Сказание о Радонии. Книга 1. По праву крови

Глава

Сказание о Радонии.

Книга 1. По праву крови.

Гордость — тонкая грань между величием и падением. Подобно свету маяка, она способна провести человека через самые тяжёлые испытания, наполнить его силой и уверенностью. Но стоит ослепнуть от её сияния — и она становится коварным миражом, увлекающим в бездну. То, что казалось крыльями, в одно мгновение может обернуться непосильным грузом, а путь к вершине — дорогой к разрушению.

Часть 1. Княжич Радонии

Глава 1. Всполохи в сумерках

Стоя на небольшом, поросшем бурьяном холме, Олег всматривался в мутное марево. Густой влажный воздух, наполненный рваными сгустками зарождающегося тумана, был привычен для осенних сумерек. Солнце не показывалось всю последнюю неделю, и серый вечер сменил такой же бесцветный день, который, в свою очередь, последовал за хмурым утром.

Природа словно замерла. До ушей мужчины не доносилось ни единого звука. Даже ветер — и тот стих. Олег напряжённо пытался разглядеть что-то в остатках уходящего дневного света. Там, в трети версты перед ним, за рыжим глинистым лугом, виднелась узкая полоска леса — тёмного и мрачного. Над частоколом угрюмых сосен, словно подчёркивая всеобщее оцепенение, неспешно кружил сокол, высматривая в порыжевшей траве какую-нибудь добычу.

— Не ошиблись ли, княжич? — послышался из-за спины голос.

— Не ошиблись. Селяне на этот бор указали. Здесь они. И нас уже заметили.

Командующий обернулся. По правую руку от него, чуть позади, на гнедом жеребце сидел крепкий молодой человек. Он был похож на Олега: небольшая горбинка на носу, ясные голубые глаза и короткая, в цвет волос, борода. Его плечи укрывал небесного цвета плащ с вышитой серебряными нитками чайкой — символом принадлежности к радонской княжеской семье.

— Владимир, метательные орудия готовы? — Олег пристально посмотрел мужчине в глаза.

— Да, брат. Начнём по твоему приказу, — кивнул тот.

— Сходи-ка, ещё раз всё проверь. Убедись, что сока Жар-Дерева не пожалели. Погода сырая, нельзя, чтобы ядра затухли. Смотри: как рукой махну — стреляйте. Да прицельтесь так, чтобы упали в пятидесяти саженях от границы леса, прямо за их спинами. Тогда в чащу не уйдут.

— Добро, — ответил Владимир, разворачивая лошадь. Бодрой рысью он направил её за спину командующего и вскоре исчез из вида.

Проводив брата взглядом, княжич повернулся в другую сторону. Там, по левую руку от него, тоже на лошади, сидел воин постарше. Он был высок — почти на две головы выше самого рослого дружинника в войске — и очень широк в плечах. Настоящий великан. На груди исполина густой копной лежала окладистая пшеничная борода, подёрнутая сединой. Из-под железного шлема, надвинутого на кустистые брови, смотрели типичные для чистокровного радонца ярко-голубые глаза — молодые и задорные, как у подлетка.

Поймав взгляд княжича, воин доложил:

— Дружина готова. Как прикажешь — бросимся в драку. — Голос его был низким, грудным, похожим на рокот приближающейся грозы.

— Хорошо, Весемир. Это хорошо, что готова, — тихо, будто размышляя вслух, ответил Олег. — Гляди, прав я был. Там, где сокол парит.

Он указал на кромку леса впереди. Великан прищурился.

— Ага, вижу. Прав ты, как всегда.

Там, прямо под кружащей птицей, из тени не спеша, неровными рядами выходили люди. Дюжина за дюжиной, сотня за сотней. Появляясь, они выстраивались вдоль кромки леса, под голыми, лишёнными листвы кронами. Одетые как попало, сплошь в тёмные лохмотья, издалека они походили на потревоженных муравьёв, выбравшихся из муравейника.

— Весемир, на тебе всадники. Забирай их и уводи. Сделайте крюк, заходите с восточной стороны. — Олег описал рукой в кожаной рукавице дугу. — Да берите широкий охват, чтобы не было видно, как вы уходите. Не хочу, чтобы они успели приготовиться к удару. А как мы столкнёмся и дракой их свяжем — так вы сбоку и бейте.

— Понял.

— Только смотри, момент не упусти! За деревьями луки и сулицы. Прячутся, показываться не хотят. Запоздаете — мы не выдюжим, всех до единого перестреляют.

— Не оплошаю, княжич, уж будь уверен, — прищурившись, ответил исполин.

— Добро, воевода, ступай. А я начну.

Кивнув, великан развернул лошадь и, тронув поводья, ускакал. До ушей Олега донеслось:

— Конники, рысью за мной, поспешай!

Шум сотен копыт, отдаляясь, постепенно растаял в сыром воздухе.

«Хорошо. Теперь дело за мной», — пронеслось в голове командующего.

Олег аккуратно спешился. Передал поводья подоспевшему оруженосцу — худому, бледному юноше по имени Святослав. Тот был русоволосым, как и сам княжич, и был очень похож на младшего брата Олега, Ярополка. Но отцом Святослава был не государь Радонии, а посадник Змежда — одного из крупнейших городов княжества. По оказанной ему чести мальчик уже почти два года был в походе с Олегом как его подручный, рында, учась военному ремеслу. Быть правой рукой наследника Речного престола — большая честь.

Командующий неспешно расстегнул серебряную застёжку плаща. Бирюзовая накидка скользнула вниз по плечам, но рында ловко поймал её. Княжич никогда не сражался в плаще. Он помнил, как, будучи десятилетним мальчишкой, во время урока был повален Весемиром: лучший мечник в войске зашёл ему за спину и резко дёрнул за полы длинной одежды. С того дня прошло более двадцати лет, но Олег не забыл: красивым нарядам место на пиру, а не на поле брани.

Оставшись в одной кольчуге, мужчина отстегнул от седла шлем и обернулся. Там, за спиной, в двух десятках шагов, ровными рядами выстроилась его рать. Суровые мужи, набранные в войско со всех уголков государства. Бородатые и хмурые, они были испытаны во множестве боёв и стычек. Сотни глаз — голубых, серых, карих — впились в лицо своего предводителя, ожидая привычного напутствия.

— Други! — обратился к ним Олег, подняв руку. — Дружина моя!

Всё войско разом, в едином порыве заревело, отозвавшись на клич.

— Мы с вами вместе, плечом к плечу, бились не раз. Дрались славно, и не было случая, чтобы мы посрамили себя или нашу святую веру!

Дружинники одобрительно застучали секирами о круглые щиты — покрытые облезлой синей краской, в сколах и зазубринах, с изображёнными на них чайками. Поверхность некоторых была так изрезана и истёрта, что силуэт птицы трудно было различить.

— Там, впереди враг! — Княжич указал на стену деревьев вдалеке. — Он терзает наши сёла, нападает на речные караваны, подрывает княжескую власть. Отребье со всех краёв Радонии сбилось в могучую силу и притесняет простой люд в целых уездах. Нам выпало положить конец беззаконию, что творится на нашей земле! Такова воля князя и владыки нашего Зарога!

Крики ратников, смешавшись со стуком секир, вновь наполнили воздух.

— Бейтесь за меня, как я буду биться за вас! А если увидите, что ваш командующий пал, — не посрамите род мой, не оставьте меня неотомщённым и сметите подлого неприятеля! Победим же! Разом!

— Разом! Разом! Разом! — хором ответила дружина.

Под непрекращающиеся возгласы Олег развернулся. Неслышно ступая по рыхлой земле, к нему подошла мохнатая собака. Огромная — чуть не по грудь княжичу, покрытая густой бурой шерстью, — она напоминала скорее медведя, нежели пса. Усевшись перед Олегом, преданно поглядела на него медовыми глазами и высунула язык. С желтоватых клыков, по размеру больше похожих на кинжалы, на рыжую траву закапала густая слюна.

Стоя спиной к своему войску, Олег снял правую рукавицу. Склонив голову, аккуратно достал из неё бережно сложенный платок, вышитый васильками — когда-то белый, а ныне посеревший от походной жизни. Расправив кусочек ткани, мужчина на несколько мгновений погрузился в свои мысли, с теплотой глядя на него и кончиками пальцев касаясь вытканных синими нитками цветов.

Княжич позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Но вскоре, словно вернувшись в реальность, спрятал вещь обратно, и лицо его снова стало холодным и собранным. Собака потянулась и, прижав острые уши, ткнулась Олегу в лицо мокрым носом.

— Не время сейчас, Беруша. — Поморщившись, Олег отвёл рукой её морду.

Надев рукавицу, он резко выдохнул. Затем уверенным движением водрузил на покрытую густыми русыми волосами голову прочный железный шлем. Вынул из ножен, висящих на бедре, меч и поднял его высоко над головой. Крупный сапфир на рукояти блеснул в тусклом вечернем свете, подобно синей искре.

— Метательным орудиям приготовиться!

Со стороны леса послышался грозный рокот. Враг видел, что дружина вот-вот ринется в бой. Олег резко опустил клинок, со свистом разрубив прохладный воздух, и широкими шагами двинулся вперёд, через луг, в сторону плотного строя деревьев.

— Разо-о-ом! — изо всех сил закричал он, постепенно переходя на бег и увлекая за собой войско.

— Разом! Разом! Разом! — отозвались воины.

Пронзительно завыла Беруша. Олег не оглядывался, но точно знал: вся рать, как один человек, устремилась за ним. Сколько раз он уже слышал этот громоподобный топот за спиной, сопровождаемый тяжёлым дыханием дружинников, — тяжело сосчитать.

Раздался громкий треск — начали работать метательные орудия. Над головой княжича, оставляя за собой чёрный дымный след, пронеслись объятые ревущим красным пламенем ядра. Разрезая хмурое небо, они озаряли неровным, дрожащим светом воинов, устремлённых навстречу врагу по подёрнутому инеем полю.

Через несколько мгновений пропитанные соком Жар-Дерева снаряды начали падать за спинами неприятеля. Разбиваясь о стволы сосен, они с громким хлопком взрывались и, расплёскивая во все стороны огненные струи, отсекали врагу путь к отступлению. От воплей — пронзительных, истошных, нечеловеческих — задрожал воздух. В этом липком пламени заживо сгорали притаившиеся в тени деревьев лучники и метатели сулиц.

Над кронами расползлось кровавое зарево. Стволы вспыхнули, до самых макушек покрылись языками обжигающего пламени. Огонь был таким жгучим, что Олег, преодолев только половину пути, уже почувствовал волну жара, идущую от него.

Нужно бежать. Бежать как можно быстрее. Пересечь полосу луга, на которой вся его дружина была как на ладони.

Рядом с княжичем широкими прыжками неслась Беруша. Почти бесшумно, словно навья. Лишь ломаная тень, скользящая по земле, напоминала, что она не призрак, а живое существо. Язык мотался из стороны в сторону алым лоскутом, клыки-кинжалы поблёскивали в зареве пожарища, а немигающий взгляд был устремлён вперёд — к добыче.

Со всех сторон — справа, слева, сверху — засвистели стрелы. Вот оно. Беруша, не сбавляя хода, резко пошла зигзагами. Олег по привычке пригнулся. Позади раздались приглушённые вскрики и тяжёлые удары тел о землю.

«Владыка, впусти детей своих в чертоги Славийские…» — пронеслось в голове.

Бежать. Бежать. Бежать!

Сто шагов. Он уже мог разглядеть искажённые оскалом, покрытые неряшливыми бородами лица.

Пятьдесят шагов. Тридцать. Будто стараясь придать уставшим ногам сил, Олег что есть мочи закричал:

— Разо-о-ом!

Сзади, как нарастающая штормовая волна, усиливаясь с каждым мгновением, раздался многоголосый рёв дружинников:

— Разо-о-ом!

Двадцать шагов.

Пятнадцать. Олег уже видел, кого будет бить. Он выбрал его из мрачного сонма врагов, успел заглянуть в его чёрные безжалостные глаза. Глаза, которые спустя миг собирался закрыть навсегда.

Десять шагов.

Княжич пригнулся. Он всегда наносил первый удар по дуге — справа налево, снизу вверх.

Пять шагов.

Олег крепче сжал рукоять меча, украшенную крупным сапфиром.

Три шага. Шаг.

Не отводя взгляда от противника, княжич ударил. Не успев защититься, безымянный воин был рассечён от левого бока до шеи. С силой дёрнув рукоять, Олег вырвал лезвие из тела. Кольчугу залило брызнувшей во все стороны кровью.

Мгновение — и по обе стороны дружинники с глухим стуком врезались в ряды неприятеля. Застучали секиры. Крики, стоны и звон оружия заполнили пространство вокруг. Княжеская рать, как нож, вошла во вражеский строй.

Дзинь!

Дротик ударил по шлему. Ещё один скользнул по кольцам кольчуги. Боковым зрением княжич заметил замах топора слева. Ловко уклонившись, ударил наотмашь, распоров нападавшему грудь.

Пригнулся. Снова удар. Хрип.

Качнулся вправо, уклоняясь от выпада. Замахнулся. Во врага попал их же дротик — Олег тут же добил его мечом.

Где-то рядом рычала Беруша. Справа и слева падали его дружинники. Много стрел и сулиц. Слишком много! Будто густая туча мошкары в жаркий летний день, они наполнили воздух, врезались в лица и тела людей, находили бреши в латах.

В ответ дружинники ожесточённо рубили противника, рассекая секирами горячий воздух. Кровь в свете пожара, заслонившего собой небо, казалась кипящей на лезвиях.

Над Олегом сверкнул занесённый палаш. Отбиваясь от другого противника, княжич не успел увернуться и лишь зажмурился, ожидая удара.

Рык. Затем вопль, переходящий в хрип. Олег открыл глаза. Беруша рвала неприятелю горло, а оторванная ею рука с палашом тонула в пузырящейся грязи.

Удар. Ещё удар. Уворот.

Липкие брызги из горла убитого кем-то ратника. Лицо княжича покрыла багряная юшка, затрудняя обзор. Различать происходящее вокруг стало непросто. Грудь разрывалась от частого дыхания, но воздуха всё равно не хватало. Пот лился по спине. Каждый взмах мечом давался труднее. Олег почувствовал, как руки наливаются свинцовой тяжестью.

Постепенно натиск его дружины ослабевал. Могучий удар, вначале казавшийся сокрушительным, начал захлёбываться под градом стрел.

«Где же Весемир?»

Внезапно перед княжичем из тени деревьев вырос воин — огромный, выше его на голову. Не успев опомниться, Олег, повинуясь инстинктам, замахнулся и остриём меча пронзил его насквозь, вложив в удар все оставшиеся силы.

Остриё пробило кожаные латы и показалось из спины врага. Тот захрипел и начал заваливаться вперёд, на княжича. Олег дёрнул рукоять, пытаясь вытащить клинок, но ослабевшие руки не слушались. Поскользнувшись, он упал. Пронзённый им детина накрыл его сверху, придавив к земле.

Упершись ладонями в грудь поверженного неприятеля, княжич тщетно попытался сбросить его с себя. Тот был слишком тяжёлым. Не имея возможности подняться, Олег сдвинул голову неподвижного противника набок и выглянул из-под неё.

Вокруг царила кровавая вакханалия. В прожорливом пламени, вопя, исчезали люди — свои и чужие. Повсюду было влажно поблёскивающее месиво из грязи, мёртвых тел и отсечённых конечностей.

День стремительно угасал. Багровый сумрак стирал различия между своими и чужими. По полю брани метались тёмные силуэты. Они сталкивались, валили друг друга наземь, рубили и калечили, чтобы вскоре исчезнуть в кровавом мареве. Пахло потом и испражнениями, смолой, жжёными волосами и жареным мясом. Дым и копоть были такими плотными, что казалось, будто воздух хрустит на зубах. От какофонии звуков — криков, воплей, звона оружия — закладывало уши.

Вдруг одна из теней метнулась сбоку и нависла над лежащим на спине Олегом. С замиранием сердца он увидел короткое копьё, занесённое для удара.

«Владыка, впусти детей твоих в чертоги Славийские…»

Откуда-то сбоку послышался топот копыт. Справа, слева — сверху.

«Весемир!» — пронеслась в голове княжича догадка, оборвавшая молитву.

Всадник проскакал прямо над ним, одним ударом срубив нависшую фигуру. Небо над лугом наполнили панические вопли врага, сминаемого натиском конницы.

Олег высунул руку из-под неподъёмного тела и что есть сил закричал, привлекая внимание:

— Тут я! Тут я!

Битва была окончена. Теперь оставалась только одна опасность — быть раздавленным своими же всадниками.

