Русский героический эпос самобытен и самоценен, в нем в полной мере воплотился героический дух нашего народа. В наших древних эпических песнях изначально предстала сила и красота русского слова. В них народ выразил свои идеалы.
Как утверждает известный фольклорист В. Я. Пропп:
«Эпос любого народа всегда состоит только из разрозненных, отдельных песен… народ никогда не создает эпопей… Эпос создается для пения, а не для чтения… Эпопея не соответствует внутренней системе фольклора… Подлинный эпос всегда состоит из разрозненных песен, которые народом не объединяются, но представляют собой цельность». («Калевала в свете фольклора»).
Однако эпопеи создаются и не могут не создаваться. Эпос становится литературой. То, что существовало только в устном исполнении народных певцов, обретает новую жизнь в чтении. Национальное самосознание не может удовлетвориться одним только устным творчеством и выражает себя в форме письменной, в форме эпопеи, большого, цельного литературного произведения. «Илиада» и «Одиссея», «Песнь о Роланде», «Песнь о нибелунгах», «Махабхарата» и «Рамаяна», «Шах-наме», «Сказание о Рустаме», «Калевала» и т. д. Так исторически сложилось, что русский героический эпос не стал цельной эпопеей, из его песен и преданий не было создано литературное произведение с единым повествованием (что, конечно, нисколько не умаляет его достоинств в сопоставлении с эпосами других народов). Русский героический эпос в основном дошел до нас в исполнении народных певцов-сказителей в виде отдельных былин, не объединенных общим сюжетом. Большая часть былин была записана только в девятнадцатом веке. Впервые русский народный эпос был открыт как таковой с выходом в свет знаменитого сборника Кирши Данилова. До этого былинный эпос письменно существовал только в редких записях, прозаических пересказах, лубочных переложениях и переделках в воинские повести. Древнейшая запись русских эпических песен сделана в 1619–1620 гг. для англичанина Ричарда Джеймса.
Предпринимались и у нас неоднократные попытки придать своду русских былин композиционную цельность и единство сюжетного повествования. В. П. Авенариус, Л. И. Поливанов, Н. В. Водовозов. Брались за эту задачу и поэты. Намеревался создать на основе былин единое цельное произведение Николай Заболоцкий. В своей статье «О необходимости обработки русских былин» он писал:
«Мысль об отборе наиболее целостных текстов – дело не новое. Эти мысли появились еще во времена собирания былин, о критическом отборе их мечтал еще Гильфердинг. Былины пытался обрабатывать Л. Н. Толстой и многие другие писатели. Необходимость отбора и обработки былин диктуется следующими соображениями:
1. Наши былины записаны собирателями на разных стадиях распада старинного народного творчества, в многочисленных и часто противоречивых интерпретациях их сюжетов. Многие тома этих записей, представляя собой богатейший материал для науки, недоступны для рядового читателя, который, естественно, хочет иметь единый цельный художественный текст.
2. В силу исторически сложившихся обстоятельств наши северные крестьяне-сказители привнесли в былинный язык многие диалектизмы своего края. Эти местные речения и обороты противоречат общенародности наших былин и затрудняют их чтение.
3. Былинный стих, будучи записан на бумагу, из явления музыкально-вокального стал явлением писаной литературы. Известно, что в живом исполнении сказителей он звучит как стих чисто тонический, а в записи часто превращается в “рубленую прозу” (Гильфердинг). Кроме того: множество мелких вставных бессмысленных словечек (то, ти, ка, ва, нунь, и пр.), которые вставляются певцами для размера, в писаном тексте необычайно затрудняют чтение, препятствуя естественному движению речи.
Все эти обстоятельства, вместе взятые, приводят к странному положению, которое хорошо охарактеризовал проф. Водовозов. Он пишет: “Получается совершенно недопустимое положение, когда даже высококультурный читатель в нашей стране, отлично знающий «Илиаду», «Одиссею», «Песнь о Роланде», «Калевалу» и другие народные эпосы, почти не знает великолепного эпоса русского народа”.
В наше время интенсивного роста народного самосознания и новой международной роли русского языка дело организации народного эпоса в единое художественное целое следовало бы считать делом общенародного и государственного значения. Создание народа – русские былины должны быть возвращены народу в художественно целостном виде…
Мне кажется, работу над былинами должен выполнить художник слова, поэт, имеющий достаточную научную подготовку и хорошо знающий язык своего народа. В основу его работы должны лечь следующие соображения:
1. Наши былины не представляют собой единого композиционно цельного произведения, хотя многие из них сюжетно связаны между собою. С этим обстоятельством надо считаться. На основе былин можно написать самостоятельное единое произведение, но превратить народные былины в целостный единый свод нельзя. Былины должны оставаться былинами.
2. Каждая из них, в отдельности взятая, должна быть обработана в части содержания на основании отбора и сличения всех записей данного сюжета. Нередко бывает так, что отдельные ценные мотивы сюжета сохраняются только в разрушенных образцах, в былинных сказках, утерявших стихотворный размер. В этих случаях ценный мотив должен быть возвращен в былину. По своему содержанию каждая в отдельности взятая былина должна быть художественно целостным произведением.
3. Язык должен быть безусловно очищен от диалектизмов. Он должен сохранять свой народный характер во всем его богатстве, должен быть выдержан в былинном стиле и свободен от новейших особенностей литературной речи.
4. Стих должен быть тоническим, былинным, легко читаемым, свободным от вставных словечек. Здесь потребуется смелая и сложная работа художника-поэта.
Воссозданные таким образом былины могут стать действительным достоянием народа, но уже не как произведение вокального творчества, а как произведение книжной общенародной литературы».
В приведенном мной фрагменте статьи Заболоцкий подробно изложил суть задуманного им труда. Эти соображения не потеряли свою актуальность, они остаются в силе; сейчас они могут звучать своего рода завещанием. Соображения эти вдохновили меня попытаться осуществить то, что Заболоцкий в свое время сделать не смог.
