.

Лидэль приделал очередной свод к скелету здания и задумчиво почесал затылок – если бы этот жест увидела мать, она бы вынесла любимому сыночку весь мозг.

– Я, конечно, могу попытаться устроить…

– Ну Лидэль, ну пожалуйста! – принялся канючить Ловэль, тут же превращаясь в мальчишку. – Ну помоги! А то что такое: я что, не член семьи? Почему я не могу повидаться с Лоренсом?

– Потому что мама запретила.

– Когда это ты слушал маму?

Лидэль коротко рассмеялся: он и позабыл за эти два года, что значит беззаботное веселье.

– Хорошо, уговорил. Как будет возможность, я спрошу у Лоренса. Ты ведь понимаешь, что ему тяжело принимать гостей, особенно, таких неугомонных, как ты.

Ловэль задумался, но, признав обоснованность требования, согласился.

– Спасибо, Лидэль! – он кинулся ему на шею, доказывая последний довод о неугомонности. – Ты стал почти таким же замечательным братом, как Лоренс!

– Ну благодарю, – поперхнулся Лидэль, едва не разрушив остов таинственного дворца, за что получил от младшего брата нагоняй.

– Что мы хоть строим? – поинтересовался средний принц, когда отсмеялся.

– Древний храм пустыни, – в голосе Ловэля послышалось благоговение, а голубые глаза подернулись мечтательной пленкой.

Лидэль лишь цокнул и продолжил собирать детали. Странные у него братья, конечно, но он был рад, что они есть.

На следующее утро настроение у его высочества было не столь радужное. Его попытки установить мир в семье привели к полному краху. А все из-за этой проклятой Озерной долины! Еще в то время, когда ее сожгли, в народе ходили слухи о предательстве. Оно и понятно: орки ведь не разрушили купол, а сняли! Очевидцы, которым удалось спастись, рассказывали, как пала жемчужина Рассветного Леса, непобедимая Озерная долина, святилище магов. Многие начали бояться, что их предали, но потом слухи пошли на спад. Светлые эльфы были уверены, что нет среди их сородичей тех, кто продал бы свой Лес северным оркам. Это был общий враг, отнявший у многих семей их отцов, матерей и детей. Так что волнения постепенно улеглись. Самого Лидэля в тот момент больше волновала судьба сестры, ведь она, как маг, должна была тогда быть в долине. Он даже почти отправил на север письмо, этому Миратэ: вдруг Линэль выжила? Но тут пришло послание от нее самой. Ловэль, который периодически писал любимой сестре, успокоил перепугавшегося брата. Их ненаглядная Линэль, как всегда, продемонстрировала свой "чудесный" характер, послала все эти официальные магические мероприятия в Глубины и осталась дома.

И вот сейчас эта старая весть вновь настигла их семью, но совершенно в другом виде. Лидэль не знал, с чего все началось, но в один момент понял, что по Листерэлю, в который он периодически выбирался, когда был не нужен Лоренсу, ходят слухи. Слухи самого гадкого содержания. Лидэль был не Линэль – это у сестрички получалось чуять все новости каким-то волшебным нюхом, – но все же приобретенные за год навыки по сбору различных сведений и врожденные таланты (длинный язык, как утверждал Лоренс) позволили ему вычислить, что вся столица, если не весь Рассветный Лес, медленно, но верно убедилась в том, что в падении Озерной долины виноват их плененный кронпринц. Логика в этом была: ключ-слово от кругов защиты были лишь у главы стражников в самой долине, у наблюдающего за тенями и у короля с его наследником, а раз последний находился у орков, то… Вот что "то", Лидэль не понимал! Он решительно не принимал эту мерзкую версию, но ничего поделать не мог. Успокаивал себя лишь тем, что отец вместе с Керанэ что-нибудь придумают: не в первый раз корона подавляет неприятные для нее слухи. Так что Лидэлю оставалось лишь сделать все, чтобы до ушей брата не дошло все то, что с особой тщательностью и смаком курсировало по Рассветному Лесу, Листерэлю и королевскому дворцу. И до последнего момента принц искренне считал, что справляется. Никогда он еще так не ошибался.

