Алиса Громова

Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь

Глава 1. Новый владелец

Будильник не прозвенел. Точнее, он, наверное, звонил, захлебываясь своей стандартной мерзкой трелью, но я, провалившаяся в сон всего три часа назад, просто выключила его на автомате.

Когда я открыла глаза и увидела на экране телефона «08:15», сердце не просто екнуло – оно рухнуло куда-то в район желудка, покрываясь ледяной коркой ужаса.

– Черт! Черт, черт, черт! – Я подскочила с кровати, путаясь в одеяле. Нога зацепилась за край простыни, и я едва не полетела носом в пол, чудом удержав равновесие.

Сегодня. Именно сегодня. В день, когда в холдинге «Астра» должны представить нового владельца. Того самого «мясника», о котором в курилке шептались уже две недели с дрожью в голосе. Говорили, что он увольняет за кривой узел галстука. Что он режет штаты, не глядя на стаж и заслуги.

А я – младший помощник руководителя отдела маркетинга. Пешка. Расходный материал. И я опаздываю.

– Миша! Солнышко, вставай! – я ворвалась в детскую, на ходу стягивая пижаму.

В комнате пахло теплым молоком и сонным ребенком – запах, который обычно действовал на меня как успокоительное. Но не сейчас. Сейчас он пах катастрофой.

Миша спал, раскинув руки, обнимая плюшевого медведя, у которого не хватало одного глаза – результат нашей недавней стирки.

– Зайчик, просыпайся, мы опаздываем в садик! – я потрясла его за плечо, чувствуя себя последней сволочью. Будить ребенка в такую рань – преступление.

Сын недовольно поморщился, открыл один глаз – такой же серый, как свинцовое небо за окном, – и сразу же закрыл его обратно. – Не хочу, – пробурчал он в подушку. – Хочу спать. И мультик.

– Мультик будет вечером, обещаю. И мороженое. Если мы сейчас встанем за пять минут. Время пошло! – я включила «режим генерала», хотя руки тряслись, пока я вытаскивала из шкафа его колготки.

Двадцать минут спустя мы вылетели из подъезда. Питерское небо, как обычно, решило, что нам не хватает водных процедур, и щедро поливало город мелкой, противной моросью. Зонт я, конечно же, забыла.

– Мам, лужа! – радостно возвестил Миша, прыгая прямо в центр грязного месива. Брызги полетели на мои светлые брюки. Единственные приличные брюки, которые сочетались с блузкой.

Я замерла, глядя на серые пятна, расплывающиеся по ткани чуть ниже колена. Хотелось сесть прямо здесь, на мокрый асфальт, и зареветь. Просто разрыдаться в голос от бессилия, от хронического недосыпа, от того, что денег на химчистку нет, а до зарплаты еще неделя, и нужно заплатить за садик, и купить Мише зимние ботинки, потому что из старых он вырос…

– Мама? – Миша испуганно затих, глядя на меня снизу вверх.

Я глубоко вздохнула, загоняя истерику обратно в горло. Нельзя. Я взрослая. Я мама. Я справлюсь.

– Ничего страшного, герой, – выдавила я улыбку, доставая влажные салфетки. – Сейчас почистим. Ты же охотник на лужи, да?

В садик мы вбежали за минуту до закрытия группы. Воспитательница, Анна Петровна, посмотрела на меня с укоризной поверх очков, но ничего не сказала. Только когда я целовала Мишу в макушку, пахнущую детским шампунем, она тихо вздохнула: – Елена Дмитриевна, вы бледная совсем. Отдохнуть бы вам.

– На том свете отдохнем, Анна Петровна, – отшутилась я, хотя внутри все сжалось. – Вечером заберу как обычно, в шесть!

Я выскочила на улицу и побежала к метро. Такси я позволить себе не могла – утренний тариф «комфорт» стоил как три моих обеда.

В вагоне было душно и тесно. Меня зажали между крупным мужчиной, пахнущим перегаром, и студенткой с огромным рюкзаком, который впивался мне в ребра. Я пыталась оттереть пятно на брюках, но только размазывала грязь, превращая её в мокрое размытое облако. Ладно. Буду сидеть за столом и не вставать. Или прикроюсь папкой.

«Главное – не попасться Ему на глаза», – билась в голове паническая мысль.

О новом владельце, Дамиане Барском, ходили легенды. Говорили, что он купил наш холдинг не ради прибыли, а чтобы уничтожить конкурента. Что у него вместо сердца калькулятор. Что он не прощает ошибок.

Моя ошибка сегодня могла стоить мне всего. Если меня уволят… Я даже думать об этом боялась. Аренда квартиры, кредитка, пустая почти под ноль, садик. Я одна. Помощи ждать неоткуда. Родители в другом городе, живут на пенсию, я сама им помогаю, когда могу. Отец Миши…

Я тряхнула головой, отгоняя непрошенные воспоминания. У Миши нет отца. Есть только прочерк в свидетельстве о рождении и одна ночь три года назад, которую я пыталась забыть, но не могла. Потому что каждый день видела эти серые глаза и упрямый подбородок в лице своего сына.

«Не думай об этом. Думай о работе. Маркетинговый отчет. Презентация. Ты все сделала. Ты молодец. Просто проскользни незаметно».

08:55. Я вылетела из метро и помчалась к стеклянной высотке бизнес-центра «Москва-Сити» (да, филиал в Питере тоже любил пафос). Каблуки цокали по плитке, отбивая ритм моего бешеного пульса.

Вестибюль встретил меня прохладой кондиционеров и запахом дорогого кофе. Охрана на входе лениво проверила пропуск. – Опаздываем, Смирнова? – подмигнул мне Вадик, начальник смены. – Лифт! – выдохнула я, игнорируя его флирт. – Вадик, задержи турникет, пожалуйста!

Я проскочила через «вертушку» и увидела, как двери единственного свободного лифта начинают плавно закрываться. Следующего ждать минут пять, а это приговор. Совещание начинается ровно в 09:00.

– Придержите, пожалуйста! – крикнула я, забыв о приличиях, и рванула вперед, размахивая сумкой.

Двери остановились. Чья-то рука в безупречно белом манжете, выглядывающем из-под рукава дорогого пиджака, небрежно нажала кнопку удержания.

Я влетела в кабину, как взмыленная лошадь, едва не врезавшись в спасителя. Волосы растрепались, на щеках, наверное, пятна румянца, на брюках – след от лужи. Красотка.

– С-спасибо, – выдохнула я, сгибаясь пополам и опираясь руками о колени, чтобы восстановить дыхание. – Вы меня… спасли.

– Надеюсь, ваша пунктуальность лучше, чем ваша физическая форма, – раздался сверху голос.

Низкий. Бархатный. С нотками металла и едва уловимой хрипотцой. Голос, от которого по моему позвоночнику пробежал разряд тока в двести двадцать вольт. Я знала этот голос. Я слышала его в своих кошмарах и в своих самых стыдных снах последние три года.

Я медленно, очень медленно выпрямилась, боясь поднять глаза.

В лифте пахло не просто офисом. Пахло сандалом, дорогим табаком и грозой. Запахом власти. И еще чем-то неуловимо знакомым, от чего у меня внизу живота скрутился тугой горячий узел.

Я подняла взгляд.

Передо мной стоял мужчина. Высокий – мне приходилось задирать голову. Широкие плечи, обтянутые черной тканью костюма, который стоил, наверное, как моя почка. Белая рубашка расстегнута на одну пуговицу, открывая смуглую шею.

Но главное – лицо.

Резкие скулы, словно высеченные из камня. Жесткая линия рта. Тяжелый подбородок с легкой, дизайнерской щетиной. И глаза. Серые, как сталь, холодные, внимательные. Глаза хищника, который увидел перед собой забавного, но бесполезного зверька.

Это был он. Человек, чье имя я не знала той ночью. Человек, от которого я сбежала утром, оставив записку на подушке. Отец моего сына.

И, судя по тому, как он на меня смотрел – с легкой смесью презрения и скуки, – он меня совершенно не узнал.

– Вам какой этаж? – спросил он, не убирая палец с кнопки панели, хотя мы уже ехали. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах (у меня пересохло в горле), потом опустился ниже, на мое пятно на брюках. Бровь иронично выгнулась.

– Пятидесятый, – прошептала я. Голос предательски дрогнул.

Его палец замер. Он медленно повернул голову ко мне. Теперь в его глазах появился интерес. Холодный, вивисекторский интерес.

– Пятидесятый? – переспросил он. – Конференц-зал?

– Да… Я там работаю. То есть… я иду на совещание. К новому владельцу.

Уголок его рта дернулся в усмешке. Не доброй. Хищной. – Надо же. Какое совпадение. Я тоже туда.

Лифт мягко гудел, унося нас вверх, в стратосферу, но мне казалось, что мы падаем в бездну. Воздух в кабине стал густым, тяжелым. Его присутствие давило физически. Он был слишком большим, слишком опасным для этого замкнутого пространства.

Я вжалась спиной в зеркальную стенку, стараясь стать невидимой. Только бы доехать. Только бы выскочить и затеряться в толпе.

– Вы опаздываете, – заметил он, глядя на часы на своем запястье. «Patek Philippe», отметила я машинально. Стоимость квартиры в центре. – Уже девять ноль две.

– Форс-мажор, – огрызнулась я, чувствуя, как страх сменяется защитной агрессией. – У обычных людей бывают проблемы с транспортом. Не у всех есть личные вертолеты.

Господи, Лена, заткнись! Что ты несешь?!

Он медленно повернулся ко мне всем корпусом. Теперь он нависал надо мной, закрывая собой свет ламп. Я почувствовала жар, исходящий от его тела.

– Дерзость, – произнес он тихо, наклоняясь чуть ближе. Я уловила запах его парфюма острее, и у меня закружилась голова. – Это качество либо помогает взлететь, либо заставляет падать очень больно. Как думаете, какой вариант ваш?

Двери лифта звякнули и начали открываться. Спасение. Я хотела рвануть вперед, но он не отошел. Он стоял скалой, преграждая путь.

– Прошу прощения, – выдавила я, пытаясь обойти его, не касаясь.

Но в этот момент лифт дернулся, останавливаясь на этаже, и я, потеряв равновесие на своих шпильках, качнулась вперед. Прямо на него.

Мои ладони уперлись в его грудь. Твердую, как броня, под тонкой тканью рубашки. Я почувствовала, как под пальцами бьется его сердце. Ровно. Спокойно. Мощно. Его руки рефлекторно перехватили меня за талию, удерживая от падения. Большие, горячие ладони. Они обожгли меня даже через ткань блузки.

На секунду – всего на одну безумную секунду – время остановилось. Я подняла глаза и утонула в расплавленном серебре его взгляда. Он смотрел на меня уже не со скукой. В глубине его зрачков вспыхнуло что-то темное. Узнавание? Желание?

– Осторожнее, – прорычал он мне прямо в губы. – Вы имеете привычку падать мужчинам в руки, или сегодня особый случай?

Я отпрянула от него, как от огня, чувствуя, что щеки горят адским пламенем. – Я… Извините.

Я выскочила из лифта в коридор, едва не подвернув ногу снова. Сердце колотилось где-то в горле. Нужно отдышаться. Нужно найти свое место. Я вбежала в приемную, распахнула тяжелые дубовые двери конференц-зала.

Там уже сидели все. Генеральный, начальники отделов, мой непосредственный босс. Все замолчали и повернулись ко мне. Тишина была звенящей.

– Смирнова! – рявкнул мой начальник, Петр Ильич, красный как рак. – Вы совсем страх потеряли? Мы ждем нового владельца с минуты на минуту, а вы…

– Извините, Петр Ильич, пробки, я… – начала я оправдываться, пробираясь к своему стулу в самом углу, подальше от глаз.

Но договорить я не успела. Двери зала за моей спиной снова открылись. В полной тишине раздались уверенные, тяжелые шаги.

– Не стоит ругать сотрудницу, Петр Ильич, – раздался тот самый голос. Бархат и сталь. – Мы с ней… уже познакомились в лифте.

Я замерла, не дойдя до стула. Медленно обернулась. В дверях стоял он. Мой «спаситель». Мой кошмар. Отец моего сына.

Он прошел к главе стола, по-хозяйски положил телефон на полированную поверхность и обвел присутствующих взглядом, от которого даже у матерых директоров вспотели лбы.

В конце его взгляд остановился на мне. Он усмехнулся – коротко, жестко.

– Доброе утро, дамы и господа. Меня зовут Дамиан Александрович Барский. И с сегодняшнего дня правила в этой компании меняются.

Тишина в зале стала плотной, как вата. Казалось, если кто-то сейчас вздохнет слишком громко, воздух пойдет трещинами.

Дамиан Барский не сел во главе стола, как это делали все предыдущие боссы, любившие возвышаться над подчиненными в кожаных креслах-тронах. Нет. Он остался стоять, опираясь бедром о край полированного дуба, скрестив руки на груди. Эта поза – обманчиво расслабленная, ленивая – пугала больше, чем если бы он начал орать и стучать кулаком.

Так стоит тигр перед прыжком. Ему не нужно рычать, чтобы все знали, кто здесь хищник.

Я вжалась в спинку жесткого офисного стула, стараясь слиться с серой обивкой. Папка с отчетами, которую я прижимала к груди, казалась щитом из картона против бронебойного снаряда. Пятно на брюках жгло кожу, словно кислота. Господи, ну почему именно сегодня? Почему я выгляжу как замарашка перед мужчиной, который одет так, будто сошел с обложки Forbes?

– Итак, – его голос был тихим, но разносился по огромному залу без микрофона. – Я изучил финансовые показатели вашего филиала за последний квартал.

Он сделал паузу. Его взгляд медленно скользил по лицам присутствующих директоров. Те, на кого он смотрел, бледнели или начинали судорожно поправлять галстуки.

– Впечатляет, – произнес он.

По залу пронесся коллективный вздох облегчения. Мой начальник, Петр Ильич, даже позволил себе слабую, заискивающую улыбку.

– Впечатляет, как эффективно вы сжигаете деньги, – закончил Барский, и улыбка Петра Ильича сползла с лица, как протухшее масло. – Маржинальность упала на двенадцать процентов. Расходы на административный аппарат выросли на восемь. Вы раздули штат, наплодили бесполезных заместителей, а ключевые проекты буксуют месяцами.

Он оттолкнулся от стола и начал медленно ходить вдоль рядов. Стук его ботинок по паркету звучал как метроном, отсчитывающий секунды до расстрела.

– Кто отвечает за логистику? – бросил он, не глядя ни на кого конкретно.

С места тяжело поднялся грузный мужчина с красным лицом – Виталий Семенович. – Я, Дамиан Александрович. У нас были объективные трудности с таможней, плюс подрядчики…

– Меня не интересуют причины, – перебил его Барский. Он даже не остановился. – Меня интересует результат. А результат таков: вы сорвали поставки по трем ключевым контрактам. Вы уволены.

В зале повисла мертвая тишина. Виталий Семенович открыл рот, закрыл его, побагровел еще сильнее. – Но… у меня контракт… парашют… – Юристы уже подготовили документы. Вы нарушили пункт о KPI. Никакого парашюта. Свободны. Охрана проводит вас.

Двери открылись, и два крепких парня в черном вежливо, но настойчиво вывели ошеломленного экс-директора из зала.

У меня перехватило дыхание. Холодный липкий пот пополз по спине. Он уволил топ-менеджера за тридцать секунд. Просто выкинул, как сломанную игрушку. Что он сделает со мной – опаздывающей помощницей с пятном на штанах?

Барский продолжил свой обход. Он шел вдоль стола, касаясь пальцами спинок кресел. Длинные, красивые пальцы. Ухоженные, но сильные. В памяти непрошеной вспышкой возникла картинка трехлетней давности. Эти пальцы, сжимающие простыню. Эти руки, удерживающие мои запястья над головой. Горячее дыхание на шее…

Меня бросило в жар. Лена, очнись! Он сейчас уволит тебя, а тебе нужно кормить его сына!

– Маркетинг, – произнес он, останавливаясь прямо напротив моего сектора.

Петр Ильич вскочил, опрокинув ручку. – Дамиан Александрович! Мы подготовили презентацию новой стратегии! Мы планируем охватить сегмент…

Барский поднял руку, останавливая поток слов. – Презентацию? – он усмехнулся. – Я видел ваши презентации. Красивые графики, ноль смысла. Мне не нужны картинки. Мне нужны цифры. Конверсия последнего кампейна?

Петр Ильич замялся. Он начал судорожно перебирать бумаги перед собой. – Эм… ну… мы еще сводим данные… там сложная атрибуция…

– Смирнова, – вдруг произнес мой босс, поворачиваясь ко мне с надеждой утопающего. – Смирнова сводила отчет! Лена, где цифры?

Я замерла. Все головы снова повернулись ко мне. Но я чувствовала только один взгляд. Тяжелый. Серый. Пронизывающий насквозь.

Дамиан Барский смотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было узнавания той ночи. Но было узнавание той "дерзкой девчонки из лифта". И еще что-то… Хищный интерес?

Я медленно поднялась. Ноги дрожали так, что колени бились друг о друга под столом. – Конверсия по последней кампании составила 3.2%, – произнесла я. Голос звучал на удивление твердо, хотя внутри я умирала. – Стоимость лида снизилась на пятнадцать процентов благодаря оптимизации таргета, но отдел продаж не успевает обрабатывать входящие заявки, поэтому общий ROI просел.

Барский склонил голову набок. Он молчал секунду, две, три… Это были самые долгие секунды в моей жизни. Я слышала, как гудит проектор под потолком. Как бьется мое сердце.

– Проблема в продажах? – переспросил он тихо. – Да, – выдохнула я, глядя ему прямо в переносицу (смотреть в глаза было физически больно). – Время реакции на заявку превышает четыре часа. Клиенты "остывают". Мы приводим трафик, но он сливается в трубу.

Он медленно перевел взгляд на начальника отдела продаж, который вжался в кресло и, казалось, молился всем известным богам. – Интересно, – протянул Дамиан. – Выходит, младший помощник знает ситуацию в компании лучше, чем директора?

Он сделал шаг ко мне. Я почувствовала запах его парфюма – сандал и гроза. Он подошел так близко, что я могла разглядеть крошечный шрамик над его левой бровью. Откуда он? Драка? Авария?

Он протянул руку. Я дернулась, но он лишь взял со стола мою папку с отчетом. Его пальцы на долю секунды коснулись моих. Разряд тока был таким сильным, что я едва не вскрикнула. Он заметил мою реакцию. Его зрачки расширились, поглощая серую радужку.

Он открыл папку, пробежался глазами по строкам. – Грамотно, – резюмировал он, захлопывая пластиковую обложку. – Четко. Без воды. В отличие от вашего выступления в лифте.

По залу прошелестел смешок. Кто-то хихикнул, радуясь, что гроза прошла мимо.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не спешите благодарить, – его голос стал ледяным. Он бросил папку на стол перед Петром Ильичом. – Ваш отдел остается. Пока. Но у меня есть вопросы к дисциплине.

Он развернулся и пошел к выходу, бросив на ходу: – Совещание окончено. Все свободны. Смирнова, – он остановился у дверей, не оборачиваясь. – Останьтесь.

Зал выдохнул. Люди начали вскакивать, собирать вещи, перешептываться. А я рухнула обратно на стул, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Петр Ильич посмотрел на меня со смесью сочувствия и облегчения (его-то не уволили). – Ну, Леночка… держись. Если что – скажи, что это я тебя задержал утром.

– Спасибо, Петр Ильич, – механически ответила я.

Комната пустела. Один за другим коллеги выходили, бросая на меня косые взгляды. Кто-то смотрел как на жертву, которую ведут на заклание. Кто-то – с злорадством.

Через две минуты я осталась в огромном зале одна. Дверь закрылась за последним менеджером с мягким щелчком.

Я осталась наедине с ним. Дамиан стоял у окна, спиной ко мне, глядя на город, раскинувшийся внизу в пелене дождя. Его широкий силуэт перекрывал свет. Он молчал. И это молчание было страшнее любых криков.

Он знал? Он догадался? Или он просто хочет отчитать меня за опоздание и уволить лично, чтобы получить удовольствие?

– Подойди, – произнес он, не поворачиваясь.

Я встала. Ноги были ватными. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла сквозь болото. Я подошла к столу, остановившись в паре метров от него.