В своей работе я старался сохранить не только подлинный дух русского народного героического эпоса, но и сам народный язык во всей его неподдельной свежести, красочности, самобытности, яркой образности, такой, как он вышел из уст певцов-сказителей. Также моим принципом в работе было сохранить в неприкосновенности всю выработанную веками поэтику русского эпоса, особую ритмику и исключительную певучесть, которой отличаются наши былины. Разумеется, вся красота и магия устного, песенного исполнения при литературной передаче утрачивается; особый былинный напев средствами литературы не передать и ничем не восполнить. Но литературное, письменное исполнение в отличие от устного имеет свои требования. Эти требования: работа с написанным словом. Записи былин с живого голоса требуют предельной точности. Но «эпос создается для пения, а не для чтения». Поэтому с литературной точки зрения для чтения он зачастую не совсем пригоден и приходится переводить его в читаемый вид (о чем и пишет Заболоцкий в своей статье). Таким образом, у меня была непростая задача: сделать из записей былин их литературное переложение, при этом стараясь максимально сохранить их в том виде, как они есть, с их живым устным звучанием, поэтикой и языком. За образец я взял сборник Кирши Данилова, в котором такая работа как раз и произведена. Эту особенность сборника отметил Б. Н. Путилов:
«Тексты освобождены от типично песенных элементов – повторов, обрывов, подхватов, вставных слогов и т. п. Песня в записи Кирши Данилова превращается в стихотворение. … У составителя были гораздо более серьезные и важные цели. Он создал книгу, которая могла бы служить (и служила, вероятно) и песенником, и прежде всего материалом для массового чтения… “Сборник Кирши Данилова” правильнее всего можно определить как своеобразную народную книгу, рассчитанную на самого широкого, массового читателя XVIII века».
Из всех изученных мной записей былин (а их известно на данный момент более трех тысяч) я выбрал, на мой взгляд, наиболее совершенные варианты, и на их основе сделал свой сводный вариант. Всего 70 былин. Народные сказители называют их старины, с ударением на первом или втором слоге. Такое название принято и мной. Всему русскому героическому эпосу я дал название «Сокол-корабль», образ, встречающийся в былинах. Сокол – древнерусский государственный герб. Это герб Старой Ладоги, первой столицы древней Руси, герб Рюрика. Корабль – сама Русь, наша Россия и ее плавание в мировой истории.
Но главное, что надо было сделать, – это найти объединяющую идею, по которой выстроить единый сюжет, создать композицию цельного повествования. В былинах эта идея уже выражена самим народом – в героических образах русских богатырей. В былине «Илья Муромец и Калин-царь» Илья Муромец обращается к своим побратимам из богатырской дружины с призывом: «Постойте вы за веру, за отечество!» В другой былине он говорит:
Уж вы удалы добры молодцы!
Постоим-ка мы за веру христианскую
И за те же за храмы Божии,
Постоим за Русь кровью своей горячею.
Русский героический эпос создавался в тяжелые для народа времена. Русь всегда была в опасности, всегда под угрозой нападения. Вот и требовались богатыри – защитники родной земли. При этом в нашем эпосе повествуется о беспрерывных пирах князя Владимира. На этих пирах происходят завязки разных историй и приключений: сватовство, добыча жены, состязание, соперничество, поединки, коварные измены, борьба с чудовищами и чародейками. Истории эти случаются с богатырями. У каждого богатыря своя история, которой посвящена своя былина-старина. Иногда богатырю посвящено несколько былин. Больше всего былин об Илье Муромце – любимом народном герое. Но эти красочные, полнокровные сюжеты древнерусской жизни не могут надолго отвлечь от главной идеи нашего эпоса: Русь окружена вражескими ордами, она постоянно в бою, ее богатырям все время приходится отражать вторжения. Все отдельные былинные истории объемлет и объединяет общая для нашего эпоса атмосфера борьбы за свою независимость. И в этой атмосфере каждому богатырю в его отдельной, особой истории дается выбор: на что употребить свою богатырскую силу. На частные, личные цели, на пустое удальство, как в случае Василия Буслаева, или посвятить эту силу служению общерусскому делу, защите родной земли, к чему постоянно призывает своих побратимов Илья Муромец. Этой нравственной мерой и определяется эпический герой наших былин. И когда приходит большая беда, которая грозит гибелью всему народу, нашествие несметных вражеских полчищ, богатыри собираются вместе, в единую богатырскую дружину, чтобы выйти на великое побоище, защитить Русь, сокрушить темную вражью силу.
«Благослови же меня, Господи, старину сказать…»
Благослови же меня, Господи, старину сказать,
Старину сказать стару прежнюю,
Стару прежнюю да стародавнюю.
«Еще я ли вам, братцы, старину скажу…»
Еще я ли вам, братцы, старину скажу,
Старину скажу – старую, прежнюю,
Как у нас было во честном пиру,
Во честном пиру – во беседушке —
Во единый круг собиралися,
Собиралися – соезжалися,
Соезжалися все богатыри,
Они думали думу крепкую,
Думу крепкую, заединую.
Кому из нас, братцы, атаманом быть,
Атаманом быть, – есаулом слыть?
Атаманом быть, знать, Ильюшеньке,
Ильюшеньке, знать, Муромцу;
Есаулом слыть, знать, Добрынюшке,
Добрынюшке, знать, Никитичу,
Подъесаулом слыть, знать, Алешеньке,
Алешеньке, знать, Поповичу.
Как возговорит, братцы, дружинушке,
Дружинушке Илья Муромец:
«Ой же гой еси, ты дружинушка,
Ты дружинушка моя хоробрая!
Уж поедем-ка мы в стольный Киев-град
Ко славному князю Владимиру,
Ко Владимиру Красно Солнышко».
Рождение богатыря
Старина первая. В мире рождается богатырь. В природе потрясение. Все звери в страхе. Закончилась их власть на земле.
Как из да́леча, дале́ча, из чиста́ поля,
Из того было раздольица из широкого
Что не грозная бы туча накатилася,
Что не буйные бы ветры подымалися, —
Выбегало там стадечко змеиное,
Не змеиное бы стадечко – звериное.
Наперед-то выбегает лютый Ски́мен-зверь.
Как на Скимене-то шерсточка буланая,
Не буланая-то шерсточка – булатная,
Не булатна на нем шерсточка – серебряна,
Не серебряная шерсточка – золо́тая,
Как на каждой на шерстинке по жемчужинке,
Наперед-то его шерсточка спрокинулась.
У того у Скимена рыло как востро копье,
У того у Скимена уши – калены́ стрелы,
А глаза у зверя Скимена как ясны звезды.
Прибегает лютый Скимен ко Днепру-реке,
Становился он, собака, на задние лапы,
Зашипел он, лютый Скимен, по-змеиному,
Засвистал он, вор-собака, по-соловьиному,
Заревел он, вор-собака, по-звериному.
От того было от шипу от змеиного
Зелена трава в чистом поле повянула;
От того было от свисту от соловьиного
Темны леса ко сырой земле склонилися;
От того было от рева от звериного
Быстрой Днепр-река всколыбалася,
С крутым берегом река Днепр поравнялася,
Желты мелкие песочки осыпалися,
Со песком вода возмутилася,
В зеленых лугах разливалася,
С крутых гор камни повалилися.