То, что разговор с отцом у Лоренса прошел плохо, Лидэль понял, едва зайдя в комнату к нему на следующее утро. Лицо брата и без того практически неподвижное из-за ожогов, покрывающих всю правую сторону, сейчас застыло маской льда. Лишь темно-зеленые глаза были живыми.

– Ты тоже думаешь, что это я рассказал оркам про Озерную долину и обрек тысячи своих сородичей на страшную смерть? – после долгого молчания поинтересовался Лоренс так, словно вел речь о погоде за окном.

– А ты это сделал? – просто спросил Лидэль, глядя брату в глаза.

– Нет, – одними губами ответил тот. – Я не сказал ни слова.

Младший лишь печально усмехнулся.

– Я почему-то не сомневался в этом.

– Веришь мне?

– Конечно.

Лоренс отвел взгляд, но Лидэль чувствовал, что брату стало легче. Ему вообще сложно было разбираться во всем этом. Он же не эльфийка какая-нибудь! Вот Линэль было бы проще, она девушка, всегда видела все эти тонкие моменты, а Лидэль чувствовал себя мясником в лавке цветочника. Приходилось тыкаться наугад, моля Свет, чтобы не огорчить брата. Лоренсу и так всю жизнь достается! Даже сейчас! А все из-за его твердолобости.

– Он сказал, что ему неважно, я это был или нет, – внезапно произнес Лоренс. Уточнять о ком он, не было смысла.

Лидэль мысленно вопросил Свет, за что ему достался такой отец? Нельзя было просто показать, что ты веришь в собственного сына и любишь его, несмотря ни на что. Ведь так и было! Разве стал сам Лидэль хуже относиться к Лоренсу после плена? Нет, конечно. Если так посмотреть, то исчезновение старшего брата наоборот открыло глаза принцу. Как говорили раньше: не потеряв, не ценишь.

– Слушай, – преувеличенно бодро начал Лидэль, хлопаясь прямо на кровать, – меня тут Ловэль совсем замучил. Скучает по тебе. Давай я его приведу, а?

Лоренс тяжко вздохнул – он всегда вздыхал так, когда младший братец начинал его раздражать. Это был его коронный вздох "Ты идиот, Лидэль!"

– Лидэль, почему ты разговариваешь, как человеческий грузчик? Ты ведь принц, – устало заметил Лоренс.

– Откуда ты знаешь, как разговаривают человеческие грузчики?

– Ты же сейчас показал.

На мгновение Лидэль даже замер, а потом покатился. Хохотал так, наверное, что весь дворец слышал.

– Ох, Лоренс, зануда, замолчи, а то я начну ругаться, как человеческие грузчики, – пригрозил принц, вытирая с глаз слезы. Давно он так не смеялся. Не ожидал от брата шутки. А Лоренс смотрел на него так, что внутри все переворачивалось и хотелось убить тех, кто так долго и упорно ломал его. Ну ничего, Леранэ просто так не сдаются!

– Так что насчет Ловэля?

– Дай зеркало.

Мигом поняв, откуда дует ветер, Лидэль затараторил:

– Может, не надо? Ты ведь и так знаешь…

– Лидэль. Дай. Зеркало, – приказал Лоренс таким тоном, что папа бы обзавидовался.

Лидэль покорно исполнил волю старшего брата. Лоренс долго смотрел на себя. Ниранэ не соврал и действительно исцелил все раны принца, оставив лишь тонкую сеть шрамов. Издалека даже не было видно. А вот ожоги… Вся правая сторона лица, от виска, прямо у глаза, по щеке и вниз, шея, руки – все было обезображено черно-фиолетовыми ожогами. Лидэль-то их не замечал, он думал лишь о здоровье брата, а для остальных это было ужасно. Он знал это все из тех же сплетен слуг.

Наконец Лоренс отложил зеркало и строго, даже сурово, посмотрел на брата.

– И ты хочешь, чтобы Ловэль пришел ко мне?

– А что?