– Ближе.

Я сделала еще шаг. Теперь нас разделял только край стола. Он резко развернулся. Его лицо было непроницаемым, как маска.

– Ты опоздала на двенадцать минут, – произнес он. – Нахамила мне в лифте. Испачкала брюки, – его взгляд скользнул по пятну, заставив меня инстинктивно прикрыться папкой. – И при этом ты единственная в этом стаде баранов, кто понимает, что происходит с продажами.

Он обошел стол, приближаясь ко мне. Хищник, загоняющий добычу в угол. Я попятилась, но уперлась бедром в спинку стула. Бежать некуда.

– Кто ты, Елена Смирнова? – тихо спросил он, нависая надо мной. – И почему у меня такое чувство, что я тебя уже видел? Не в офисе.

У меня сердце пропустило удар. «Он не помнит. Слава богу, он не помнит». Той ночью я была другой. С длинными распущенными волосами (сейчас строгий пучок). В вечернем платье (сейчас дешевая блузка). Смелая, пьяная от шампанского и одиночества. Сейчас перед ним стояла уставшая мать-одиночка с мешками под глазами.

– У вас… дежавю, Дамиан Александрович, – мой голос дрожал, но я заставила себя посмотреть ему в глаза. – Мы никогда не встречались. Я бы запомнила.

Он прищурился. Сделал еще шаг. Теперь между нами было не больше десяти сантиметров. Я чувствовала тепло его тела, видела, как бьется жилка на его шее.

– Ты бы запомнила? – переспросил он вкрадчиво. – Звучит как вызов.

Он поднял руку. Я замерла, перестав дышать. Его пальцы потянулись к моему лицу… чтобы заправить выбившуюся прядь волос за ухо. Это прикосновение было легким, почти невесомым. Но кожа в месте контакта вспыхнула огнем.

– У меня отличная память на лица, Смирнова, – прошептал он. – И на запахи. Ты пахнешь… ванилью. И детским шампунем.

Черт. Миша. Я обнимала его утром.

– У меня… племянник, – соврала я, не моргнув глазом. Ложь сорвалась с языка сама собой. – Я живу с сестрой.

– Племянник, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. Его палец скользнул вниз по моей щеке, очертил линию челюсти. Это было нарушением всех корпоративных норм. Это было харассментом. Это было… безумно приятно.

Я должна была оттолкнуть его. Сказать "нет". Напомнить про субординацию. Но вместо этого я стояла, парализованная его близостью, и мое тело предавало меня, отзываясь на его ауру дрожью в коленях и жаром внизу живота.

– Ты уволена, Смирнова, – вдруг сказал он, резко убирая руку.

Мир рухнул. Звон в ушах заглушил шум дождя. – Что?.. Но вы же сказали про отчет…

– За опоздание, – отрезал он, мгновенно превращаясь из соблазнителя обратно в холодного тирана. – Я не терплю недисциплинированность. Зайди в отдел кадров, забери документы.

Он развернулся и пошел к своему креслу, словно я была пустым местом.

Слезы обожгли глаза. Не от обиды. От страха. Садик. Аренда. Еда. Лекарства для Миши, у которого слабый иммунитет. Я не могла потерять эту работу. Не сейчас.

– Нет, – сказала я.

Дамиан замер, не дойдя до стола. Обернулся. – Что ты сказала?

– Нет, – повторила я громче, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Вы не можете меня уволить. Не за двенадцать минут. Я лучший аналитик в этом отделе. Вы сами это видели.

Он медленно, очень медленно улыбнулся. Это была улыбка акулы, увидевшей кровь. – Ты торгуешься? Со мной?

– Я борюсь за свое выживание, – ответила я. – Дайте мне шанс. Один месяц. Если я не подниму конверсию на десять процентов – я уйду сама. Без выходного пособия.

Он смотрел на меня долгую минуту. В его глазах плясали бесенята. Ему нравилось это. Ему нравилось, что мышка показала зубы.

– Месяц – это много, – наконец произнес он. – Неделя. И… особое условие.

– Какое? – спросила я, чувствуя, как захлопывается ловушка.

– Ты станешь моим личным ассистентом. Моя предыдущая помощница уволилась вчера. Мне нужен кто-то, кто умеет… сводить цифры. И варить кофе. И быть на связи 24/7.

Личный ассистент? Быть рядом с ним каждый день? Видеть его, слышать его голос, вдыхать его запах? Скрывать от него, что у меня есть сын с его глазами? Это безумие. Это самоубийство.

– Я согласна, – выдохнула я.

– Отлично, – кивнул он, садясь в кресло. – Твой стол в приемной. И, Смирнова… начни с кофе. Черный, без сахара. И купи себе новые брюки. Я дам тебе аванс.

Он уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Сердце колотилось как безумное. Я сохранила работу. Я получила повышение (наверное). Но я продала душу дьяволу.

Я достала телефон. На заставке улыбался Миша. – Прости, сынок, – прошептала я. – Мама сегодня задержится.

В этот момент телефон пискнул. Сообщение от "Мама": "Лена, Мишу увезли на скорой. Подозрение на аппендицит. Срочно приезжай, нужны деньги на платную палату, в общей нет мест".

Земля ушла из-под ног. Я сползла по стене, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Денег не было. Кредитка пуста. Аванс будет только завтра.

Дверь кабинета резко распахнулась. На пороге стоял Дамиан. – Смирнова, я забыл сказать, что…

Он осекся, увидев меня, сползающую по стене с побелевшим лицом. – Что случилось?

Я попыталась встать, но ноги не слушались. Они были ватными, чужими, словно кто-то перерезал невидимые нити, управляющие моим телом. Экран телефона все еще светился в моей руке, выжигая на сетчатке страшные слова: "Нужны деньги. Срочно".

Дамиан оказался рядом мгновенно. Я даже не заметила, как он преодолел расстояние от двери. В одну секунду он стоял в проеме, в другую – уже присел передо мной на корточки, и дорогие брюки коснулись пыльного ковролина.

– Смирнова, – его голос звучал жестко, требовательно, но в нем исчезла та ленивая насмешка, которая была там минуту назад. – Дыши.

Он перехватил мою руку, в которой я до белеющих костяшек сжимала смартфон. Его пальцы были горячими и сухими. Он разжал мой кулак, не причиняя боли, но с неотвратимой силой.

– Нет… – прохрипела я, пытаясь спрятать экран. – Не смотрите…

Поздно. Его взгляд, цепкий, как у сканера, уже скользнул по сообщению. "Лена, Мишу увезли…"

– Кто такой Миша? – спросил он, поднимая глаза на меня.

В его зрачках отражалась моя паника. Я чувствовала запах его одеколона – можжевельник и озон, – и от этого запаха мне хотелось одновременно закричать и уткнуться носом ему в шею, ища защиты.

– Племянник, – выдохнула я ложь, ставшую моей единственной защитой. – Тот самый. Ему… ему плохо. Мне нужно ехать. Сейчас же.

Я предприняла еще одну попытку подняться, опираясь ладонью о стену. Ногти царапнули обои. В голове шумело, как в трансформаторной будке. Перед глазами плыли черные круги. Аппендицит. У Миши аллергия на половину антибиотиков. Если врачи не знают… Если они вколют что-то не то…

– Вставай, – Дамиан не предложил руку, он просто взял меня под локоть и рывком поставил на ноги.

Меня качнуло. Я бы упала снова, если бы его рука, твердая, как стальной прут, не удерживала меня в вертикальном положении. Он прижал меня к своему боку. Его пиджак был шершавым на ощупь, а тело под ним – каменным.

– Куда его повезли? – короткий вопрос. Как выстрел.

– Первая городская… детское отделение… – зубы стучали, как от озноба. – Дамиан Александрович, отпустите меня. Мне нужно бежать. Метро… я успею…

– Ты в таком состоянии дойдешь только до первого перекрестка, где попадешь под машину, – отрезал он. – И в метро сейчас давка.

Он достал свой телефон свободной рукой, не отпуская меня. Набрал номер. – Костя, машину к главному входу. Немедленно. У тебя тридцать секунд.

– Нет! – я дернулась, пытаясь вырваться из его захвата. Паника накрыла меня новой волной. – Не надо! Я сама! Вы не понимаете, мне нужно… мне нужны деньги!

Слова вылетели прежде, чем я успела прикусить язык. Унижение обожгло щеки похлеще пощечины. Я только что выторговала должность, а теперь, спустя пять минут, прошу подачки. Я выглядела жалкой. Ничтожной.

Дамиан замер. Он медленно повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз. В этом взгляде не было жалости. Жалость унижает. В нем был холодный расчет.

– Сколько?

– Платная палата… лекарства… я не знаю… тысяч пятьдесят… – я назвала сумму наугад, просто чтобы покрыть первые расходы. – Я отработаю! Вычтете из зарплаты! Пожалуйста!

Он не ответил. Просто молча потащил меня к выходу из кабинета. Мы шли по коридору, и я едва поспевала за его широким шагом. Секретарша в приемной, увидев нас – растрепанную, заплаканную меня и мрачного, как грозовая туча, Босса, который тащит меня за локоть, – выронила пилочку для ногтей.

– Лифт! – рявкнул Дамиан, не глядя на неё.

Мы вошли в кабину. Ту самую, где полчаса назад все началось. Зеркала отражали мою бледную физиономию с потекшей тушью и красными пятнами на шее. И его – собранного, злого, излучающего пугающую энергию действия.

Пока мы падали с пятидесятого этажа, он что-то быстро печатал в телефоне. Звякнул сигнал уведомления. У меня в кармане вибрировал мой мобильный.

– Проверь, – приказал он.

Я дрожащими пальцами достала телефон. Уведомление от банка. "Поступление: 500 000 RUB. Отправитель: Дамиан Б."

Я моргнула. Цифры не исчезли. Пятьсот тысяч. Это… это было больше, чем я зарабатывала за полгода.

– Это ошибка… – прошептала я, поднимая на него глаза. – Я просила пятьдесят…

– Я не мелочусь, Смирнова, – он убрал свой телефон во внутренний карман пиджака. – Это твой аванс за три месяца. И страховка на случай осложнений. Здоровье близких – это не то, на чем экономят.

Двери лифта открылись. В холле нас ждала тишина и любопытные взгляды охраны. Но Дамиан шел так, словно был ледоколом, раскалывающим пространство. Люди расступались перед ним рефлекторно.

У входа стоял черный, хищный "Майбах". Двигатель работал, хищно урча. Водитель, крепкий мужчина с бычьей шеей, уже открыл заднюю дверь.

– Садись, – Дамиан подтолкнул меня к машине.

– Вы… вы не поедете, – это был не вопрос, а слабая надежда. – Вы же заняты. Совещания… отчеты…

– У меня обед, – солгал он, даже не пытаясь сделать вид, что это правда. – И я хочу убедиться, что мой новый личный ассистент не умрет от инфаркта по дороге. Мне нужна эффективная единица, а не истеричка.

Он практически запихнул меня в салон. Кожа сидений пахла дороговизной и холодом. Я вжалась в угол, чувствуя себя Золушкой, которую принц не на бал везет, а на эшафот. Он сел рядом. Дверь захлопнулась, отрезая нас от шума улицы. Внутри царила идеальная тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием.

– Первая городская, Костя. С мигалкой, если пробки.

Машина рванула с места. Меня вдавило в спинку кресла.

Я смотрела в окно на пролетающие мимо серые здания Питера, и меня трясло. Он едет со мной. Он увидит Мишу. Он увидит документы. В свидетельстве о рождении в графе "Отец"прочерк, но фамилия… Миша записан на мою фамилию. Смирнов Михаил. Но внешность… Генетика – упрямая вещь. Миша был маленькой копией Дамиана. Тот же разрез глаз. Та же форма ушей. Даже хмурился он так же, когда ему что-то не нравилось.

Если Дамиан увидит его… Если он сложит два плюс два… Он не просто уволит меня. Он отберет его. У таких людей, как Барский, есть ресурсы, чтобы перемолоть любую мать-одиночку в пыль. Суды, опека, экспертизы.

– Спасибо, – тихо сказала я, не поворачивая головы. – За деньги. Я все верну.

– Отработаешь, – равнодушно бросил он, уткнувшись в планшет. – Каждую копейку, Смирнова. Ты теперь моя. В рабочее время, разумеется.

"Ты теперь моя". Эти слова эхом отдались в моей голове. Я посмотрела на него искоса. Профиль римского императора. Жестокий, красивый, властный. Я сама привела волка к двери, за которой прятала своего ягненка. И теперь мне оставалось только молиться, чтобы волк был слишком занят, чтобы принюхаться.

Машина резко затормозила. – Приехали, – сообщил водитель.

Я увидела вывеску "Приемный покой". Сердце сделало кульбит. Дамиан вышел первым. Обошел машину, открыл мне дверь и протянул руку.

– Идем, – сказал он. – Покажешь мне этого твоего… Мишу.

У меня внутри все оборвалось. Это конец.

Глава 2. Цена ошибки

Запах больницы ударил в нос, стоило автоматическим дверям разъехаться в стороны. Эта тошнотворная, ни с чем не сравнимая смесь хлорки, дешевого столовского супа, старой пыли и человеческого страха. Запах беды.

Меня повело. Ноги, которые еще минуту назад казались ватными, теперь налились свинцом. Я споткнулась о резиновый коврик, и если бы не рука Дамиана, железным кольцом сжимающая мой локоть, я бы распласталась прямо на грязном кафеле приемного покоя.

– Соберись, Смирнова, – его голос прозвучал над ухом не как просьба, а как приказ офицера солдату в окопе. – Ты нужна племяннику дееспособной.

Он не отпустил меня. Наоборот, притянул ближе к своему боку, создавая иллюзию защиты. Или контроля? С ним никогда нельзя было понять наверняка.

Мы вошли внутрь, и гул приемного отделения на секунду стих.

Картина была привычной для любого бюджетного учреждения: очередь из уставших, озлобленных людей на пластиковых стульях, крик какого-то ребенка, замученная медсестра за стойкой регистрации, которая печатала одним пальцем, словно мстила клавиатуре за свою маленькую зарплату.

И посреди этого унылого серо-зеленого хаоса – Дамиан Барский. В своем идеально скроенном черном пальто, расстегнутом, чтобы был виден костюм, стоивший больше, чем все оборудование в этом холле вместе взятое. Он выглядел здесь инородным телом. Хищником из другой экосистемы, случайно забредшим в загон для овец.

– Дамиан Александрович, – я попыталась высвободить руку, но его пальцы лишь сжались крепче. – Пожалуйста, вам не нужно… Вы же заняты. Я сама. Правда. Спасибо, что подвезли, но дальше я…

– Где регистратура? – перебил он, игнорируя мой лепет. Его взгляд сканировал помещение, не задерживаясь на людях, словно они были мебелью.

– Вон там, но там очередь, и… – начала я, надеясь, что вид очереди из пятнадцати человек отпугнет миллиардера.

Наивная. Дамиан не стоял в очередях. Очереди рассасывались перед ним сами, повинуясь законам физики денег.

Он потянул меня к стойке, бесцеремонно огибая бабушку с палочкой и мужчину с перевязанной рукой. – Мужчина, вы куда?! – взвизгнула женщина в пуховике. – Тут люди стоят!

Дамиан даже не повернул головы. Он подошел к стеклянной перегородке и постучал костяшками пальцев по мутному стеклу. Звук вышел сухим, властным. Медсестра подняла на него глаза, полные профессионального раздражения, открыла рот, чтобы гаркнуть "Ждите!", но осеклась.

Что-то в его лице заставило слова застрять у неё в горле. Может быть, ледяной холод серых глаз. Может быть, та самая аура власти, которую невозможно подделать.

– Смирнов Михаил, – произнес он четко. – Поступил по скорой полчаса назад. Три года. Подозрение на аппендицит. Где он?

Я замерла, чувствуя, как сердце колотится о ребра, пытаясь сломать грудную клетку. Он назвал фамилию. Мою фамилию. Да, это логично. Я сказала "племянник". Значит, сын сестры или брата. Фамилия может совпадать. Но он назвал его возраст. Три года. Дамиан умел считать. Три года назад была та самаяночь.

"Успокойся, – приказала я себе, кусая губу до крови. – У половины страны фамилия Смирновы. А детям свойственно рождаться. Это совпадение. Просто совпадение. Он не догадается".

– Вы кем приходитесь ребенку? – спросила медсестра, наконец справившись с оцепенением и натягивая маску вахтера. – Информацию даем только законным представителям.

– Я спонсор, – отрезал Дамиан. – А это, – он кивнул на меня, бледную как смерть, – его тетя. И единственный представитель, который сейчас в состоянии говорить. Где ребенок?

– Он в смотровом боксе номер четыре. Врач сейчас подойдет. Ждите в коридоре.

– Нет, – Дамиан достал из кармана бумажник. Не толстый, но из кожи аллигатора. Вытащил визитку – черную, матовую, с золотым тиснением. Положил на стойку. – Мы не будем ждать в коридоре. Мне нужна платная палата. Одноместная. Лучшая, что у вас есть. И заведующий отделением. Сейчас.

Медсестра взяла визитку двумя пальцами, словно это была радиоактивная пластина. Прочитала. Её глаза округлились. – Барский? Тот самый… "Астра Холдинг"?

– У вас одна минута, – он посмотрел на свои часы. – Время пошло.

Она схватила телефонную трубку, забыв про очередь, про правила, про всё на свете. – Алло? Сергей Викторович? Тут… тут к Смирнову пришли. Да. Нет, не родители. Спонсоры. Очень… очень серьезные. Да, я поняла.

Я стояла рядом, чувствуя себя марионеткой. Моя воля была парализована страхом. Я должна была остановить это. Я должна была крикнуть: "Не смейте! Это мой сын! Уходите!". Но я молчала. Потому что у меня в кармане вибрировал телефон с пятьюстами тысячами рублей, которые спасут жизнь моему ребенку. И потому что часть меня – та слабая, испуганная женская часть – была безумно благодарна, что кто-то большой и сильный взял этот кошмар на себя.

– Идем, – Дамиан снова взял меня под локоть, уводя от стойки.

– Куда? – пискнула я.

– В четвертый бокс. Ты же слышала.

Паника накрыла меня цунами. Четвертый бокс. Там Миша. Миша, у которого такие же глаза. Миша, который в три года уже умеет хмурить брови точь-в-точь как мужчина, который сейчас тащит меня к нему.

– Нет! – я уперлась ногами в пол, тормозя подошвами туфель. – Дамиан Александрович, вам нельзя туда! Там… там инфекция! Карантин! И вообще, это детский бокс, вы… вы в пальто!

Он остановился, глядя на меня с недоумением, смешанным с раздражением. – Смирнова, ты бредишь? Какой карантин при аппендиците?

– Я… я сама, – затараторила я, чувствуя, как по спине течет холодный пот. – Вы сделали достаточно. Более чем. Вы оплатили палату, вы договорились с врачом. Спасибо вам! Огромное спасибо! Но дальше… это семейное дело. Понимаете? Семейное. Ребенок испугается чужого дяди.

Я говорила слишком быстро, слишком громко. Мой голос срывался на визг. Дамиан прищурился. Он сканировал мое лицо, и я видела, как в его мозгу крутятся шестеренки. Он чувствовал ложь. Он чуял страх, который был глубже, чем просто тревога за здоровье.

– Ты чего-то боишься, – произнес он медленно, понизив голос. – Чего именно, Лена?

Он впервые назвал меня по имени. Не "Смирнова". Лена. От этого звука у меня подогнулись колени.

– Я боюсь за него, – прошептала я правду, которая была лишь верхушкой айсберга. – Ему больно. Ему страшно. Он маленький. Он хочет к ма… к тете.

Дамиан молчал долгую секунду. В его глазах что-то мелькнуло. Тень сочувствия? Или воспоминание?

– Хорошо, – кивнул он наконец. – Иди. Я подожду здесь врача и оформлю документы на палату. Но если через десять минут мне не доложат, что его перевели в VIP – я разнесу эту богадельню по кирпичику.

Я едва не расрыдалась от облегчения. – Спасибо. Я… я быстро.

Я развернулась и побежала по коридору, стуча каблуками. Мимо каталок, мимо медсестер. Четвертый бокс. Дверь приоткрыта.