Заслышал Скимен-зверь невзгодушку:
Уж как на небе родился светел месяц,
На земле-то народился могуч богатырь.
Волх Всеславьевич
Старина вторая. Чудесное рождение Волха Всеславьевича. Богатырь-оборотень, победитель Индийского царства.
По саду, саду по зеленому
Ходила-гуляла молода княжна
Марфа Всеславьевна,
Она с каменю скочила на лютова на змея;
Обвивается лютый змей
Около чебота зелен сафьян,
Около чулочика шелкова,
Хоботом бьет по белу стегну.
А в ту пору она понос понесла,
А понос понесла и дитя родила.
А и на небе просиял светел месяц,
А и в Киеве родился могуч богатырь
Молодой Волх Всеславьевич.
Задрожала сыра земля,
Стреслося славно царство Индейское,
А и синее море сколыбалося
Для-ради рождения богатырского,
Молода Волха Всеславьевича;
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Звери в лесах разбежалися,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
А и будет Волх в полтора часа,
Волх говорит, как гром гремит:
«А и гой еси, сударыня матушка
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену червчатую,
Пеленай меня, матушка,
В крепки латы булатныя,
А на буйну голову клади злат шелом,
По праву руку – палицу,
По леву – саблю вострую».
А и будет Волх семи годов,
Отдавала его матушка грамоте учиться,
А грамота Волху в наук пошла;
Посадила его уж пером писать,
Письмо ему в наук пошло.
А и будет Волх десяти годов,
Стал он учиться премудростям:
А и первой премудрости учился —
Обвертываться ясным соколом,
Другой-то премудрости учился он, Волх, —
Обвертываться серым волком,
Третьей-то премудрости учился Волх —
Обвертываться гнедым туром-золотыя рога.
А и будет Волх во двенадцать лет,
Стал себе Волх дружину прибирать,
Дружину прибирал три года,
Набрал тридцать молодцев без единого,
Сам тридцатым становится.
Сам он, Волх, в пятнадцать лет,
И вся его дружина по пятнадцати лет.
И прошел слух ко стольному городу Киеву:
Индейский царь снаряжается,
А хвалится-похваляется,
Хочет Киев-град на щит взять,
А Божьи церкви на дым спустить,
И почестны монастыри разорить,
А Владимира Красна Солнышка под меч склонить.
А в ту пору Волх он догадлив был:
Со всею дружиною хороброю
Ко славному царству Индейскому в поход пошел.
Дружина спит, так Волх не спит:
Обвернется он серым волком,
Бегал-скакал по темным лесам, по ра́менью,
Бил соболей, куниц, лисиц, зайцев;
Поил-кормил дружину свою хоробрую.
Дружина спит, так Волх не спит:
Обвернется он ясным соколом,
Полетел далече на сине море,
Бьет гусей-лебедей, серых уточек.
Поил-кормил дружинушку хоробрую.
Говорит Волх дружине своей хороброей:
«А и гой еси вы, удалы добры молодцы!
А есть ли у вас таков молодец,
Кто бы обвернулся гнедым туром,
Сбегал бы ко царству Индейскому,
Проведал бы про царство Индейское,
Про царя Салтыка Ставрульевича,
Про его буйну голову Батыевичу?»
А вся его дружина приклоняется,
Как бы лист со травою пристилается,
Отвечают ему удалы добры молодцы:
«Нету у нас такова молодца,
Опричь тебя, Волха Всеславьевича».
Обвернулся Волх гнедым туром золотыя рога,
Побежал он ко царству Индейскому,
Первый скок за целу версту скочил,
Другой скок не могли найти.
Обвернется он ясным соколом,
Полетел ко царству Индейскому.
И будет он во царстве Индейскоем,
И сел он на палаты белокаменны,
На те на палаты царския,
Ко тому царю Индейскому
И на то окошечко косящетое.
Слышит, царь с царицею разговор ведут.
Говорила царица Азвяковна,
Молода Елена Александровна:
«А и гой еси ты, славный Индейский царь
Салтык Ставрульевич!
Изволишь ты снаряжаться на Русь воевать,
А про то не знаешь не ведаешь:
А и на небе засиял светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь —
Тебе царю супротивничек.
А ночесь спалось, во снах виделось:
Слетались во чистом поле
Ясен сокол да черный ворон,
Ясен сокол черна ворона повыклевал.
Ясен-то сокол – Волх Всеславьевич,
А черный-то ворон – ведь ты, царь, Салтык Ставрульевич!»
А в ту пору Волх он догадлив был:
Сидючи на окошке косящетом,
Он те-то речи да повыслушал,
Обвернулся он горностаюшком,
Бегал по подвалам, по погребам,
По тем по высоким теремам,
Поскочил в горницу оружейную,
У тугих луков тетивки накусывал,
У каленых стрел железцы повынимал,
Вострые сабли выщербливал,
Палицы булатные дугой согнул.
Обвернется Волх ясным соколом,
Взвился он высоко по подне́бесью,
Полетел он далече во чисто поле,
Полетел ко своей ко дружине хоробрыя.
Дружина спит, так Волх не спит.
Разбудил он удалых добрых молодцев:
«Гой еси вы, дружина хоробрая,
Не время спать, пора вставать.
Пойдем мы к царству Индейскому!»
И пришли они к стене белокаменной,
Крепка стена белокаменна,
Ворота у города железныя,
Крюки-засовы все крепкия,
Стоят караулы денны́-нощны́,
Стоит подворотня дорог рыбей зуб,
Мудрены вырезы вырезаны,
А и только в вырезы мурашу пройти.
Тут все молодцы закручинилися,
Закручинилися и запечалилися:
«А и как нам будет стену пройти,
Потерять нам понапрасну свои буйны головы».
Обвернулся Волх мурашиком
И всю дружину свою мурашиками обвернул.
Прошли они стену белокаменну,
И стали молодцы уж на другой стороне,
В славном царстве Индейскоем.
Всех обвернул Волх добрыми молодцами,
Со своею сбруею со ратною,
А всем молодцам он приказ отдает:
«Гой еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству Индейскому,
Рубите старого и малого,
Не оставьте в царстве на семена,
Оставьте только вы себе по выбору
Душечки красны девицы!»
А и ходит дружина по царству Индейскому,
А и рубят старого и малого,
А и только оставляют по выбору
Душечки красны девицы.
А сам он, Волх, во палаты пошел
Во те во палаты царския
Ко тому царю ко Индейскому.