Глава 2. Любовь и вера

Олег сидел на поваленном обгоревшем стволе, вытирая лезвие меча пучком сухой травы. Беруша примостилась у его ног. Морда её почернела от копоти, часть уха была отсечена. Тихонько поскуливая, она вылизывала шерсть. Крови на ней было так много, что белое треугольное пятно на собачьей шее казалось чёрным.

Прохладный воздух был насыщен запахами сырости, крови, металла и дыма. Вокруг молча двигались люди: куда-то брели, что-то поднимали, волокли раненых, осматривали убитых. Лишь стоны изувеченных нарушали гнетущую тишину. Так всегда бывало после битвы — воины будто теряли дар речи. Они старались не встречаться взглядами; каждый осмысливал произошедшее наедине с самим собой. Олег знал: побывав в огненной круговерти, даже самым закалённым дружинникам нужно время, чтобы прийти в себя.

Боковым зрением княжич заметил массивную фигуру Весемира. Воевода, прихрамывая, медленно приближался к нему, перешагивая через тела павших, не разбирая, кто свой, кто чужой. Он двигался с трудом, опираясь на толстую палку, больше похожую на вырванное с корнем дерево, чем на трость.

— Эй, Весемир! — недовольно окликнул его Олег. — Что я говорил? Не запаздывать! А ты где пропадал? Нас чуть не опрокинули!

— Да нигде, — устало отозвался великан, подходя ближе. — Там, где мы обходили, низина. Грязь — жуть! Дожди несколько дней подряд лили, всю землю развезло. Копыта вязнут: быстро не продвинешься.

— Мда… — Командующий покачал головой. — Этого мы не учли. Ладно, главное — успел. А с ногой-то что? — Он кивнул на бедро воеводы, испачканное засохшей кровью.

Весемир перевёл взгляд на рану.

— А, это? — пробасил он. — Да дротик, чтоб его! Как только врезались в драку — сразу и попал. Аккурат выше колена вошёл. Глубоко, зараза. Кровь всё никак не останавливается.

Олег пристально посмотрел ему в глаза.

— С такой раной не навоюешься. Лекарю покажись.

Исполин лишь отмахнулся и со вздохом уселся рядом, вытянув пострадавшую ногу. Дружинному врачу и без него хватало забот — битва выдалась жестокой.

— Гляди-ка. — Он потрепал Берушу по холке. Даже лёжа она казалась огромной, а стоило ей поднять голову — та оказывалась на уровне груди воеводы. Размером Беруша напоминала скорее крупного телёнка, чем собаку. — Везучая. Столько людей полегло, а ей хоть бы что. Только кончик уха оттяпали.

Воевода вздохнул, поглядев на заваленное изрубленными телами поле.

— Уж стемнело почти. Может, лучше было дождаться утра? В ночном бою радости мало, — задумчиво произнёс он.

— Нет, Весемир, — покачал головой княжич, продолжая чистить лезвие меча. — Лес этот всего полверсты в глубину. А за ним река — Зыть. По её берегу и тянется эта узкая полоса деревьев. Сразу за ней, недалеко отсюда, — брод. Единственный на много вёрст вверх и вниз, до самого Змежда. Мы шли по следу банды несколько дней, но нагнали только сейчас. Дай я им ночь — переправились бы на другой берег, и конец делу. Всё награбленное с собой уволокли бы. Ты ведь знаешь: за рекой наши руки связаны.

— Знаю, княжич, знаю. Ты всё верно говоришь. Но что было бы, если б мы не успели до темноты? Конники своих перебили бы в суматохе. Ум — хорошо, да осторожность — не хуже! Про таких, как ты, говорят, что неплохо было бы страху поучиться.

Олег не ответил. Весемир пригладил бороду похожей на лопату ладонью.

— А каменецкий князь, — продолжил воевода, — хоть и дядя твой единокровный, а будто другая порода! Всегда рад принять всякое отребье, лишь бы с полными карманами пришли. Тут ты прав: перейди они Зыть — уже не достать.

Княжич задумчиво взглянул на мрачную кромку леса, напоминавшую высокую стену, высеченную из чёрного каменецкого камня.

— Осторожность — удел бояр да князей. А я воин, такой же дружинник, как и остальные. — Он повёл рукой, указывая разом на всё вокруг. — Моя обязанность — врага бить. Одно знаю: ждали бы утра — упустили бы их. А так и банду разбили, и награбленное вернём. Отправь-ка лучше людей поглубже в лес. Уверен, они даже не успели спрятать добро.

Немного помедлив, Олег добавил:

— Не до того было. Мы им даже опомниться не дали.

Весемир вздохнул.

— Да послал уже. Нашли. Там же всё и свалили, в сотне шагов. Да только добра маловато. В деревнях, что они вырезали, давно уж ничего ценного не осталось. Так, мелочь одна. Это ж надо, весь север разорили, сволочи! Люди впроголодь живут, даже отобрать нечего — одёжа кое-какая, горшки…

— И всё?

Весемир поморщился.

— Несколько девиц нашли. Молодые совсем.

— Живые? — Рука Олега замерла на лезвии.

— Куда там! Мёртвые, конечно. Забрали с собой — хотели позабавиться в дороге, да не успели. Задушили да в чём мать родила побросали на тюки.

Олег продолжил вытирать меч.

— Распорядись, пусть для них ильд проведут. Да пусть езист молитву прочтёт.

Весемир кивнул. Покачав косматой головой, он оглядел поле.

— Большая шайка, однако, — пробормотал он. — Третий год их давим, а такой огромной ещё не видывал. Настоящее войско! Я уж думал, сам Мишка-разбойник, стервец, их ведёт.

— И я так думал, но нет, — разочарованно отозвался княжич, отбросив в сторону окровавленный пучок травы. — Ладно, время уже позднее. Оставь полсотни воинов. Павших сожгите, как положено по обряду, дружинный езист пусть молитву прочтёт. Раненых на телеги погрузите. Остальные — разбивать лагерь. — Олег поднял глаза, посмотрев на тяжёлые, низко плывущие облака. — Не дай Зарог, дождь пойдёт. Спать после битвы под открытым небом…

— Добро, — кивнул воевода.

— Да караул не забудь выставить. Разбойничьи шайки в княжестве ещё не перевелись. Кто знает, сколько их в лес ушло. Может, вернуться захотят.

— Не забуду, — пробасил Весемир.

Задержав взгляд на великане, командующий развернулся и неспешным, но уверенным шагом направился к Святославу, державшему за поводья его коня. Беруша засеменила следом.

Дружинники, мимо которых проходил княжич, останавливались, прикладывали секиры к груди и склоняли головы в знак уважения.

Взобравшись в седло, Олег поднял руку, привлекая внимание ратников. Люди, занятые своими делами, замерли и подняли глаза.

— Други, сегодня вы покрыли себя славой! Не посрамили ни род свой, ни князя! Пускай же Владыка воздаст вам за храбрость, а павших на этом поле примет в чертоги свои!

Эти слова подвели черту под произошедшим. Воины будто очнулись, расправили плечи. Только теперь они осознали: битва окончена. Страх, сжимавший их сердца подобно железному обручу, наконец отступил. Напряжение ослабло, и дружинники разом закричали, вскидывая оружие к небу.

Этот оглушающий рокот не был воинским ритуалом. Так простые мужики, сыновья бедных крестьян, рыбаков и охотников, выражали уважение своему предводителю. Тому, кто не только не посрамил их перед врагом, но и сражался с ними наравне, не ставя свою жизнь выше их жизней.

Разбросанные по полю, уставшие, но окрылённые победой, ратники выкрикивали кто что. Кто-то — «Разо-о-ом!», кто-то — «Княжич!», кто-то — «Сла-а-ава!» или «Владыка!». Но в этом неразборчивом многоголосом гуле безошибочно угадывалось главное — безграничная преданность. Было ясно: даже сейчас, измученные битвой и израненные, люди без раздумий вновь ринулись бы в схватку, прикажи им этот молодой воин, гордо сидящий в седле.

— Любит тебя дружина, княжич, — восхищённо произнёс Святослав, придерживая рукой поводья.

— Не любовь важна, а верность, — тихо ответил Олег. — Любовь без верности как дым без огня, лёгкий и бесплотный. Запомни, раз отец велел учиться: человек, что посылает других на смерть, не может опираться на такое зыбкое чувство. Любовь приходит и уходит, а верность — единственное, что остаётся, когда начинает литься кровь.

Опустив взгляд, он пристально поглядел на внимающего ему мальчика.

— Я верен им, они верны мне. Этого довольно.

Командующий слегка наклонил голову и под нескончаемый гомон дружины направил лошадь в сторону лагеря.

Глава 3. Неожиданная весть

— Проснись, княжич!

Олег, морщась, открыл глаза.

— Гонец приехал, из самого Радограда!

«Святослав». Он сразу узнал голос.

— Да подожди ты, слышу! — хрипло отозвался Олег, не спеша подниматься.

Мальчишка тут же умолк.

Со стоном командующий сел на топчане, потирая виски. Голова была тяжёлой. Накануне дружинники, привычные к походной жизни, быстро разбили лагерь. Олег, по своему обычаю разделив с простыми воинами нехитрую трапезу, улёгся спать в специально возведённом для него шатре. Однако, завалившись на лежанку, вскоре понял, что сон не идёт.

Поворочавшись почти до полуночи, княжич велел Святославу принести вина — надеялся, что оно поможет забыться. Услужливый рында вскоре добыл бутылку. Пьянящий напиток действительно погрузил мужчину в дремоту, вот только отдыха она не принесла. Напротив, после выпивки Олег чувствовал себя ещё хуже: разбитым и измождённым.

«Сколько раз зарекался пить перед сном», — с досадой подумал княжич, покачав тяжёлой головой.

В шатре было темно и холодно. Во рту — мерзкий привкус.

— Свет! — крикнул он.

Через мгновение полог приоткрылся, и внутрь матерчатого укрытия вошёл служка, закутанный в тёплый плащ поверх длинной рубахи. Сермяжка, бывший дружинник, прибывший в войско вместе с единственным сыном из Затоньки, села неподалёку от Змежда. Одноглазый, с искалеченной ногой. Олег собирался отослать его домой: в бою от такого проку немного. Но бедолага упросил оставить его при лагере — в разорённой деревне его ждала лишь голодная смерть, а здесь какой-никакой кусок можно было перехватить.

В руках Сермяжка нёс глиняную чашу с горящей свечой. Пламя фитиля дрожало, наполняя помещение зыбкими красноватыми всполохами.

— Оставь и уходи, — ворчливо бросил Олег, не глядя на него.

Когда служка исчез, княжич медленно встал, поёжился от утренней прохлады и подошёл к влажно поблёскивающей деревянной посудине. Опустил ладони в прохладную воду, зачерпнул и поднёс к губам. Несколько глотков приятно смягчили пересохшее горло.

Ещё немного. Ещё. Дышать стало легче, вязкая дремота отступила.

Олег склонился над посудиной и посмотрел на отражение в водной глади. Молодое, но уставшее даже после сна лицо. Светлая короткая борода, усы, подстриженные вровень с ней. Голубые глаза, слегка припухшие после пробуждения. Острый нос с характерной для рода Изяславовичей горбинкой. В левом ухе — серебряный одинец. Высокие скулы, а на правой — узкий шрам от топорика, полученный в таком же, как вчера, бою. Если бы удар пришёлся чуть выше, он лишился бы глаза — как Сермяжка. Казалось, это было давно, но на самом деле минул всего год.

Глубокие тени дрожали на его лице, в неровном свете фитиля придавая чертам что-то потустороннее, колдовское. Сколько раз за последние месяцы княжич смотрел на своё отражение, склоняясь над умывальной чашей? Сколько раз просыпался в холодном пустом походном шатре? Не сосчитать. Олег настолько привык к такой жизни, что иной раз казалось: так было всегда.

Но всё было не так.

Насколько мужчина помнил себя до похода, его лицо считалось красивым. Живя в радоградском детинце, он не раз замечал, как придворные девицы, боярские дочери, заливались румянцем и смущённо опускали глаза, едва завидев его.

Высокий, широкоплечий, светловолосый, да ещё и первенец государя — Олег слыл самым завидным женихом не только в столице, но и во всём княжестве. Не отправь Юрий сына в поход, тот, наверное, уже обзавёлся бы семьёй. Может, по княжеским палатам уже бегали бы дети. Олег даже успел придумать им имена: дочери — Рогнеда, на северный манер, в честь матери; сыну — Игорь, в честь деда, последнего Великого князя Радонии. Пожалуй, так всё и было бы. Тем более что девушка, достойная стать супругой будущего правителя, уже нашлась.

Несмотря на прошедшие годы, даже сейчас, спросонья, Олег мог отчётливо вспомнить каждую деталь её внешности. Стройная, высокая, русоволосая, улыбчивая — как и он сам в то время.

Олег встретил её в Великом Храме Радограда и с того дня не мог выбросить из головы. Будто пожар разгорелся в его груди прямо посреди проповеди. Всю зику́рию княжич, прости Владыка, смотрел не на архиезиста Панкратия, а на неё, стараясь снова поймать взгляд серо-голубых глаз. Но скромная девушка больше не оборачивалась.

Олег горько усмехнулся, вспомнив тот день. Как же далеки были тогда его тревоги от теперешних забот!

Всю следующую неделю он мечтал увидеть её ещё раз и наконец дождался «случайной» встречи, во время которой, неожиданно для самого себя, не смог произнести ни слова. Тогда же, смущённый сверх всякой меры, он спросил у старика Захара, княжеского тиуна, кто она и откуда. Оказалось, девушку зовут Ирина, и она дочь радоградского боярина Остапа Туманского. Не лучшая партия для княжеского первенца — некогда влиятельный род Туманских ныне обеднел. Но разве подобные мелочи могли иметь для него значение!

Ей было восемнадцать. Пока не обручена, хотя охотники были. Следующий месяц Олег старался появляться там, где могла быть она, и каждый раз, встречая Ирину, ужасно смущался. Прошло немало времени, прежде чем он, робея, под хихиканье её подруг решился подойти и представиться.

Красавица лишь улыбнулась и кротко опустила глаза. Конечно, она знала, кто он. Все в столице знали.

После этого они встречались ещё много раз. Переговаривались украдкой — в Великом храме, на Торговой площади посада. Всегда в окружении других людей — незамужней девушке ни к чему грязные сплетни. Лишь пара коротких фраз, не более. Олег никогда не позволял себе лишнего.

Только однажды, узнав, что отец отправляет его на войну, княжич осмелился прикоснуться к Ирине. Взяв красавицу за руку, отвёл её в сторону и, запинаясь, признался, что полюбил. Что хочет взять её в жёны, как только вернётся. Пообещал поговорить с её отцом и надеялся, что тот не будет против. Главное, чтобы она дождалась.

Ирина заплакала и, глядя на него большими, похожими на драгоценные опалы глазами, поклялась хранить верность столько, сколько потребуется.

С тех пор княжич ни разу не видел девушку. В день, когда он покидал Радоград через Бирюзовые ворота, главные в столице, к нему приблизилась одна из её подруг. Молча протянула белый платок, вышитый васильками. Княжич не успел ничего спросить, как посланница уже исчезла, растворившись среди горожан, провожавших дружину.

Так Олег и стоял, замерев, сжимая в руках этот кусочек материи, пока его не окликнул Весемир.

Воспоминания вдруг посыпались на него, словно осколки чужой, не его жизни. Сколько воды утекло с тех пор! Что с Ириной теперь? Княжич надеялся, что она сдержит обещание, но поход затянулся, а люди меняются. Даже самые искренние клятвы со временем блекнут, как высохшие чернила на старой грамоте. То, что когда-то звучало твёрдо, может стать лишь эхом далёкого прошлого, утратившим силу перед лицом перемен.

Да и сам он уже не тот, что прежде. На войне не до веселья — поводов для смеха мало. Кажется, он и улыбаться разучился.

Княжич попытался изобразить усмешку, разглядывая своё отражение на тёмной поверхности воды. Гримаса получилась кривой и уродливой. Он тут же перестал, неприятно удивлённый результатом.

«Время не щадит никого…»

Голова всё ещё побаливала, но уже не так сильно. Вздохнув, Олег приложил влажные ладони к вискам. Прохлада освежала. Мысли постепенно прояснялись.

Вдруг он вспомнил, что видел сон. Да, точно. Но что именно? В памяти всплывали лишь размытые белые и зелёные пятна, чья-то улыбка, красивое женское лицо, обрамлённое светлыми волосами. Протянутые к нему руки… Образы, обрывки, тени, не желающие складываться в единую картину. Мужчина покачал головой, отгоняя бесплотные видения.

Одевшись, Олег вышел из шатра. Дремлющая у входа Беруша, похожая на толстый сноп бурого сена, подняла голову. Княжич потрепал её за ухом и осмотрелся.