Я влетела внутрь, как ураган. Маленькая комната, кафель, кушетка. На кушетке, свернувшись калачиком под казенным одеялом, лежал мой сын. Рядом сидела мама – моя мама, которая, видимо, успела приехать на такси раньше.

– Леночка! – мама вскочила, прижимая руки к груди. Она плакала. – Господи, ты приехала! Врачи говорят, нужно резать, но у них нет анестезиолога хорошего, говорят, ждать надо, а у него температура…

Я не слушала. Я бросилась к кушетке. – Миша… сынок…

Он открыл глаза. Серые. Любимые. Затуманенные болью. – Мама… – прошептал он сухими губами. – Животик болит.

– Сейчас, мой хороший, сейчас все пройдет, – я гладила его по горячему лбу, по слипшимся волосикам. – Мама здесь. Мама все решит.

Я оглянулась на дверь. Дамиан был там, в коридоре. В десяти метрах. Если он войдет…

– Мама, – я схватила свою мать за руку. – Слушай меня внимательно. Там в коридоре мужчина. Высокий, в черном. Это мой босс. Он оплатил лечение.

– Святой человек! – всплеснула руками мама. – Надо пойти поблагодарить…

– НЕТ! – я сжала её руку так, что она охнула. – Мама, ни слова. Ты не выходишь отсюда. Ты сидишь с Мишей. Если этот мужчина спросит – ты не бабушка. Ты… няня. Поняла? Няня! И Миша… он не мой сын. Он племянник. Сын моей сестры.

Мама смотрела на меня как на сумасшедшую. – Лена, какой сестры? У тебя нет сестры! Ты что несешь? У тебя горячка?

– Мама, просто делай, как я говорю! – зашипела я. – От этого зависит моя работа! И жизнь Миши! Этот человек… он опасен. Он не должен знать, что Миша мой сын. Пожалуйста!

Дверь бокса скрипнула. Я замерла, чувствуя, как сердце падает в пятки. Обернулась.

В проеме стоял не Дамиан. Врач. Молодой, замученный, в очках. – Смирновы? Кто тут буянит в коридоре и требует заведующего?

Я выдохнула. Но воздух застрял в легких. Потому что за спиной врача, маяча черной тенью, стоял он. Дамиан не остался в холле. Он подошел к боксу.

Он не входил. Пока. Он стоял у косяка, скрестив руки на груди, и смотрел. Смотрел прямо на Мишу.

Я инстинктивно шагнула в сторону, закрывая собой ребенка. Моя спина стала щитом. Но я знала, что это бесполезно. Если Миша сейчас заговорит… Если он крикнет "Мама"…

– Доктор, – раздался голос Дамиана из-за спины врача. Спокойный, как удав. – Мы переводим пациента в платное отделение. Прямо сейчас. Я оплачиваю лучшую бригаду. Вы оперируете?

Врач обернулся, поправил очки. – Я. Но у нас протокол…

– К черту протокол, – Дамиан вошел в бокс.

Он сделал два шага. Комната сразу стала крошечной. Я стояла между ним и кушеткой, раскинув руки, как птица, защищающая гнездо.

– Смирнова, отойди, – сказал он мягко, но в этой мягкости была сталь. – Я хочу поговорить с врачом и посмотреть на пациента. Я плачу за него, я имею право знать, за что плачу.

– Не надо, – прошептала я. – Пожалуйста, Дамиан… не подходи.

Он остановился в полуметре от меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом переместился на мою маму, которая застыла статуей в углу. Потом он попытался заглянуть мне за спину.

В этот момент Миша завозился на кушетке и тихо застонал. – Мама… пить…

Слово повисло в тишине, тяжелое, как камень. Мама. Не "тетя". Не "Лена". Мама.

Я увидела, как расширились глаза Дамиана. Он перевел взгляд на меня. – Мама? – переспросил он.

Слово «Мама» повисло в стерильном воздухе бокса, тяжелое и плотное, как кусок свинца. Казалось, оно эхом отскакивает от кафельных стен, умножаясь, заполняя собой все пространство, не оставляя мне места для вдоха.

Дамиан не сводил с меня глаз. В его взгляде, остром, как скальпель хирурга, плескалось темное, нечитаемое выражение. Он ждал. Он не просто слышал. Он слушал меня. Мою реакцию. Мой пульс, который, казалось, бился уже не в венах, а прямо в горле, перекрывая кислород.

Я чувствовала, как по спине, прямо между лопаток, ползет ледяная капля пота. Вкус во рту стал металлическим, горьким. Это был вкус страха. Животного, первобытного страха самки, загнанной в угол.

– У него жар, – мой голос прозвучал чужим, хриплым карканьем. Я заставила себя не отводить взгляд, хотя каждый инстинкт вопил: «Беги! Прячься!». – Тридцать девять и пять. Он бредит, Дамиан Александрович. Он… он всех сейчас так называет. Меня. Няню. Даже врача скорой.

Это была жалкая ложь. Тонкая, как папиросная бумага. Миша никогда никого не называл мамой, кроме меня. Но Дамиан не знал Мишу. Он знал только цифры, отчеты и биржевые сводки.

Барский медленно перевел взгляд с моего побелевшего лица на ребенка, который метался на кушетке, сжимая в кулачке край простыни. – Бредит? – переспросил он ровным тоном, в котором, однако, звенело недоверие. – Он смотрит прямо на тебя, Лена.

– Потому что я его воспитываю! – выпалила я, чувствуя, как защитная агрессия закипает в крови. – Потому что его настоящая мать… моя сестра… она сейчас далеко. Я для него – единственный близкий человек. Когда детям больно, они зовут маму. Любую маму. Вы что, никогда не болели в детстве?

Я била по больному, била наугад, надеясь, что его собственное детство было достаточно травматичным, чтобы этот аргумент сработал. И, кажется, попала. Тень пробежала по его лицу. Что-то дрогнуло в уголке жесткого рта.

В этот момент моя мама – святая женщина, которая до этого стояла, вжавшись в угол и изображая предмет интерьера, – вдруг подала голос.

– Елена Дмитриевна правду говорит, – произнесла она дрожащим, но твердым голосом, поправляя сбившуюся шаль. – Мальчик совсем плох. Горит весь. Вы бы, господин хороший, врача поторопили, а не допросы устраивали. Не время сейчас.

Я мысленно послала небесам благодарность. Мама включила режим «строгой няни». Это было рискованно, но это переключило фокус внимания Дамиана.

Он повернул голову к ней. Осмотрел ее с ног до головы своим сканирующим взглядом: старенькое пальто, стоптанные сапоги, тревога в выцветших глазах. – Вы кто? – коротко спросил он.

– Няня, – ответила я за неё, делая шаг вперед и снова перекрывая ему обзор на Мишу. – Ольга Петровна. Она сидит с ним, пока я… работаю на вас.

Дамиан хмыкнул. – Няня, значит.

Он явно хотел сказать что-то еще, может быть, спросить, почему у «няни» и «тети» одинаковый разрез глаз, но в этот момент в бокс ворвался заведующий отделением. Тучный мужчина с одышкой и красным лицом, за которым семенила наша медсестра из регистратуры.

– Дамиан Александрович! – задыхаясь, просипел заведующий, протягивая руку, которую Барский проигнорировал. – Простите, ради бога! Не знали, не признали! У нас тут такой поток… Сами понимаете, эпидемия гриппа, персонал на износ…

– Мне плевать на ваши оправдания, – холодно отрезал Дамиан, мгновенно переключаясь в режим «Босс». – Я плачу за сервис, а не за ваши жалобы на жизнь. Палата готова?

– Да-да, конечно! Люкс на пятом этаже. Лучшее оборудование. Профессор Войцеховский уже моется в операционной, он лучший детский хирург в городе, я лично его вызвал с конференции…

– Каталку, – приказал Дамиан.

– Сейчас, санитары уже бегут…

– Не надо санитаров, – вдруг тихо простонал Миша. – Ма… Лена… больно…

Он исправился. Мой маленький, умный мальчик, даже сквозь пелену жара и боли, он почувствовал мой ужас. Он назвал меня Леной. У меня сердце разорвалось на части в этот момент. Какую цену платит мой сын за мои ошибки?

Дамиан резко обернулся к кушетке. Он услышал. "Лена". Это подтверждало мою версию. Это было алиби. Напряжение в его плечах чуть спало. Он шагнул к кушетке, оттесняя меня плечом.

– Я сам, – сказал он.

– Что? – я опешила. – Нет, вы испачкаете пальто…

Но он уже наклонился. Его большие руки осторожно, с какой-то невероятной, пугающей нежностью подхватили маленькое, горячее тельце моего сына вместе с казенным одеялом. Миша вскрикнул от движения, но тут же затих, оказавшись прижатым к широкой мужской груди.

– Тише, пацан, – пророкотал Дамиан низким грудным голосом. – Я тебя держу. Сейчас поедем в нормальное место. Там не воняет хлоркой.

Я стояла, парализованная этой картиной. Отец и сын. Дамиан держал его на руках так естественно, словно делал это всю жизнь. Черная дорогая ткань пальто и старенькое байковое одеяло в синюю клетку. Властный профиль мужчины и бледный, заостренный профиль мальчика. Они были похожи как две капли воды. Одинаковый изгиб бровей. Одинаковая форма ушей. Даже родинка на шее у Миши была там же, где у Дамиана – чуть ниже линии волос.

Я посмотрела на врача. Тот протирал очки и не смотрел на ребенка. Я посмотрела на маму. Она прижала ладонь ко рту, глядя на них расширенными от ужаса глазами. Она тоже видела.

– Дамиан… – я дернулась к ним, движимая инстинктом разорвать этот контакт, спрятать, укрыть. – Дайте мне его. Он тяжелый.

– Четырнадцать килограмм? – усмехнулся Барский, не глядя на меня. Он смотрел на лицо мальчика, который затих у него на руках, уткнувшись носом в лацкан пиджака. – Смирнова, я жму от груди сто двадцать. Открывай дверь.

Он пошел к выходу. С моим сыном на руках. И Миша… Миша не плакал. Он, который боялся чужих мужчин до истерики, вдруг обмяк в руках этого «чужого дяди» и засопел. Кровь не обманешь. Генетика – это не просто набор хромосом, это магия, которую я пыталась отрицать три года.

Мы двинулись странной процессией по коридору. Впереди Дамиан с драгоценной ношей, за ним семенящий и потеющий заведующий, потом я, белая как мел, и мама, замыкающая шествие с пакетом вещей.

Люди в коридоре расступались. Медсестры провожали Дамиана восхищенными взглядами. А я видела только затылок моего сына и широкую спину мужчины, который мог уничтожить мой мир одним щелчком пальцев, если бы только посмотрел чуть внимательнее.

– Пятый этаж, лифт для персонала! – командовал заведующий.

В лифте мы снова оказались заперты в тесном пространстве. Только теперь нас было больше, а воздуха – еще меньше. Дамиан смотрел на мальчика. В упор. Изучал. Я видела, как его взгляд скользнул по лицу Миши, задержался на ресницах (длинных и черных, как у него самого), потом спустился к подбородку с характерной ямочкой.

– Как, говоришь, зовут твою сестру? – спросил он вдруг, не поднимая головы.

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

– Что? – я поперхнулась воздухом.

– Сестру. Мать ребенка. Как ее зовут? – он наконец поднял на меня глаза. Они были холодными и ясными. Слишком ясными. – И почему она не приехала, когда ее сын попал в реанимацию? Где она, Лена? На Мальдивах? В коме? В тюрьме?

Меня загнали в угол. Снова. Я должна была придумать имя. Историю. Легенду. Прямо сейчас, пока лифт ползет на пятый этаж.

– Марина, – выпалила я первое попавшееся имя. – Ее зовут Марина. Она… она работает вахтовым методом. На Севере. Связи нет. Она не знает. Я не смогла дозвониться.

– На Севере, – медленно повторил он. – Вахтовым методом. А отец?

Я сглотнула. – Отца нет.

– Совсем нет? – он прищурился. – Или он тоже "на вахте"?

– Он умер, – отрезала я. – Еще до рождения Миши. Марина одна. Я помогаю. Это преступление?

Дамиан молчал. Лифт звякнул, останавливаясь на пятом этаже. – Нет, – наконец произнес он, выходя из кабины. – Это не преступление. Это… удобно. Слишком удобно, Смирнова.

Он не поверил. Я поняла это по интонации. По тому, как дернулась мышца на его скуле. Он не поверил ни единому слову. Но у него не было доказательств. Пока.

Мы вошли в VIP-крыло. Здесь было тихо, пахло дорогими моющими средствами и цветами. Ковры на полу глушили шаги. Нас встретил профессор Войцеховский – седовласый мужчина с умными глазами.

– Давайте пациента сюда, – он указал на каталку, которую уже подкатили санитары в чистой форме.

Дамиан бережно опустил Мишу на белые простыни. Мальчик захныкал, потеряв источник тепла. Его рука инстинктивно потянулась вверх, хватая Дамиана за палец. Маленькая ладошка сжала большой палец мужчины.

Дамиан замер. Он смотрел на эту руку, на это сцепление, и на его лице проступило странное выражение. Растерянность? Шок? Он не отдернул руку. Он позволил Мише держать себя.

– Мы забираем его на осмотр и подготовку к операции, – мягко сказал профессор. – Вам придется подождать в холле.

Санитары покатили каталку. Дамиан сделал шаг следом, словно не хотел отпускать, но потом остановился. Мишина рука разжалась, выпуская его палец.

Двери операционного блока закрылись.

Я прислонилась к стене, чувствуя, что сейчас сползу по ней вниз. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь и тошноту. Мама села на кожаный диванчик и беззвучно заплакала.

Дамиан стоял посреди холла, глядя на закрытые двери. Он достал платок, вытер руки (хотя они были чистыми), потом убрал его обратно. Медленно повернулся ко мне.

– Операция займет час-полтора, – сказал он. Его голос звучал глухо. – У нас есть время.

– Время для чего? – прошептала я.

Он подошел ко мне. Близко. Нарушая все границы. – Для правды, Лена. Настоящей правды.

Он достал из кармана телефон. – Я только что отправил запрос в свою службу безопасности. Насчет твоей сестры Марины, которая работает на Севере. И насчет свидетельства о рождении Михаила Смирнова.

У меня перехватило дыхание. – Зачем?

– Потому что я не идиот, – он наклонился к моему уху. – У мальчика родинка на шее. Точно такая же, как у меня. И у моего отца. Это генетический маркер Барских. Рецессивный ген, который передается только по мужской линии.

Он отстранился и посмотрел мне в глаза с торжествующей жестокостью. – У тебя есть ровно пять минут, чтобы рассказать мне все самой. До того, как мне пришлют файл. Если соврешь сейчас – я уничтожу тебя. Если скажешь правду… возможно, мы договоримся.

Пять минут. Это много или мало? Чтобы выпить чашку кофе – мало. Чтобы разрушить жизнь, которую я строила по кирпичику три года, – более чем достаточно.

Телефон в руке Дамиана коротко вибрировал, отсчитывая секунды. Экран загорался, гас, снова загорался. С каждым этим миганием моя надежда на спасение таяла, как снег на раскаленном асфальте.

Я посмотрела на маму. Она сидела на диване, закрыв лицо руками, маленькая, испуганная фигурка в старом пальто. Она не могла меня защитить. Никто не мог. Я была одна против катка, который звался Дамианом Барским.

– Две минуты, – произнес он. Его голос был пустым, лишенным эмоций. Это пугало больше, чем крик. – СБ работает быстро. Они уже нашли записи из роддома. Через минуту у меня будет скан карты роженицы.

– Не надо, – прошептала я. Горло саднило, словно я наглоталась битого стекла.

– Тогда говори. Сама.

Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Воздух пах стерильностью и дорогим парфюмом моего палача. Бежать некуда. Врать – значит подписать себе смертный приговор. Если он узнает все из бумаг, он уничтожит меня за ложь. Если я скажу сама… Может быть. Один шанс на миллион. Может быть, в нем есть хоть капля человечности.

– Марины не существует, – слова падали с губ тяжелыми камнями. – У меня нет сестры. Я единственный ребенок в семье.

Дамиан не шелохнулся. Только мышца на его челюсти дернулась, выдавая напряжение. – Дальше.

– Миша… – голос сорвался, и я зажмурилась, чтобы сдержать слезы. – Миша – мой сын. Мой. Я родила его три года и два месяца назад. В роддоме номер шестнадцать.

– Отец? – хлесткий удар словом.

Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. В эти серые, невозможные глаза, которые я видела каждое утро в лице своего ребенка.

– Ты знаешь ответ, Дамиан. Ты сам его назвал. Родинка.

Тишина. Она была такой плотной, что казалось, у меня лопнут барабанные перепонки. Слышно было только гудение ламп дневного света и далекий писк какого-то прибора за дверями операционной.

Дамиан медленно опустил руку с телефоном. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не как на сотрудницу. Не как на женщину, которую можно зажать в лифте. А как на врага, который нанес удар в спину.

– Три года, – произнес он тихо. В этом шепоте было столько яда, что можно было отравить океан. – Ты скрывала моего сына три года. Где мы встретились?

– Ты не помнишь, – горькая усмешка искривила мои губы. – Конечно, ты не помнишь. Это был экономический форум. Банкет в "Астории". Я была волонтером, разносила бейджи. Ты был… уставшим. И пьяным. Ты перепутал меня с кем-то из эскорта. Или просто не стал разбираться.

Его брови сошлись на переносице. Он пытался вспомнить. Я видела, как он перебирает файлы в своей памяти. Безуспешно. Для него это была просто ночь. Эпизод. Для меня – вся жизнь.

– Я пыталась сказать тебе утром, – продолжила я, чувствуя, как прорывается плотина обиды, которую я держала годами. – Я оставила записку с номером телефона. Но ты не позвонил. Я пришла в твой офис через месяц, когда узнала о беременности. Меня даже на порог не пустили. Твоя охрана сказала: "Вас таких у Дамиана Александровича десяток в неделю, идите лесом, девушка".

Я шагнула к нему, движимая отчаянием. – Что я должна была сделать? Броситься под твою машину? Подать в суд? У меня не было денег даже на адвоката! Я выбрала растить его сама. Тихо. Мирно. Не требуя от тебя ни копейки!

– Ты украла у меня три года, – перебил он. Его голос стал громче, жестче. Он наступал на меня, заставляя вжаться лопатками в стену. – Ты лишила меня права знать. Права видеть, как он делает первый шаг. Как он говорит первое слово. Ты решила за меня, Смирнова. Кто дал тебе такое право?

– Я его мать! – крикнула я ему в лицо. – Я защищала его! От твоего мира! От таких, как та стерва в приемной, которая вышвырнула меня! От скандалов! Я хотела ему спокойной жизни!

– Спокойной жизни? – он ударил ладонью о стену рядом с моей головой. Я вздрогнула. – В съемной квартире? В долгах? Когда он мог иметь все? Лучших врачей, лучшие школы, безопасность! Сегодня он мог умереть в районной больнице, если бы я случайно не оказался рядом! Это твоя "защита"?

Его слова били наотмашь. Потому что он был прав. Отчасти. Моя гордость чуть не стоила Мише здоровья.

– Я… я справлялась… – прошептала я, но уверенности в голосе уже не было.

Дамиан навис надо мной. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую пору на его коже, видела ярость, клокочущую в глубине его зрачков.

– Справлялась? – он усмехнулся. Зло. – Ты живешь от зарплаты до зарплаты. Ты врешь всем вокруг. Ты создала карточный домик, Лена. И сегодня я его сдул.

Он отстранился, резко, словно мое присутствие стало ему противно. Прошел по холлу, расстегивая ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха.

– Что теперь? – спросила я в пустоту. – Вы уволите меня? Отберете его?

Дамиан остановился у окна. За стеклом сгущались сумерки. Дождь усилился, превращая город в размытое серое пятно.

– Отобрать? – он повернулся. Его лицо снова стало непроницаемой маской бизнесмена. Холодной. Расчетливой. – Суды длятся годами. Грязь в прессе. Скандалы. Это повредит акциям холдинга. И психике… Миши.

Он произнес имя сына с странной интонацией. Собственнической.

– Тогда что? – я сжала руки в замок, чтобы унять дрожь.