Двери были у палат железныя,
Крюки-пробои по булату зла́чены.
Говорит тут Волх Всеславьевич:
«Хотя ногу изломить, а двери выставить!»
Пнет ногой во двери железныя —
Изломал все пробои булатныя.
Он берет царя за белы́ руки,
А славного царя Индейского,
Салтыка Ставрульевича,
Говорит тут Волх таково слово:
«А и вас-то, царей, не бьют не казнят».
Ухватя, ударил о кирпичат пол,
Расшиб во крохи говенныя.
И тут Волх сам царем насел,
Взявши царицу Азвяковну,
А и молоду Елену Александровну,
А и тут его дружина хоробрыя
И на тех на де́вицах переженилися.
И делил Волх злато-серебро,
А и коней, коров табуном делил,
А на всякого брата по сто тысячей.
Вольга и Микула
Старина третья. Волх Всеславьевич, он же Вольга, встречает богатыря-пахаря Микулу Селяниновича.
Воссияло солнце красное
На то ли на небушко на ясное,
Зарождался тут Вольга Всеславьевич.
Стал Вольга расти-матереть,
Учился Вольга премудростям:
Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях,
Птицей-соколом летать под о́болока,
Серым волком рыскать по чистым полям.
Уходили все рыбы во синие моря,
Улетали все птицы за оболока,
Убегали все звери во темные леса.
Собирал себе Вольга дружинушку хоробрую,
Тридцать молодцев без единого,
Сам тридцатый становится.
Жаловал его родной дядюшка,
Родной дядюшка да крестный батюшка,
Ласковый Владимир стольнокиевский
Тремя ли городами со крестьянами,
Первым городом Гурьевцем,
Другим городом Ореховцем,
Третьим городом Крестьяновцем.
Собирается Вольга Всеславьевич
Со своей дружинушкой хороброю;
Сели на добрых коней, поехали,
Поехали они к городам за получкою.
Повыехали в раздольице чисто поле,
Услыхали в чистом поле оратая,
Сошка у оратая поскрипывает,
Омешики по камешкам почиркивают,
Оратай на лошадку покрикивает.
Едут день с утра до вечера,
Не могут до оратая доехати.
Они едут да и другой день,
Другой день с утра до вечера,
Не могут до оратая доехати.
В поле оратай посвистывает,
Сошка у оратая поскрипывает,
Омешики по камешкам почиркивают.
Третий день едут до па́бедья,
Наехали в чистом поле до оратая:
У оратая кобылка соловая,
Гужики у нее да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошечек у сошки серебряный,
А рогачек-то у сошки красна золота.
У оратая кудри качаются,
Скатным жемчугом рассыпаются,
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя;
У оратая сапожки зелен сафьян:
Шилом пяты, носы востры,
Под пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати.
У оратая шляпа пуховая,
А кафтанчик у него черна бархата.
Орет в поле оратай, покрикивает,
С края в край бороздки пометывает,
В край он уедет, другого не видать;
Пенья-коренья вывертывает,
А великие-то все каменья в борозду валит.
Говорит ему Вольга Всеславьевич:
«Божья помощь тебе, оратаюшко,
Орать да пахать, да крестьянствовати,
А бороздки тебе да пометывати,
А пенья-коренья вывертывати,
А большие-то каменья в борозду валить!»
Говорит оратай таково слово:
«Спасибо тебе, Вольга Всеславьевич!
Мне Божья помощь да надобна
Пахать, орать, да крестьянствовати.
А куда ты, Вольга, едешь, куда путь держишь?» —
«Еду я, Вольга, к городам за получкою,
В Гурьевец, в Ореховец да в Крестьяновец».
Тут проговорил оратай-оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Всеславьевич!
Там живут-то мужички да всё разбойнички,
Они подрубят-то сляги калиновы,
Да потопят дружину твою хоробрую
В той ли реке во Смородине.
Был я третьего дни в городе Гурьевце,
Там эти вот мужички-разбойнички,
С ножами стоят край дороженьки,
Собирают гроши подорожные.
Стали мужички с меня грошей просить;
Дал я им гроши подорожные:
Кто стоя стоит, тот сидя сидит,
Кто сидя сидит, тот лежа лежит.
Положил тут их до тысячи.
Уехал от них, не простившися,
Увез соли три меха по сорок пуд
На своей на кобылке соловенькой».
Говорит тут Вольга Всеславьевич:
«Ай же ты, оратай-оратаюшко!
Поедем-ка со мной во товарищах».
Тут оратай гужики шелковые повыстегнул,
Кобылу из сошки повывернул,
Сели на добрых коней, поехали.
У оратая кобыла ступью пошла,
А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла рысью пошла,
А Вольгин конь да оставается.
Говорит оратай таковы слова:
«Ай же ты, Вольга Всеславьевич,
Оставил я сошку во бороздочке
Не для ради прохожего-проезжего:
Маломожный-то наедет – взять нечего,
А богатый – тот наедет, не позарится, —
А для ради мужичка-деревенщины.
Как бы сошку из земельки повыдернуть,
Из омешиков земельку повытряхнуть,
Да бросить сошку за ракитов куст?»
Посылает Вольга Всеславьевич
Из своей дружинушки хороброей
Пять молодцев могучиих
Сошку из земли повыдернуть,
Из омешиков земельку повытряхнуть,
Бросить сошку за ракитов куст.
Приезжают удалы добры молодцы,
Сошку кленову за обжи вокруг вертят,
Не могут сошку из земли поднять.
Посылает Вольга Всеславьевич
Из своей дружинушки хороброей
Целый он да ведь десяточек.
Они сошку за обжи вокруг вертят,
Не могут сошку из земли выдернуть.
Посылает тут Вольга Всеславьевич
Всю свою дружину хоробрую.
Они сошку крутят-вертят,
Не могут сошку из земли выдернуть,
Бросить сошку за ракитов куст.
Говорит Вольге оратай-оратаюшко:
«Поедем-ка, Вольга Всеславьевич,
Уберем мы сошку кленовую».
Приехали они к сошке кленовоей;
Говорит оратай-оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Всеславьевич!
Поднимай-ка сошку кленовую».
Как брался Вольга за сошку кленовую
Всей он силушкой молодецкою —
Резвы ноженьки да подломилися,
Ясны очи его да помутилися.
А упал Вольга да на сыру землю;
Говорит Вольга да таковы слова:
«Ай же ты, оратай-оратаюшко,
Много я по свету езживал,
А такого чуда я не видывал.