Было темно. Заря только занималась — кроваво-красная полоса на востоке напоминала языки пламени, пожирающие небосвод. Лагерь ещё не проснулся. Грязно-серые матерчатые домики, наскоро возведённые накануне, были заставлены щитами, покрытыми засохшей кровью и грязью. Дружинники ещё не успели их почистить. Кое-где из нужника медленно брели воины. Дозорные с сонными лицами вяло прохаживались вдоль неуютных походных жилищ.

Прохладный сырой воздух тут же пробрался под плащ, и княжич поёжился. У выхода его ожидал Святослав, кутаясь в тёплое шерстяное одеяло. Парень нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Ну, что стряслось, шлында? Зачем командующего ни свет ни заря будишь? — хмуро осведомился Олег.

— Ночью гонец прибыл. Из самого Радограда… — затараторил мальчишка.

Его тонкий голос вызвал у Олега вспышку боли в висках.

— Стой. Кто тебя прислал? — Он поднял руку, прерывая рынду. — Где вестник?

Святослав осёкся, но тут же заговорил снова:

— Весемир послал. Гонца на придорожном карауле остановили, в версте отсюда. Воевода велел тебя будить, а сам отправился посмотреть, кто это к тебе так спешит. Сказал, что лично приведёт его.

— Давно Весемир ушёл?

— С полчаса как.

— Ладно, подождём.

Шумно выдохнув, Олег опустился на сырую колоду, используемую для колки дров. Беруша тут же переместилась к нему и улеглась у ног. Юный оруженосец не унимался:

— Это ж надо! Год целый из столицы никто не приезжал! Видно, весть важная… Может, конец походу? Скоро третий год, как банды давим. Эх, хоть бы конец! — мечтательно добавил он.

Княжич не слушал парнишку, хотя его собственные мысли пошли тем же путём, что и у помощника.

Последним, кто приезжал из Радограда, был его младший брат Владимир, второй сын в княжеской семье. Тогда отец прислал его с тремя сотнями свежих дружинников. Но с тех пор прошёл уже год.

А теперь — гонец, да ещё прибывший под утро. Значит, скакал всю ночь, без отдыха. Другой бы остановился в каком-нибудь селе да по дневному свету и поехал. Но этот — нет. Спешил, значит. Важные вести вёз. Неужто и правда конец походу? Плохо, если так.

Мишка-разбойник, атаман всех бандитских шаек, всё ещё жив и не изловлен. Если перестать его давить — к весне вновь воспрянет. Станет ещё сильнее прежнего.

«Худо, если так, худо…»

Заря разгоралась всё ярче, заливая розовым светом постепенно просыпающийся лагерь. Воздух был наполнен множеством звуков: криками птиц, не успевших покинуть Радонию на зиму, шумом ветра в кронах деревьев, кряхтением поднимающихся после недолгого сна дружинников. Погружённый в раздумья, Олег не заметил, как из-за матерчатых крыш палаток показались три всадника.

— Едут! Едут! — запищал Святослав, нетерпеливо подпрыгивая на месте и тыча пальцем в их сторону.

Олег прищурился, вглядываясь в утренний сумрак. Впереди — Владимир. Плащ бирюзовый, с серебром, тут не ошибёшься.

«Вот ведь щёголь, — усмехнулся про себя Олег. — Дался ему этот плащ спозаранку».

Позади — Весемир, второго такого великана во всём княжестве не сыскать. А между ними — кто-то в тёмном походном плаще, да ещё и в шапке, натянутой по самые брови. Видимо, это и есть тот самый вестник.

Когда всадники приблизились, княжичу показалось, что он где-то видел этого человека. Но где именно? Наверное, встречал в Радограде… Одежда небогатая, но добротная. Кобыла хорошая, но не для родовитого боярина. Да и с чего бы знатному человеку ночью перевозить донесения?

Не лазутчик ли?

— Приветствую тебя, командующий! Пусть Владыка железным мечом покарает врагов твоих! — громко произнёс гонец, не слезая с коня.

Олег поднялся навстречу.

— Спасибо за доброе слово. Тебе известно, кто я. — Он скрестил руки на груди. — Я же с тобой не знаком. Кто ты, откуда и с чем прибыл?

— Я из Радограда. Тимофей Игоревич, посадник столичный, отправил меня с донесением две недели назад.

— Донесение? — прищурился княжич. — Какое?

Олег повернулся к Весемиру.

— Что там у него?

— Не говорит, — буркнул воевода. — Велено только тебе передать.

— Что ж, я перед тобой. Только негоже вести разговор с наследником престола сверху вниз. Слезай с кобылы, здесь твоя дорога окончена.

Все трое спешились. Владимир — ловко, молодецки. Гость — медленно, тяжело.

«Спина затекла… Долго был в пути. Видно, не врёт, что из Радограда ехал», — заметил княжич.

Весемиру пришлось сложнее, чем остальным. Он долго пытался сползти с лошадиной спины, опираясь на здоровую ногу. И только когда коснулся земли, аккуратно достал стопу из стремени.

— Ну, говори. Не для того ты такой путь проделал, чтобы меня томить.

Вестник шагнул вперёд, запуская руку под плащ. Олег резко вскинул ладонь. Беруша поднялась и, пригнув голову к земле, зарычала.

— Стой, — велел княжич. — Ближе не подходи, если жизнь дорога. Что там у тебя?

— Письмо, княжич, — пробормотал тот, опасливо косясь на зверя.

— Да обыскали мы его, оружия нет, — усмехнувшись, проворчал Весемир.

Недоверчиво прищурившись, княжич вытянул вперёд руку. Посланник аккуратно вложил в его ладонь небольшой, сложенный втрое серо-жёлтый клочок бумаги. Олег удивлённо поднял брови. Даже ему, первенцу князя, нечасто доводилось держать бумагу в руках. Ввозимая в Радонию ликайскими купцами, бумага, как и многие другие товары, после начала разбойничьей вольницы стала необычайно дорогой не только для простых людей, но и для знати: купцов и бояр. Вести предпочитали передавать на словах, но тут, видимо, дело было серьёзным.

Взгляд мужчины скользнул по сургучному оттиску. Голова зубастой щуки. Герб посадника Радограда. Всё сходится…

— Святослав, ступай. Тебе тут делать нечего.

— Но, княжич… — От разочарования он притопнул ногой.

— Иди!

Мальчишка покраснел и сжал ладони в кулаки, но всё же опустил русую голову и поплёлся прочь. Ему невыносимо хотелось узнать, что было в письме, но спорить с командующим он не смел.

Проводив оруженосца взглядом, Олег сломал печать, развернул письмо и, прищурившись, принялся читать. Постепенно его лицо изменилось: суровое выражение уступило место растерянности.

— Не томи, брат, что там? — напряжённо спросил Владимир, внимательно наблюдая за Олегом.

Княжич поднял глаза.

— Отец…

— Что отец?

— Он умирает. Меня срочно вызывают в столицу.

Глава 4. Синее пламя

Владимир взял записку из рук Олега и медленно прочитал вслух.

— Княжич Олег, храни тебя Владыка Зарог. Спешу сообщить, что батюшка твой, всевластный государь Юрий Изяславович, при смерти. Совсем стал плох. Потому оставь поход и приезжай как можно скорее в Радоград. Дела княжества требуют твоего присутствия в столице. С великим почтением, посадник Радограда, первый наместник князя, Тимофей Игоревич.

Владимир оторвал взгляд от листка.

— Что это значит? — нахмурился он. — О том, что отец болен, никаких вестей не приходило.

— Нам вообще мало вестей приходило в последнее время, — глухо отозвался Олег. Тяжело вздохнув, он снова опустился на колоду у шатра. Беруша, будто почуяв его состояние, положила голову княжичу на колени и тихонько заскулила. — Да уж, не таких писем я ждал…

Владимир внимательно посмотрел на брата.

— Что делать будешь? — тихо спросил он.

— Как что? Ехать нужно! — ответил за командующего Весемир. — Дело-то серьёзное. Чай, не шутки! Столичный голова просто так писать бы не стал. Он тебе не влюблённая девица!

Олег отвернулся, поджав губы.

Отец…

Мысль о том, что князя Юрия вскоре может не стать, больно уколола его. Он, воин, привыкший рисковать и своей жизнью, и чужими, вдруг почувствовал внутри что-то вязкое, неприятное. То, что для любого мужчины вынести тяжелее всего, — ощущение собственного бессилия.

Глядя на разгорающуюся полоску восхода, княжич глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках, и повернулся к остальным. Посмотрел на гонца и махнул рукой.

— Ты свободен. Благодарю за службу и за то, что так спешил доставить вести, пусть и печальные.

Гонец почтительно склонил голову.

— Княжич, а что передать посаднику? Прибудешь ли ты? — нерешительно, будто стесняясь, спросил он.

— Передай, что его письмо мною получено и прочитано, — сухо ответил Олег. — Более ничего.

— Но…

— Ступай. Или не понял с первого слова? — резко бросил княжич. — Разве не видишь: не до тебя сейчас!

Вестник замолчал, вновь поклонился и, пятясь, направился к лошади. Взяв её за поводья, он ещё раз взглянул на Олега, будто надеясь всё же услышать что-то ещё. Но, поймав холодный взгляд командующего, поспешил взобраться в седло. Затем развернул кобылу и медленно поехал прочь.

— Коли хочешь, — крикнул ему вслед Весемир, — на заставе передохни, поешь да поспи, а уж потом отправляйся в путь! Я уже распорядился, чашка с ложкой для тебя найдутся.

— Благодарю. Пусть Владыка узрит вашу доброту! — не останавливаясь, бросил гонец через плечо и вскоре скрылся за шатрами.

Оба княжича и Весемир молча смотрели ему вслед.

— Что будешь делать, брат? — первым нарушил повисшую тишину Владимир, повторив свой вопрос.

— Нет выбора. Поеду, — без колебаний ответил Олег.

— А поход? Дружина? С собой в столицу поведёшь?

Старший княжич покачал головой.

— Нельзя дело бросать. Врага мы ещё не добили. Сейчас уйдём — за зиму оправится, а весной всё повторится. Душить их нужно. До конца!

— Но если ты уедешь, а поход продолжится, кто же людей поведёт? — нахмурился Владимир.

— Как кто? Ты и поведёшь, — твёрдо ответил Олег, глядя брату прямо в глаза. — Других Изяславовичей в лагере нет. По старшинству командование ложится на тебя. Это ясно.

Владимир молчал, но внутри него словно шла борьба. Он понимал, что брат прав и вопрос не имел смысла: ответ был очевиден заранее.

— Хорошо. Но будет ли дружина так же верна мне, как была предана тебе? — наконец спросил он. — Впереди холода. Зимний поход летнему не чета. Ты с войском с первого дня, а я гораздо меньше.

— Да, зима не лето, твоя правда, — кивнул Олег. — Но ты умный и храбрый. Недаром метательными орудиями руководишь: там дураку не место. Дружина это знает и потому уважает тебя. И, уверен, станет уважать ещё сильнее.

Подойдя ближе, он положил руку на плечо Владимира.

— Ты мой брат. Если верны мне — будут верны и тебе.

Тот неуверенно кивнул.

— Ладно. Но одному тебе ехать нельзя. Путь неблизкий, да и опасный — мало ли кто на дороге поджидает.

— Да, я тоже подумал об этом.

— Тогда кого возьмёшь с собой?

Олег задумался.

— Войско ослаблять не хочу, люди тебе нужнее, чем мне, — наконец произнёс он. — Возьму десяток ратников, не больше. Да заберу тяжелораненых — ни к чему вам возиться с ними.

— Хорошо, — согласился Владимир. — Тем, кто не стоит на ногах, в зимнем походе не место. Да и нам легче будет.

— А ещё Весемира возьму, — добавил Олег, кивая на ногу воеводы. — Навоевался. От него тебе толку мало. Марши да переходы его доконают.

— Что?! — возмутился великан. — А до столицы ехать что, не марш?!

Братья усмехнулись. Все знали: ворчал исполин лишь для виду. На самом деле человеком он был добрым и мягким.

— Ты прав, это тоже марш. Но не такой, как тут. На телегу тебя положат, в покое доедешь и сил наберёшься, — с улыбкой ответил Владимир. — А здесь на соломе не полежишь! Да и дружина не должна видеть своего воеводу в таком состоянии. Боевой дух испортишь! А если будешь верхом ездить по сугробам да в драки ходить — к концу просинца тебя и сожжём. С ногой-то, вижу, дела плохи.

Весемир молча кивнул, понимая, что младший княжич говорит дело. Он, воевода, правая рука командующего, не хотел покидать дружину, но, как опытный воин, знал: с такой раной в походе долго не протянешь. Разбойничий дротик — страшное оружие, и в ногу он вошёл глубоко. Зазубренный наконечник просто так не вытащишь. После битвы его пришлось вырезать ножом, рана оказалась серьёзной. Кровь до сих пор сочилась из-под туго затянутых повязок.

— Вот и решили, — заключил Олег. — Теперь отдайте приказ: покалеченных уложить на телеги. Да подберите мне десяток дружинников в дорогу.

Он вдруг вспомнил о Святославе.

— Брат, рынду оставишь при себе. Он проворный, смышлёный. Мне мальчонка в дороге не нужен, а вот тебе пригодится. Отец его в войско определил, а военное ремесло только в лагере познаётся. Будь с ним справедлив, не обижай — дорог он мне стал.

— Хорошо. Будет так, как скажешь. Когда в путь отправишься?

— К полудню. Ждать незачем. Если Тимофей не врёт, надо спешить.

Олег уже собирался вернуться в шатёр, но, развернувшись, вдруг замер.

— И вот ещё что. — Он обратился к воеводе. — В полдень построй дружину в полном снаряжении. Перед отъездом хочу сам сказать им слово. Негоже слухам разноситься. Пусть знают правду. Куда и зачем я уехал.

— Добре, — пробасил Весемир.

Олег задумался на мгновение, затем добавил:

— А ещё… позови-ка ко мне Ерашку-кузнеца. Прямо сейчас. Дело одно до отбытия надобно сделать.

***

Наступил полдень.

Солнце, достигшее зенита, неожиданно щедро делилось теплом с землёй, словно позабыло, что осень уже близится к концу. Прохладное туманное утро бесследно растаяло в его ярких лучах. Если ещё вчера казалось, что вот-вот выпадет снег и мороз надолго скуёт землю, то сегодня природа будто передумала: задержала зиму и преждевременно уступила место весне.

Олег, сидя верхом на лошади, молча смотрел перед собой. По обе стороны от него, как и накануне перед битвой, находились верные соратники — Владимир и Весемир. Младший княжич старался казаться спокойным, но руки, нервно теребившие поводья, выдавали охватившее его волнение. Воевода же хмурился; его лицо, тёмное, словно грозовая туча, выражало смиренную обречённость. Очень уж не хотелось Весемиру покидать войско.

Перед ними рядами выстроилась дружина в полном облачении. Ратники недоумённо переглядывались и перешёптывались, пытаясь понять, что происходит. Но объяснения срочного сбора ни у кого не находилось.

Когда по лагерю пронеслась весть, что раненых грузят на телеги, а десятники спешно выбирают десяток воинов для сопровождения, никто не знал, чего ждать. Одни решили, что войско снова выступает в поход, без обычного после битвы отдыха, и удивились, когда им не велели разбирать шатры.

Другие опасались нападения на лагерь. Третьи надеялись, что затянувшийся поход наконец завершился. Но ни одни, ни другие, ни третьи не угадали.

— Воины мои! Дружина! — громко воззвал Олег и поднял руку, требуя тишины.

Разговоры мгновенно стихли. Над лагерем повисла тишина. Только ветер продолжал завывать среди шатров, колыхая полы бирюзовых, вышитых серебром плащей княжичей.

— За минувшие годы мы вместе прошли множество дорог. Пожалуй, нет на северо-востоке Радонского княжества пути, куда бы ни ступала наша нога. И на каждом из них мы добыли славу! Не опорочили ни святую веру, ни наше государство. Дрались храбро, очищая нашу землю от по́гани проклятой. И я бился рядом с вами, не щадя себя!

Он сделал паузу, набрал в грудь воздуха и продолжил:

— Но настал час прощаться!

По рядам дружинников прокатился недоумённый ропот. Олег снова поднял руку.

— Отец мой, ваш князь, тяжко захворал. Я, как его старший сын и наследник, должен отправиться в Радоград, чтобы быть рядом в эту трудную годину и помочь в делах…

— Так походу конец? — с надеждой в голосе выкрикнул кто-то из строя под одобрительный шёпот товарищей.

Олег осёкся, посмотрев на воинов. Их лица изменились. Стоя плечом к плечу, дружинники обменивались встревоженными взглядами и едва слышно переговаривались. Одних новость испугала: окончание службы сулило голод и неопределённость. Многим и вовсе некуда было возвращаться — их сёла во время набегов сожгли разбойники. Другие, наоборот, словно воспряли духом. Те, чьи семьи жили на юге и востоке, за правым берегом Радони, ещё могли надеяться застать родных живыми. Теперь они мечтали лишь об одном — поскорее переступить порог собственного дома и обнять жён и детей.