– Мы поступим иначе, – он подошел ко мне. Теперь в его движениях не было ярости, только холодная целеустремленность. – Ты хотела сохранить работу? Ты ее сохранишь. Ты хотела денег? Ты их получишь.

– В чем подвох? – я не верила ему. Бесплатный сыр только в мышеловке, а Дамиан Барский был самым опасным конструктором мышеловок.

– Подвох в том, что ты больше не принадлежишь себе, Смирнова, – он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были жесткими. – Мой сын не будет расти "безотцовщиной". И он не будет жить в хрущевке.

Он наклонился, и его шепот обжег мне губы: – Ты переезжаешь ко мне. Сегодня же. Вместе с Мишей.

– Что?! – я попыталась вырваться, но он держал крепко. – Нет! Ни за что! Я не стану твоей… содержанкой!

– Ты не поняла, – его глаза потемнели. – Это не предложение. Это ультиматум. Либо мы играем в счастливую семью, я признаю отцовство, и ты живешь в моем доме на правах матери моего наследника. Либо…

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– Либо я задействую юристов. Я докажу, что ты подвергла жизнь ребенка опасности, отказавшись от госпитализации из-за отсутствия денег. Я докажу, что твои жилищные условия не соответствуют нормам. Я уничтожу тебя в суде, Лена. Я заберу его, и ты будешь видеть сына по выходным. Под присмотром охраны.

Слезы брызнули из моих глаз. Это был удар ниже пояса. Жестокий. Подлый. Эффективный.

– Ты чудовище, – прошептала я.

– Я отец, который защищает свои интересы, – парировал он. – Выбирай. Прямо сейчас. Пентхаус, полная обеспеченность, лучший уход для Миши и ты рядом с ним 24/7. Или война, которую ты гарантированно проиграешь.

Я посмотрела на закрытые двери операционной. Там был мой мальчик. Мой смысл жизни. Если я соглашусь – я попаду в золотую клетку к хищнику. Если откажусь – я потеряю сына.

Выбор без выбора.

Я сглотнула комок в горле. Подняла глаза на Дамиана. – Я согласна.

Уголок его губ дрогнул в победной усмешке. – Умная девочка.

В этот момент двери операционной открылись. Вышел профессор Войцеховский, стягивая маску. – Операция прошла успешно. Мальчик просыпается. Жить будет.

Дамиан выдохнул. Впервые за этот час я увидела, как напряжение покидает его плечи. Он повернулся ко мне, и на секунду, всего на долю секунды, в его взгляде не было холода. Только облегчение.

– Идем, – сказал он, протягивая мне руку. Не как пленнице. Как партнеру. – Идем к нашему сыну.

Я посмотрела на его ладонь. Широкую. Сильную. Ладонь, которая могла раздавить меня или защитить. Я вложила в неё свои дрожащие пальцы. Капкан захлопнулся.

Глава 3. Точка невозврата

Его ладонь была горячей и сухой. Жесткой. Это не было рукопожатие любовника или друга. Так скрепляют сделку по слиянию и поглощению, когда одна сторона диктует условия, а вторая – подписывает капитуляцию, чтобы не быть уничтоженной.

Я хотела отдернуть руку, но пальцы не слушались. Я смотрела на наши соединенные ладони и физически ощущала, как невидимые наручники защелкиваются на моих запястьях. Щелк. Теперь я собственность корпорации «Барский». Инвентарный номер присвоен.

– Константин отвезет твою мать домой, – произнес Дамиан, разрывая контакт первым. Его тон не терпел возражений. Он уже переключился в режим логистики, решая мою жизнь как очередную бизнес-задачу. – Ты поедешь со мной. Собирать вещи.

– Мне нужно попрощаться с мамой… объяснить ей… – голос дрожал, срываясь на шепот.

– Объяснишь потом. По телефону. Сейчас время – самый дорогой ресурс.

Он развернулся к моей маме, которая все еще сидела на кожаном диване, комкая в руках мокрый от слез платок. Она выглядела маленькой, потерянной старушкой на фоне хрома и стекла VIP-отделения.

– Ольга Петровна, – обратился к ней Дамиан. Не «бабушка», не «няня». По имени-отчеству. Он запомнил. – За внука не волнуйтесь. У него лучшая палата и лучшие врачи. Мой водитель отвезет вас домой.

Мама подняла на него глаза, полные страха и немой благодарности. Она не знала всей правды. Не знала про шантаж, про угрозы судом. Она видела только богатого благодетеля, который спас её внука.

– Спасибо… храни вас Бог… – пролепетала она.

Мне захотелось закричать. «Мама, не благодари его! Он чудовище! Он украл нас!». Но я промолчала. Ком в горле стал размером с теннисный мяч.

– Идем, – Дамиан снова коснулся моего локтя. На этот раз легче, почти направляюще, но я чувствовала тяжесть его власти.

Мы вышли под дождь. Питерское небо окончательно прорвало, и вода лилась сплошной стеной, смывая грязь с тротуаров, но не с моей души. Охранник тут же раскрыл над Дамианом огромный черный зонт. Барский притянул меня к себе, чтобы я не промокла, и меня обдало запахом его парфюма – морозная свежесть и горький табак. Этот запах теперь станет моим воздухом.

– Адрес, – бросил он, когда мы сели в прогретый салон «Майбаха».

Я назвала улицу. Окраина. Спальный район, застроенный панельными пятиэтажками еще при Хрущеве. Район, где фонари горели через один, а асфальт во дворах напоминал лунный ландшафт после бомбежки.

Дамиан вбил адрес в навигатор. Бровь его иронично изогнулась. – Живописно.

– Не всем достаются пентхаусы по праву рождения, – огрызнулась я, отворачиваясь к окну. Стекло было тонированным, отделяя меня от мира. Моего мира, который я стремительно теряла.

– Я не родился в пентхаусе, Смирнова, – спокойно ответил он, выруливая со стоянки. Машина шла плавно, как корабль, глотая неровности дороги. – Я вырос в интернате.

Я резко повернулась к нему. – Что?

– Ты плохо изучила биографию своего босса, – он усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из мрамора. – Мой отец узнал о моем существовании, когда мне было двенадцать. До этого я дрался за кусок хлеба в столовой и носил обноски. Поэтому я знаю цену безопасности. И именно поэтому мой сын никогда не узнает, что такое нужда.

Эти слова ударили меня сильнее, чем его угрозы. Он тоже был "секретным ребенком". Ненужным. Забытым. Вот откуда эта одержимость контролем. Вот почему он так взбесился, узнав правду. Я нажала на самую болезненную кнопку в его душе.

– Прости, – вырвалось у меня. Не за то, что скрыла Мишу. А за то, что невольно заставила его пережить старую травму.

– Не извиняйся, – отрезал он жестко. – Просто собирай вещи. Быстро.

Остаток пути мы ехали молча. Только шум дождя и тихий гул мощного мотора. Когда мы свернули в мой двор, мне стало физически плохо от стыда. «Майбах» казался здесь космическим кораблем, приземлившимся на свалку.

Фары высветили облупленную стену пятиэтажки, переполненные мусорные баки, у которых копошилась облезлая кошка, и лужу размером с Байкал прямо у моего подъезда. Дамиан остановил машину. Заглушил двигатель. Тишина в салоне стала звенящей.

Он смотрел на мой дом. На решетки на окнах первого этажа. На надпись "ЦОЙ ЖИВ"и что-то матерное, нацарапанное черным маркером на железной двери подъезда.

– Здесь? – спросил он. В его голосе не было насмешки. Только холодная, убивающая констатация факта. – Мой сын жил здесь?

– Здесь живут обычные люди, Дамиан, – я схватилась за ручку двери, готовая сбежать от его осуждающего взгляда. – Это называется "реальность". В ней нет консьержей и мраморных полов. Зато здесь тепло и…

– Здесь небезопасно, – перебил он. – Домофон не работает. Дверь держится на честном слове. Контингент… соответствующий.

Он кивнул на группу подростков в капюшонах, которые пили пиво на детской площадке под дождем, с интересом разглядывая дорогую тачку.

– Идем, – он вышел из машины первым.

Я выскочила следом, угодив каблуком в грязь. Дамиан обошел машину, посмотрел на мои ноги, покачал головой. – Я поднимусь с тобой.

– Не надо! – я запаниковала. Пустить его в квартиру? В мой крошечный, убогий мирок с отклеивающимися обоями и протекающим краном? Это было все равно, что раздеться перед ним под ярким светом прожектора. – Я сама соберу вещи. Это займет десять минут. Жди здесь. Пожалуйста.

Он посмотрел на подростков, потом на меня. – Я не оставлю тебя одну в этом гетто ночью. И мне нужно увидеть документы. Свидетельство о рождении. Медицинскую карту. Всё.

Он подошел к двери подъезда, дернул за ручку. Магнитный замок, конечно же, не сработал – кто-то снова приклеил скотч на магнит. Дверь со скрипом открылась. Из черного зева подъезда пахнуло сыростью, кошачьей мочой и жареной картошкой.

Дамиан поморщился, но шагнул внутрь. – Какой этаж?

– Четвертый. Лифта нет.

Мы поднимались по лестнице, и каждый мой шаг отдавался гулким стуком сердца в ушах. Лампочка горела только на втором этаже. Выше была темнота. Я слышала его дыхание за спиной. Ровное, спокойное. Он шел уверенно, не спотыкаясь в темноте, словно хищник, который прекрасно видит ночью.

На третьем этаже сосед, дядя Вася, выставил за дверь пакет с мусором. Он уже начал пахнуть. Дамиан перешагнул через него, не проронив ни слова, но я чувствовала его брезгливость волнами.

"Господи, пусть это закончится. Пусть земля разверзнется и поглотит меня".

Мы дошли до моей двери. Обивка из дерматина, местами порванная (спасибо соседской собаке). Номер "45"висел на одном гвозде. Я дрожащими руками достала ключи. Замок заело. Как всегда. – Дай сюда, – Дамиан мягко отобрал у меня связку. Одно точное движение, легкий поворот – и замок щелкнул. У него все получалось. Даже открывать старые двери.

Мы вошли. Я включила свет в прихожей. Лампочка мигнула и загорелась тусклым желтым светом. Узкий коридор, заваленный детской обувью. На вешалке – крошечная курточка Миши. На полу – его любимый грузовик с отломанным колесом.

Квартира пахла домом. Моим домом. Бедным, но уютным. Запах ванили (я пекла печенье вчера), детской присыпки и моих духов.

Дамиан замер на пороге. Он был слишком огромным для этой прихожей. Его плечи почти касались стен. Головой он едва не задевал антресоль. Он огляделся. Его взгляд скользнул по потертому линолеуму, по обоям в цветочек, которые я клеила сама, будучи на седьмом месяце беременности.

– И ты гордишься тем, что "справлялась"? – тихо спросил он.

Он прошел в комнату, не разуваясь. Его ботинки оставляли влажные следы на моем ковре. – Ты привела наследника многомиллиардной империи сюда? В эту… конуру?

– Это мой дом! – вспыхнула я, бросая сумку на старый диван. – И здесь было много любви, Дамиан! Больше, чем в твоих холодных дворцах! Мы читали сказки, мы пекли пироги, мы смеялись! Миша был счастлив здесь!

– Миша выживал здесь, – жестко парировал он, проводя пальцем по подоконнику, откуда дуло. – Сквозняки. Грибок в углу, – он кивнул на темное пятно у потолка. – Неудивительно, что у него слабый иммунитет. Ты гробила его здоровье своей гордостью, Лена.

Я хотела ударить его. Задушить. Вытолкать взашей. Но правда, жестокая и голая, была на его стороне. Я знала про грибок. Я боролась с ним, но ЖЭК игнорировал заявки на ремонт крыши. Я знала про сквозняки и заклеивала окна каждую зиму.

Я сдулась, как проколотый шарик. Плечи опустились. – Что брать? – спросила я глухо.

– Документы. Твои и его. Одежду на первое время. Любимые игрушки. Остальное купим.

Он подошел к комоду, где стояла фотография в рамке. Я и Миша в парке, год назад. Мы смеемся, испачканные мороженым. Дамиан взял рамку. Его большой палец погладил лицо ребенка за стеклом.

– Он похож на меня, – произнес он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на благоговение. – Черт возьми, Смирнова. Ты сделала копию.

Он повернулся ко мне. В глазах больше не было льда. Там горел огонь. Темный, собственнический, пугающий. – Собирайся. Я даю тебе двадцать минут. Я хочу увезти сына из этого места. И тебя тоже.

– Куда? – спросила я, доставая чемодан из-за шкафа.

– Домой, – ответил он. – В место, где не течет крыша и где никто не посмеет выставить мусор под твою дверь.

Я открыла шкаф и начала бросать вещи в чемодан. Белье. Джинсы. Свитера. Мишины пижамки с динозаврами. Каждая вещь, которую я укладывала, была прощанием. Я прощалась со своей свободой. Со своей маленькой, трудной, но моейжизнью.

Дамиан наблюдал за мной, прислонившись к дверному косяку. Он не помогал, но и не мешал. Он просто стоял и владелпространством. Моя спальня вдруг стала казаться тесной, наполненной электричеством.

Я потянулась к верхней полке за коробкой с документами. Блузка задралась, оголив полоску кожи на пояснице. Я почувствовала его взгляд на своей спине. Осязаемый, горячий.

– Тебе помочь? – его голос прозвучал ниже, с хрипотцой.

– Я достану, – я встала на цыпочки.

В этот момент за стеной, у соседей-алкоголиков, что-то с грохотом упало, и раздался пьяный вопль: "Людка, сука, где водка?!". Дамиан дернулся. Его лицо мгновенно окаменело.

– Всё, – сказал он, отталкиваясь от косяка. – Время вышло. Берем документы и уходим. Прямо сейчас.

Он подошел ко мне, легко, как пушинку, отодвинул в сторону, и сам снял коробку с верхней полки. – Я не позволю, чтобы мой сын слышал это дерьмо еще хоть одну минуту.

Он открыл коробку. Сверху лежала папка "Миша". Дамиан достал свидетельство о рождении. Развернул. Пробежался глазами по строкам. "Мать: Смирнова Елена Дмитриевна". "Отец: –"

Прочерк. Дамиан провел пальцем по этой линии. – Завтра мы это исправим, – сказал он, закрывая папку. – У Миши будет отец. Официально.

Он посмотрел на меня. – И у тебя будет… защитник. Нравится тебе это или нет.

Спуск по лестнице показался мне эвакуацией из зоны бедствия. Дамиан шел впереди, неся мой потертый чемодан так легко, словно тот был набит пухом, а не всей моей жизнью. Я семенила следом, прижимая к груди папку с документами, как щит.

На втором этаже дверь квартиры дяди Васи снова приоткрылась. В щели показалось опухшее, небритое лицо. – Ленка? А ты че, переезжаешь? – прохрипел он, дыхнув перегаром, который, казалось, мог воспламенить воздух. Его мутный взгляд сфокусировался на широкой спине Дамиана в кашемировом пальто. – О-о-о… Нашла себе папика?

Я споткнулась. Щеки вспыхнули так сильно, что стало жарко. Дамиан остановился. Он не обернулся, не удостоил пьяницу взглядом. Просто на секунду замер, и от его фигуры повеяло такой ледяной угрозой, что дядя Вася икнул и с грохотом захлопнул дверь, лязгнув замками.

– Не оборачивайся, – бросил Дамиан, продолжая спуск. – Не на что там смотреть.

Мы вышли под проливной дождь. Водитель Константин, монументальный, как скала, уже ждал у открытой двери машины. Он забрал у босса чемодан с такой почтительностью, будто там лежал ядерный чемоданчик, и беззвучно убрал его в багажник.

Я нырнула в салон, спасаясь от сырости и стыда. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком вакуумной пробки. Щелк. Внешний мир исчез. Шум дождя, пьяные крики, вонь мусорных баков – все осталось там, за бронированным стеклом. Здесь, внутри, пахло кожей, сандалом и стерильной чистотой. Здесь играл тихий джаз, и горела мягкая янтарная подсветка.

Машина тронулась, плавно переваливаясь через ямы моего двора, которые "Майбах"просто игнорировал своей пневмоподвеской.

Я смотрела в окно, как уплывает назад мой дом. Облезлая пятиэтажка с темными окнами. Детская площадка с ржавой горкой, где Миша порвал свои единственные джинсы. Скамейка, на которой я плакала, когда узнала, что беременна. Это было убогое, серое, нищее место. Но это была моясвобода. И я оставляла её там, в лужах.

– Куда мы едем? – спросила я, не поворачивая головы.

– В "Башню Федерации", – ответил Дамиан. Он уже уткнулся в планшет, проверяя почту, словно только что не вытащил меня из трущоб. – Восточная башня.

Я сглотнула. Самое высокое здание в Европе. Самое дорогое жилье в городе. – А Миша?

– К Мише мы поедем утром, когда его переведут из реанимации в палату. Сейчас ему нужен сон, а тебе – душ и нормальная еда. Ты выглядишь так, будто упадешь в обморок через пять минут.

– Я не голодна.

– Мне плевать, – он перелистнул страницу на экране. – Моему сыну нужна здоровая мать, а не привидение. Ты будешь есть, спать и делать то, что я скажу. Привыкай, Смирнова. Демократия закончилась на пороге твоего подъезда.

Я сжала папку с документами так, что побелели костяшки. Хотелось ответить, огрызнуться, бросить ему в лицо что-нибудь едкое. Но я промолчала. У меня не было ресурсов для войны. Пока.

Город за окном менялся. Серые панельки окраин сменились сталинками проспектов, а потом замелькали огни центра. Витрины бутиков, неоновые вывески ресторанов, мокрый асфальт, отражающий огни большого города. Мы въезжали в мир, который я видела только на картинках в глянцевых журналах.

"Майбах"свернул на подземную парковку Москва-Сити. Шлагбаумы взлетали перед нами автоматически, сканируя номера. Охрана отдавала честь. Мы спускались все ниже и ниже, в бетонное чрево небоскреба.

Лифт, к которому мы подошли, был отдельным. Приватным. Никаких кнопок. Дамиан приложил черную карту к панели, и двери бесшумно разъехались. – 95-й этаж, – произнес механический женский голос.

Мы взлетели вверх. Уши заложило от перепада давления. Я смотрела на цифры на табло, которые сменялись с бешеной скоростью. 40… 60… 80… Мы поднимались к облакам. Или в башню злого волшебника.

Двери открылись. – Проходи, – Дамиан сделал жест рукой.

Я шагнула вперед и… забыла, как дышать.

Пентхаус. Это было не жилье. Это был храм из стекла и бетона, парящий над городом. Огромное, просто бесконечное пространство, залитое огнями ночной Москвы через панорамные окна от пола до потолка. Здесь не было стен – только стекло. Город лежал внизу, как на ладони, сверкая миллионами огней, прошитый красными артериями проспектов.

Пол из темного мрамора отражал эти огни, создавая иллюзию, что ты идешь по ночному небу. Мебели было мало – огромные диваны, стеклянные столики, какие-то абстрактные скульптуры. Все в холодных тонах: графит, хром, черный глянец.

Здесь было безумно красиво. И безумно холодно. Ни одной фотографии. Ни одной личной вещи. Ни одного цветка. Идеально. Дорого. Мёртво.

– Добро пожаловать домой, – произнес Дамиан у меня за спиной. В его голосе звучала гордость собственника.

– Это… – я запнулась, пытаясь подобрать слово, которое не обидит его, но и не будет ложью. – Впечатляет.

– Это безопасно, – поправил он. – Система "умный дом", охрана периметра, фильтрация воздуха. Здесь Миша перестанет кашлять от вашей плесени.

Он прошел в центр зала, снимая пальто и бросая его на спинку дивана. Этот небрежный жест немного оживил пространство.

– Твоя комната на втором уровне, – он указал на лестницу со стеклянными перилами, ведущую наверх. – Рядом с детской. Я приказал подготовить её. Там есть все необходимое.

– Детской? – переспросила я. – Но у тебя же… не было детей.

– Я купил эту квартиру с готовой планировкой, – он пожал плечами, расстегивая запонки. – Дизайнер настоял на детской. Я хотел переделать её в спортзал, но руки не дошли. Видимо, интуиция.

Он подошел к барной стойке, встроенной в стену, и налил себе воды. – Иди, осмотрись. Константин сейчас поднимет чемодан. Ванная там же. Через полчаса ужин.