Рыбой-щукою ходил я во синих морях,
Серым волком рыскал я во темных лесах —
Не научился этой я премудрости:
Орать-пахать да крестьянствовать».
Тут оратай брал сошку одной рукой,
Из земли повыдернул,
Из омешиков земельку повытряхнул,
Бросил сошку за ракитов куст.
Сели на добрых коней, поехали.
У оратая кобыла ступью пошла,
А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла рысью пошла,
А Вольгину-то коню за ней не поспеть.
Тут Вольга стал покрикивать:
«Ты постой-ка, оратай-оратаюшко!
Как бы эта кобыла коньком была,
Дал бы за нее пятьсот рублей».
Тут проговорил оратай-оратаюшко:
«Ай же глупый ты, Вольга Всеславьевич!
Взял я эту кобылу жеребчиком,
Заплатил пятьсот рублей,
Как бы эта кобыла коньком была,
Этой кобыле цены бы не было».
Говорит тут Вольга оратаю:
«Ай же ты, оратай-оратаюшко!
Как тебя именем зовут,
Нарекают тебя по отчеству?»
Проговорил тут оратай-оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Всеславьевич!
Я как ржи напашу да во скирды сложу,
Домой выволочу да дома вымолочу,
Пива наварю, мужичков созову,
Мужичков созову, допьяна напою,
А тут станут мужички меня здравствовать:
Слава тебе, Микула Селянинович!»
Святогор и тяга земная
Старина четвертая. Великан-богатырь Святогор не может поднять чудесную сумочку, в которой вся тяжесть земная.
Едет богатырь выше леса стоячего,
Головой уперся в облако ходячее.
Конь богатырский с горы на гору переступывает.
Только горы и могут Святогора держать.
Не ездит Святогор на святую Русь,
Не носит его матушка сыра земля,
Всё здесь по Святым горам он разъезживает.
Не с кем Святогору силой помериться,
А сила-то по жилам так и переливается,
Грузно от силушки, как от тяжкого бремени.
Говорит Святогор в тоске-кручине великоей:
«Такая есть во мне сила непомерная,
А девать ее, силу, некуда,
Нет мне на земле супротивников.
Был бы тут столб от земли до́ неба,
А в столбе кольцо железное —
Взялся бы за то за кольцо,
Да и всю землю бы перевернул!»
Едет Святогор старой горной дорогою,
И встретился ему по пути пеш человек.
Припустил коня – никак не нагнать.
Рысью пустил – а тот всё впереди.
Закричал Святогор человеку пешему:
«Эй, постой-ка маленько, пеший странничек!
Не могу тебя догнать на добром коне!»
Приостановился пеший странничек,
Снял с плеч сумочку переметную,
Кладет сумочку на сыру землю.
Говорит Святогор пешему страннику:
«А скажи ты мне, прохожий странничек,
Что у тебя в сумочке переметноей?»
Отвечает прохожий странничек:
«А вот подыми с земли, так сам уведаешь».
Тронул Святогор сумочку погонялкою,
Сумочка не ворохнется.
Сошел Святогор со добра коня,
Ухватил он сумочку одной рукой —
Сумочка не шело́хнется.
Говорит Святогор сам про себя:
«Много годов я по свету езживал,
А такого дива не видывал:
Маленькая сумочка переметная
Не шелохнется, не ворохнется, не подымется».
Ухватил он сумочку руками обеими,
Поднял сумочку повыше колен —
И по колена Святогор в землю угряз,
«Да что же такое у тебя в сумочке-то накладено?
Силы у меня – на тысячу богатырей,
А маленькую сумочку не могу поднять!»
Отвечает ему прохожий странничек:
«Ай же ты русский могучий Святогор-богатырь!
В сумочке-то у меня тяга земная».
Говорит тут Святогор-богатырь:
«Кто ж ты таков есть, прохожий странничек,
И как тебя по имени-отчеству зовут?»
Отвечает Святогору прохожий странничек:
«Дело мое ведь крестьянское —
Пашню орать да пни выкорчевывать.
А зовут меня Микула Селянинович».
Женитьба Святогора
Старина пятая. Святогор узнает силу судьбы.
И говорит тут Святогор-богатырь:
«Ты еще скажи, Микулушка Селянинович,
Как мне узнать судьбу божию?»
Отвечал ему Микула Селянинович:
«Ай же ты, Святогор-богатырь!
«А вот поезжай ты, Святогор, к горам Северным,
У тех гор под древом великим стоит кузница,
И ты спроси у кузнеца про свою судьбинушку».
Поехал Святогор к горам Северным,
Конь богатырский реки, моря перескакивает,
Раздолья широкие промеж ног пустил.
Ехал Святогор три дня и три ночи,
И доехал он до тех гор Северных.
Под древом великим стоит кузница,
Кузнец кует два тонких золотых волоса.
Говорит кузнецу Святогор-богатырь:
«Скажи-ка ты, кузнец, что ты куешь,
Что ты куешь, что выковываешь?»
Отвечал кузнец Святогору-богатырю:
«Ай же ты, Святогор-богатырь!
Я ведь кую судьбину, кому на ком женитися».
Говорит тут Святогор кузнецу таковы слова:
«А на ком же мне женитися?»
Отвечал кузнец Святогору-богатырю:
«А твоя-то невеста в царстве Поморскоем,
Тридцать лет лежит во гноище».
Задумался тут Святогор-богатырь:
«Поеду-ка я в царство Поморское,
Убью ту девицу, что мне сужена».
Поехал он к царству Поморскому.
Видит, избенка стоит убогая,
В избенке девка лежит во гноище,
Тело покрыто корой еловою.
Взял Святогор свой острый меч,
Бил ее мечом по белой груди.
И уехал Святогор из того царства Поморского.
А девка та в избенке проснулася,
Кора еловая с нее спала-свалилася,
Стала девка красавица-пригожица,
Такой красы на свете не видано,
На белом не слыхано.
Пошла славушка о ней по всей Руси.
И дошла славушка до Святогора-богатыря.
Захотелось ему поглядеть на ту красу-де́вицу.
Поехал Святогор к горам Северным,
Приезжает он в царство то Поморское —
И полюбилась ему красна девица,
Красна девица, поморяночка.
Говорил Святогор таково слово:
«Ай же ты, красна девица поморяночка!
Не хочешь ли ты за меня замуж пойти?»
Повенчались они в церкви соборноей,
Свадьбу сыграли, спать легли.
Увидал Святогор рубчик на груди ее на белоей,
Спрашивает Святогор у красны девицы:
«А скажи ты мне, красна девица,
Что это у тебя за рубец на белой груди?»