Третьих и вовсе тяготила необходимость убивать разбойников. При всей своей жестокости те оставались единоверцами. Лишь присутствие в войске княжеского первенца убеждало дружинников, что Зарог простит им этот грех.

Однако под взглядом командующего дружинники мгновенно умолкли. Олег мог бы наказать того, кто нарушил порядок, выкрикнув вопрос, но, поразмыслив, решил оставить выходку без внимания.

— Нет, поход не окончен, — ответил он под разноголосый гул. — У нас не будет оправдания ни перед государством, ни перед павшими товарищами, если мы оставим разбойничьи орды в покое, позволим им оправиться за зиму и снова начать грабить. Мишка-разбойник не пойман, а значит, война продолжается!

— А кто же нас поведёт, княжич? — раздался новый голос из строя.

— А ну молчать! А не то следующей ночью стоя спать будете! — проревел Весемир. — Аль забыли, кто перед вами?

Голос воеводы, подобный грому, моментально приструнил дружину. Олег продолжил:

— С этого дня вас поведёт мой брат Владимир. Его ум и храбрость вам известны. Лучшего командующего во всей Радонии не найти!

Опять послышался возбуждённый гомон. И снова княжич поднял руку, требуя тишины.

— Брату я доверяю, как самому себе. Будьте и вы ему так же верны, как были верны мне. А кто боится, что лишаю войско своего клинка, тот ошибается. Он остаётся с вами и, как прежде, будет разить врагов нашего княжества!

С этими словами Олег спешился, вытащил из ножен меч и поднял его высоко над головой. Начищенное до зеркального блеска лезвие ослепительно сверкнуло в лучах полуденного солнца, а украшенный сапфиром эфес полыхнул холодным синим огнём.

Княжич повернулся к Владимиру и громко, чтобы все слышали, произнёс:

— Брат мой, прими этот меч в знак моего благословения! Теперь ты — глава войска и должен носить его! Пусть семиликий Владыка Зарог направляет твою руку против врагов, а сила не оставляет тебя в бою!

Младший княжич, не ожидавший такого подарка, на мгновение опешил, но тут же спрыгнул с коня и, склонив голову, шагнул к брату.

Они молча стояли лицом к лицу, понимая, что этот миг значит больше, чем простая передача оружия из рук в руки. Сейчас для них не существовало ни палящего солнца, ни ветра, ни сотен глаз, пристально наблюдавших за происходящим.

— Посмотри, — Олег кивнул на лезвие. — Дружинный кузнец, конечно, не чета столичным, но Ерашка постарался.

Владимир взглянул на меч — Синее Пламя, древнюю реликвию рода Изяславовичей. Легенда гласила, что с этим оружием сам Изяслав Воитель прибыл в эти земли, высадившись с войском на Береге Надежды. Владимир видел его сотни раз, но теперь заметил нечто новое.

У основания лезвия, там, где сверкающий, острый как бритва металл соединялся с га́рдой, появилась витиеватая гравировка.

«Гордость. Вера. Верность».

Владимир прочитал слова про себя, едва заметно шевеля губами.

— Это самое важное, что у нас есть. Запомни эти слова. Когда не будешь знать, как поступить, — посмотри на них. И сделай так, как велят тебе княжеская гордость, святая вера и преданность тому пути, которым ты идёшь. Это моё братское напутствие.

Владимир, подняв глаза, поймал пристальный взгляд Олега.

— Любимый брат мой, — громко произнёс младший из княжичей, хотя слова давались ему непросто. — Я с благодарностью принимаю этот меч. Отныне он станет продолжением моей руки! Не посрамлю тебя — ни в бою, ни в делах! И напутствие твоё запомню накрепко.

Последние слова он добавил тихо, почти шёпотом.

Владимир принял клинок из рук командующего. На мгновение замер, склонив голову, будто пытаясь разглядеть что-то в отражении на гладкой поверхности металла. Затем шагнул вперёд и, крепко сжав рукоять, обнял Олега. Тот ответил — с силой обхватил младшего брата обеими руками.

— Что мог, я сделал. Дальше всё зависит только от тебя. Береги себя и дружину, — тихо прошептал Олег так, чтобы больше никто не слышал. — Надеюсь, скоро свидимся.

Разомкнув объятия, Владимир коротко кивнул. Затем резко повернулся лицом к дружине, шагнул вперёд и высоко поднял Синее Пламя над русой головой.

— Разом! — выкрикнул он так громко, как только мог.

Внезапный порыв ветра распахнул полы его бирюзового плаща.

— Разо-о-ом! — многоголосо грянула дружина, сотрясая воздух.

У многих воинов, растроганных тёплым прощанием братьев, на глаза навернулись слёзы.

«Разом, брат, разом…» — мысленно повторил Олег, стоя за спиной Владимира.

Глава 5. Великий тракт

Великий тракт, словно разбойничий клинок, вошедший в тело несчастной жертвы, пронзал Радонию насквозь. Его начало терялось где-то в отрогах Каменецких гор, и любой путник, не сворачивая, мог проехать по нему без остановки — от Каменца, столицы Каменецкого княжества, до Радограда, столицы Радонского.

Но времена его блеска остались далеко в прошлом. Теперь тот, кто впервые видел этот путь, вряд ли назвал бы его великим.

Тракт превратился в узкую просёлочную дорогу, способную вместить по ширине не больше одной телеги. Обозы, идущие навстречу друг другу, вынуждены были съезжать с колеи, а измученные лошади тащили груз по кочкам и корягам, объезжая встречных. В некоторых местах дорога так истончалась, что только опытный следопыт мог по примятой траве и сломанным веткам определить, куда она ведёт. Да и то — если телега проезжала недавно. Но с тех пор, как разгорелся пожар разбойничьей вольницы, даже такие подсказки стали редкостью.

Раньше Великий тракт был важнейшим сухопутным путём Великого княжества. По нему двигались купеческие караваны, пешие путники и дружины великокняжеского войска, а сам правитель мог беспрепятственно объезжать свои земли, добираясь туда, куда не доходили суда по Радони и её притокам. Вдоль пути, словно грибы после дождя, росли сёла, в которых можно было пополнить запасы или переждать непогоду.

Но после того как Великий князь Игорь, дед Олега, разделил державу на два самостоятельных государства — южное Радонское и северное Каменецкое, — значение тракта стало угасать, уступая первенство речному пути. А после нашествия Ханата тракт и вовсе забросили.

Без малого три десятка лет прошло с тех пор, как Великая Степь, будто проклятие, изрыгнула несметные орды неведомых прежде чужих, кровожадных воинов.

Весемир, который уже тогда служил в дружине, рассказывал Олегу, что перед этим бедствием разразилась невиданная буря. Семь дней солнце было скрыто за густыми тучами, и день не отличался от ночи. Дождя не было ни капли — только ослепительные молнии озаряли небо, а раскаты грома были такими оглушительными, что листва осыпалась с деревьев. Лесные звери выли от страха, и этот вой разносился над всей Радонией, заставляя сердца сжиматься от предчувствия беды.

А на восьмой день на восточных границах Каменецкого княжества, у стен могучего города-крепости Ротинца, появились ханатские орды.

Возникнув будто из ниоткуда, они на своих низкорослых жилистых лошадях в считаные недели пронеслись по Великому тракту с севера на юг, грабя и убивая, разрушая и сжигая.

Сёла, когда-то густо стоявшие вдоль него, исчезли навсегда. Теперь путник, рискнувший пересечь Радонию по суше, мог лишь по обгоревшим остовам домов, скрытым за высокой травой и кустарником, догадаться, что когда-то здесь кипела жизнь.

Олег был ещё ребёнком, когда грянуло нашествие. В его памяти тракт всегда оставался таким, каким он видел его сейчас, — заброшенным и пустынным. Он не знал его расцвета, не застал времени, когда этот путь находился в зените своей славы. И теперь, преодолевая версту за верстой, княжич всё меньше верил, что когда-то дорога могла оправдывать своё название.

Путь до Радограда — некогда столицы Великой Радонии, а ныне главного города Радонского княжества — должен был занять около двух недель. Но чем дальше Олег со спутниками удалялся от оставленного на Владимира лагеря, тем сильнее убеждался, что не увидит ни одного напоминания о былом величии. По берегам Радони и её притоков ещё оставались крупные сёла, но здесь, вдали от реки, запустение было абсолютным.

«Хорошо, что ханаты не умеют плавать», — с мрачной иронией размышлял Олег, вспомнив о других городах княжества — Изборове и Ярдуме. Окажись они на пути захватчиков, их постигла бы та же судьба, что и Змежд, некогда цветущий город, почти стёртый с лица земли. Лишь благодаря невероятным усилиям его посадника, отца Святослава, Змежд был возрождён. Слевск, Скрыжень, Ротинец… Они не получили второго шанса. Жителей там не осталось вовсе.

Однако не только те, кто жил у дорог, познали разруху. Даже города и деревни, которым удалось уцелеть, оказались в упадке. Ханатская дань, наложенная на Каменец и Радоград, истощила некогда процветавшие земли. Ежегодно сотни телег, гружённых всевозможным добром, отправлялись на восток, в Ханатар, столицу захватчиков, в обмен на хрупкий мир.

Но хан ждал не только мехов, драгоценностей и тканей. Главным товаром были люди. Многие сотни русоволосых юношей и девушек, сбивая ноги в кровь, преодолевали тысячи вёрст, чтобы навсегда остаться в чужом мире — рабами, наложницами, военной добычей. Чтобы жить и умереть на чужбине на правах домашнего скота.

Тяжёлые мысли вновь и вновь охватывали Олега, когда он замечал вдоль дороги покосившиеся хаты — явно построенные после нашествия, но уже брошенные. Их обитатели исчезли, были угнаны, поглощены ненасытной утробой Степи.

— Ты помнишь, каким был тракт раньше? — однажды княжич спросил Весемира.

Чтобы размять спину, он спешился и теперь шагал рядом с телегой, на которой лежал воевода. Подушкой ему служил мягкий бок дремлющей Беруши. Ночью она набегалась всласть по кустам и оврагам, а весь день дремала, лишь изредка открывая медовые глаза размером с серебряный гривенник.

Великан нахмурился и буркнул в ответ:

— Помню. Всё по-другому было. Каждую версту — хутор или трактир. Хоть и захудалый, а выпить и поесть можно было.

Он вытянул вперёд руку, толстую, как ствол дерева, указывая на подножие рыжего холма.

— Там трактир стоял. Да, точно там. Помнишь, Сермяжка?

Одноглазый дружинник, ехавший на той же телеге, закивал. В отличие от воеводы, он боялся облокачиваться на Берушу и потому сидел на самом краю, свесив искалеченную ногу.

— Помню, — подтвердил он, почесав наметившуюся на макушке лысину. — Как не помнить? Ночевал я тут как-то. Аккурат после свадебки своей. Взял пару поросят, козочку, цыплят да поехал в Радоград на ярмарку. Праздник тогда был невиданный — по случаю рождения младшего княжича, Ярополка. Думал на хату подзаработать. Жёнка-то на сносях была. Реньку ждали.

Он кивнул вперёд, туда, где на одной из телег ехал его сын — Реня.

— И как, заработал? — обернулся к нему Весемир.

— Да куда там! — махнул рукой Сермяжка. — Там таких, как я, — тьма. Ушлые все, никогда таких не видел! Козочку мою умыкнули в первый же день, только я в нужник отошёл. Терпел, но уж сил не было — не ссать же на Торговой площади, оттуда ж Великий храм видать! А половину цыплят чайки из клети утащили. — Сермяжка сокрушённо покачал седой головой. — Прожорливые твари!

— Ты за языком-то следи, — предостерёг Олег. — Прожорливые или нет, а на княжеском знамени вытканы.

Сермяжка виновато поглядел на княжича.

— Прости, ради Зарога… — залепетал он, приложив сморщенную ладонь к груди. — Я ж не выдумал, как есть, так и рассказал…

— Ладно, — смилостивился Олег. — А поросята?

— Что «поросята»?

— Продал?

Сермяжка выдохнул.

— Да. За бесценок отдал. Лишь бы ноги поскорее из Радограда унести, пока рубаха да сапоги ещё на мне были. Ох, и влетело ж мне от жены! Не была б беременная — не пустила б в хату. А так — куда ей с пузом, да без мужика? — Утерев нос грязным рукавом, Сермяжка печально добавил: — Любонька моя. Аккурат через год после этого и померла.

Весемир и Олег переглянулись.

— Хреновый из тебя торговец, — заключил воевода. — Как из кобылы невеста. Верно сделал, что в дружину пошёл.

— А трактир? — напомнил Олег.

— Что «трактир»? — не понял Весемир.

— Ну, тот трактир вдоль тракта. Как он назывался?

— Да никак он не назывался, — помолчав, ответил великан. — Трактир, да и всё. Это в столице кабакам имена придумывают, на выселках такого нет. Хозяин… то ли Гришка, то ли Мишка… не помню. Дочка у него была… — Воевода описал руками замысловатую фигуру. — С формами. Добрая баба!

— На лицо, правда, страшная, как навья, но улыбчивая, — добавил Сермяжка. — Мёд да пиво разносила.

Воевода хмыкнул.

— Пойло там было дрянное, еда — того хуже, хороший хозяин и свинье бы такое не дал. Но народу всегда тьма! Купцы, охотники, бродяги. А теперь — гляди, один остов остался. Да и тот в траве почти не виден. Где-то в ней, наверно, и кости Гришкины лежат. И дочки его тоже.

Княжич посмотрел вперёд. Остатки строения, ставшего склепом для хозяев, едва угадывались среди густых зарослей бурьяна. Где-то над головой, расколов влажный воздух с плывущими в нём клочками тумана, пронзительно закричал ворон, будто подтверждая слова великана.

Олег вздрогнул. Этот короткий разговор оставил у него неприятное послевкусие. Больше он не спрашивал Весемира о том, каким был Великий тракт прежде.

***

Длинные осенние путешествия по пустынной местности редко бывают насыщены событиями. Они однообразны и неспешны, плывут, оставляя в памяти лишь смутные образы раскисших дорог и бесконечно сменяющих друг друга унылых пейзажей.

Олег, как и подобает верному слуге Зарога, ежедневно возносил молитвы. Он строго следовал заветам, описанным в священном Зикрелате: молился дважды в день — на закате, останавливаясь для ночлега на обочине тракта, и перед рассветом, вновь отправляясь в путь.

Каждый раз, собираясь обратиться к Владыке, княжич доставал из-под рубахи серебряную цепь с медальоном, который с детства носил на груди. На его поверхности, искусно выгравированный радонским мастером, сиял священный для каждого подданного княжества знак — седъмечие: семь скрещённых клинков, заключённых в круг. Символ святой веры — заревитства.

Сжав медальон в кулаке, Олег накрывал его ладонью, опускался на колено, подносил руки к губам и будто шептал седъмечию:

— Владыка, хозяин земли и неба, к тебе взываю. Если я виновен в прелюбодеянии — порази меня огненным клинком. Если запятнал себя воровством — сокруши деревянным. Если предался безделью — настигни костяным клинком. Если возгордился, забыв о смирении, — обрушь на меня свой каменный меч. Если убил безвинного — порази ледяным лезвием. Если попрал законную власть — пронзи железным мечом.

А если предам веру в тебя, Владыка, не дай мне сделать ни единого лишнего вдоха — срази тотчас своим сияющим серебряным клинком!

А ежели доволен ты мною — прими в круг свой и покарай врагов моих и завистников. На праведный суд твой уповаю, о Владыка. Ибо в тебе истинная сила. В тебе истинная правда. В тебе лишь свет истинный.

Закончив обязательную часть, Олег просил о том, что тревожило сердце: послать Ирине силы сдержать данное ему обещание. Смилостивиться над отцом, отвести от него болезнь. Помочь Радонской земле восстать из пепла, укрепить княжескую власть, даровать мужество ему и близким. Просьб было много. Но княжич верил, что Владыка слышит каждое слово, если оно сказано от чистого сердца.

День шёл за днём, и Олегу, погружённому в свои мысли, всё труднее удавалось отличить один от другого. Осенний тракт тянулся бесконечной полосой — серой, безлюдной, печальной.

Так минули две недели. За всё время их обоз не встретил ни одного путника: ни пешего, ни конного.

Глава 6. Город на скале

На отрезке последнего дневного перехода тракт начал резко петлять между холмов, а затем внезапно вывел путников к Радони. Дальше дорога шла вдоль крутого, покрытого серыми осенними травами берега.