Я медленно пошла к лестнице, чувствуя себя муравьем в этом гигантском аквариуме. Мои шаги гулко отдавались от мрамора. Я поднялась на второй уровень. Здесь пол был из темного дерева, что добавляло хоть капельку уюта. Длинный коридор с дверями. Я толкнула первую.

Детская. Она была пустой. Светлые стены, огромная кровать в виде гоночной машины (слишком большая для трехлетки), пустые полки. Здесь не было игрушек, не было жизни. Но здесь был чистый воздух и вид на звезды.

Я закрыла дверь и вошла в следующую комнату. "Моя". Просторная спальня в бежевых тонах. Кровать king-size, застеленная бельем, которое, наверное, стоило дороже моей квартиры. Гардеробная. И снова – окна во всю стену. Я подошла к стеклу и прижалась лбом к холодной поверхности. Где-то там, далеко внизу, осталась моя прошлая жизнь. Моя мама. Мои проблемы. Моя гордость.

Теперь я здесь. В золотой клетке на 95-м этаже. С мужчиной, который ненавидит меня за ложь, но хочет моего сына.

Дверь за моей спиной тихо открылась. Я не услышала шагов. Отражение в стекле показало мне Дамиана. Он стоял в проеме, уже без пиджака и галстука, с закатанными рукавами рубашки. Он смотрел на меня.

– Нравится вид? – спросил он.

Я не обернулась. – Отсюда люди кажутся муравьями. Легко, наверное, чувствовать себя богом, глядя на всех сверху вниз.

Я увидела в отражении, как он усмехнулся. Он подошел ближе. Встал у меня за спиной, не касаясь, но накрывая своей тенью. – Я не бог, Лена. Я просто человек, который берет то, что принадлежит ему.

Его дыхание коснулось моих волос. – Иди в душ. Смой с себя этот запах.

– Какой? – я резко обернулась, уперевшись взглядом в его грудь. – Запах бедности?

– Запах страха, – ответил он, глядя мне в глаза. – Ты пахнешь как загнанный зверь. Здесь тебе некого бояться. Кроме меня.

Я закрыла дверь ванной на замок. Щелчок механизма прозвучал в тишине как выстрел, но облегчения не принес. Я знала: в этом доме замки – лишь иллюзия. Если Дамиан захочет войти, никакая задвижка его не остановит.

Ванная комната была размером с мою гостиную. Черный мрамор с золотыми прожилками, сантехника, сияющая хромом, и зеркало во всю стену, подсвеченное по периметру так, что я видела каждую морщинку, каждую пору на своем уставшем лице. Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Бледная, с размазанной тушью, в грязных брюках и блузке, которая помнила запах больницы и дешевого стирального порошка. Я выглядела здесь как пятно грязи на белоснежной скатерти.

Я стянула одежду, бросив её в кучу на пол. Хотелось сжечь эти вещи. Сжечь все, что напоминало о сегодняшнем дне.

Шагнула в душевую кабину. Тропический душ обрушился на меня потоком горячей воды, плотным и тяжелым, как летний ливень. Я стояла, упершись лбом в холодный камень стены, и позволяла воде смывать с меня пыль, пот и прикосновения чужих взглядов.

На полке стояли флаконы. Никаких этикеток из супермаркета. Тяжелое темное стекло. Я выдавила немного геля на ладонь. Запах был сложным, терпким – бергамот, черный перец и что-то древесное. Запах Дамиана. Даже здесь, в интимной зоне душа, он пометил территорию. Я намыливала свое тело его запахом, и кожа горела, словно это были не пузырьки пены, а кислота.

Я терла себя мочалкой до красноты, пытаясь содрать ощущение его пальцев на своем подбородке. "Здесь тебе некого бояться. Кроме меня". Он прав. Я не боялась нищеты, я привыкла к ней. Я не боялась работы. Но я до ужаса боялась того электричества, которое возникало между нами, стоило ему подойти ближе, чем на метр.

Выйдя из душа, я завернулась в огромное пушистое полотенце, висевшее на полотенцесушителе. Оно было теплым. Боже, как давно я не вытиралась теплым полотенцем… В моей квартире трубы были вечно холодными. Мелочи. Именно они ломали волю быстрее всего. Комфорт – это наркотик, на который Дамиан собирался меня подсадить.

Я открыла свой чемодан. Мои вещи – растянутые футболки, джинсы с потертостями, старенький халат – смотрелись здесь жалко. Я выбрала самое приличное: серые спортивные штаны и простую белую майку. Одежда для дома. Одежда для тюрьмы.

Собрав мокрые волосы в пучок, я глубоко вздохнула и толкнула дверь. Пора сдаваться. Или принимать бой.

Внизу горел приглушенный свет. Дамиан сидел за кухонным островом – монолитной глыбой из черного камня. Перед ним стоял ноутбук, бокал с темно-красным вином и тарелки. Он переоделся. Черная футболка обтягивала широкие плечи и бицепсы, домашние брюки сидели свободно. Босиком. Это зрелище – домашний, босой миллиардер – выбило у меня почву из-под ног сильнее, чем его костюм-тройка. Это было интимно. Слишком интимно.

– Садись, – он не поднял головы от экрана, но я знала, что он слышал каждый мой шаг. – Еда стынет.

Я подошла и села на высокий барный стул напротив. Передо мной стояла тарелка со стейком и овощами на гриле. Запах жареного мяса ударил в нос, и мой желудок предательски сжался, напоминая, что я не ела с самого утра.

– Я не… – начала я по инерции.

– Ешь, Лена, – он захлопнул ноутбук и посмотрел на меня. В его взгляде не было агрессии, только усталая настойчивость. – Тебе нужны силы. Завтра тяжелый день.

Я взяла вилку. Рука дрожала. Первый кусок мяса показался мне самым вкусным, что я ела в жизни. Сочный, тающий во рту. Я проглотила его, едва прожевав. Дамиан наблюдал за мной. Он пил вино, медленно катая жидкость в бокале, и его глаза следили за каждым движением моих губ, за тем, как я сглатываю.

– Вкусно? – спросил он тихо.

– Да, – не стала врать я. – Спасибо.

– Это приготовил повар из ресторана на первом этаже. Он будет доставлять еду три раза в день. Меню для Миши составит диетолог, как только его выпишут.

Он отставил бокал. – А теперь давай обсудим правила.

Я замерла с вилкой у рта. Вот оно. Цена стейка.

– Правило первое, – Дамиан загибал пальцы. – Никакой лжи. Никогда. Если ты попытаешься что-то скрыть, утаить или приукрасить – сделка расторгается, и я включаю "плохого полицейского". Ты видела меня в гневе. Поверь, ты не хочешь видеть меня в ярости.

Я кивнула. – Я поняла. Больше никакой лжи.

– Правило второе. Миша. С завтрашнего дня я запускаю процесс признания отцовства. Адвокаты подготовят документы. Ты подпишешь согласие. Фамилия ребенка изменится на Барский.

У меня сжалось сердце. Смирнов Михаил. Это было последнее, что связывало его только со мной. – Он привык к своей фамилии…

– Ему три года, Лена. Он привыкнет к новой игрушке за пять минут. К фамилии, которая откроет ему любые двери, привыкнет еще быстрее. Это не обсуждается.

– Третье, – он наклонился вперед, опираясь локтями о столешницу. Его лицо оказалось опасно близко. – Твой статус. Для персонала, для врачей, для прессы – мы пара. Мы живем вместе. Мы воспитываем сына. Никаких "нянь", "соседок"или "бедных родственниц".

– Ты хочешь, чтобы я играла роль твоей… девушки? – слово застряло в горле.

– Я хочу, чтобы у моего сына была нормальная семья. Хотя бы внешне. Ты не будешь приводить сюда мужчин. Ты не будешь бегать на свидания. Твое внимание принадлежит сыну. И мне.

– Тебе? – я вскинула голову. – В контракте ничего не было сказано про… про нас.

Дамиан усмехнулся. – А что "мы"? Ты живешь в моем доме. Ешь мою еду. Спишь в моих простынях. Ты думаешь, я буду терпеть присутствие посторонней женщины?

Он протянул руку и накрыл мою ладонь, лежащую на столе. Его пальцы погладили мою кожу, вызывая волну мурашек, которая прокатилась от запястья до самого затылка. – Мы связаны, Лена. Общим ребенком. Общим прошлым. И теперь – общим настоящим. Не строй иллюзий, что мы просто соседи.

Я попыталась убрать руку, но он удержал. – И последнее. Самое важное.

Его голос упал до шепота, вибрирующего в тишине огромной квартиры. – Ты не закрываешь двери.

Я моргнула. – Что?

– В этом доме нет закрытых дверей, – повторил он, глядя мне прямо в душу. – Я должен знать, что с моим сыном все в порядке, в любую секунду. И с тобой тоже. Никаких замков. Никаких секретов. Ты всегда доступна.

– Даже в ванной? – выдохнула я, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Особенно в ванной, – в его глазах вспыхнул темный, порочный огонь. – Я волнуюсь, вдруг ты поскользнешься.

Он отпустил мою руку и встал. – Доедай. И иди спать. Завтра в восемь утра мы едем в клинику.

Он прошел мимо меня к лестнице, задев плечом. Я почувствовала жар его тела. – Спокойной ночи, Смирнова.

Я осталась сидеть перед остывающим стейком, слушая, как гулко бьется мое сердце в золотой клетке, где с петель сняли все двери.

Глава 4. Чужая кожа

Я проснулась не от звонка будильника и не от грохота мусоровоза под окном, как это было последние три года. Меня разбудил свет.

Он лился сквозь панорамные окна, которые я забыла – или не смогла разобраться как – зашторить с вечера. Холодное, бледное питерское солнце, преломленное сквозь слои стекла на девяносто пятом этаже, казалось хирургическим прожектором.

Первые секунды я лежала неподвижно, уставившись в незнакомый белоснежный потолок. Тело утопало в матрасе, который, казалось, обнимал каждый позвонок, подстраиваясь под мои изгибы. Постельное белье пахло не дешевым кондиционером «Альпийская свежесть», а чем-то едва уловимым, дорогим – хлопком высшего качества и озоном.

«Где я?»

Память вернулась мгновенным, болезненным ударом под дых. Пентхаус. Дамиан. Миша в реанимации. Я продала свою свободу за пятьсот тысяч рублей и безопасность сына.

Я резко села в кровати. Сердце тут же забилось где-то в горле, разгоняя по венам остатки вчерашнего адреналина. Взгляд метнулся к двери спальни. Она была приоткрыта. Щель сантиметров в десять. Черная полоска темноты коридора на фоне светлой стены.

Я точно помнила, что закрывала её вчера. Не на замок (замка не было), но плотно, до щелчка. Значит, он заходил. Ночью. Или утром, пока я спала.

Холод пробежал по спине, заставив кожу покрыться мурашками. Он приходил проверить меня? Или просто стоял и смотрел, наслаждаясь своей властью? От этой мысли мне стало физически неуютно, словно кто-то провел ледяным пальцем по моему позвоночнику. «Здесь нет закрытых дверей». Он не шутил.

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Паркет из темного дерева был теплым – подогрев. Конечно. В этом доме даже пол заботился о тебе, пока хозяин ломал твою психику.

Часы на прикроватной тумбочке показывали 07:15. В восемь мы выезжаем.

Я метнулась в ванную, стараясь не шуметь. Инстинкт "мышки", выработанный годами жизни с тонкими стенами, никуда не делся. В зеркале отразилась бледная тень с темными кругами под глазами. Вчерашний стресс выпил из меня все соки. Я плеснула ледяной водой в лицо, пытаясь смыть остатки сна и страха.

Зубная щетка. Паста. Быстрый душ. Я двигалась на автомате, как робот. На полочке стояли новые баночки – кремы, тоники, сыворотки. Бренды, названия которых я видела только в рекламе. Кто их купил? Когда? Дамиан. Или его помощники. Они подготовили эту клетку заранее. Или укомплектовали её за ночь, пока я спала без задних ног. Эффективность Барского пугала больше, чем его гнев.

Вернувшись в спальню, я открыла свой чемодан. Он лежал на банкетке у стены, выглядя жалким и чужеродным пятном в этом интерьере "люкс". Я перебирала вешалки. Джинсы? Слишком просто. Платье? Слишком нарядно для реанимации. Брючный костюм? Единственный приличный я испачкала вчера в луже.

Я вытащила темно-синие брюки (старые, но чистые) и бежевый свитер крупной вязки. Он был теплым, уютным и… бесформенным. То, что нужно. Мне хотелось спрятаться. Укутаться в кокон, чтобы ни сантиметр кожи не был виден этому хищнику.

Одеваясь, я то и дело косилась на приоткрытую дверь. Мне казалось, что из темноты коридора за мной наблюдают серые глаза. Это была паранойя, я знала. Но от этого знания легче не становилось.

Собрав волосы в тугой хвост (никаких локонов, никакой женственности), я глубоко вздохнула, натягивая маску спокойствия, и вышла в коридор.

В доме пахло кофе. Не растворимой бурдой, которую я пила по утрам, чтобы продрать глаза, а настоящим, густым, горьким эспрессо. Этот запах вел меня вниз по лестнице, как невидимая нить.

Я спускалась по стеклянным ступеням, чувствуя себя самозванкой, пробравшейся во дворец. Огромная гостиная была залита утренним светом. Город внизу просыпался, стоя в бесконечных пробках, а здесь, на вершине мира, царила тишина.

Дамиан сидел там же, где и вчера вечером – за черным мраморным островом кухни. Но "домашний"образ исчез. Перед моим взором снова был Акула Бизнеса. Идеальная белая рубашка, запонки сверкают серебром, волосы уложены волосок к волоску. Он читал что-то на планшете, держа в одной руке чашку, а другой быстро пролистывая страницы.

Он выглядел как машина. Совершенный механизм для зарабатывания денег и подавления воли. Спал ли он вообще?

– Доброе утро, – произнесла я, останавливаясь у последней ступени. Голос прозвучал хрипло.

Он не вздрогнул. Медленно поднял голову. Серые глаза скользнули по мне. Снизу вверх. От стоптанных балеток (я не решилась надеть каблуки) до моего растянутого свитера. Взгляд задержался на лице. Без макияжа. Без защиты.

– Пунктуальна, – заметил он, откладывая планшет. – Это радует. Кофе?

– Да, пожалуйста.

Он кивнул на кофемашину – хромированного монстра, который стоил, вероятно, как подержанная иномарка. – Чашка там. Кнопка справа. Сахара нет. Я его не держу.

Я подошла к машине. Мои руки дрожали, и я молилась, чтобы не уронить чашку. Звон разбитого фарфора в этой тишине был бы подобен взрыву бомбы. Пока машина гудела, наливая черный напиток, я чувствовала его взгляд на своей спине. Он жег лопатки сквозь толстую вязку свитера.

– Ты спала? – спросил он. Вопрос прозвучал не как проявление заботы, а как сбор анамнеза.

– Да, – я взяла чашку, обжигая пальцы, и повернулась к нему. – Спасибо за… удобную кровать. И за то, что заходил проверить.

Я не выдержала. Я должна была это сказать. Обозначить, что я заметила.

Дамиан чуть прищурился. Уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке. – Я проверял не тебя, Лена. Я проверял периметр. Привычка.

– Дверь была открыта, – парировала я, делая глоток. Кофе был крепким, почти вязким. Он ударил в голову лучше любого энергетика. – Ты нарушил мое личное пространство, пока я спала.

– В этом доме все пространство – моё, – спокойно ответил он, вставая со стула. – Ты здесь гостья. С привилегиями, но гостья. Не забывай об этом.

Он подошел ко мне. Вблизи он казался еще выше. Его энергетика давила, вытесняла кислород. Он протянул руку и… потянул меня за ворот свитера, расправляя его.

– Этот мешок, – произнес он с легкой брезгливостью, – мы сожжем сегодня же вечером.

– Это мой любимый свитер, – я отступила на шаг, вырывая ткань из его пальцев. – Мне в нем тепло.

– Тебе в нем никак, – отрезал он. – Ты выглядишь как беженка. А ты – мать Барского. Мой стилист приедет в обед. Подберет гардероб.

– Я не кукла, Дамиан! – вспыхнула я. – Ты не можешь просто переодеть меня, как Барби!

– Могу, – он посмотрел на часы. – И сделаю. Потому что рядом со мной должна быть женщина, а не тень. Допивай. У нас пять минут до выхода.

– А завтрак? – спросила я, просто чтобы потянуть время. Аппетита не было.

– Поешь в клинике. Или по дороге. Миша ждет.

Имя сына подействовало как стоп-кран. Вся моя злость, все попытки отстоять границы мгновенно испарились. Миша. Он там один. Проснулся после наркоза. В чужом месте.

Я поставила чашку на стол. – Я готова. Поехали.

Дамиан кивнул, довольный тем, как быстро я переключилась. – Вот теперь я вижу правильную мотивацию.

Мы вышли из пентхауса. В лифте, пока мы падали вниз с небес на землю, Дамиан вдруг сказал: – Сегодня ты представишь меня Мише.

Я замерла. – Как кого?

Он повернулся ко мне. В зеркальных стенах лифта отразились десятки Дамианов и десятки испуганных Лен. – Как папу, Смирнова. Как его отца, который вернулся из… долгой командировки.

– Это слишком быстро! – запротестовала я. – Он маленький! Это травма! Нельзя просто так свалиться на голову ребенку и сказать "Здравствуй, я твой папа"!

– А что ты предлагаешь? – его голос стал жестким. – Играть в "дядю-спонсора"еще год? Нет. Я потерял три года. Я не потеряю больше ни дня. Ты подготовишь его. Сейчас. В машине.

– Я?!

– Ты. Ты мать. Ты переводишь этот мир на его язык. Найди слова. Скажи, что папа был полярником, космонавтом, секретным агентом – мне плевать. Но когда мы войдем в палату, он должен знать, кто я.

Двери лифта открылись на парковке. Константин уже держал открытой дверь машины. – Это жестоко, – прошептала я, проходя мимо Дамиана.

– Это жизнь, – ответил он мне в спину. – Садись. У тебя сорок минут, чтобы придумать сказку со счастливым концом.

Сорок минут. Навигатор бесстрастно отсчитывал время до точки назначения, а я чувствовала себя сапером, которому нужно перерезать красный провод, но руки трясутся так, что он не может удержать кусачки.

За окном проплывал мокрый серый город, размазанный по стеклу каплями дождя, но я не видела ничего. В голове крутилась карусель из дурацких, картонных фраз.

– Полярник? – предложила я, нарушая тишину. Голос звучал жалко. – Ты был на Северном полюсе. Спасал… пингвинов.

Дамиан даже не оторвался от экрана телефона. – Пингвины живут на Южном, Смирнова. И я не похож на Деда Мороза. Дальше.

– Космонавт? – я вцепилась пальцами в колени, комкая ткань старых брюк. – Улетел на Марс. Связи не было. Ракета сломалась.

– Слишком драматично. Он будет бояться, что я снова улечу и разобьюсь. Ребенок должен чувствовать стабильность, а не ждать, когда у папы закончится кислород.

Он заблокировал телефон и повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза казались почти черными. – Думай проще, Лена. Кем мечтают стать мальчишки?

– Супергероями, – буркнула я. – Но у тебя нет плаща. И ты скорее похож на суперзлодея.

Уголок его рта дернулся. – Злодеи эффективнее. Они строят империи, пока герои носят трусы поверх лосин. Скажи ему, что я капитан.

– Капитан чего? – я моргнула. – Корабля?

– Капитан секретной службы. Разведчик. Командир. Называй как хочешь. Я был на важном задании. Спасал мир. Не мог позвонить, потому что враги могли засечь сигнал.

– Ты серьезно? – я посмотрела на него с недоверием. – "Штирлиц"? Ты хочешь, чтобы я сказала трехлетке, что его папа – шпион?

– Я хочу, чтобы он гордился, а не жалел "бедного папу, который заблудился в космосе", – отрезал он. – Детям нужна героика. Я был далеко, защищал всех нас, но теперь я вернулся. И больше никуда не уйду. Это понятный концепт. В нем есть сила. И в нем есть обещание безопасности.

– И обещание, что ты убиваешь людей, – прошептала я.