Лоренс коснулся кончиками пальцев изуродованной щеки. Лидэль не выдержал и в своей любимой манере закатил глаза. Он понимал, что это было нетактично, но уже не было сил терпеть дурость старшего брата. В конце концов ему удалось убедить Лоренса повидать Ловэля. Следующим этапом плана был "побег" младшего брата из-под бдительного ока матери. Та, действительно, не пускала Вэля к Лоренсу, мотивируя тем, что он еще слишком юн. Послав (мысленно) все эти постулаты, Лидэль как-то вечером провел Ловэля к старшему брату и оставил их одних. А что? Ловэль – не папа, глупости говорить не будет. И вообще, это от Лидэля с Линэль с детства отплевывались из-за их бунтарского характера, а Ловэля, милого голубоглазого котенка, любили все.

Он стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди до боли знакомую кожаную обложку, а потом сбросил домашние туфли и залез к Лоренсу на кровать.

– Держи, – Ловэль протянул ему альбом. – Мы с Лидэлем его хранили.

Лоренс улыбнулся половиной лица и тут же себя одернул: не надо пугать мальчика. Но Ловэль словно не заметил его гримас. Он улегся под бок старшему брату и спросил тихо:

– Больно?

– Нет, – соврал Лоренс.

– Врешь?

– Да.

– Хорошо врешь. Хочешь, я тебе почитаю?

– Хочу.

Ловэль потянулся к лежащей на комоде книги и раскрыл ее. Лоренсу пока не хватало сил долго концентрироваться на буквах и словах – глаза начинали уставать, и клонило в сон. Ловэль читал хорошо, его голос убаюкивал.

– "Когда-то давно наш народ жил в Вечном Лесу, но потом Лес изгнал нас, детей своих. Отправились мы скитаться по бескрайним поля, но дал на прощание Вечный Лес отросток нам и повелел посадить его в почву мертвую-сухую. Долго искали мы место такое, шли на север, пока не явилось нам поле бескрайнее, сухой травой застеленное. И пошли в центр поля этого и посадили там листок зеленой. И начали молиться. И взошел тогда лес на поле. И разросся он дальше и стал домом нашим. И назвали мы его Рассветным Лесом".

Так они заснули, склонившись над книгой.

***

– Лидэль?

– Светлого дня, мама.

– Зайдешь?

Как послушный и любящий сын (а еще здравомыслящий, ведь мама просто так не отстанет), он последовал в покои королевы. В последние годы отношения с матерью у Лидэля были не очень хорошие. Она была категорически против его шпионской деятельности, и тогда у них случился первый в жизни скандал. До этого момента Лидэль всегда ладил с мамой, смиряясь со всеми ее нотациями о разумной женитьбе, правильной расстановке приоритетов и прочей чуши. Но тот страшный год наложил свой отпечаток на него, и он, не сдержавшись, громко заявил матери, что его жизнь ее не касается и что он будет работать на благо королевства, как его старший брат. Потом Лоренс вернулся, и Лидэль стал большую часть времени проводить с поправляющимся братом. И надо сказать, что спустя почти полгода Лоренсу действительно стало намного лучше: он уже поднимался с постели и мог ходить по комнате, пусть и недолго. Лидэль с Ловэлем не могли нарадоваться возвращению старшего брата и на разговоры с матерью у них не хватало времени. Вернее, младший-то еще вынужден был быть под опекой родительницы, а вот старший ее сын разрывался между Лоренсом, Ловэлем и своей совершенно неофициальной деятельности. Называл он ее так, потому что она не имела ничего общего ни с общепринятыми видами труда, ни с поручениями Керанэ. Говоря простым языком, Лидэль работал на себя, вернее, на брата. В кабинете короля он был нечастым гостем, хоть и мог более-менее держать Лоренса в курсе дела. Так что он стал заводить информаторов из народа, параллельно ища того, кто распространял слухи о его "брате-предателе". Так что Лидэлю не то что на мать, ему на сон времени не хватало.

– Как ты? – вежливо поинтересовался принц, запихивая в себя побольше пирожных. На самом деле, он терпеть не мог сладкое (кроме карамели), но сейчас внезапно понял, что проголодался.

– Не очень, – сдержанно ответила Алеста. Она едва ли прикоснулась к подносу, даже чай не пригубила. – Я хотела с тобой поговорить.

– Гмг? – Он сделал усилие и проглотил все, что успел напихать. – О чем?

Его начали терзать смутные подозрения. Он мысленно застонал: только нотаций от матери ему не хватало!