Для Олега этот пейзаж не был новым, но те, кто оказался здесь впервые, не смогли сдержать восторженного возгласа, когда за очередным пригорком перед ними вдруг открылась величественная панорама главной реки двух княжеств.

Радонь в этом месте раскинулась свободно. Поток лазоревой воды шириной в несколько вёрст пытались сдержать обрывистые берега, ставшие домом для бесчисленных полчищ чаек и ласточек, гнездившихся на песчаных уступах. Сбившись в стаи, они кружили над водой, наполняя воздух пронзительными криками.

Как истинный речной житель, Олег почувствовал приближение к воде задолго до того, как увидел её. Студёный влажный воздух, насыщенный запахами тины, глины и трав, принёс знакомое ощущение дома и вызвал лавину воспоминаний.

К тому времени, когда обоз выбрался на этот участок, солнце уже взошло, и Радонь предстала перед путниками во всей своей гордой красе — сверкающая, переливающаяся в утреннем свете всеми цветами радуги. Мириады искр, словно россыпь драгоценных камней, усыпали её гладь. Хотя Олег провёл детство и юность на этих берегах, даже он не смог сдержать восхищённого возгласа:

— Радонь! — Княжич натянул поводья, остановил коня и шумно втянул ноздрями влажный воздух.

Дружинники, следовавшие за ним, были поражены не меньше. Даже Ренька, сын Сермяжки, молодой парень, выросший на Радони, невольно присвистнул:

— Отродясь столько воды не видывал! — восхищённо протянул он.

«Конечно», — подумал княжич, услышав его слова.

Затонька, родина Реньки, находилась в устье Затоти, недалеко от границы с Каменецким княжеством. Там Радонь раза в три уже, хоть и глубже. Такой, какой она предстала сейчас — княгиней среди рек, — её можно было увидеть только здесь, на подступах к Радограду.

Теперь тракт стал ровным, без прежних резких поворотов. К полудню начали встречаться небольшие поселения — рыбацкие деревушки. Их жители с рассветом уходили к воде, забрасывали сети и вскоре возвращались с корзинами, доверху наполненными рыбой. Радонь изобиловала добычей: здесь ловили сазана, леща, судака, плотву, а порой и знаменитых радонских щук — грозных водных хищников, чья длина достигала семи аршин. По вечерам, собравшись у очага, старики рассказывали деревенской детворе небылицы о путниках, странствовавших на спинах таких щук. А порой пугали тем, как огромные рыбины утаскивают на дно непослушных детей прямо из рыбацких лодок.

Вдоль крутых берегов крестьяне прокапывали лазы, по которым спускались к воде и поднимались обратно с уловом. Добытую рыбу выкладывали перед хатами, где жёны и дочери потрошили и чистили её. Лишнее отправляли в Радоград — на продажу или для обмена на соль, зерно и другие необходимые в хозяйстве вещи.

Все эти поселения были похожи друг на друга: бедные, выцветшие, немноголюдные. Олег слышал, что раньше всё было иначе, но теперь их облик вызывал лишь уныние. Воздух здесь был тяжёлым от запаха чешуи и рыбьих потрохов. Перед хижинами, на раскинутых сетях, сушился улов, которым предстояло питаться всю зиму. Обычно летом у этих сетей сидели младшие дети, отгоняя мух, но теперь, с наступлением холодов, насекомых почти не осталось, и малыши, освободившись от своей нехитрой обязанности, выбегали на тракт посмотреть на дружину.

Стоя у самой дороги, чумазые девчонки и мальчишки в сером ветхом рубище с любопытством рассматривали чинно проезжавших мимо ратников, внимательно изучая их тяжёлые секиры и сверкающие на солнце щиты. Те, завидев восторженные взгляды, невольно расправляли плечи, гордо задирали бородатые подбородки, стараясь выглядеть ещё внушительнее. Воины наслаждались вниманием.

Олег усмехнулся, заметив, как эти простые мужики из радонских городов и деревень важно надувают щёки, стараясь произвести впечатление на оборванных рыбацких детей. Юный Ренька, желая казаться старше, так напрягся, до отказа набрав в грудь воздуха, что лицо его стало ярко-красным.

— Гляди, не лопни от натуги, — по-отечески подтрунивал над ним Сермяжка.

Чем ближе вереница всадников и телег подъезжала к столице, тем оживлённее становились берега. Теперь здесь можно было встретить не только рыбаков, но и торговцев, ремесленников — всех, кто стремился жить ближе к центру государства, но не нашёл себе места в самом Радограде.

Тут и там появлялись харчевни, постоялые дворы, небольшие рынки, где предприимчивые купцы за бесценок скупали у местных жителей свежую и вяленую рыбу, раков и другую добычу, чтобы затем с выгодой продать всё это в столице. Несмотря на низкие цены, количество желающих сбыть товар не убавлялось даже с приходом холодов.

Завидев бирюзовый плащ княжича, люди останавливались, склоняли головы в знак почтения. Те, кто был в шапке, снимали её и прижимали к груди. Олег, проезжая мимо, изредка кивал в ответ, но чаще просто смотрел перед собой. Привыкший к походной жизни, он был далёк от столичных церемоний и не придавал им большого значения.

Так путники ехали большую часть дня, и наконец вдалеке показался Радогра́д. Город, поражающий воображение.

Великая Радонь текла по этим землям тысячи лет. Где-то она разливалась в широкие затоки, где-то юлила, будто лжец, пытающийся скрыть правду. Здесь, в самом сердце княжества, она достигла полной силы, но однажды встретила препятствие — огромную отвесную скалу, твёрдую, как воля Владыки Зарога. Однако река, подобно мудрой княгине, не стала бороться с преградой, а приняла её в свои объятия, обвила с двух сторон, и образовался остров.

Он оказался идеальным для строительства. Его верхушка была ровной и плоской, а берега — крутыми и отвесными. Так посреди стремительных вод возник Радоград.

В северной части, где располагался посад с ремесленными слободами и рынками, скалы поднимались над водой на три десятка аршин. В южной, где стоял детинец, отделённый от остального города стеной, высота берегов достигала сорока аршин.

Эти природные укрепления делали столицу Радонского княжества неприступной. За всю её историю город был взят лишь однажды — сотни лет назад, когда Великий князь Изяслав пришёл из Северных земель с дружиной и покорил племена, жившие здесь испокон веков: заря́н, валуко́в и ляда́нцев. От великого завоевателя вёл свой род и Олег, его прямой потомок.

Кроме отвесных скалистых берегов, по приказу Изяслава вокруг всего Радограда была выстроена каменная стена высотой в десять саженей, с бойницами. Камень для этих укреплений выдалбливали из самой тверди острова, углубляя его внутреннюю часть.

Попасть в столицу без разрешения князя не могло ни одно войско. А уж преодолеть стены, ставшие продолжением крутых скал, казалось делом вовсе невозможным.

Но даже если бы кто-то и сумел под тучей стрел защитников пересечь бурные воды Радони, подплыть к отвесным берегам, взобраться на них и преодолеть стену, ему предстояло бы совершить ещё один подвиг.

Остров, плоский, словно торговая площадь, имел в южной части дополнительный выступ высотой в десять саженей. Именно там, возвышаясь над посадом, находился каменный детинец — самое укреплённое место столицы, где жил князь со своим двором.

Какими бы силами ни обладал враг, взять столицу приступом было невозможно. Мысль о том, что кому-то это под силу, казалась столь же нелепой, как сказка, которой старики забавляют неразумных детей, сидя вечером у очага.

Воистину грозная крепость.

Когда вдали замаячили очертания столицы, Олег невольно улыбнулся.

Здесь прошла его юность. В памяти сами собой возникли лица родных. Хохочущий маленький Ярополк с усыпанной веснушками физиономией. Серьёзное лицо матери, княгини Рогнеды, которая при всей строгости всегда будто сдерживала улыбку. Скромный, кротко опустивший глаза Дмитрий. Высокий, статный отец. Жив ли он ещё?

Но больше всего сердце Олега заставляло трепетать то, что здесь его ждала она — стройная, прекрасная Ирина. Такая скромная и нежная.

Его любимая. Та, к которой он мысленно возвращался бесчисленное множество раз. Та, о ком вспоминал всегда, отправляясь в бой, рискуя расстаться с жизнью.

Сколько же слёз пролила эта бедная девушка, страдая в одиночестве! Сколько невзгод вынесла на хрупких плечах! Олег хотел было пришпорить коня, чтобы быстрее достичь города, но, опомнившись, взял себя в руки.

Сырой осенний день стремительно таял. Солнце, достигнув высшей точки, постепенно клонилось к закату. Княжич ехал молча, погружённый в свои мысли. Справа внезапно возник Весемир, держа поводья крепкой рукой и хитро улыбаясь сквозь косматую бороду. Рядом с ним, высунув язык, семенила Беруша. Лошади испуганно фыркали, когда огромный зверь пробегал мимо них.

— Весемир, ты какого лешего в седле?! — возмутился Олег. — А ну живо на телегу!

— Ты мне, княжич, конечно, голова, — усмехнулся великан, расправляя могучие плечи. — Да вот только не могу я в столицу на телеге приехать. Засмеют! Я ж, как-никак, воевода, надобно вид соблюдать. Да и умаялся я с калеками. Стонут да охают на каждой кочке — сил нет терпеть!

Олег внимательно посмотрел на довольного собой воеводу и, помедлив, улыбнулся в ответ. Спорить с ним сейчас не хотелось. Что-то тёплое и светлое зрело у него в груди. Мужчина перевёл взгляд на сверкающие в закатном свете верхушки столичных башен. Вдалеке уже можно было различить густые тучи чаек, кружащих над посадом.

Ох уж эти чайки…

Их резкие, пронзительные крики были неизменным фоном его детства и юности. Раздражающие. Пробирающие до костей. И в то же время такие родные.

— Гляди, княжич, уже маковки крепостных башен видать! — радостно произнёс Весемир, указывая толстым пальцем на Радоград. — На солнце блестят, переливаются! Мне, когда я мальчишкой был, дед мой, Игорем его звали, всё про эти маковки серебряные рассказывал. Он у меня сапожником был. Бывало, сядем с ним на лавку: он сапоги чинит, а я гляжу на детинец и слушаю его рассказы.

— Не знал, что твой дед был сапожником. Что он рассказывал? — задумчиво спросил Олег, не отрывая взгляда от приближающегося города.

— Да много чего. К примеру, про то, кто тут раньше жил. В давние времена, — Весемир понизил голос, словно раскрывал тайну, — на этом острове уже был город. Жили в нём люди. Радонь они Ля́данью звали, оттого и сами прозвались ляданцами. Так вот, верили они в Матерь-Землю, а прямо посерёдке их города, где сейчас Храмовая площадь, стояли божки их. Здоровенные, чёрные, из чернодерева выточенные. Матерь-Земля и её… как их… сподручные, духи или вроде того.

— Истуканы? — с сомнением переспросил Олег.

Представить, что когда-то на месте главного святилища Зарога стояли языческие идолы, было трудно.

— Истуканы, да. Только не простые. Тела у них были деревянные, а вот головы — другое дело. Из чистого серебра отлиты!

Княжич недоверчиво хмыкнул, но Весемир лишь нахмурил кустистые брови.

— Ты не смейся. Это не байки! Предок твой, Великий князь Изяслав, семь раз благослови, Зарог, его имя, когда с дружиной сюда пришёл, этот самый ляданский город и взял. Вошёл, а там эти истуканы! Ну, он и приказал веру святую не срамить и Владыку не гневить — идолов убрать. Дружинники давай их топорами рубить.

— И что, ляданцы не воспротивились?

— А как же! Хотели. Да куда там. Норов у князя крутой был! Самых ретивых сразу в Радонь, то бишь в Лядань по их названию, сбросили. Да-да, не гляди так! Сейчас, коли нырнуть на самое речное дно, там всё ими выстлано — костями тех ляданцев. Нам не видно просто. Но говорят, в один год случилась страшная засуха, Радонь обмелела, и кости проступили наружу. Тысячи их там лежат. Многие тысячи!

А идолов всё равно посекли. Тех, что поменьше, просто выкорчевали и повалили, а тулова на дрова пустили. Только Матерь-Землю рубить не стали — больно велика была. Ей только руки отсекли, да потом, как остальных, в реку сбросили. Ляданцы стояли, глядели и плакали, но сказать что-то поперёк князю не смели.

Весемир рассказывал взахлёб, увлечённо. Было видно, что он свято верит в каждое слово этой истории.

— А головы истуканьи, серебряные, Изяслав повелел переплавить на пластины да ими маковки башен в детинце покрыть, чтобы славу Радограда издалека было видать. — Воевода сделал глубокий вдох, переводя дыхание. — Говорят, серебро то не простое, а заговорённое, и коли вражья дружина к городу подступает — маковки зелёный свет источают. Сам не видел, да люди рассказывали. Люди-то врать не станут! А истукан Матери-Земли, что в реку сбросили, по Радони плыл, да его далеко отсюда на берег вымыло.

Он махнул рукой вниз по течению.

— То место, где его из воды выбросило, теперь Бесовой Ренью зовут, и если человек нашей веры — лучше ему туда не соваться. Бесовщина там творится.

— Какая ещё бесовщина?

— Того не знаю, — развёл руками великан. — Говорю же, не ходят туда те, кто в Зарога верует.

— А откуда знаешь тогда?

— Люди говорят.

— А не байки ли это? — с сомнением протянул Олег.

— Может, и байки, конечно, — обиженно буркнул Весемир. — Да только я сам видел, как маковки те натирают, чтобы блестели. Бережно так, точно сокровище какое! Парнишка залезает наверх и давай тряпочкой по ним водить…

— Весемир, гляди, — внезапно прервал его Олег, указывая вперёд. — Кто это с княжеским знаменем скачет?

Воевода прищурился. Впереди, вдоль берега, навстречу им мчались всадники. Ветер трепал их плащи, а над головами развевался княжеский герб — серебряная чайка на бирюзовом полотнище.

Глава 7. Возвращение домой

— Княжич, — коротко склонив голову, к Олегу обратился один из трёх всадников. — Позволь представиться. Меня зовут Ростислав. Я голова Радоградской стражи. Прибыл по поручению посадника Тимофея Игоревича…

— Ростислав? — перебил его Олег.

Княжич сложил руки в походных перчатках на передней луке седла и пристально посмотрел на собеседника, изучая его лицо.

— А где Глеб Васильевич? Верно, Весемир? — Он покосился на воеводу. — Был ведь Глеб головой стражи, я не путаю?

— Верно, верно, — подтвердил тот. — Глеб, Василия Железнорукого сын. Мы с ним вместе в дружине служили. Ох и силён был мужик, хоть и на голову ниже меня!

Олег медленно перевёл взгляд с великана на посланника Тимофея. Ростислав, высокий мужчина в кожаных латах, поверх которых был наброшен плащ с серебряной вышивкой — отличительный знак городской стражи, — смутился.

Повисла тишина. Княжич молчал. За спиной нетерпеливо сопели дружинники. Всем, и здоровым, и раненым, хотелось скорее добраться до города, где их ждали мягкие, насколько возможно, постели и свежая горячая пища.

Беруша впилась взглядом в лицо посланника. Она медленно обошла лошадь Олега и села прямо перед Ростиславом. Огромная голова собаки оказалась почти на уровне его седла. Из широкой Берушиной груди вырвался глухой рокот; губа её слегка приподнялась, обнажив кончики желтоватых клыков. Конь Ростислава испуганно фыркнул и шарахнулся назад, но хозяин удержал его.

— Так где Глеб? — прищурившись, повторил Олег. — И почему посадник посылает гонцов с княжеским знаменем? Тимофей Игоревич, конечно, рыба крупная, но, чай, не государь.

— Глеб, княжич, захворал, — ответил новый голова стражи, опасливо косясь на Берушу. — Летом, месяца три назад. Бесову болячку подхватил да и отправился к Зарогу. Меня вместо него назначили…

— Кто назначил?

— Тимофей Игоревич, посадник наш.

— Понятно. А знамя княжеское тебе тоже Тимофей Игоревич дал?

— Да, он велел взять. Князь-то наш, батюшка твой, хворает сильно. Так Тимофей Игоревич в делах ему главный помощник. Первый наместник всё-таки! От его имени нас и направил.

Олег поджал губы. Ответ ему не понравился. Помедлив, он вновь обратился к всаднику:

— Ты знамя-то убери, — строго произнёс он. — Не хватало ещё, чтобы кто попало прикрывался гербом моего рода.

— Но я ведь не кто попа…

— Убери, — с нажимом повторил княжич.

— Да, конечно, прости.

Ростислав подал знак своим спутникам. Те молча свернули полотнище и аккуратно спрятали его в седельную сумку.

— Так-то лучше. — Олег улыбнулся уголком рта, откинувшись в седле. — И чего же желает Тимофей Игоревич?