– Я бизнесмен, Лена. Я убиваю конкурентов. Метафорически, конечно, – он усмехнулся, но от этой усмешки у меня по спине пробежал холодок. – Версия утверждена. Ты говоришь, я подтверждаю. И добавь деталей. Дети любят детали. Скажи, что я привез ему трофей.

Он кивнул на заднее сиденье, где лежал огромный, упакованный в подарочную бумагу пакет. – Что там? – спросила я.

– Увидишь.

Машина мягко затормозила у парадного входа частной клиники "MedSwiss". Здесь не было очередей. Не было запаха хлорки. Швейцар в ливрее открыл нам дверь, и мы вошли в холл, больше напоминающий лобби пятизвездочного отеля. Мрамор, живые орхидеи в вазонах, тихая музыка.

Нас уже ждали. Профессор Войцеховский и еще двое врачей в накрахмаленных халатах стояли навытяжку. – Дамиан Александрович, Елена Дмитриевна, – профессор склонил голову. – Доброе утро. Состояние Михаила стабильное. Показатели в норме. Мы перевели его в детское VIP-отделение час назад. Он уже позавтракал.

– Он спрашивал про меня? – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Врач на секунду замялся, бросив быстрый взгляд на Дамиана. – Он звал маму. И… спрашивал про "большого дядю". Того, который спас его от боли.

Я почувствовала, как Дамиан рядом со мной расправил плечи. Его эго только что получило инъекцию чистого эндорфина. "Большой дядя". Миша помнил.

– Ведите, – скомандовал Барский.

Мы шли по коридору, стены которого были расписаны сценами из мультфильмов. Добрые медведи, жирафы, облака. Но даже здесь Дамиан умудрялся выглядеть чужеродно. Его черный кашемировый плащ развевался при ходьбе, как мантия темного лорда, инспектирующего захваченный Диснейленд.

У двери палаты №1 я остановилась. Ноги приросли к полу. Страх накрыл меня ледяной волной. Сейчас. Сейчас я своими руками разрушу мир моего сына и построю новый. Мир, построенный на лжи.

– Лена, – голос Дамиана прозвучал у самого уха. – Не смей дрожать. Дети чувствуют страх как собаки. Улыбайся.

Он положил руку мне на поясницу. Его ладонь была горячей и тяжелой. Он не поддерживал меня – он толкал вперед.

Я набрала в грудь воздуха, натянула на лицо улыбку, от которой сводило скулы, и толкнула дверь.

Палата была огромной. Больше моей квартиры. Окно выходило в парк. Посреди комнаты стояла кровать-трансформер. На ней, обложенный подушками, сидел Миша. Он выглядел таким маленьким среди всех этих проводов и мониторов. Бледный, с синяками под глазами, в смешной больничной пижаме с зайцами. В руке он сжимал своего старого, одноглазого медведя – единственную вещь из прошлой жизни, которую нам разрешили взять.

При виде нас его личико просияло. – Мама!

– Мишутка! – я бросилась к нему, упала на колени перед кроватью, зарываясь лицом в его теплое пузико. – Мой хороший! Мой герой! Как ты? Болит?

– Чуть-чуть, – он поморщился, но тут же улыбнулся, гладя меня по голове. – Доктор дал вкусную таблетку. Сказал, я космонавт.

– Ты самый смелый космонавт в мире, – я целовала его ладошки, пытаясь сдержать слезы.

И тут взгляд Миши переместился мне за спину. Его глаза расширились. – Дядя! – выдохнул он с благоговением.

Я медленно поднялась и обернулась. Дамиан стоял в центре палаты. Он снял плащ, оставшись в темно-синем костюме. В руках он держал тот самый пакет. Он смотрел на сына. И в этот момент маска "Акулы Бизнеса"дала трещину. В его глазах не было холода. Там была… неуверенность? Великий и ужасный Барский боялся трехлетнего мальчика.

– Привет, боец, – сказал он. Голос его дрогнул, но он быстро взял себя в руки. – Как самочувствие?

– Хорошо, – Миша сел ровнее, инстинктивно копируя осанку отца. – А вы пришли меня лечить?

– Нет, – Дамиан подошел ближе. Он поставил пакет на край кровати. – Я пришел… знакомиться. Точнее, мы уже знакомы, но ты меня не помнишь.

Он посмотрел на меня. Взгляд-приказ: "Твой выход".

Я сглотнула ком в горле. Взяла Мишу за руку. – Миша, солнышко… послушай меня. Помнишь, я рассказывала тебе, что твой папа очень далеко? Что он на важной работе?

Миша кивнул. – Он капитан. Он плавает на корабле и не может звонить.

Я запнулась. Я говорила ему это? Ах да, полгода назад, когда он плакал, увидев в садике, как других детей забирают отцы.

– Да, – подхватила я, чувствуя, как ложь липкой патокой обволакивает язык. – Но он был не на корабле. Он был… на секретном задании. Он спасал мир, Миша. Поэтому он не мог приехать. Но он всегда думал о тебе.

Я повернула его лицом к Дамиану. – Миша… это твой папа. Он вернулся.

Тишина в палате стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Писк монитора отсчитывал удары сердца моего сына. Раз. Два. Три.

Миша смотрел на Дамиана. Он переводил взгляд с меня на него и обратно. В его детском мозгу происходила титаническая работа. Он сверял картинку с образом, который я рисовала ему в сказках перед сном.

Дамиан не шевелился. Он ждал вердикта.

– Папа? – тихо спросил Миша.

– Да, – хрипло ответил Дамиан. Он опустился на одно колено прямо на больничный пол, чтобы быть на одном уровне с глазами сына. – Привет, сын. Я вернулся.

Миша склонил голову набок, разглядывая его. – Ты большой, – констатировал он. – Как гора.

Дамиан усмехнулся. Искренне. – Я сильный, Миша. Чтобы защищать тебя.

– А ты привез мне подарок? – с детской непосредственностью спросил сын. – Мама говорила, папа привезет ракушку.

– Лучше, – Дамиан потянулся к пакету. – Ракушки – это для туристов. А для сына капитана…

Он достал коробку. Это был не плюшевый медведь. И не машинка. Это был точный, коллекционный макет парусника. С черными парусами, сложной оснасткой и маленькими пушками на борту. Игрушка не для трехлетки. Игрушка для мужчины. Дорогая, хрупкая, великолепная.

Но глаза Миши загорелись так, словно ему подарили настоящую звезду. – Корабль! – выдохнул он, забыв про швы на животе, и потянулся к коробке. – "Черная Жемчужина"?

– Почти, – Дамиан поставил корабль на столик, чтобы Миша мог его потрогать. – Это фрегат. Самый быстрый в мире. Мы соберем его вместе, когда ты поправишься.

Миша провел пальчиком по мачте. Потом посмотрел на Дамиана. В его глазах больше не было страха или недоверия. Он был куплен. С потрохами. Кораблем и сказкой о секретном задании.

– Папа, – сказал он уверенно. – А ты умеешь стрелять из пушки?

Дамиан засмеялся. Глубоким, грудным смехом, который преобразил его лицо, сделав его моложе лет на десять. – Умею, боец. Я научу тебя. Всему научу.

Он посмотрел на меня поверх головы сына. В его взгляде было торжество. "Видишь? – говорили его глаза. – Это было несложно. Он мой".

Я стояла в стороне, чувствуя себя лишней на этом празднике мужского единения. Мой сын только что принял чужака. Мой сын предал меня за красивый фрегат. Нет. Я одернула себя. Это ревность. Глупая, материнская ревность. Мише нужен отец. И Дамиан… он старается. По-своему, неуклюже, покупая любовь, но старается.

– Когда меня выпишут? – спросил Миша, не сводя глаз с корабля. – Я хочу домой. К маме в кроватку.

Дамиан и я переглянулись. Вот он. Второй момент истины.

– Мы не поедем в ту квартиру, Миша, – мягко сказал Дамиан. – Пока меня не было, я построил нам новый дом. Большой. Как замок. Там ты будешь жить с мамой и со мной.

– Замок? – глаза Миши округлились. – На горе?

– На небе, – серьезно ответил Дамиан. – Выше облаков. Тебе понравится.

Миша зевнул. Лекарства и эмоции брали свое. – Ладно, – пробормотал он, прижимаясь щекой к подушке, но не выпуская руку Дамиана, которую тот положил на одеяло. – Если с мамой… то ладно.

Через минуту он спал.

Дамиан осторожно убрал руку. Выпрямился. Лицо его снова стало жестким, но в уголках глаз остались лучики тепла. – Он принял меня, – констатировал он шепотом.

– Он ребенок, Дамиан, – так же тихо ответила я. – Он верит в чудо. Не разочаруй его. Если ты наиграешься в отца и бросишь его… я тебя убью. Я найду способ.

Он шагнул ко мне, взяв за локоть. – Я не бросаю то, что принадлежит мне, Лена. Никогда.

В этот момент дверь палаты открылась без стука. На пороге стояла женщина. Высокая, в безупречном бежевом костюме, с укладкой, которая стоила как моя почка. Карина. Его бывшая невеста. Та самая, которая унижала меня на корпоративе.

Она окинула взглядом палату: спящего ребенка, Дамиана, стоящего слишком близко ко мне, и меня – в моих убогих штанах и свитере.

Ее губы скривились в улыбке, полной яда. – Дамиан, дорогой. Мне сказали в приемной, что ты здесь. Я волновалась. Кто это? Твой новый благотворительный проект?

Запах её духов – резкий, сладкий, удушающий аромат туберозы и денег – ворвался в палату раньше, чем она закончила фразу. Он заполнил собой стерильное пространство, вытесняя запах лекарств и детской присыпки.

Миша завозился во сне, поморщился, словно почувствовал угрозу на инстинктивном уровне.

Дамиан среагировал мгновенно. Он не обернулся к Карине. Он сделал шаг в сторону, закрывая собой кровать сына, словно стальной щит. Его лицо, которое секунду назад светилось теплом, превратилось в каменную маску.

– Вон, – произнес он. Тихо. Голос прозвучал как щелчок затвора пистолета с глушителем.

Карина замерла. Её идеальная улыбка дрогнула, но не исчезла. Она привыкла к тому, что мир вращается вокруг её желаний, и отказ воспринимала как временную техническую ошибку.

– Дамиан, милый, ты слишком напряжен, – она сделала шаг вперед, цокая каблуками-шпильками по полу. – Я понимаю, ты занят… спасением сирот? Или это дочь твоей уборщицы?

Её взгляд – холодный, оценивающий, пустой – скользнул по мне. Она осмотрела мой растянутый бежевый свитер, мои старые брюки, мои растрепанные волосы. Я увидела в её глазах не просто презрение. Я увидела брезгливость, с какой смотрят на раздавленного таракана.

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Сжаться в атом. Исчезнуть. В этот момент я ненавидела свою одежду, свою бедность, свою беспомощность так остро, что к горлу подступила желчь.

– Карина, – Дамиан повернулся к ней всем корпусом. Он не повысил голос ни на децибел, но температура в комнате упала ниже нуля. – Ты оглохла? Или мне вызвать охрану, чтобы тебя вывели, как бродячую собаку?

Её глаза округлились. Краска отхлынула от лица, оставив два ярких пятна румян на скулах. – Как ты смеешь так со мной разговаривать? Из-за этой… этой оборванки?

Она ткнула в меня пальцем с идеальным маникюром. – Кто она, Дамиан? Твоя новая подстилка? Ты опустился до уровня обслуживающего персонала?

Я вздрогнула, словно получила пощечину. Дамиан шагнул к ней. Он двигался быстро, плавно, угрожающе. Карина инстинктивно попятилась, наткнувшись спиной на дверной косяк.

– Закрой рот, – прошипел он, нависая над ней. – И слушай внимательно, потому что я повторю это только один раз.

Он протянул руку и, не глядя, схватил меня за запястье. Рывком притянул к себе. Я ударилась о его бок, но его рука тут же обняла меня за плечи, фиксируя, прижимая, присваивая. Это было собственническое объятие. Железное. Так держат то, что готовы защищать насмерть.

– Это Елена, – произнес он, глядя Карине прямо в глаза. – И она не персонал. Она мать моего сына.

Тишина. Оглушительная, звенящая тишина. Карина моргнула. Один раз. Второй. Её мозг отказывался обрабатывать информацию. – Твоего… кого?

Дамиан кивнул на кровать, где спал Миша. – Моего сына. Михаила Дамиановича Барского. Наследника империи, которую ты так хотела получить через постель.

Взгляд Карины метнулся к ребенку. Она увидела черные волосы, разбросанные по подушке. Увидела профиль. Увидела тот самый макет корабля, стоящий на тумбочке – подарок, который стоит больше, чем её сумочка "Birkin".

Её лицо исказилось. Маска светской львицы треснула, обнажая уродливую гримасу ярости и шока. – Ты врешь… – прошептала она. – У тебя нет детей. Мы были вместе два года! Ты говорил, что чайлдфри!

– Я не хотел детей от тебя, Карина, – добил её Дамиан. Каждое слово – как гвоздь в крышку гроба. – Чувствуешь разницу?

Она задохнулась от возмущения. Перевела взгляд на меня. Теперь в её глазах была не брезгливость. В них была ненависть. Чистая, дистиллированная ненависть женщины, у которой увели приз.

– Ты… – прошипела она, глядя на меня. – Ты, дешевая дрянь… Ты его окрутила? Залетела и шантажировала?

– Охрана! – голос Дамиана, усиленный интеркомом на стене, заставил её вздрогнуть.

В коридоре послышался топот тяжелых ботинок. Через секунду в дверях выросли двое амбалов в форме клиники.

– Выведите эту женщину, – скомандовал Барский, не разжимая объятий. – И аннулируйте её пропуск. Если я увижу её ближе чем на сто метров к этой палате или к моему дому – вы все будете уволены.

– Дамиан! – взвизгнула Карина, когда охранник взял её под локоть. – Ты пожалеешь! Мой отец… пресса… я всех подниму! Я расскажу, что ты притащил в клинику какую-то нищенку и выдаешь бастарда за наследника!

– Попробуй, – Дамиан улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую я когда-либо видела. – И я опубликую счета твоего "благотворительного фонда". И видео с той вечеринки на Ибице. Рискни, Карина.

Она побелела. Охранники поволокли её к выходу. Стук её каблуков затих в конце коридора.

Дверь закрылась.

Дамиан медленно выдохнул и разжал руку, державшую мое плечо. Я пошатнулась, лишившись опоры. Ноги дрожали так, что я едва стояла.

– Ты… – я посмотрела на него. – Зачем ты это сделал? Ты объявил войну.

– Война началась три года назад, когда ты решила поиграть в прятки с судьбой, – он поправил манжет рубашки, возвращая себе невозмутимый вид, хотя я видела, как на шее бьется жилка. – Я просто сделал первый выстрел.

Он подошел к кровати Миши, поправил одеяло. Мальчик спал крепко, ничего не слыша. Счастливый в своем неведении.

– Она расскажет всем, – прошептала я. – Журналистам. Партнерам. Завтра мое лицо будет во всех таблоидах. В этом свитере!

Дамиан повернулся ко мне. В его взгляде больше не было той мягкости, с которой он смотрел на сына. Там снова был расчетливый холод.

– Именно поэтому мы едем к стилисту. Прямо сейчас. Пока Карина добежит до журналистов, ты должна выглядеть так, чтобы ни у кого не возникло сомнений: ты – королева, а не пешка.

– Я не могу оставить Мишу! – я шагнула к кровати.

– С ним останется охрана. И моя мать, – он достал телефон. – Она уже едет сюда.

– Твоя мать?! – я чуть не упала. – Та самая, которая…

– Та самая, которая мечтает о внуках больше жизни. Она будет сидеть здесь как цербер и порвет любого, кто косо посмотрит на Мишу. Включая Карину.

Он схватил меня за руку. – Идем. У нас мало времени. К вечеру ты должна превратиться из Елены Смирновой в женщину Дамиана Барского. И поверь мне, это превращение будет больнее, чем любая операция.

Мы вышли из палаты. Я оглянулась на спящего сына. Мой маленький мальчик в безопасности, но какой ценой? Я бросила себя в топку амбиций и войн этого страшного человека.

В лифте Дамиан не смотрел на меня. Он строчил сообщения, раздавал приказы, запускал механизмы. Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Уставшая, серая, в старой одежде. Это был последний раз, когда я видела эту женщину. Дамиан собирался убить её и создать новую.

Лифт дзынькнул на первом этаже. – Готова? – спросил он, протягивая руку, чтобы вывести меня к машине, где уже, возможно, дежурили первые папарацци.

Я подняла подбородок. Вспомнила глаза Карины. Вспомнила её "благотворительный проект". Злость – хорошее топливо. Лучше, чем страх.

– Я готова, – сказала я. – Сделай из меня оружие, Барский. И я уничтожу эту суку.

Дамиан усмехнулся. Впервые с уважением. – Вот это разговор. Пошли.

Глава 5. Огранка

– Ты понимаешь, что произойдет через час? – голос Дамиана нарушил вакуумную тишину салона.

Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Ногти коротко острижены, без лака, кутикула сухая. На правом запястье – след от его хватки, медленно наливающийся синевой. След собственности.

– Карина сольет информацию, – ответила я, не поднимая головы. – Скорее всего, через анонимные телеграм-каналы. "Миллиардер Барский скрывал внебрачного сына от нищей любовницы". Или что-то в этом духе.

– Хуже, – он достал планшет и открыл график котировок. – Она ударит по репутации холдинга. Она попытается выставить меня безответственным бабником, а тебя – охотницей за деньгами, которая использовала ребенка как рычаг. Акции качнутся. Совет директоров начнет задавать вопросы.

Он повернулся ко мне. В полумраке машины его лицо казалось высеченным из гранита. Ни грамма жалости. Ни капли сочувствия. Только холодный расчет полководца, оценивающего потери перед битвой.

– Чтобы выиграть эту войну, Смирнова, одной правды мало. Людям плевать на правду. Им нужна картинка.

– И какую картинку ты хочешь им продать? – я наконец посмотрела на него. Внутри меня все еще клокотала ярость после слов Карины. Эта ярость была хорошим топливом. Она выжигала страх.

– Картинку "Истинной Женщины", – отчеканил он. – Не жертвы. Не бедной родственницы. А женщины, ради которой мужчина вроде меня мог потерять голову. Ты должна выглядеть так, чтобы, глядя на тебя, ни у кого не возникло вопроса "почему она?". Чтобы вопрос был только один: "как мне стать ею?".

Машина свернула с проспекта в тихий переулок в районе "Золотого треугольника". Здесь не было кричащих вывесок. Только тяжелые дубовые двери, латунные таблички и витрины, в которых стоял один-единственный манекен, одетый в платье стоимостью в годовой бюджет небольшой африканской страны.

– Мы приехали, – Дамиан убрал планшет.

– Это магазин? – я с сомнением посмотрела на вывеску "Artur B. Private Lounge".

– Это цех, – усмехнулся он, открывая дверь. – Где из алмазного сырья делают бриллианты. Или крошку. Зависит от качества камня.

Мы вышли под дождь, но не успели промокнуть – швейцар уже держал зонт. Внутри пахло лилиями, свежесваренным кофе и химией – лаком для волос и краской. Свет был ярким, бестеневым, беспощадным. Он высвечивал каждую пору на моем лице, каждую пылинку на моем старом свитере.

Нас встретил мужчина. Высокий, худой как жердь, одетый во все черное. Его волосы были собраны в идеальный хвост, а на пальцах сверкало больше колец, чем у меня было за всю жизнь. Артур. Легенда питерского стайлинга. Человек, к которому записываются за полгода.

– Дамиан! – он раскинул руки, но обнимать Барского не решился, ограничившись легким поклоном. – Mon cher, ты сказал "срочно", и я отменил запись жены вице-губернатора. Надеюсь, причина того стоит.

Дамиан не ответил. Он просто шагнул в сторону, открывая меня. – Вот причина.

Артур замер. Его взгляд – цепкий, профессиональный, лишенный всякой деликатности – прошелся по мне как лазерный сканер. Сверху вниз. И обратно. Он обошел меня вокруг, цокая языком. Взял прядь моих волос двумя пальцами, словно это была дохлая крыса, и брезгливо отпустил.

Я стояла, сжав кулаки, и чувствовала себя лошадью на ярмарке. Мне хотелось ударить его. Или убежать. Но я вспомнила взгляд Карины. "Благотворительный проект". "Терпи, Лена. Терпи".