Отвечала ему девица поморяночка:
«В наше царство-то Поморское
Приезжал ведь человек неведомый,
А спала я крепким сном непробудныим.
Как от сна непробудного я пробужалася —
На груди-то на белой рубец горит,
Спала кора еловая с тела моего белого.
А до той поры, до того времени
Лежала я, девка, во гноище целых тридцать лет».
Тут узнал Святогор судьбинушку божию.
Исцеление Ильи Муромца
Старина шестая. Крестьянский сын Илья Муромец чудесным образом исцеляется от своего недуга и получает богатырскую силу. Завет богатырский.
В славном городе во Муроме,
Во селе Карачарове
Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын,
Сиднем сидел целых тридцать лет.
Уходил государь его батюшка
Со родительницей, со матушкою
На работушку на крестьянскую.
И пришли две калики перехожие
Под то окошечко косящето:
«Ай же ты, Илья Муромец, крестьянский сын,
Ты поди, Илья, принеси испить!» —
«Не могу я, калики, принести испить,
Сиднем сижу без рук, без ног,
Сижу целых тридцать лет».
А калики перехожие еще говорят:
«Вставай-ка, Илья, на резвы ноги;
Поди, Илья, принеси испить!»
Вставал Илья на резвы ноги,
Пускал калик к себе в горницу,
Принес из погреба чарочку питьица.
А калики Илье – сам испей!
Как выпил Илья ту чару питьица —
Богатырское сердце разгорелося.
Спрашивают калики перехожие:
«Много ли, Илья, чуешь в себе силушки?»
Отвечал Илья каликам перехожиим:
«Слышу в себе силу великую.
Был бы столб от земли до неба,
Во столбе кольцо железное,
За кольцо бы взял – землю бы поворотил!»
Говорят калики перехожие:
«Ты поди, Илья, принеси другу чару!»
Принес Илья другу чару полную.
Калики ему – сам испей!
Выпивал Илья другу чару питьица.
Они у Ильи стали спрашивать:
«Много ли, Илья, теперь чуешь силушки?»
Отвечает Илья каликам перехожиим:
«Во мне силушки половинушка».
Говорят калики Илье Муромцу:
«Будь ты, Илья, великий богатырь,
И смерть тебе на бою не написана;
Бейся-ратися со всяким богатырем
И со всею поляницею удалою,
А только не выходи биться со Святогором-богатырем —
Его и земля на себе через силу носит;
Не ходи драться с Самсоном-богатырем —
У него на голове семь власов ангельских;
Не ратуй и с родом Микуловым —
Его любит матушка сыра земля;
Не ходи еще на Вольгу Всеславьевича —
Он не силою возьмет, так хитростью-мудростью.
Выходи, Илья, в чисто поле,
Покупай первого жеребчика,
Ставь в срубе на три месяца,
Корми пшеном белояровым.
А пройдет поры-времени три месяца,
Ты по три ночи жеребчика в саду поваживай,
В три росы выкатывай.
Как станет жеребчик через тын перескакивать
И в ту сторону, и в другую сторону,
Поезжай на нем куда хочется».
Пошел Илья к батюшке с матушкой
На ту работу на крестьянскую —
Дубье-колодье все повырубил,
Камни-валуны прочь побросал.
Проснулись батюшка с матушкой после отдыха обеденного,
Подивились родители:
Что это за чудо подеялось?
Кто нам сработал работушку крестьянскую,
Работали мы три дня и три ночи,
Не могли сделать и половиночку».
Поведал им тут Илья про калик перехожиих,
Про свое исцеление чудотворное.
Пошел Илья в чисто поле,
Видит: мужик ведет жеребчика бурого, косматенького.
Покупал Илья того жеребчика,
Ставил в сруб на три месяца,
Кормил пшеном белояровым,
Поил ключевой водой.
И прошло поры-времени три месяца,
Стал Илья жеребчика по три ночи в саду поваживать,
В три росы выкатывать.
Стал Бурушко через тын перескакивать
И в ту сторону и в другую сторону.
Тут седлал Илья добра коня,
Брал у батюшки, у матушки
Прощенье-благословеньице
И поехал в раздольице чисто поле.
Святогор и Илья Муромец
Старина седьмая. Илья Муромец встречает в горах Святогора. Святогор передает ему часть своей богатырской силы и свой богатырский меч. Смерть Святогора.
Наехал Илья в чистом поле
На шатер белополо́тняный,
Стоит шатер под сырым дубом великиим,
И в том шатре кровать богатырская,
Длиной кровать в десять сажень,
Шириной – в шесть сажень.
Привязал Илья добра коня ко сыру дубу,
Лег на ту кровать богатырскую почивать.
Спит Илья крепким сном три дня и три ночи.
На третий день услыхал его добрый конь
Великий шум с северной сторонушки:
Мать сыра земля колыбается,
Темны леса шатаются,
Реки из крутых берегов выливаются.
Бьет конь копытом о сыру землю,
Не может разбудить Илью Муромца.
Провещал конь языком человеческим:
«Ай же ты, Илья Муромец!
Спишь себе, прохлаждаешься,
Над собой беды не ведаешь:
Едет к шатру Святогор-богатырь.
Ты пусти меня в чисто поле,
А сам полезай на сырой дуб».
Встал Илья, пустил коня в чисто поле,
Сам на сырой дуб влез.
Видит: едет богатырь выше леса стоячего,
Головой упирает под облако ходячее,
На плечах везет хрустальный ларец.
Приехал богатырь ко сыру дубу,
Снял ларец с плеч могучиих,
Отмыкал золотым ключом:
Выходит из ларца жена богатырская.
Такой красавицы на свете не видано,
На белом не слыхано:
Очи ясного сокола,
Брови черного соболя.
Постелила на стол скатерть бранную,
Ставила яства сахарные,
Питьица медвяные.
Откушал Святогор-богатырь
И пошел в шатер с женой прохлаждатися.
Тут Святогор и заснул крепким сном богатырскиим.
А красавица жена его гулять пошла по чисту полю
И высмотрела Илью на сыром дубе:
«Ай же ты, дородный добрый молодец!
Сойди-ка ты с сыра дуба,
Сойди, любовь со мной сотвори.
А не послушаешься – разбужу Святогора-богатыря,
Скажу, насильно ты меня в грех ввел».
Нечего Илье делать, слез он с сыра дуба,
Сотворил, что ему повелено.
Взяла его красавица богатырка за желты кудри,
Посадила Святогору в глубок карман.