— Посадник Радограда смиренно просит тебя, княжич, в город через Бирюзовые ворота не входить, а подняться через Малые. Опасается, что горожане тебя увидят и волнениям поддадутся. — Ростислав говорил так, словно повторял заученный текст. — Никто пока о болезни твоего отца не знает. Если кто заметит, что ты вернулся раньше срока, могут слухи поползти. А всякого рода пересуды, сам понимаешь, могут к чему угодно привести. Любой может ими воспользоваться, навредить государству. Лучше проявить разумную осторожность.

В Радоград можно было войти только через двое ворот. Первые, главные, назывались Бирюзовыми — они были украшены княжеским гербом и выложены бирюзой. К ним вела лестница, вырубленная прямо в отвесной скале. Такая узкая, что по ней могли идти лишь двое в ряд. Попасть наверх можно было и с помощью подъёмных приспособлений — платформ, коих у Бирюзовых ворот было две. Сбитые из чернодеревных досок настилы крепились к тяжёлым цепям, которые тянули лошади, наматывая их на бобины. Так наверх доставляли знатных людей, которым не по чину было идти пешком, а ещё товары и припасы.

Те, кто приплывал к Радограду, разгружали лодки, плоты и ладьи на каменном выступе у подножия скал, называемом Нижним пятаком. От него вверх шла лестница к воротам, и к нему же опускались платформы. Через Бирюзовые ворота в город входили именитые гости, бояре, купцы, а также сам князь, возвращаясь из путешествия или с охоты.

Вторые, Малые ворота, вели прямо в детинец. Великий князь Изяслав, опасаясь заговоров и волнений горожан, чью древнюю языческую веру он решил искоренить, повелел прорубить секретный путь в породе, на которой стоял город.

Воитель рассчитывал воспользоваться этим ходом в крайнем случае — если потребуется скрытно покинуть столицу. Узкий коридор, освещённый мерцающим светом факелов, вёл вниз по сотне грубых ступеней. Спустившись по ним и пройдя сквозь тяжёлые дубовые двери, укреплённые железом, человек оказывался на узком карнизе у самого основания скалы, прямо над водой.

Малые ворота считались тайным выходом и почти не использовались. О них знали лишь высшие бояре, старшие члены княжеского рода и голова городской стражи.

— Значит, посадник требует, чтобы я, первенец и наследник Радонского князя, пробирался в собственный дом тайком, будто вор?! — Голос Олега стал жёстким, полным возмущения. — Ты слыхал, воевода, как нынче княжичей в столице встречают?

Беруша зарычала громче и пригнула голову к земле.

— Нет, что ты! Не требует, княжич! — испуганно залепетал Ростислав. — Просит, милостиво просит! Умоляет даже! Ради блага государства.

— Просят тебя, княжич, просят, — ухмыльнулся Весемир, поглаживая подёрнутые сединой усы. — Политика, однако! Мы-то к другому привыкли: на войне всё просто. Напрямик да напрямик. Видишь врага — бей. Не можешь бить — беги. Не можешь бежать — молись. А тут вона как! Понимание надобно иметь.

Олег заставил себя подавить разгорающуюся внутри злость. Он оглянулся. Позади замер обоз с ранеными дружинниками, уставшими от долгого перехода. Княжич задумался.

Возможно, Тимофей Игоревич был прав.

Возвращение из похода раньше срока, да ещё и с телегами, полными калек… Не решат ли в городе, что они — это всё, что осталось от княжеской дружины? Слухи разлетятся мгновенно. И кто их потом опровергнет? Разнесётся молва, будто радонская сила сгинула на северо-восточных рубежах. Такие пересуды опасны: всегда найдётся тот, кто попытается ими воспользоваться.

Ростислав нетерпеливо ёрзал в седле, ожидая ответа.

— Добре. Раз уж посадник челом бьёт — так и быть, — наконец решил Олег. — Пойду через Малые ворота. Дружину мою на ладьи посадите, а как прибудем — позаботьтесь о людях. Накормите, к раненым лекарей приведите.

— Княжич, нельзя дружину в город, — тихо, почти заискивающе вставил Ростислав. — Мужики пить начнут, болтать по трактирам, разнесут по столице всё в один миг. Что было и чего не было — всё расскажут. Мы их тут, на берегу, в деревне оставим и позаботимся, конечно же. Тимофей Игоревич уже и лодки со снедью снарядил. О людях своих не беспокойся!

— Что скажешь, Весемир? — Олег взглянул на воеводу.

— Тебе решать, княжич. Люди утомились. С обозом до города только к ночи доберёмся. Это самое быстрое. Велишь ехать — поедут, не велишь — горевать не станут. На берегу и пиво, и топчаны найдутся.

— Хорошо, — после короткого раздумья согласился Олег. — Но ты, Весемир, поедешь со мной.

Воевода коротко кивнул.

— Назначь кого-нибудь главным. Будет командовать обозом. Пусть людей разместят, кого куда.

Великан развернул коня и поскакал отдавать распоряжения.

— А ты, — Олег повернулся к Ростиславу, — головой за них отвечаешь. Если хоть чего не хватит — еды, пива, лекарей, — берегись!

— Будет исполнено, княжич! — поспешно кивнул посланник.

— Ну, где лодка ждёт?

— Тут, недалече. Вмиг доскачем! Без телег-то быстрее, к закату будем в детинце!

Олег, дослушав, усмехнулся и поднял глаза к небу.

Там, кружась, будто в танце, плыла стая чаек, крича пронзительно и требовательно. Издалека их силуэты, розовые в свете заката, казались мошкарой, клубящейся над водной гладью.

Княжич медленно вдохнул прохладный влажный речной воздух, будто пробуя его на вкус.

Поход окончен. Он вернулся домой.

***

Всадники добрались до лодки, когда красный солнечный диск уже краем коснулся линии горизонта.

Осенние дни коротки, и, чтобы успеть к Малым воротам до темноты, трое путников скакали быстрой рысью, не позволяя себе отвлекаться на величественный облик приближающейся столицы.

Ростислав оставил своих спутников в деревне, поручив им следить за размещением дружинников, так что теперь путь продолжали только Олег, Весемир и сам голова Радоградской стражи. Беруша рвалась следом, и Весемиру пришлось привязать её к одной из телег: никто другой не решался подойти к зверю. Даже теперь, отъехав почти на версту, Олег слышал её раскатистый лай.

Лодка, на которой предстояло пересечь Радонь, стояла в уединённом месте, укрытом зарослями лозы. Рядом, на берегу, сидели четверо крепких мужиков — гребцы. Они были одеты в одинаковые тулупы, накинутые поверх выцветших холщёвых рубах, а головы их покрывали рыжие меховые шапки из нутрии, которой в Радони водилось великое множество.

Мужики вполголоса о чём-то переговаривались, но, завидев княжича, сразу замолкли. Поднявшись, сняли шапки и, прижав их правой рукой к груди, низко склонились.

— Она? — спросил Олег у Ростислава, указывая на лодку.

— Она, княжич, она. Можно отправляться, — быстро ответил голова стражи. — Поспешать надо, коли хотим до темноты успеть.

Олег внимательно осмотрел судно, затем бросил короткий взгляд на гребцов. Они стояли смирно, не поднимая глаз, будто им запретили глядеть в лица попутчиков. Убедившись, что всё в порядке, княжич махнул рукой Весемиру и направился к лодке.

Олег ступил в воду. Осенний холод мгновенно обжёг ноги через сапоги. Он невольно поёжился, но не задержался ни на миг: ухватился за борт, подпрыгнул и ловко взобрался внутрь.

Весемир полез следом, и под его тяжестью лодка опасно накренилась. Гребцы тут же вскочили и упёрлись длинными вёслами в дно, не дав ей опрокинуться.

— Бесова приблуда! — пыхтя, выругался воевода. — Неужто нельзя было на берег её втащить, чтоб проще забираться? Аль лесенку какую придумать…

Наконец вскарабкавшись, он пригнулся и, держась руками сразу за оба борта, прошагал к носовой части, где уселся рядом с Олегом. Лодка вновь опасно качнулась, корма приподнялась, оторвавшись от воды. Гребцы быстро заняли свои места. Последним, сняв верёвку с вбитого в берег кола, внутрь забрался Ростислав.

— Гребите! — коротко скомандовал он.

Вёсла разом погрузились в воду, вспенили её и резко толкнули лодку вперёд. Мужики гребли слаженно, оставляя за бортом расходящиеся в стороны волны. Их ритмичные вдохи и выдохи смешались с плеском воды и пронзительными криками чаек над головой.

Набрав ход, судно стремительно понеслось к южным отрогам Радограда.

Олег молча разглядывал реку. Вдалеке, на её гладкой поверхности, блестящей в лучах багряного осеннего солнца, сновали сотни лодок. Одни плыли к острову, другие — от него, перевозя грузы и людей. Водный путь был оживлён не меньше, чем главный посадский рынок столицы в седьмицу.

По реке двигались самые разные суда — от крохотных рыбацких долблёнок до тяжёлых купеческих барок. Виднелись и военные ладьи со свёрнутыми парусами на высоких мачтах. Радонь жила своей жизнью, полной звуков и суеты.

Олег знал: ещё несколько недель — и суровые морозы, столь частые в этих краях, скуют её воды. Тогда вереницы судов превратятся в цепочки повозок и пеших путников, пересекающих замёрзшую реку и доставляющих свои грузы к Нижнему пятаку.

Студёный воздух, так и не успевший прогреться за короткий осенний день, подсказывал: зима в этом году явится, как обычно, без промедления. Не следовало надеяться, что тепло продлится и отсрочит наступление холодов.

Судно шло в стороне от оживлённого маршрута, соединяющего берег с главным входом в город. Олег бросил взгляд на Весемира и вдруг поймал себя на мысли, что никогда прежде не плавал с воеводой в одной лодке.

Великан сидел молча, сложив могучие руки на коленях, и глядел на покрытое сосновым варом дно стеклянными глазами. Лицо его было бледным, напряжённым.

— Весемир, всё ли хорошо? — тихо спросил Олег, подавшись вперёд так, чтобы никто, кроме воеводы, не услышал его.

— Хорошо, княжич, — глухо ответил тот, не поднимая головы. — Ох, хорошо…

— А я гляжу, не очень-то и хорошо. Чего замер? Нога разболелась?

И с улыбкой, но твёрдо добавил:

— Как княжич твой повелеваю — говори!

Исполин поморщился и поднял глаза. В тусклом свете заката княжич разглядел на лице своего воеводы нечто, чего прежде никогда не замечал, — страх.

Великан глубоко вздохнул, потом едва слышно пробормотал:

— Боюсь я воды, княжич.

— Что? — Олег не расслышал слов из-за плеска вёсел.

— Плавать я боюсь, вот что! — резко повторил Весемир и тут же быстро обернулся, будто боялся, что кто-то подслушает его тайну.

— Боишься плавать? — недоверчиво переспросил княжич. — Ты ведь радонец! Как такое может быть? Ты же в Радограде родился, разве нет?

Он не просто так не поверил воеводе. Хоть языческие культы были искоренены с приходом истинной веры, радоградцы по-прежнему относились к Радони как к живому существу, обладающему чудотворной силой.

Беременные женщины, предчувствуя скорые роды, садились в лодки, чтобы разрешиться от бремени прямо посреди реки, а затем омывали младенца её водами, зачерпнув их перекинутой за борт рукой. Считалось, что так дитя будет крепким, а могучая Радонь защитит его от зла. Дети, рождённые в столице, с первых дней привыкали к воде. Слышать, что кто-то её боится, было в диковинку.

— Я, княжич, радонец, да только очень уж тяжёлый, — угрюмо пробормотал воевода, будто смущаясь собственного признания.

— Как это?

— Ещё когда дитём был, уразумел: не держит меня вода. Как ни старался, грёб что есть мочи, а всё равно — как топор ко дну шёл.

Он помолчал, затем тихо добавил:

— Знаю, если выпаду из лодки посреди реки, ни за что не выплыву. Захлебнусь. А для воина такая смерть — настоящий срам! Как потом, в Славии, предкам в глаза смотреть? Засмеют ведь!

Тишину нарушил резкий стук — одно из вёсел ударилось о деревянное брюхо лодки. Весемир вздрогнул.

Олег улыбнулся. Много всего они прошли вместе. Княжич видел, как воевода шутя поднимал на плечи взрослого жеребца. Помнил, как однажды Весемир, оказавшись в схватке без оружия, схватил вражеского воина и, будто куклу, разорвал надвое.

Весемир всегда казался Олегу непоколебимой скалой. Непобедимой силой. Олицетворением необузданной природной мощи. Былинным исполином, которому чужд страх. Но оказалось, что даже этот неукротимый воин чего-то боится.

— Не переживай, старый друг. — Олег положил руку на могучее плечо воеводы. — Раньше времени ко Владыке не попадёшь. Если не суждено тебе утонуть — не утонешь. А уж если у Зарога был такой замысел, то хоть бойся, хоть не бойся — не убережёшься. Так что перестань терзаться, успокойся. Уверен, для такого силача, как ты, у него припасён более достойный конец.

Весемир молча кивнул, но пудовые кулаки так и не разжал. Олег ещё мгновение глядел на него, потом обернулся к корме.

Там, за широкими натруженными спинами гребцов, держась за борт одной рукой, сидел Ростислав. Он пристально, исподлобья, словно филин, следил за княжичем.

Олег встретился с ним взглядом. Ростислав тут же отвернулся и принялся рассматривать лодочные караваны, снующие между островом и берегом.

Княжич немного задержал на нём взгляд, затем тоже отвернулся.

«На своём уме этот Ростислав…» — подумал Олег.

Глава 8. Посадник Радограда

Борт лодки глухо стукнул о каменный выступ у основания скалы. Гребцы вынули вёсла из воды и сложили их на покрытое смолой дно. Двое сразу выскочили на карниз и, не поднимая голов, принялись крепить судно к железным скобам, вбитым в твёрдь острова. Один закрепил нос, другой — корму, чтобы легче было сходить.

Закат догорал, окрашивая скалу кроваво-красным светом. Солнечные лучи освещали вырубленный в камне проход, массивные дубовые двери, окованные железом, и едва заметную рябь на чёрной глади реки.

— Вот и приплыли, княжич, — бодро произнёс Ростислав, поднимаясь со скамьи. — Прошу сходить.

Гребцы, закончив швартовку, отступили к стене, освобождая проход.

Олег встал, упёрся одной ногой в борт лодки, оттолкнулся и легко спрыгнул на каменную площадку. Затем повернулся и протянул руку Весемиру, который, стараясь сохранять невозмутимость, с некоторым трудом всё же выбрался на карниз.

Места здесь было мало. Узкая полоса между стеной и обрывом едва позволяла стоять бок о бок.

После встречи на берегу Ростислав заметно приободрился. Он расправил плечи и держаться стал куда свободнее.

— Ступай, княжич. — Голова городской стражи с улыбкой указал на дубовую дверь. — Она открыта. А я следом пойду. Мужиков отпущу да дверь запру за нами, чтоб не влез никто ненароком.

«Уж больно он весёлый. А ещё совсем недавно сидел надутый, как сыч…» — подумал Олег.

Он шагнул вперёд и толкнул дверь. Петли жалобно заскрипели, и створка медленно отворилась. В лицо Олегу ударил поток холодного сырого воздуха, пахнущего камнем и землёй. Княжич прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте. Но глаза, привыкшие к свету, ничего не различали. Он шагнул вперёд, намереваясь войти.

— Постой, — остановил его Весемир. — Дай-ка я первым пойду. Мало ли что.

Олег кивнул и отступил в сторону, пропуская воеводу.

Великан, согнувшись почти вдвое, протиснулся в узкий проход. Со спины он казался медведем, который зачем-то пытается влезть в лисью нору. Его могучие плечи едва помещались между стенами, и даже если бы княжич захотел обойти его, места для этого не нашлось бы.

Тоннель был почти полностью погружён во мрак. Лишь несколько факелов, кем-то заранее зажжённых, скупо освещали грубую, высеченную в породе лестницу. Чем выше они поднимались, тем слабее становился красный свет заката, струящийся из дверного проёма.

Вскоре он пропал совсем.

Олег осторожно преодолевал ступень за ступенью, одной рукой держась за шершавую стену, чтобы не споткнуться. Постепенно глаза привыкли к темноте, и княжич начал различать впереди очертания пыхтящего Весемира. Подъём давался ему тяжело. Нога, которая только начала заживать, снова разболелась и воевода заметно хромал.

Мрак и теснота вызывали тревогу.

«Как в западне. Захочешь убить кого — лучше места не найти. Ни за что не сбежишь», — промелькнуло в голове.

Внезапно за их спинами с грохотом захлопнулась дверь.