– Боже мой, – наконец выдохнул Артур, поворачиваясь к Дамиану. – Это что? Шутка? Пари? Ты проиграл в карты дьяволу?

– Это мать моего сына, – спокойно ответил Дамиан, садясь в кожаное кресло и закидывая ногу на ногу. – И лицо моего бренда на ближайший месяц. У тебя есть три часа, Артур. Сделай так, чтобы вечером она могла войти в Букингемский дворец, и королева попросила бы у неё автограф.

Артур застонал, театрально прижав руки к вискам. – Три часа! Да тут работы на три недели! Кожа обезвожена, волосы – солома, форма бровей – "привет из девяностых". А этот свитер… его нужно сжечь и пепел развеять над Финским заливом, чтобы не осквернять землю!

– Меньше драмы, больше дела, – Дамиан достал телефон. – Я плачу тройной тариф. За молчание – пятерной.

Артур мгновенно подобрался. Глаза хищно блеснули. – Девочки! – хлопнул он в ладоши. – Раздевайте её! В ноль! Сжигаем всё!

Ко мне подлетели три ассистентки. Меня потащили в глубину зала, за ширмы. Начался ад.

С меня стянули одежду. Всю. Оставив только в одноразовых трусиках, в которых я чувствовала себя еще более голой. Меня усадили в кресло перед огромным зеркалом. – Цвет – холодный шоколад, – командовал Артур, смешивая краску в миске. – Убираем этот дешевый рыжий пигмент. Длину – резать. Каре. Жесткое, графичное. Ей нужна шея. У неё, оказывается, есть шея, если снять этот мешок!

– Ай! – я дернулась, когда он больно дернул меня за волосы, разделяя на проборы.

– Не вертеться! – рявкнул он. – Красота требует жертв, милочка. А статус требует дисциплины.

Холодная субстанция шлепнулась на кожу головы. Запах аммиака ударил в нос. Параллельно кто-то возился с моими ногами (педикюр), кто-то – с руками. Я была похожа на машину на пит-стопе, которую разбирают механики.

Дамиан не ушел. Я видела его отражение в зеркале. Он сидел поодаль, пил эспрессо и наблюдал. Он не смотрел в телефон. Он смотрел на меня. На мое полуобнаженное тело, завернутое в пеньюар. На то, как меня "перекраивают". В его взгляде не было вожделения. Это был взгляд скульптора, который следит, как из куска глины отсекают лишнее. Контроль. Тотальный контроль над каждой стадией процесса.

– Маникюр – нюд, – бросил он, не повышая голоса, но маникюрша тут же вздрогнула и убрала красный лак. – Никаких когтей. Форма – мягкий квадрат.

– Слушаюсь, Дамиан Александрович.

– Брови, – продолжал он. – Не делайте из неё клоуна. Естественная форма.

– Ты разбираешься в бровях? – не выдержала я, глядя на него через зеркало.

– Я разбираюсь в стандартах, – ответил он. – Ты должна выглядеть дорого. А "дорого"– это когда не видно, сколько усилий потрачено.

Время тянулось, как резина. Моя голова гудела от фена. Кожу щипало от пилинга. – Теперь лицо, – Артур взял кисти. – У тебя хорошие скулы, детка. Но эти синяки под глазами… Ты что, не спишь вообще?

– У меня болел сын, – огрызнулась я.

– Горе красит только вдову на похоронах миллионера, – парировал стилист, нанося консилер. – В остальных случаях оно старит.

Через два часа я перестала чувствовать свое тело. Я была просто манекеном. – Вставай, – скомандовал Артур. – Теперь одежда.

В зал вкатили вешалку. На ней не было ничего бежевого. И ничего "уютного". Шелк. Кашемир. Кожа. Цвета: глубокий синий, изумруд, черный, белый.

– Примерь это, – Дамиан указал на брючный костюм цвета ночного неба. – И туфли.

Я взяла вешалку. Ткань была прохладной и тяжелой. Зашла в примерочную. Брюки сели идеально, словно сшитые по мне. Высокая талия, стрелки, о которые можно порезаться. Жакет – приталенный, с глубоким вырезом, который предполагал отсутствие белья или кружевной топ. Я надела его на голое тело, застегнув одну пуговицу.

Вышла. Встала на каблуки. Двенадцать сантиметров. Мой рост изменился. Моя осанка изменилась – я просто не могла сутулиться в этом костюме.

Я подошла к большому зеркалу. И замерла. Оттуда на меня смотрела… не Лена Смирнова из хрущевки. Это была хищница. Темные блестящие волосы до плеч, идеально ровные. Глаза, ставшие огромными и яркими благодаря правильному макияжу. Скулы, о которые можно порезаться. Костюм сидел как вторая кожа, подчеркивая хрупкость фигуры и одновременно придавая ей жесткость.

Я выглядела опасной. Я выглядела так, словно могла купить этот салон вместе с Артуром.

– Повернись, – голос Дамиана прозвучал хрипло.

Я медленно развернулась. Он стоял в шаге от меня. Он тоже рассматривал новую Лену. И в его глазах я увидела то, чего не было раньше. Это был не контроль. Это был голод.

– Ну как? – спросила я, чувствуя, как внутри зарождается странное, пьянящее чувство силы.

Дамиан подошел вплотную. Взял меня за лацканы жакета, чуть потянул на себя. – Ты готова, – произнес он тихо. – Карина захлебнется собственной желчью.

– А ты? – вырвалось у меня. – Ты доволен своей инвестицией?

Он скользнул взглядом по вырезу жакета, где виднелась ложбинка груди. Поднял глаза к моим губам. – Инвестиция оправдала ожидания, – он убрал прядь моих новых, шелковых волос за ухо. – Теперь осталось проверить тебя в полевых условиях.

– Куда мы едем? – спросила я, чувствуя, как его близость снова включает во мне режим "кролика перед удавом", но теперь у кролика были клыки.

– К моей матери, – ответил он, и улыбка исчезла с его лица. – И поверь мне, Лена, по сравнению с ней Карина – это безобидный котенок. Если ты пройдешь этот уровень, ты пройдешь всё.

Пока "Майбах"рассекал пробки, пробиваясь к клинике, Дамиан проводил инструктаж. Он говорил сухо, рублено, словно зачитывал тактико-технические характеристики вражеского танка.

– Элеонора Андреевна Барская. Шестьдесят два года. Вдова. Держит контрольный пакет акций нашего медиа-холдинга. Не повышает голос. Никогда. Если она начинает говорить шепотом – беги.

Я нервно поправила манжет жакета, который стоил дороже, чем вся мебель в моей квартире. Ткань холодила кожу, напоминая, что это не одежда, а сценический костюм. – Она знает про меня? – спросила я, глядя на свое отражение в темном стекле. Оттуда на меня смотрела незнакомая, красивая и очень жесткая женщина.

– Она знает факты. Я скинул ей результаты ДНК-теста. Для неё кровь – это религия. Миша для неё – святыня, потому что он Барский. А ты… – он сделал паузу, оценивающе скользнув взглядом по моему профилю. – Ты для неё пока что "биологический контейнер", который посмел скрыть актив семьи.

– Очаровательно, – фыркнула я. – Звучит как начало прекрасной дружбы.

– Мне не нужна ваша дружба, Лена. Мне нужен нейтралитет. Она сожрала Карину за полгода, хотя у той был папа-министр. Тебя она попробует на зуб в первые пять минут. Твоя задача – не сломаться. Не оправдываться. И не пытаться ей понравиться. Просто будь матерью наследника. Этот статус в её системе координат неприкосновенен.

Машина остановилась у входа в клинику. На этот раз швейцар открыл мне дверь с поклоном на пять сантиметров ниже, чем утром. "Armor works", – подумала я. Одежда меняет не только тебя, она меняет гравитацию вокруг.

Стук моих новых шпилек по мрамору холла звучал как автоматная очередь. Я шла рядом с Дамианом, стараясь копировать его походку – уверенную, размашистую, хозяйскую. – Спину, – шепнул он мне, не поворачивая головы. – Выше подбородок. Ты несешь корону, а не ведро с водой.

Мы поднялись на этаж VIP-отделения. Охранники у двери палаты №1 вытянулись в струнку. – Элеонора Андреевна внутри? – спросил Дамиан. – Да, босс. Читает сказки.

Дамиан положил руку мне на талию. Это был жест поддержки и одновременно предупреждения: "Не отступать". Он толкнул дверь.

Палата изменилась. Исчез запах лекарств. Теперь здесь пахло французскими духами "Chanel No. 5"– тяжелый, альдегидный аромат старых денег. На тумбочке стояла огромная ваза со свежими белыми розами (откуда они взялись?). А в кресле у кровати сидела Она.

Элеонора Андреевна Барская выглядела так, словно сошла с обложки журнала "Vogue"для тех, кому за шестьдесят и у кого есть личный остров. Идеальная укладка "холодная волна", жемчужное ожерелье на строгом твидовом костюме, прямая, как струна, спина. В руках она держала книгу. Миша слушал её, открыв рот.

При нашем появлении она медленно закрыла книгу и отложила её на столик. Повернула голову. Её глаза были такими же серыми, как у Дамиана и Миши. Фамильная сталь.

– Дамиан, – произнесла она. Голос был низким, глубоким, с едва заметной хрипотцой курильщицы. – Ты опоздал на семь минут.

– Дела, мама, – Дамиан подошел и поцеловал воздух рядом с её щекой. – Знакомься. Это Елена.

Она не встала. Она просто перевела взгляд на меня. Это был рентген. Она просветила мой новый костюм от Артура, мою идеальную укладку, мой макияж. Я физически почувствовала, как она сдирает с меня эту дорогую шелуху, добираясь до сути. До девочки из хрущевки.

Я выдержала взгляд. Не опустила глаза. Вспомнила слова Дамиана: "Ты мать наследника". – Добрый вечер, Элеонора Андреевна, – произнесла я ровно.

– Елена… – она покатала мое имя на языке, словно проверяя на вкус, нет ли яда. – Смирнова, если не ошибаюсь?

– Скоро Барская, – вмешался Дамиан, кладя руку мне на плечо. – Мы подали документы. Миша получит мою фамилию, а Лена переезжает к нам.

Бровь Элеоноры Андреевны взлетела вверх на миллиметр. Это было максимальное проявление эмоций, которое она себе позволила. – Вот как. Стремительно.

Она наконец перевела взгляд на Мишу, который смотрел на нас с радостной улыбкой. – Мама! – крикнул он. – Смотри, бабушка читает про рыцарей!

Слово "бабушка"из его уст прозвучало сюрреалистично. Железная Леди и "бабушка". Но лицо Элеоноры Андреевны смягчилось. Лед в глазах подтаял. Она протянула руку в перчатке (она была в перчатках в помещении!) и поправила одеяло внуку. – Он чудесный, Дамиан. Умный. Развитый. И копия твоего отца.

Затем она снова посмотрела на меня. Лед вернулся. – Вы хорошо за ним ухаживали, милочка. Вопреки… обстоятельствам. СБ доложила мне, в каких условиях рос мальчик. Грибок на стенах. Сквозняки.

Удар под дых. Она знала всё. Я сжала зубы. – Я любила его, – ответила я тихо, но твердо. – Любовь не зависит от квадратных метров. И он жив, здоров и счастлив. Это моя заслуга.

Тишина повисла в палате. Дамиан напрягся рядом со мной, готовый вмешаться. Но Элеонора Андреевна вдруг… улыбнулась. Едва заметно, уголками губ.

– У вас есть зубы, – констатировала она. – Это хорошо. В нашей семье беззубых съедают до десерта. Костюм вам идет, кстати. Работа Артура? Узнаю почерк. Немного агрессивно, но для вашего типажа – сойдет.

Она грациозно поднялась с кресла. – Я уезжаю. У меня совет попечителей в опере. Дамиан, завтра жду вас обоих на обед. Обсудим… стратегию защиты от прессы. Карина уже начала лить грязь, мне звонили из "Tatler".

Она подошла ко мне. Остановилась так близко, что я почувствовала запах её духов – сложный, винтажный, подавляющий. – Не думайте, что я вас приняла, Елена, – прошептала она так, чтобы не слышал Миша. – Вы украли у меня три года жизни моего внука. Я этого не прощу. Но вы мать. А Барские своих не бросают. Не позорьте моего сына – и мы, возможно, поладим.

Она кивнула Дамиану и вышла из палаты, оставив после себя шлейф "Шанель"и ощущение, что нас только что переехал асфальтоукладчик, но очень вежливо.

– Фух, – выдохнул Дамиан, ослабляя узел галстука. – Ты жива?

– Кажется, да, – я прижала руку к груди. Сердце колотилось как бешеное. – Она… мощная.

– Она монстр, – поправил он с ноткой гордости. – Но теперь она наш монстр. Ты прошла тест, Смирнова. Она пригласила на обед. Это значит, тебя впустили в ближний круг.

Я подошла к кровати Миши. Сын смотрел на меня с легким недоумением. – Мама? – он потрогал мой шелковый рукав. – Ты такая… гладкая. И волосы другие. Ты принцесса теперь?

Я улыбнулась, глотая ком в горле. Наклонилась и поцеловала его в макушку. – Нет, зайчик. Я теперь рыцарь. В доспехах.

Дамиан подошел с другой стороны. Мы стояли над кроватью нашего сына, как две башни, охраняющие сокровище. – Мы забираем его завтра утром, – сказал он. – Врачи дали добро. Палата в пентхаусе готова. Няня из агентства приедет к девяти.

– Няня? – я вскинулась. – Я сама буду…

– Ты будешь занята, – перебил он. – Завтра у нас интервью для "Forbes Life". Эксклюзив. "Возвращение блудного отца и его тайная любовь". Мы должны опередить Карину и задать свой нарратив.

Он взял мою руку и поднес к губам. Поцеловал костяшки пальцев – жест, от которого у меня подкосились ноги. – Готовься, Лена. Сегодня была разминка. Завтра начинается настоящее шоу.

Я посмотрела в его глаза. Там горел азарт охотника. Я была в его команде. В его постели (пока фигурально). В его доме. Я стала частью империи Барских. И назад дороги не было.

– Я готова, – ответила я, и на этот раз мой голос не дрогнул. – Давай сыграем в эту игру, Дамиан. Но запомни: если я выиграю… приз будет мой.

– Какой приз? – он прищурился.

– Моя свобода.

Он рассмеялся. Тихо, хрипло, интимно. – Мечтай, Смирнова. Мечтай.

Глава 6. Под прицелом

Я думала, что знаю, что такое яркий свет. Я ошибалась. Настоящий свет – это не операционная лампа и не софиты в салоне Артура. Настоящий свет – это тысячи вспышек, которые взрываются одновременно, превращая пасмурное питерское утро в стробоскопический ад.

Стоило стеклянным дверям клиники разъехаться в стороны, как на нас обрушилась стена звука. Щелчки затворов слились в единый треск, похожий на стрёкот гигантских механических цикад. Выкрики журналистов, смешанные с шумом дождя, напоминали гул разъяренного улья.

– Мистер Барский! Сюда! – Кто эта женщина?! – Это правда, что у вас есть сын? – Елена! Посмотрите в камеру! Елена!

Я инстинктивно дернулась назад, в спасительную тень холла. Мой новый кашемировый костюм цвета слоновой кости вдруг показался мне бумажным. Он не защищал. Он был мишенью.

– Не останавливайся, – голос Дамиана прозвучал у самого уха, спокойный и жесткий, как бетонная свая. – Улыбайся. Ты счастлива. Мы везем сына домой.

Он шел слева от меня, держа на руках Мишу. Сын был завернут в синий плед так, что видна была только макушка в смешной шапке с помпоном. Лицо ребенка было прижато к широкому плечу отца, спрятано от хищных глаз толпы.

Дамиан свободной рукой обхватил меня за талию, прижимая к своему боку. Его пальцы впились в ткань пальто, направляя, удерживая, не давая сбежать. Мы двигались единым монолитом. Живой таран, пробивающийся сквозь стену любопытства и жадности.

– Охрана, коридор! – рявкнул начальник СБ Дамиана, и четверо амбалов начали оттеснять репортеров, создавая узкий проход к машине.

– Мама, почему они кричат? – глухо спросил Миша из своего укрытия. В его голосе звенели слезы. Он боялся громких звуков.

– Это игра, боец, – ответил за меня Дамиан, не замедляя шага. – Мы секретные агенты. Нас раскрыли. Наша задача – добраться до базы незамеченными. Не поднимай голову.

Мы вышли под дождь. Вспышки ослепляли. Я чувствовала себя слепым котенком, которого тащат за шкирку. "Не моргай. Не сутулься. Улыбайся". Я растянула губы в улыбке, которая, наверное, больше походила на оскал черепа.

– Дамиан Александрович! Комментарий для "Life"! Вы подтверждаете слухи о шантаже? – Елена, вы работали уборщицей в его офисе?

Вопрос прилетел откуда-то справа, грязный, липкий. Я споткнулась. Дамиан резко остановился. На долю секунды. Он повернул голову в сторону кричавшего – рыжего парня с микрофоном. Взгляд Барского был таким ледяным, что парень поперхнулся и опустил камеру. Дамиан ничего не сказал. Он просто уничтожил его взглядом и двинулся дальше.

Водитель Константин распахнул заднюю дверь "Майбаха". Мы нырнули внутрь, как в спасательную капсулу. Дверь захлопнулась, отсекая шум. Тонировка скрыла нас от мира.

Только тогда я смогла выдохнуть. Воздух со свистом вырвался из легких. Руки тряслись так, что я сцепила их в замок. – Господи… они же звери.

– Они стервятники, – поправил Дамиан, устраивая Мишу поудобнее на своих коленях. – Они питаются падалью. Если ты жива и здорова – ты им не интересна. Им нужна драма. Кровь. Грязь.

Миша выбрался из пледа, растрепанный, с красными щеками. – Мы на базе? – спросил он, озираясь по сторонам.

– Мы в капсуле, – Дамиан поправил ему шапку. – Летим на базу. Ты молодец, сын. Не выдал себя.

Миша просиял. Для него это было приключение. Для меня – публичная казнь.

Машина тронулась, раздвигая толпу бампером. Я видела через стекло перекошенные лица людей, пытающихся заглянуть внутрь. – Они назвали меня уборщицей, – прошептала я, глядя на свои идеальные ногти. – Карина постаралась.

– Пусть называют хоть Папой Римским, – Дамиан достал из кармана влажную салфетку и вытер маленькую каплю дождя со щеки Миши. – Через два часа выйдет интервью в "Forbes". Там будет наша версия. Остальное станет неважным.

– Ты уверен? – я посмотрела на него. Он казался несокрушимым. Ни одна вспышка не заставила его моргнуть.

– Я контролирую рынок, Лена. Я могу обвалить валюту одной фразой. Неужели ты думаешь, я не справлюсь с кучкой сплетников?

Мы ехали молча. Миша прилип носом к стеклу, разглядывая капли дождя. Дамиан проверял почту. А я пыталась собрать себя по кусочкам. Я теперь публичная персона. Мое прошлое перекапывают сотни ищеек. Моя "хрущевка", мои долги, мои оценки в школе – все это скоро вывалят на всеобщее обозрение.

"Майбах"заехал на подземную парковку Башни Федерации. Снова лифт. Снова взлет на 95-й этаж. Уши заложило. Миша испуганно схватил меня за руку. – Ушки болят!

– Глотай, – скомандовал Дамиан. – Как будто пьешь водичку. Вот так.

Двери открылись. Мы вошли в пентхаус. Вчера я была здесь ночью, и город внизу был просто россыпью огней. Сегодня, при свете дня, вид был еще более ошеломляющим. Облака плыли прямо перед окнами. Москва лежала внизу серой, огромной картой.

Миша замер на пороге, выронив своего медведя. – Ого… – выдохнул он. – Мы на небе?

– Почти, – Дамиан подтолкнул его вперед. – Иди, посмотри. Окна не открываются, стекло бронированное. Можно трогать.

Миша побежал к окну, забыв про боль в животе. Он прижался ладошками к стеклу, глядя вниз с высоты птичьего полета. – Мама! Машинки как муравьи!

Я улыбнулась, глядя на его восторг. Ради этого стоило терпеть вспышки. Ради этого стоило терпеть Дамиана.