– О том, – неожиданно жестко начала она, что Лидэль насторожился еще больше, – как долго ты, принц Рассветного Леса, будешь исполнять роль сиделки?

– Я забочусь о брате, – процедил Лидэль.

– Ты ведешь себя недостойно мужчине.

– Что?! Как это связано? Я помогаю брату. Меня так отец учил!

– Сидеть с ним? Круглые сутки? Ты – принц! А не служанка!

– Я сам решу, чем мне заниматься.

– Вот и нет, ты еще несовершеннолетний, ты еще дитя и не можешь рассуждать здраво. Тебе не место рядом с Лоренсом. Как и Ловэлю. И не делай вид, будто не понимаешь о чем я. Я знаю, как ты водишь Ловэля к Лоренсу. И поверь, отец об этом тоже узнает.

– Посмотрим, что он скажет, – в запале произнес Лидэль. Сегодня мама превзошла себя – в плохом смысле.

– Лидэль, я прошу тебя, подумай, а не действуй из чувства долга, – мягко и заботливо попросила она, снижая напряжение между ними.

– Причем здесь долг? Я хочу помочь, разве это плохо? Я бы и за Линэль, и за Ловэлем, и за отцом ухаживал бы, только бы они были живы, – выпалил он, озвучивая ту страшную мысль, пришедшую ему в голову два года назад. Тогда он готов был сделать все, чтобы вернуть пропавшего брата, но реальность была жестока – Лоренс погиб. Так что чудесное возвращение брата он считал подарком Света (и результатом невероятного упрямства и силы воли Лоренса) и делал все, что только мог.

– Лидэль, ты не понимаешь? – она разговаривала с ним, как с больным или с ребенком. – Лоренс опасен.

Он не удержал смешок.

– Что?

Только вот мать была абсолютно серьезна.

– Он год провел в плену у этих дикарей. Неужели ты не понимаешь, что от того Лоренса, что ты знал, ничего не осталось. Он теперь лишь тень самого себя с клеймом раба. Он не кронпринц и даже не принц. Он…

– Замолчи! – Лидэль не заметил, как вскочил на ноги. – Не смей его оскорблять! Лоренс вернулся! Он здесь, с нами!

– Он безумен, Лидэль, очнись, – с чувством произнесла Алеста, тоже поднимаясь. – Он предал наш народ, продал его оркам. Лоренс тебе больше не брат.

– Нет!

Но она не слушала его: она смотрела на него оценивающе, с ноткой снисхождения.

– Я не позволю моим детям, общаться с обезумевшим пленником орков.

И мама сдержала обещание. В следующий раз они встретились в кабинете отца. Стояли напротив друг друга, а между ними был лишь стол короля.

– Я не считаю, что ты ребенок Лидэль, – начал отец. – Хотя ведешь ты себя именно так. Но ты уже можешь сам принимать решения, иначе бы я не отправил тебя к Керанэ. Я также рад, что ты проявляешь заботу о брате, поэтому тебе я ничего говорить не буду. Что же касается Ловэля: он еще ребенок. В этом я согласен с Алестой. Он слишком мал и впечатлителен, я не хочу, чтобы он страдал. Поэтому я запрещаю тебе водить Ловэля к Лоренсу. Я не против их общения, но только в присутствии вашей матери.

– Нет! Я не подпущу ее к Лоренсу и на полет стрелы!

– Лидэль! – начал терять терпение отец.

Принц перевел взгляд с раздраженного папы на довольную, даже торжествующую маму и почувствовал беспомощность. Хотелось заорать от того ужаса, что здесь творился. Хотелось стучать дверьми и громить мебель, чтобы хоть как-то достучаться до родителей, но… Но Лидэль уже прошел эту стадию. Он сдержанно кивнул, принимая решение отца:

– Как прикажите, ваше величество, – и вышел, думая про себя:

«Катитесь вы оба в Глубины! Что же вы делаете?!»

Остро захотелось, чтобы рядом была Линэль. И дело было не в том, что он скучал – ему нужна была помощь. Он чувствовал, что у него заканчиваются силы. Оказалось, что бороться со всем миром сложно.

И где, демоны ее задери, Линэль?!