Глухой металлический лязг, отражаясь от потолка и стен, усилился, пронёсся по узкому лазу и, докатившись до ушей Олега, прозвучал словно раскат грома. Сквозняк тут же прекратился, воздух стал неподвижным, тяжёлым и вязким.

Княжич резко обернулся, пытаясь разглядеть идущего позади Ростислава, но там не было ничего — лишь непроницаемый мрак.

«Будь у кого злой умысел — поставь сюда метателей с дротиками да сулицами, и не уйдёшь. Сперва падёт Весемир, затем и я следом…»

Осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, они продолжали путь в почти полной темноте. Подниматься по крутым ступеням становилось всё труднее. По спине Олега стекали липкие струйки пота, дыхание стало прерывистым.

Наконец впереди показалась крошечная точка серо-синего света. С каждым шагом она становилась больше, и вскоре стало ясно: это выход.

Чувствуя, что цель близка, великан ускорил шаг. Олег постарался не отставать. Оба стремились скорее покинуть душный проход.

Двадцать ступеней.

Десять.

Пять.

Воздух становился свежее. После затхлого тоннеля его прохлада казалась особенно приятной.

Выбравшись наружу, княжич зажмурился. Даже слабый сумеречный свет резал привыкшие к темноте глаза.

— Вот же кишка каменная… — пробормотал Весемир, сгибаясь и упираясь ладонями в бёдра.

Лицо его блестело от пота. Воевода тяжело дышал, время от времени сплёвывая.

— Добро пожаловать, княжич!

Олег вздрогнул от неожиданности и открыл глаза.

В паре шагов, в тени зарослей, скрывающих вход в Малые ворота, стояли две фигуры. Одеты они были просто — как слуги. Весемир выпрямился, пытаясь разглядеть, кто перед ними.

— Вы кто такие? — резко спросил Олег, прищурившись. — Чего прячетесь в тени, как разбойники? Или недобрые мысли затаили?

Размытые силуэты подались вперёд, на свет. Оказалось, это были двое юношей — на вид совершенно безобидных. Один из них, как показалось Олегу, был младше второго. Оба одновременно склонили головы, и старший заговорил:

— Не гневайся, княжич. Я Глеб, а это мой младший брат Иваська. — Он кивнул в сторону второго. — Тимофею Игоревичу служим, он нас и прислал.

— Зачем?

— Велел встретить тебя и немедля к нему отвести. Там и умыться с дороги можно будет, и потрапезничать за беседой.

— Меня? А что с моим воеводой делать прикажете? — холодно спросил Олег.

Глеб, растерявшись, задрал голову и поглядел на Весемира.

— Про него Тимофей Игоревич ничего не говорил, — неожиданно пискнул младший Иваська, с трепетом разглядывая исполинскую фигуру.

— Интересные дела. — Олег недовольно качнул головой. — Уж больно прыток ваш хозяин, всё здесь только по его указке делается. Неужто вы думаете, что Весемиру тут, в кустах, ночевать?

Юноши поникли, испугавшись гнева наследника престола.

— Ну, чего молчите?! Что делать будем? Или до утра тут простоим? — Голос Олега стал жёстче.

— Мы… Нам… Ничего… — растерянно пробормотали оба, запинаясь от страха.

Олег переглянулся с Весемиром, который едва заметно усмехался в густые усы, и уже не столько грозно, сколько ради забавы продолжил:

— Так вы, значит, старшего сына государя встречаете? Может, вы и власть княжескую не признаёте?

Не дослушав до конца страшные слова, звучавшие как обвинение, Глеб согнулся вдвое, а Иваська, громко вздохнув, бухнулся на колени, едва не ударившись лбом о землю.

Оба жалобно заголосили:

— Милостивый княжич, прости, помилуй! Не говорил Тимофей Игоревич про твоего воеводу…

Глядя на них, Олег не смог сдержать улыбку. Весемир и вовсе расхохотался так, что заросли, скрывавшие ворота, заколыхались. От неожиданного шума из них выпорхнула птица, уже было приготовившаяся ко сну.

Братья застыли, не понимая, что происходит.

— Ох, да не бойтесь вы, птенцы. — Отсмеявшись, Весемир вытер слёзы ладонью. — Княжич шутит. С дороги мы, уставшие, вот и шутки у нас такие, дрянные.

Он хитро усмехнулся и добавил:

— Ты, Глеб, веди наследника к посаднику, а ты, Иваська, покажи мне дорогу к стряпухам. Я сам попотчуюсь и где-нибудь устроюсь на ночлег. Да и женщины на кухне ладные — авось хоть какую-нибудь ущипнуть получится. За меня не переживай, княжич. Где-где, а в столице не пропаду.

Воевода подмигнул Олегу из-под кустистых бровей.

— Добре, пусть будет так.

Проводив взглядом прихрамывающего великана и Иваську, похожего на кролика рядом с медведем, Олег повернулся к Глебу.

— Веди, куда велено. А уж потом с Ирин… с семьёй повидаюсь. Дело вперёд.

***

Ночь сменила серые сумерки. Олег быстрым шагом следовал за удивительно прытким служкой, скорости которого мог бы позавидовать и взрослый мужчина.

«Видать, дело и впрямь срочное», — думал княжич, наблюдая за ловко перебирающим ногами Глебом.

Терем посадника, куда служка сопровождал его, находился в центральной части детинца, рядом с княжескими хоромами. Олег хорошо помнил это здание — большое, приземистое, в два этажа, богато украшенное резьбой.

Не было во всём Радограде домов больше посадского, разве что княжеские палаты, стоявшие в сотне шагов, прямо напротив, с другой стороны Храмовой площади.

Но если палаты государя возвели из седого дерева — бело-серебристого, как и главное святилище Владыки, — то посадный терем был сложен из толстых брёвен чернодерева, чёрных, как уголь. Ещё до прихода Изяслава в эти земли язычники использовали этот материал для строительства своих капищ.

Захватив город ляданцев, впоследствии ставший Радоградом, Воитель первым делом велел возвести здесь величественный храм семиликого бога и княжеские хоромы из священного для каждого последователя заревитства седого дерева, словно подчёркивая связь власти небесной и земной.

А просторное, ладное здание из чернодерева, где некогда жили языческие жрецы, пожалели и трогать не стали. С тех пор они и стояли друг напротив друга, по разные стороны Храмовой площади: светлые, отливающие серебром палаты князя и чёрный, будто высеченный из обсидиана терем посадника. Стоят, напоминая, что в незапамятные времена здесь, в самом сердце великой Радонии, столкнулись старое и новое, истинное и ложное. А сбоку, ровно между ними, будто судья в этом противостоянии, возвышался Великий храм Владыки Зарога. Всё рядом.

Посадник Радограда считался ближайшим помощником государя Радонии, первым его наместником, и такое соседство было весьма удобным.

С трудом поспевая за проводником, Олег поглядывал по сторонам. С наступлением темноты жизнь внутри стен внутренней крепости столицы замирала. В отличие от посада, где трактиры и постоялые дворы были открыты всю ночь, детинец считался личным владением князя, и ночного разгула здесь не допускали. Хоть тут и было тесно от множества боярских изб и мастеровых хат, порядок был для всех единым: с заходом солнца требовалось соблюдать тишину.

Княжич брёл безлюдными закоулками, иногда заглядывая в избы сквозь приоткрытые ставни. Комнаты были освещены мягким сиянием восковых свечей. Тихие сцены мирной жизни казались Олегу чем-то новым, неизведанным и даже таинственным.

Вот башмачник, не успевший завершить работу, сидит за сбитым из грубых досок столом, заканчивая ремонт ладных, явно боярских кожаных сапог. А вот дети — мальчишки и девчушки, собравшись на лавках, с раскрытыми ртами слушают байки седого, как лунь, деда в простой холщовой рубахе. Простая и понятная жизнь, о которой Олег уже успел позабыть.

Лишь однажды княжича с Глебом остановил караул, обходивший улицы детинца. Но служка, достав из-под рубахи печать посадника и показав её стражникам, быстро разрешил заминку. Те, поняв, что перед ними посланник высокородного человека с важным поручением, поклонились и пропустили их дальше.

Блёклая луна, похожая на потускневшую серебряную монету, скудно освещала крыши хат и теремов, крытых щепой. Вдалеке Олег увидел возвышающийся над остальными постройками Великий храм — серебристые стены, возведённые из седого дерева, будто светились, отражая сияние ночного светила. Значит, они уже рядом. Радоградский храм Владыки Зарога, крупнейший в обоих княжествах, находился в самом центре детинца.

Наконец путники выбрались из закоулков и оказались прямо позади посадного терема. Глеб уверенно обогнул его и другие строения — баню, хлев сбоку — и, ловко взбежав по деревянным ступеням крыльца, постучал в массивную чёрную дверь. С лязгом отворилась железная заслонка смотрового окошка. В проёме показалось усатое лицо стражника.

— Кто? — сердито спросил он.

— Я это, Глеб, по приказу Тимофея Игоревича прибыл, с княжичем Олегом вместе, — быстро залепетал служка. — Пусти нас, Ерашка, скорее, Тимофей Игоревич велел не мешкать.

Стражник секунду подумал, потом с тем же лязгом захлопнул задвижку, и Олег со служкой услышали, как изнутри отодвигают засов. Затем дверь отворилась, залив крыльцо дрожащим светом десятка горящих фитилей.

«У посадника дела идут неплохо. Свечей не жалеет», — подумал княжич.

Стражники, которых внутри, как оказалось, было четверо, выстроились вдоль прохода, оказывая почтение высокому гостю.

— Проходите, проходите, — затараторил Ерашка, склонив голову и по обыкновению сняв шапку. — Ждали мы вас.

Олег молча вошёл. Свет здесь был таким ярким, что потребовалось время, чтобы к нему привыкнуть. Когда зрение прояснилось, он быстро осмотрелся.

Помещение оказалось богато обставленным. По деревянным стенам тянулась искусная резьба, изображавшая важные события истории Радограда: приход Изяслава, строительство детинца, подавление языческого бунта на севере и тому подобное. Полоса у потолка, на которой мастер вырезал эти картины, была углублена, словно выдолблена. Видимо, раньше на этом месте находились древние, ещё языческие узоры, которые пришлось срезать, чтобы нанести поверх новые.

В центре помещения, на стене, с потолка до самого пола свисали два больших полотнища. Первое — бирюзовое, с изображением парящей чайки — княжеский герб Радонии. Второе — красное, с вышитой на нём чёрной зубастой щукой — символ рода Тимофея Игоревича. Глава столицы был одним из самых видных бояр в княжестве. Его предки были знатными ещё в Северных землях, откуда с дружиной прибыл Изяслав Воитель. В награду за верность их семье даровали Радоград в наследственный посад и пожизненное право занимать место первого княжеского наместника.

Олег знал это, но, заметив, что оба полотнища были одинакового размера и висели на одной высоте, словно два рода равны друг другу, невольно поморщился.

Пол устилали медвежьи и волчьи шкуры. На стенах красовались головы рысей, лосей, вепрей. Княжич вспомнил, что Тимофей Игоревич был страстным охотником — хитрым и решительным. К рыбалке же он относился без интереса, хоть на родовом гербе и красовалась хищная речная обитательница.

— Пройдём, княжич, — позвал Глеб, указывая на лестницу, ведущую на второй этаж. — Нам туда.

Мальчик взял одну из свечей с металлической подставки у входа и пошёл наверх. Олег последовал за ним. Широкие ступени из чернодерева жалобно заскрипели, нарушая ночную тишину жилища посадника.

Поднявшись, мальчик повёл мужчину по коридору. Пройдя несколько десятков шагов, они остановились перед высокими деревянными дверями. Служка приложил ухо к створкам, несколько мгновений прислушивался, затем, перехватив свечу левой рукой, отпер замок.

— Входи, княжич, — поклонившись, произнёс он. — Тимофей Игоревич скоро будет. Велел передать, что если его пока нет — подожди. Отдохни с дороги да поешь.

«Важным стал, княжичу подождать велит», — подумал Олег.

Но вслух сказал:

— Хорошо, Глеб. Подожду, раз надо. Видать, серьёзными делами посадник занят.

Двери оказались такими высокими, что Олегу не пришлось пригибаться, чтобы войти. Внутри горел очаг, освещая просторную комнату. Неровное пламя плясало, предметы отбрасывали причудливые тени: они оживали на полу, скользили по стенам и терялись где-то в темноте сводчатого потолка.

Посреди комнаты стоял стол, на котором на серебряных блюдах были разложены яства: рыба, мясо, квашеная капуста с клюквой, пироги. В центре, на резной подставке, княжич заметил два сосуда — с вином и водой. Еда выглядела аппетитно и, судя по аромату, была только что приготовлена. Однако, вдохнув запах, Олег с удивлением понял, что вовсе не голоден, хотя последний раз ел ещё утром.

Подняв со стола кувшин с водой, он наполнил кубок и сделал несколько глотков.

«Подождать, значит…»

Мужчина подошёл к очагу и, держа кубок в одной руке, другой опёрся о каменную полку над ним. Немного склонившись, посмотрел на огонь. Языки пламени — белые, жёлтые, алые — извивались над почерневшими дровами. Тепло коснулось лица, приятно пощипывая кожу.

В комнате было тихо. Лишь треск поленьев в очаге нарушал царящее здесь безмолвие. Олег, будто зачарованный, продолжал смотреть на источающие жар всполохи, не замечая, как проходит время.

Монотонный танец пламени убаюкивал, погружал в оцепенение. Картины последних дней всплывали в памяти, как обрывки ночного кошмара.

Опустошённый, заброшенный Великий тракт, заросший бурьяном, лишь отдалённо напоминающий о былом величии Радонии. Остовы разрушенных хат, едва заметные в пожухлой осенней траве и служившие немыми свидетелями давней беды. Обугленные и обожжённые, с рухнувшими стенами и провалившимися крышами, они напоминали мрачные скелеты, останки воинов, павших в неравной битве.

Некогда многолюдный придорожный трактир, в прошлом полный смеха и разговоров, теперь ставший бесформенной грудой обломков. Бесконечные руины деревень, сожжённых ханатами во время нашествия, тянулись вдаль, сливаясь с линией горизонта. Княжич вновь почувствовал, как сердце сжимается от тоски.

Что-то неприятное шевельнулось в груди, словно невидимая тень оставила там свой мрачный след. Злоба, смешанная с уязвлённой гордостью, захлестнула его. Княжич поджал губы, пытаясь подавить возникшие чувства, но они продолжали терзать изнутри, напоминая о том, что прошлое не изменить.

Внезапно за спиной послышался скрип дверных петель. Олег вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и повернулся к огню спиной.

— Олег, княжич наш! Добро пожаловать! — раздался громкий, низкий, но при этом весёлый голос.

В комнату, громко стуча каблуками о дощатый пол, вошёл Тимофей Игоревич — посадник Радограда, столицы княжества, первый наместник государя Радонии.

Часть 2. Зов Степи

Глава 1. Бремя долга

— Здравствуй! — пробасил посадник. — Как добрался? Ох, и давно же я тебя не видел! А возмужал-то как, настоящий витязь! Верно говорят: красит деву весна, а мужа — война!

Тимофей Игоревич хохотнул и стремительным шагом подошёл к княжичу, положив увесистую ладонь ему на плечо. Наклонившись, он задорно заглянул гостю в лицо из-под густых бровей, сверкая тёмными глазами, похожими на чёрных жуков.

Посадник был крупен и широкоплеч. Не так высок, как Весемир, но его могучему телосложению позавидовал бы любой воин княжеской дружины. Если воевода Олега напоминал огромного, косматого медведя, то Тимофей скорее походил на вепря — крепкого, приземистого, уверенно стоящего на коротких и толстых, как вёдра, ногах. Его туловище, подобное дубовой бочке, обтягивала красная бархатная рубаха с золотой вышивкой по вороту. Округлый живот охватывал широкий кожаный пояс с тяжёлой бляхой, на которой была выгравирована эмблема рода — зубастая щука, затаившаяся в ожидании добычи. Чёрные густые волосы мужчины были туго заплетены — такую причёску носили ещё в Северных землях.

Хоть Тимофей уже не был молод, кустистые брови, короткая борода и усы оставались почти такими же чёрными и блестящими, как в молодости, — лишь редкие серебряные нити вились по ним. В ухе сверкала массивная золотая серьга. А широкий меховой воротник, согревавший мощную шею в осеннюю пору, вместе с тяжёлыми, мясистыми чертами лица ещё больше усиливал сходство с лесным зверем.

— И ты здравствуй, Тимофей Игоревич, — спокойно ответил Олег, покосившись на ладонь посадника на своём плече. — Хвала Владыке, добрались благополучно.

— Это хорошо, княжич, это хорошо. — В глазах посадника бесовски вспыхивали отблески пламени. — А то сейчас только Зарог ведает, что на тракте творится. Ведает, да нам не сказывает! Чего только люди не болтают… Кто только по дорогам ни шляется нынче… Не у всех помыслы чисты!