Скоро Святогор от крепкого сна пробуждается,
Убирал он бел шатер поло́тняный,
Запирал жену в хрустальный ларец золотым ключом,
Сел на добра коня и поехал ко Святым горам.
Как едет он день до вечера,
Темну ноченьку едет до утра́,
Богатырский конь стал спотыкатися,
Проговорит конь языком человеческим:
«Прежде возил я богатыря да жену богатырскую,
А ныне везу жену богатырку и двух богатырей».
Вытащил Святогор из кармана Илью Муромца,
Начал выспрашивать да выведывать:
«Ты скажи, удалый добрый молодец,
Ты коей земли да коей орды,
Как тебя по имени-отчеству зовут?
А еще скажи, как ты ко мне в карман попал?»
Сказал ему Илья все по правде по истине.
Тут Святогор свою жену богатырку и сказнил,
Отрубил ей буйну голову,
Бросил тело в пропасть глубокую.
А с Ильей крестами поменялися,
И называл Святогор Илью меньшим братом,
А сам Святогор больший брат.
Говорит Святогору Илья Муромец:
«Ай же ты, Святогор-богатырь!
Не бывало на земле такой силы великоей,
Какая тебе, Святогору, дадена.
Кабы такую силу – беречь нашу Русь матушку,
Беречь стольный Киев-град,
Пособить князю Владимиру Красну Солнышку
Хранить землю русскую».
И говорит Святогор Илье Муромцу:
«Ай же ты, Илья Муромец, меньший брат!
Я бы ездил на матушку сыру землю,
Да не носит меня мать сыра земля,
Мне не придано ездить на святую Русь,
Мне позволено тут ездить по горам по высокиим,
Только горы каменные могут меня держать».
И поехали они ко Святым горам высокиим.
И наехали путем-дорогою на гроб каменный,
На гробе том надпись надписана:
«Кому суждено в гробу лежать,
Тот в нем и ляжет».
Говорит Святогор Илье Муромцу:
«А кому в этом гробе лежать сужено?
Ты послушай-ка, мой меньший брат,
Ты ложись-ка во гроб да померяйся,
Тебе ладен ли да этот гроб».
Илья Муромец тут послушался,
Ложился он в тот гроб каменный:
Домовище ему не в меру великое,
В длину длинно и в ширину широко.
Ложился в тот гроб Святогор-богатырь —
Гроб по нем в самый раз поладился.
Говорит Святогор Илье Муромцу:
«Гроб-то этот делан точно бы про меня.
Возьми-ка, Илья, крышку гробо́вую,
Закрой ты меня, меньший брат».
Отвечает Святогору Илья Муромец:
«Не возьму я крышки, больший брат,
Не закрою тебя крышкой гробовою,
Шутишь ты, брат, шутку нехорошую,
Сам себя хоронить собираешься».
Взял Святогор крышку, сам гроб закрыл.
Хочет поднять – а ему никак.
Проговорил Святогор Илье Муромцу:
«Ай, меньший брат, Илья Муромец!
Видно, нашла меня судьбинушка,
Не могу поднять крышки, попробуй ты».
Попробовал Илья поднять крышку, да где ему!
Говорит Илье Святогор-богатырь:
«Ай же ты, меньший брат, Илья Муромец!
Мне в гробу лежать тяжелешенько,
Мне дышать-то нечем, да тошнешенько.
Возьми мой меч-кладенец,
Ударь поперек крышки гробовоей».
А Илье не под силу и поднять меча Святогорова.
Зовет его Святогор-богатырь:
«Ай же ты, меньший брат, Илья Муромец!
Наклонись ко гробу, ко маленькой щелочке,
Я дохну на тебя духом богатырскиим».
Как наклонился Илья ко гробу, ко щелочке,
И дохнул на него Святогор духом своим богатырскиим.
Почуял Илья, что силы в нем втрое прибавилось,
Втрое прибавилось у него против прежнего.
Поднял он Святогоров меч-кладенец,
Ударил поперек крышки гробовоей.
От того удара наскочил обруч железныий.
Ударил крышку вдоль – другой тут обруч стал.
А куда ударит Илья Муромец —
Тут по всему гробу становятся обручи железные.
Зовет опять Святогор Илью Муромца:
«Душно мне, меньший братец, задыхаюся.
Наклонись-ка ко щелочке, дохну еще на тебя,
Передам тебе силушку великую».
Отвечает Святогору Илья Муромец:
«Будет с меня силы, больший брат,
Мне твоей-то силушки не надобно,
Не то не будет носить меня мать сыра земля».
Отвечал Святогор Илье Муромцу:
«Хорошо ты сделал, меньший брат,
Не послушал моего наказа последнего:
Я дохнул бы на тебя духом мертвыим.
А теперь прощай, владей моим мечом-кладенцом,
А добра коня моего богатырского
Привяжи ты, братец, к моему гробу́,
Никто не совладает-то ведь с этим конем».
Простился со Святогором Илья Муромец,
Привязал его коня ко тому гробу каменному,
Опоясал Святогоров меч-кладенец
И поехал во чисто поле.
Илья Муромец и Соловей-разбойник
Старина восьмая. Первые подвиги Ильи Муромца. Приезд в Киев ко князю Владимиру.
Говорил Илья Муромец родимому батюшке:
«Уж ты гой еси, родимый батюшка!
Дай ты мне благословеньице,
Я поеду в славный стольный Киев-град,
Помолиться чудотворцам киевским,
Заложиться за князя Владимира,
Послужить ему верой-правдою,
Постоять за нашу Русь матушку,
Постоять за веру христианскую».
Говорил Илье родитель его, батюшка,
Старый Иван Тимофеевич:
Видно, Ильюша, дело твое не крестьянское,
Дело твое, Ильюша, богатырское.
Я на добрые дела тебе благословенье дам,
А на худые дела благословенья нет.
Поедешь ты, Илья, путем-дорогою,
Не помысли злом на татарина,
Не убей в чистом поле христианина».
Поклонился Илья Муромец родителю до земли,
Садился он на добра коня.
Выезжал Илья из того ли города из Мурома,
Из того ли села Карачарова.
Он стоял заутреню воскресную в Муроме,
А к обедне поспеть хотел в стольный Киев-град,
А ехать тою дорогою прямоезжею,
Котора залегла ровно тридцать лет,
Через те леса брынские,
Через черны грязи смоленские.
И кладет Илья заповедь великую:
Не вынимать из налучника тугой лук,
Из колчана – калену стрелу,
Не кровавить копья долгомерного,
Не кровавить палицу булатную,
Не кровавить саблю вострую.