Тимофей, громко топая каблуками кожаных сапог, начал энергично расхаживать по комнате, размахивая руками. Несмотря на поздний час, в нём кипела энергия — посадник оставался бодрым и порывистым, двигался стремительно и резко.

— Молодец, что приехал. В важных делах медлить нельзя! — Он поднял палец, будто произнёс нечто невероятно мудрое. — Это ж сколько тебя в Радограде-то не было? Год? Два?

Он говорил быстро, без остановки, увлечённо и артистично, оживляя речь жестами и выразительной мимикой.

— Почти три года.

— Три года! Вот ведь время-то летит! Скучали мы все очень, — басовито продолжал Тимофей Игоревич, покачав крупной головой. — Конечно! Княжич ведь, наследник! Каждый день вспоминали, Зарогу молитвы возносили, чтобы ты, Олег, был здоров да скорее к нам вернулся. Я лично столько раз к архиезисту ходил…

— За то, что вспоминали, спасибо, — холодно оборвал его княжич. — Особенно тебе. У такого важного человека, думаю, времени в обрез. Некогда скучать, но ты нашёл возможность и обо мне позаботиться. Как смог.

— В этом ты прав, — протянул посадник, прищурившись. Он на мгновение остановился и внимательно взглянул гостю в глаза. Но уже через секунду улыбка снова искривила его мясистые губы. — Дел у всех много! К зиме надо готовиться, да и в остальном — как всегда — порядка нет, за всем глаз да глаз нужен. Везде проблемы! Везде княжеский надзор требуется. Без него нынче никуда!

Он подошёл к накрытому столу и придирчиво осмотрел угощение. Заметил, что Олег не притронулся к еде. Всплеснув руками, посадник запричитал, будто им овладело отчаяние:

— А что ж это ты, княжич, с дороги ничего не поел? Ни мяса, ни пирога, ни капустки не отведал! Аль не по вкусу пришлось? — Он скорбно сдвинул густые чёрные брови. — Марфуша-то капустку квасит чудо как! Объедение. В походе-то ты, небось, такого не едал. Давай, садись-ка…

— Тимофей Игоревич, погоди, — снова прервал его Олег. — Я дела бросил, дружину оставил, две недели путь держал не для того, чтобы о капустке беседовать. Давай с дела начнём, а уж едой закончим. Говори, зачем звал?

Посадник осёкся. Молниеносная, но явная перемена произошла в его облике и повадках.

Он перестал размахивать руками, молча обернулся к гостю и несколько мгновений, прищурившись, разглядывал его, словно видел впервые. Затем медленно отодвинул тяжёлый деревянный стул с высокой спинкой и сел, сцепив пальцы на животе. От прежней весёлости главы Радограда не осталось и следа. Теперь княжича пронизывал иной взгляд — цепкий, острый. Казалось, он, подобно семи всевидящим ликам Зарога, проникал в самые сокровенные мысли собеседника.

— Что ж, давай о деле. — Голос столичного головы изменился словно по колдовству. Добродушный тон исчез, уступив место глухому, грудному звуку, похожему на рык крупного хищника. — Сядешь?

Он кивнул на стул напротив, такой же, как у него.

— Постою. Насиделся в седле за две недели.

— Дело твоё, княжич.

Тимофей Игоревич откинулся на спинку стула. Деревянные ножки жалобно скрипнули под его тяжестью.

— Времена суровые настали, опасные. Отец твой, князь Юрий, семь раз благослови его Зарог, совсем плох. Не сегодня так завтра предстанет перед Владыкой.

Олег нахмурился.

— Что с ним? Как долго он хворает?

— Месяца три уже. — Посадник не отрывал взгляда от лица гостя. — В липене ещё началось. Сперва будто силы его покинули — лежал, не хотел вставать. Всё жаловался на боль в голове, ничего не хотелось ему. Говорил: «Устал». Мы думали: ладно, умаялся, надорвался от бремени власти княжеской. Она ведь не каждому всласть. Мы не трогали, надеялись, отдохнёт — и оправится. Да и он сам велел лекарей не звать…

— А потом? — тихим, сливающимся с треском поленьев в очаге голосом спросил Олег.

— А потом… — Тимофей со вздохом развёл руками. — Потом он есть перестал. Я его, конечно, упрашивал хоть немного подкрепиться, попить. Каждый день в покои блюда с едой носил! От других он брать не хотел… Да только всё хуже ему становилось. Животом маяться начал, мёрз. Даже в жнивеньскую жару лежал, укрытый медвежьими шкурами. Мокрый весь, будто в бане парился, а всё равно — холод изнутри его пробирал! Я тогда многое бросил, всё сидел с ним, питьё подносил…

Тимофей поджал полные губы. Казалось, ещё немного — и слёзы покатятся из его чёрных глаз прямо в густые усы.

— А лекари?

— А что они… — Посадник махнул широкой ладонью, похожей на лопату. — Говорят: «Дурное поветрие». Пришлось даже заменить княжеского врачевателя, Василия. Ничего путного сказать не мог, одно бормотание бессвязное. Я нашёл нового, получше. Василий, кстати, потом расшибся — со стены упал, — будто невзначай добавил он.

Пригладив бороду, он снова покачал головой.

— Да туда ему и дорога. Бестолочь самая настоящая! Старый, ленивый, невнимательный. А новый — учёный мужик, грамотный. Я ему в подмогу лучших лекарей выписал, и наших, и каменецких. За свои деньги, между прочим! Да только без толку. Все одно говорят. Отвары варили, травами заговорёнными окуривали — что могли, всё делали. Но только хуже стало. Кожа обвисла, глаза налились красным, как у вурдалака. А на той неделе заметили, что из зубов кровь сочится. Потом он и вовсе просыпаться перестал.

Тимофей Игоревич печально шмыгнул носом.

— Всё лежит. Подойду, послушаю — дышит вроде, живой. Да вот только тяжело так, с хрипом. Убереги Зарог, конечно, но, думаю, пора об ильде думать, челн готовить, — печально заключил он.

Не в силах устоять на месте, Олег молча сделал несколько шагов. В тишине стук его каблуков о доски гулко разносился по комнате. Развернувшись, он снова подошёл к очагу и, не глядя на собеседника, глухо осведомился:

— Почему сразу к отцу не отвели?

Тимофей Игоревич вздохнул. Взял со стола сосуд с вином, наполнил кубок и медленно осушил его. Широкая ладонь посадника полностью охватила кубок, будто это была стопка. Затем, утерев усы рукавом, он заговорил:

— Ты, княжич, молодой и храбрый. Да только всей серьёзности положения не разумеешь. Юрий-то, отец твой, не просто отец. А ты — не просто сын. Если князь помрёт, это уже не семейное горе, а государственное дело! И оно должно быть на первом месте. Чувствам тут места нет!

Олег холодно посмотрел на посадника. Тимофей, будто не замечая направленного на него взгляда, продолжил:

— Не забыл ли ты, что Радония и Каменеция уже почти три десятка лет под степным владыкой живут?

— Забудешь тут, — хмуро бросил княжич. — По Великому тракту едешь — только об этом и думаешь. Куда ни глянь — напоминания вдоль колеи из травы торчат.

— Ну вот. Ты хоть и княжеский первенец, но без ханского ярлыка на Речной престол не взойдёшь.

Олег резко обернулся. Тимофей невозмутимо продолжил:

— Вообрази, завтра Юрий помрёт. Что тогда? Не знаешь? А я тебе скажу: государь законный, с ярлыком, преставился, а нового нет. По нашим законам — да, ты княжить должен. Но не по ханатским! А мы под ними. Значит, их воля решает. Получится, что власть в Радонии становится незаконной. Что угодно может случиться! Примешь без ханского дозволения Речной венец — хан разозлится. Нарушишь мир, ослушаешься.

Посадник наклонился вперёд, его голос стал ещё ниже.

— Владыкой у степняков сейчас Угулдай сидит. Молодой, резкий. Слухи ходят, что он жесток, жаден, хитёр. Как лис. Не спустит нам такого! Он и так на Радонию зуб точит. Последние несколько лет неурожаи, людям есть нечего. Поля пустые стоят — кого ханаты угнали, кто сам с голоду помер. Мужики из сёл в шайки сбиваются, речные караваны грабят, торговлю губят. А то и целыми семьями уходят к Мишке-разбойнику — лишь бы в Ханатар не угнали. Избы бросают, насиженные места оставляют…

Олег хмуро слушал, скрестив руки на груди.

— Да что я тебе рассказываю — сам третий год их бьёшь! Только растут они, как грибы после жнивеньского дождя. Посадник Змежда недавно писал, что в его предместьях мужиков почти не осталось — одни бабы да дети. Кто весной пахать будет? Одному Владыке ведомо! Вот и выходит, что ни зерна, ни серебра у нас нет. Дань хану и в прошлом году, и в этом собрали не всю. Так, малую часть. Пришлось людей больше гнать, за их счёт добирать. Некоторые деревни совсем опустели. Даже не знаю, кто тут через десять лет жить останется. И останется ли вообще кто-то… — задумчиво добавил Тимофей. — Так что Угулдай и без того зол. Дашь повод — новое нашествие учинит.

Олег вздохнул. Он знал, что в княжестве дела плохи. Но чтобы настолько… Тяжело вдохнув, он спросил:

— А если я не сяду на Речной престол? Дождусь, пока отец преставится, а потом поеду? А может, ещё и выздоровеет.

По щекам посадника заходили желваки.

— Ты меня слушаешь, княжич? Или я тут с неразумным ребёнком беседую? Повторю ещё раз, коли с первого не понял. Как Юрий умрёт, законной власти в княжестве не останется. Кто возьмёт, за тем и будет. И не хан один нам угроза.

Тимофей выдержал паузу, затем продолжил:

— Дядька твой, Роговолд, князь каменецкий, к примеру. Не в ладу он с нами. У деда твоего, Игоря, он старший сын, а столицу всё равно Юрию, твоему батюшке, отдали! Кто знает, что у него на уме? Десять лет с братом ни единым словом не перемолвился.

— Закон есть закон. Я первенец, значит, Речной престол мой.

— Видать, не можешь ты в толк взять! — резко ответил Тимофей. — Закон у нас уже много лет один — воля ханская! После нашествия что решили? Что наши государи править будут, как прежде, только дань платить вовремя и в полной мере да власть княжескую хан утверждать станет. Не мы будем государя себе назначать — он нам будет! А мы — только проситься на престол.

Посадник ткнул пальцем куда-то в сторону.

— Коли князь ему не по нраву, если условия нарушает — зачем ему такой? Так что запомни: закон — это не то, что в грамоте написано, а то, что на уме у того, кто писарю диктует! Сегодня одно законно, завтра другое. Всегда прав тот, кто может свою правоту отстоять. Хан может. А мы — нет! Потому выбора у тебя нет, княжич. Надо ехать в Ханатар. И ехать прямо сейчас!

Он вдруг осёкся, понял, что говорит слишком резко, и протяжно выдохнул, успокаиваясь. Голос его вновь стал ровным:

— Понимаю, ты с дороги устал. Да вот только время не ждёт. Ляг, отдохни, а на заре выдвигайся. Нечего медлить. Я тебе мягко сказать хотел, мол, может, выздоровеет отец, может, нет… Не приведи Владыка. Но если уж разговор зашёл, скажу прямо: умрёт. Не сегодня так завтра. Не жилец наш князь.

Договорив, Тимофей пристально посмотрел на Олега. Затем встал, снова налил себе вина и выпил. Княжич молча наблюдал за ним. Теперь ему всё стало понятно. Вот откуда спешка.

Он и сам должен был догадаться, но не понял очевидного. Привык мыслить прямо, без хитростей. Война учит не рассуждать, а действовать. Бей, а не болтай! Но в политике это правило не работает. Здесь всё иначе. Придётся ехать. И принять княжеский венец. Не то чтобы он этого не ожидал. Просто почему-то сейчас эта новость застала его врасплох.

Мысли путались. Пытаясь привести их в порядок, Олег снова опустил взгляд на огонь в очаге.

В комнате повисла тишина.

— Ты с кем приехал-то? — нарушил молчание посадник.

— С Весемиром, — тихо, будто про себя, отозвался княжич, не отводя взгляда от пляшущих в очаге языков пламени. — Ранили его. Навоевался.

— Весемир — это хорошо, — задумчиво сказал Тимофей Игоревич, сосредоточенно глядя в тёмный угол комнаты. — Я к нему своего лекаря направлю, обеспечит твоего воеводу мазями да настоями. Так что что, бери-ка и его с собой! Лишним не будет. — И уже бодрее добавил, подняв глаза на Олега: — Путь неблизкий. И опасный по нынешним временам. Завтра распоряжусь, чтобы тебе из Радоградской стражи выделили два десятка человек. Так надёжнее будет.

— Добре.

— А дружину на ком оставил? На Владимире?

— Да.

— Понятно. На кого ж ещё оставлять? Он хоть моложе тебя, да не дурак. С ним дело как надо пойд…

— Тимофей Игоревич, а какой завтра день? — перебил его Олег, будто не слышал рассуждений посадника. — Я с этой дорогой совсем счёт дням потерял.

Тимофей сморщился, уязвлённый тем, что княжич снова его оборвал. Но, сохранив самообладание, ответил:

— Шестица завтра. Сегодня пятница.

— Шестица? — задумчиво повторил Олег. — Скажи-ка, архиезист Панкратий ещё ведёт зикурии в Великом храме или кто другой его сменил?

— Ведёт, — прищурившись, ответил первый наместник. — А тебе зачем?

Лицо княжича немного просветлело.

— На службу схожу. А после неё и поеду. С благословением Владыки дело лучше сделается.

Тимофей сдвинул брови.

— Да как ты не понимаешь-то? Вот уж где не дал Зарог человеку разума…

— Довольно, — стальным голосом прервал его Олег. — Сказал, что схожу, значит, схожу!

Княжич повернулся и, глядя прямо в глаза посадника, добавил:

— Дам тебе совет, Тимофей Игоревич. Крепко запомни мои слова. Я хоть и княжич, но скоро стану князем. Знаю тебя давно, отцу моему ты верой и правдой служил. За это спасибо. И потому совет тебе даю по-доброму. Пока по-доброму…

Ладони посадника сжались в кулаки. Поджав мясистые, влажно поблёскивающие губы, он слушал Олега, не отводя взгляда.

— Так вот, не забывай: я сын государя. Мой предок эти земли завоевал. А ты хоть и рыба крупная, но не княжеского рода. Ты мне не ровня! Я ценю мудрые напутствия — мудрость людям Зарогом дарована. Но если впредь станешь грубить да язвить, дружбы у нас с тобой не выйдет. Говоришь, разума мне Владыка не дал? Зря были сказаны эти слова. — Олег говорил ровно, не повышая голоса, но в его тоне звенел холодный металл. — И ещё. Не заставляй больше княжича ждать. Ни меня, ни любого из моих братьев. Знай своё место и помни, кто перед тобой. Я не дитя неразумное, а будущий князь. А коли не поймёшь совета моего доброго — пеняй на себя. С моим мечом прежде железного меча Владыки встретишься.

Ноздри посадника затрепетали от частого дыхания. Было видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не ответить. Он со стуком опустил на стол пустой кубок. Отвернувшись, тихо, подбирая слова, произнёс:

— Слова твои, княжич, я услышал.

Помедлив, негромко добавил, не оборачиваясь:

— Пора тебе. Путь неблизкий, а ночь уже глубокая.

Олег усмехнулся. Он сумел приструнить Тимофея.

— Хорошо, что услышал. Пойду. Хочу ещё с отцом проститься. Зови Глеба, пусть проводит меня к дверям.

— Отпустил я мальчонку уже. Но провожатого мы тебе найдём, — криво ухмыльнулся глава Радограда. — Одному идти не придётся.

Он резко шагнул к дверям, распахнул их и громко крикнул во тьму коридора:

— Ирина! А ну иди-ка сюда!

«Ирина? Служанка?» — мелькнуло у Олега в голове.

Но уже через мгновение он застыл, будто тело сковало морозом.

В комнату вошла девушка. Одетая в длинное алое платье, расшитое золотом, с лентами, заплетёнными в тугие косы, она несла в руке свечу. Свет был слабым и дрожащим. Но княжичу не нужно было всматриваться, чтобы узнать её.

Это была она. Его Ирина.

Девушка остановилась в дверях и, глядя в пол, тихо произнесла знакомым до боли голосом:

— Тут я, Тимофей Игоревич.

Посадник повернулся вполоборота к Олегу и вкрадчиво произнёс:

— Знакомься, княжич. Жена моя, Иринушка. Из рода Туманских.

Улыбнувшись одними уголками губ, он осведомился:

— Может, слыхал о такой?