Подъехал Илья ко славному ко городу к Чернигову,
У того ли города Чернигова
Нагнано́ силы поганой черны́м-черно́,
А и черным-черно, как черна ворона,
Обступили Чернигов злые татарове,
Нет пути ни пешему, ни конному.
И нарушил Илья заповедь положенную,
Подъехал к этой силе великоей,
Стал конем топтать да копьем колоть,
Побил всю эту силу поганую.
Выходили к нему мужички черниговские,
Отворяли ворота в Чернигов-град,
Зовут к себе воеводою.
Говорит им тогда Илья Муромец:
«Ай же вы, мужички черниговские,
Не пойду я к вам в Чернигов воеводою.
Укажите мне дорогу прямоезжую,
Прямоезжую дорогу в стольный Киев-град».
Говорили ему мужички черниговские:
«Ай же ты, Илья Муромец, богатырь святорусскиий!
Прямоезжая дорожка заколодела,
Заколодела дорожка, замуравела,
Тридцать лет прямоезжая дорожка не езжена,
Нет пути ни пешему, ни конному.
Как у той ли у Грязи-то у Черноей,
Да у той ли березы у покляпыя,
Да у той ли речки у Смородины,
У того креста у Леванидова
Сидит Соловей-разбойник на семи дубах,
От его посвиста соловьиного
Все-то травушки-муравы уплетаются,
Все лазоревы цветочки осыпаются,
Темны лесушки к земле все приклоняются,
А что есть людишек – то все мертвы лежат.
Прямоезжей дорогой – пятьсот верст,
А окольной дорогой – цела тысяча».
Поехал Илья дорогой прямоезжею.
А поскоки были по пяти-то верст,
Из-под копыт конь выметывал
Сырой земли по сенной копне.
Стал его добрый конь богатырскиий
С горы на гору перескакивать,
С холма на холм перемахивать,
Реки, озера промеж ног пускать.
Доехал он до корбы топучеей, до болотины зыбучеей,
Сошел Илья со добра коня.
Левой рукой коня ведет, правой рукой дубья рвет,
Мосты мостит калиновы,
Поручинки кладет дубовые.
И домостил он до мать-реки Смородины,
И садился он на добра коня,
Конь скочил через мать-реку Смородину.
Подъезжает Илья ко той Грязи ко Черноей,
Да ко той ли ко березе ко покляпыя,
К тому славному кресту ко Леванидову.
И заслышал Соловей-разбойник топ конскиий.
Засвистал Соловей по-соловьиному,
Зашипел, разбойник, по-змеиному,
Заревел, собака, по-звериному.
Темны лесушки к земле все приклонилися,
Травушки-муравушки уплеталися,
Лазоревы цветочки осыпалися,
Мать-река Смородина с песком сомутилася.
А тут конь под Ильей спотыкается,
Спотыкается конь, на колена пал.
Бил Илья коня плеточкой по крутым бокам:
«Ах ты, волчья сыть, травяной мешок!
Что ты на кочках спотыкаешься,
Не слыхал ли посвиста соловьиного,
Не слыхал ли покрика звериного?»
Берет Илья свой тугой лук,
Тетивочку шелковую натягивал,
Калену стрелу накладывал,
Сам стреле приговаривал:
«Ты лети, стрела, не в дремучий лес,
И лети, стрела, не в чисто поле,
А лети прямо Соловью-разбойнику в право око».
Стрелял Илья в того Соловья-разбойника ему в право око.
Пал Соловей на сыру-землю,
Пал он, как овсяной сноп.
Приторочил его Илья к седелку черкасскому,
Подъезжает к подворью разбойному соло́вьеву.
Двор у Соловья на семи верстах,
Около двора был железный тын,
А на всякой тынинке по маковке —
И по той по голове богатырскоей.
Увидели Илью девять сыновей-соло́вьячат,
Зовут молоду жену соло́вьеву:
«Ай же ты, родимая матушка!
Едет наш батюшка чистым полем,
Везет в тороках мужичищу-деревенщину».
Говорила им молода жена соловьева:
«Это едет мужичище-деревенщина,
Везет в тороках вашего батюшку.
Несите на двор золоту казну
Выкупать вашего батюшку Соловья Рахматовича».
Не несут девять сыновей золоту казну,
Хотят обвернуться черными воронами,
Расклевать Илью носами железными.
Спрашивает Илья у Соловья-разбойника:
«Отчего у тебя, Соловей, сыновья на одно лицо?»
Отвечал ему Соловей-разбойник Рахматов сын:
«Я сына-то выращу, за него дочь отдам,
Дочь-то выращу, за сына отдам,
Чтобы не переводился соловьев род».
Бросалась к Илье молода жена соловьева:
«Гой еси ты удалой добрый молодец!
Бери ты у нас золотой казны,
Бери злата-сребра сколько надобно,
Отпусти Соловья Рахматовича».
Илья на злато на серебро не зарится:
«Не возьму я золотой казны,
Я свезу Соловья в стольный Киев-град».
Наехал Илья на соловьев двор,
Повырубил весь его соловьев род.
Приезжает он в стольный Киев-град,
Привязал коня к дубову столбу,
К дубову столбу да золоту кольцу,
Сам идет в палаты белокаменны,
Приходил он в гридню столовую,
На пяту он дверь-то поразмахивал,
Крест-то клал он по-писа́ному,
Вел поклоны по-ученому
И на все на четыре стороны,
Князю Владимиру в особину.
У великого князя Владимира почестный пир,
Много на пиру князей и бояр,
Много сильных, могучих богатырей.
И подносили ему, Илье, чару зелена́ вина
В полтора ведра.
Принимает Илья чару едино́й рукой,
Выпивает чару единым духом.
Говорил ему ласковый Владимир-князь:
«Ты скажи-ка, откуда ты, добрый молодец,
Как тебя, молодца, именем зовут,
Величают тебя по отчеству?
А по имени тебе можно место дать,
По отчеству пожаловати».
И отвечает Илья Муромец Иванович:
«Ай же ты ласковый стольный Владимир-князь!
Я из славного города из Мурома,
Из того села Карачарова,
А зовут меня Илья Муромец сын Иванович».
Говорит ему еще Владимир-князь:
«Ай же ты, добрый молодец, Илья Муромец!
А давно ли ты повыехал из Мурома
И которою дорогой ехал ты в Киев-град?»
Отвечал Илья Муромец князю Владимиру:
«Ай ты, славный Владимир-князь стольнокиевский!
Я стоял заутреню Христову во Муроме,
А к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев-град.