– Ему нравится, – тихо сказал Барский, вставая рядом со мной. – Я же говорил.

– Это пока он не захочет погулять во дворе, – парировала я. – Здесь нет песочницы, Дамиан. И нет других детей.

– Мы решим этот вопрос. Я куплю частный детский сад на первом этаже башни, если понадобится.

В этот момент из глубины гостиной, из зоны, где стояли диваны, поднялась женщина. Строгая, в очках, с планшетом в руках. За ней стояли двое мужчин с камерами и осветительным оборудованием, которые они уже успели расставить вокруг камина.

Идиллия "возвращения домой"рассыпалась в прах. Наш дом был не крепостью. Он был съемочной площадкой.

– Дамиан Александрович! – женщина шагнула навстречу, профессионально улыбаясь. – Елена Дмитриевна! Поздравляю с выпиской наследника! Мы готовы. Свет выставлен. Визажист ждет в гримерной.

Я застыла. – Уже? – я повернулась к Дамиану. – Мы только вошли! Миша устал! Ему нужно поесть, полежать…

– У нас жесткий тайминг, Лена, – голос Дамиана снова стал металлическим. – Номер сдается в печать в четыре. Мы должны успеть.

Он подошел к женщине. – Алина, дай нам десять минут. Елена переоденется. Мишу покормит няня – она уже здесь?

– Да, в детской.

– Отлично. Лена, – он посмотрел на меня. Взгляд не терпел возражений. – Иди наверх. Там на кровати лежит платье. Белое. Надевай его.

– Белое? – я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает истерика. – Символ невинности? Или капитуляции?

– Символ чистоты, – отрезал он. – И новой жизни. Не спорь при посторонних. Иди.

Он подошел к Мише, который с интересом разглядывал дядей с камерами. – Боец, сейчас тебя покормят вкусной кашей, а потом мы сделаем несколько красивых фотографий. Ты любишь фотографироваться?

– Не люблю кашу, – насупился Миша.

– Это специальная космическая каша. От нее растут мышцы. Как у Халка.

Миша задумался. – Зеленая?

– Если захочешь – покрасим, – Дамиан подмигнул ему и жестом подозвал няню – женщину средних лет в униформе, которая материализовалась из коридора.

Меня мягко, но настойчиво оттеснили от сына. Няня увела Мишу наверх. Журналистка Алина начала объяснять Дамиану концепцию кадра.

Я стояла посреди гостиной, чувствуя себя реквизитом, который временно поставили не на ту полку. "Десять минут". Я поднялась по лестнице. Ноги были тяжелыми, как свинец. В спальне на кровати лежало платье. Белое, кашемировое, с высоким горлом и длинными рукавами. Целомудренное. Дорогое. Платье идеальной жены и матери.

Рядом лежала бархатная коробочка. Я открыла её. Кольцо. Огромный бриллиант огранки "изумруд". Чистой воды, карата на три, не меньше.

Записка под коробкой, написанная размашистым почерком Дамиана: "Надень на безымянный палец левой руки. Для кадра. И навсегда. Д."

Я смотрела на сверкающий камень. Он был холодным и прекрасным. Это была не любовь. Это был контракт, отлитый в платине. Я надела кольцо. Оно село как влитое. Тяжелое. Как кандалы.

– Елена Дмитриевна? – в дверь постучали. – Визажист готов.

Я закрыла коробочку. Подошла к зеркалу. В отражении на меня смотрела женщина, у которой было все, о чем мечтают миллионы. И глаза которой кричали о помощи.

– Я иду, – сказала я своему отражению. – Шоу должно продолжаться.

Стеклянные ступени лестницы были скользкими, или это у меня вспотели ладони? Я спускалась медленно, держась за холодные перила так, словно это был поручень на "Титанике".

Внизу царила суета. Ассистенты двигали отражатели, визажист раскладывала кисти на журнальном столике за десять тысяч евро, фотограф щелкал затвором, проверяя свет. Но стоило мне появиться на лестничном пролете, как шум стих. Один за другим они поднимали головы.

Первым замолчал фотограф. Потом замерла Алина, державшая диктофон у рта. Последним обернулся Дамиан.

Он стоял у камина, опираясь локтем о каминную полку. В той же белоснежной рубашке, но теперь с расстегнутым воротом и закатанными рукавами – образ "расслабленного хозяина жизни". Его взгляд встретился с моим. И в нем я не увидела привычного холода или расчета. Там вспыхнуло что-то темное, голодное. Он смотрел на меня так, как мужчина смотрит на женщину, которую собирается раздеть.

Конечно, это была игра. Я знала это. Он вживался в роль влюбленного жениха. Но от этого взгляда у меня по спине побежали мурашки, а соски под тонким кашемиром предательски отвердели.

– Боже мой… – выдохнула Алина. – Дамиан, ты прятал это сокровище три года? Я начинаю понимать твою паранойю.

Дамиан оттолкнулся от камина и пошел мне навстречу. Он встретил меня у подножия лестницы, протягивая руку. – Ты прекрасна, – произнес он. Громко. Чтобы слышали все.

Я вложила свою ладонь в его. Кольцо с огромным бриллиантом сверкнуло в свете софитов, пуская зайчики по стенам. – Я старалась, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он притянул меня к себе, обнимая за талию. Его ладонь легла на поясницу, обжигая сквозь ткань платья. – Садитесь, пожалуйста, – скомандовала Алина, указывая на диван. – Дамиан, ближе к ней. Елена, положите руку ему на колено. Да, вот так. Чтобы кольцо было в кадре.

Мы сели. Я чувствовала бедро Дамиана, прижатое к моему. Его тепло просачивалось в меня, дурманя, сбивая настройки. Я должна была думать о легенде, о датах, о лжи, которую мы сочинили в машине. Но я думала только о том, как пахнет его кожа.

– Итак, – Алина включила диктофон. Её улыбка была профессиональной, но глаза оставались цепкими, как у хищной птицы. – Давайте начнем с главного вопроса, который сейчас волнует весь светский Петербург. Ребенок. Ему три года. Почему вы скрывали его?

Дамиан переплел свои пальцы с моими. – Безопасность, Алина. Ты знаешь мой бизнес. У меня много друзей, но врагов еще больше. Когда Лена сказала мне, что беременна, я принял решение. Жесткое решение. Вывезти их из страны. Спрятать. Пока я не зачищу поле.

– Вывезти? – бровь Алины изогнулась. – Но наши источники утверждают, что Елена жила здесь. В… скажем так, не самом элитном районе.

У меня перехватило дыхание. Она копала. Карина уже слила информацию.

– Ваши источники устарели, – спокойно парировал Дамиан, даже не моргнув. – Лена жила там неделю. Перед переездом сюда. Она сентиментальна. Хотела попрощаться с квартирой, где прошло её детство, пока я готовил пентхаус к их прибытию. Это была её прихоть. Я не мог отказать.

Он посмотрел на меня с такой нежностью, что я почти поверила. – Правда, милая?

– Да, – подхватила я, включаясь в игру. – Я… я очень привязана к старому дому. Там пахнет бабушкиными пирогами. Дамиан ругался, боялся за нас, но я упрямая.

– О, я вижу, – Алина усмехнулась, делая пометку в блокноте. – А как вы познакомились? Золушка и Принц… Это так романтично, но так неправдоподобно в наших реалиях. Где вы встретились? В библиотеке?

– На форуме, – ответила я правду. Самую безопасную ложь всегда строят на фундаменте из правды. – Я была волонтером. Дамиан был спикером.

– Я увидел её в толпе, – перебил Дамиан, и его голос стал ниже, интимнее. Он начал поглаживать большим пальцем внутреннюю сторону моего запястья, там, где билась жилка. Этот ритмичный, медленный жест гипнотизировал. – Она не смотрела на меня как на "кошелек". Она смотрела как на человека, который несет чушь со сцены.

Алина рассмеялась. – И ты решил её завоевать?

– Я решил, что она будет моей. Сразу. В тот же вечер.

– Но почему тогда тайна? Почему не свадьба сразу?

– Потому что я испугалась, – вступила я. Это была моя партия. Моя боль, завернутая в красивую обертку. – Его мир… он страшный, Алина. Камеры, охрана, конкуренты. Я была обычной студенткой. Я не была готова стать мишенью. Когда я узнала о ребенке… я запаниковала. Я хотела, чтобы у сына было нормальное детство. Без телохранителей за спиной.

Я подняла глаза на Дамиана. – Я бежала от тебя, Дамиан. Не потому что не любила. А потому что любила слишком сильно и боялась, что твой мир сломает нас.

В комнате повисла тишина. Даже фотограф перестал щелкать. Мои слова прозвучали слишком искренне. Потому что это была правда. Я действительно боялась его мира. Дамиан смотрел на меня. В глубине его глаз что-то дрогнуло. Он не ожидал такой подачи.

– Но теперь ты здесь, – тихо сказал он. – Ты перестала бояться?

– Нет, – я сжала его руку. – Я просто поняла, что без тебя страшнее.

– Стоп! – крикнул фотограф. – Гениально! Держите этот взгляд! Не двигайтесь!

Вспышка. Еще одна. Мы застыли, глядя друг другу в глаза. Я видела в его зрачках свое отражение – красивую женщину в белом, которая лжет так вдохновенно, что сама начинает верить.

– Отлично, – Алина выключила диктофон. Она выглядела довольной. – Это будет бомба. "Любовь вопреки страху". Заголовок я уже придумала. Дамиан, ты везучий сукин сын. Она настоящая.

– Я знаю, – он поднес мою руку к губам и поцеловал ладонь. – Поэтому я никому её не отдам.

Через час квартира опустела. Съемочная группа исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя запах озона от вспышек и недопитый кофе. Няня увела Мишу гулять в зимний сад на крыше (да, там был сад).

Мы остались одни в огромной гостиной. Тишина давила на уши. Я сидела на диване, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя опустошение и дрожь в руках. Кольцо на пальце казалось стопудовым.

Дамиан стоял у окна, глядя на город. Он расстегнул еще одну пуговицу на рубашке, словно ему не хватало воздуха.

– Ты была убедительна, – произнес он, не оборачиваясь. – "Любила слишком сильно". Хорошая фраза. Трогательная. Целевая аудитория домохозяек будет рыдать.

В его голосе звучала насмешка. Он снова надел броню цинизма. Меня это задело. Я выложила ему душу (пусть и в отредактированной версии), а он оценил это как удачный маркетинговый ход.

– Я старалась отработать твой гонорар, – холодно ответила я, снимая кольцо. – Вот. Реквизит можно вернуть в сейф.

Я положила кольцо на стеклянный столик. Звук металла о стекло был резким и неприятным.

Дамиан обернулся. Посмотрел на кольцо, потом на меня. – Оставь его.

– Зачем? Шоу закончилось. Зрители разошлись.

– Шоу только начинается, Лена, – он подошел к столику, взял кольцо и повертел его в пальцах. Бриллиант вспыхнул холодным огнем. – Журнал выйдет завтра. Послезавтра нас пригласят на благотворительный бал. Через неделю – на открытие галереи. Ты не можешь носить кольцо только перед камерами. Следы от загара, – он усмехнулся, – выдадут фальшь. Люди замечают мелочи.

Он подошел ко мне вплотную. Взял мою левую руку. – Надень.

– Оно тяжелое, – я попыталась отдернуть руку. – Оно давит.

– Привыкай. Тяжесть – это признак ценности. Легкие вещи ничего не стоят.

Он насильно, но без боли, надел кольцо обратно мне на палец. Его прикосновение снова вызвало ток. Мы были слишком близко. Я чувствовала запах его тела, смешанный с запахом моего парфюма, который остался на его рубашке после наших "объятий"на камеру.

– Ты хорошо сыграла страсть, – вдруг сказал он, глядя мне в губы. – Даже я почти поверил.

– Я хорошая актриса, – прошептала я, чувствуя, как пересыхает во рту. – Ты сам это сказал.

– Актриса… – он провел костяшками пальцев по моей щеке. – А дрожь тоже была по сценарию? И пульс? Я чувствовал, как у тебя бьется сердце, Лена. Оно колотилось как у птицы.

– Я волновалась. Это было мое первое интервью.

– Врешь, – он наклонился ниже. – Ты реагируешь на меня. Твое тело реагирует. Ты можешь врать словами, но биохимия не врет.

– Не надо, – я уперлась ладонями ему в грудь. – Мы договорились. Это сделка. Фиктивный брак.

– Фиктивный брак не исключает… бонусов, – его голос упал до низкого рокота. – Мы взрослые люди. Мы живем под одной крышей. У нас есть сын. И между нами искрит так, что скоро пробки выбьет. Зачем сопротивляться?

– Потому что я не хочу быть очередной галочкой в твоем списке! – выпалила я. – Ты купил меня как мать для Миши. Не пытайся купить меня как любовницу. На это у тебя денег не хватит, Барский.

Его глаза вспыхнули. Яростью? Восхищением? Он резко отстранился.

– Цену набиваешь? – усмехнулся он зло. – Хорошо. Я люблю сложные сделки.

Он развернулся и пошел к лестнице. – Ужин в семь. Будь готова. И кольцо не снимай. Даже в душе. Теперь это часть твоего тела.

Он ушел, оставив меня одну в пустой гостиной с кольцом, которое жгло палец, и с сердцем, которое, предательски стуча, хотело, чтобы он не уходил.

Глава 7. Бал монстров

"Она похожа на ангела, но глаза у неё хитрые. Точно окрутила его пузом!"– Lana_Beauty. "Какой мужчина… И достался этой серой мыши. Где справедливость?"– Kisa1990. "Красивая история. Я плакала. Счастья вам!"– Svetlana_V.

Я отложила планшет на туалетный столик, чувствуя, как от ряби букв начинает тошнить. Статья в Forbes Lifeвисела в топе новостей уже третий день. Фотография, где мы с Дамианом смотрим друг на друга с "неподдельной страстью", разлетелась по всем пабликам. Нас называли "Парой года", "Золушкой и Чудовищем", "Аферой века". Мир разделился на два лагеря: тех, кто верил в сказку, и тех, кто жаждал увидеть, как карета превратится в тыкву.

– Не читай это, – голос Дамиана заставил меня вздрогнуть.

Я не слышала, как он вошел. В этом доме ковры были слишком толстыми, а его шаги – слишком кошачьими. Я посмотрела в зеркало. Он стоял у меня за спиной, уже одетый в смокинг. Черный бархат, идеальная белая сорочка, бабочка, развязанная и небрежно висящая на шее. Он выглядел как Джеймс Бонд, который только что выиграл казино и теперь собирается убить главного злодея.

– Они ненавидят меня, – констатировала я, глядя на свое отражение.

– Они завидуют, – поправил он. – Ненависть – это активное чувство. А это – просто шум. Белый шум неудачников, которые сидят на диване в растянутых трениках и учат миллиардеров жить.

Он подошел ближе, положив руки мне на плечи. Его пальцы были прохладными. – Встань.

Я послушно поднялась. Шелк халата скользнул по коже. Сегодня вечером я должна была сиять. Это был Благотворительный Зимний Бал – главное событие светского сезона Петербурга. Место, где бриллианты измеряют на вес, а репутацию могут уничтожить одним поднятием брови.

– Платье, – Дамиан щелкнул пальцами.

Ассистентка Артура (стилист прислал свою команду на дом) выкатила вешалку. Чехол с шорохом упал на пол. Я затаила дыхание.

Это было не платье. Это был жидкий металл. Ткань цвета расплавленного серебра, тяжелая, струящаяся. Глубокое декольте, открытая спина до самого копчика и разрез, который начинался от бедра.

– Это… слишком, – прошептала я. – Я буду в нем голая.

– Ты будешь в нем моя, – Дамиан взял платье с вешалки. – Никакого белья. Ткань должна скользить по коже.

Я вспыхнула. – Дамиан, там будут сотни людей! Партнеры, твоя мать…

– Моя мать одобрила эскиз, – отрезал он. – Это не пошлость, Лена. Это власть. Ты входишь в зал, и все мужчины хотят тебя, а все женщины хотят тебя убить. Но никто не смеет подойти, потому что на твоем пальце – моё кольцо, а на твоей шее…

Он достал из бархатного футляра колье. Сапфиры. Темно-синие, почти черные, в обрамлении бриллиантов. Они выглядели тяжелыми и холодными, как ошейник королевы.

– Повернись.

Я сбросила халат. Осталась стоять обнаженной, прикрываясь руками. Стыд обжег щеки, но Дамиан смотрел на меня не с вожделением (хотя зрачки его расширились), а с тем же скульптором в глазах. Он помог мне войти в платье. Шелк обволок тело, как вторая кожа. Ткань была прохладной, но мгновенно нагрелась от моего тела.

Дамиан застегнул молнию. Его пальцы коснулись моей голой спины, проведя линию вдоль позвоночника. Я выгнулась навстречу этому прикосновению против воли. Тело предавало меня. Оно помнило его запах, его тепло, и отчаянно хотело сократить дистанцию.

Он развернул меня к зеркалу и застегнул колье на шее. Холодные камни легли в ямку между ключицами. – Идеально, – прошептал он мне на ухо. – Ты похожа на клинок. Острый, холодный и смертельно опасный.

Я смотрела на женщину в зеркале. Серебряная статуя с темно-синими глазами и красными губами. Это была не я. Лена Смирнова умерла неделю назад в больничном коридоре. Это была Елена Барская. Проект. Оружие.

– Миша спит? – спросила я, цепляясь за единственную реальность.

– Да. Мама читает ему про короля Артура. Она, кажется, решила вырастить из него монарха к пяти годам.

– Поехали, – я глубоко вздохнула. – Чем раньше начнем, тем раньше это закончится.

В "Майбахе"царил полумрак. Город за окном был украшен к Новому году – гирлянды, елки, сверкающие витрины. Но для меня это были декорации к фильму ужасов.

Дамиан налил мне шампанского из встроенного бара. – Выпей. Тебе нужно расслабить мышцы лица. Ты слишком зажата.

Я сделала глоток. Пузырьки ударили в нос. – Кто там будет? Кроме твоей матери?

– Все, – коротко ответил он. – Мэр. Губернатор. Владельцы заводов, газет, пароходов. И, конечно, "змеиный клубок"– подруги Карины.

– Она тоже будет?

– Разумеется. Её фонд – один из организаторов. Она не упустит шанса плюнуть тебе в спину.

Он взял мою руку, переплетая пальцы. Его большой палец поглаживал костяшки, успокаивая. – Слушай меня внимательно, Лена. Ты ни перед кем не оправдываешься. Ты не опускаешь глаза. Если кто-то спросит про твое прошлое – ты улыбаешься и говоришь: "Это было так давно, что кажется другой жизнью". Если спросят про Мишу – "Он копия отца, такой же гений".

– А если спросят про тебя?

– "Он делает меня счастливой каждую минуту", – продиктовал он, глядя мне в глаза. – И смотри на меня так, как смотрела во время интервью. С обожанием.

– С ужасом? – уточнила я.

Он усмехнулся. – Граница между ужасом и восторгом очень тонкая. Главное – интенсивность.

Машина замедлила ход. Мы подъехали к Константиновскому дворцу. Красная дорожка. Оцепление. Сотни камер. Охранники в парадной форме открывали двери подъезжающих лимузинов. Вспышки сливались в сплошное море огня.

– Твой выход, – сказал Дамиан. – Помни: ты не Золушка. Ты Хозяйка Медной Горы. У тебя сердце из камня, а нервы из стали.

Дверь открылась. Холодный зимний воздух ударил в лицо. Гул толпы нарастал. Дамиан вышел первым. Застегнул пиджак. Поправил манжеты. Протянул мне руку.

Я вложила свои пальцы в его ладонь. Сделала вдох. И шагнула в свет.

Вспышки ослепили. – Барский! Сюда! – Елена! Платье! Кто дизайнер?! – Посмотрите налево!

Мы шли по красной дорожке. Я чувствовала каждый взгляд, направленный на меня. Они оценивали. Они искали изъяны. Они ждали, что я споткнусь. Но я шла, опираясь на руку Дамиана, и чувствовала странную, злую силу. Это платье было броней. Эти сапфиры были щитом. А мужчина рядом был самым опасным хищником в этом лесу, и он был на моейстороне.

Мы вошли в огромный бальный зал. Хрустальные люстры, золото, живая музыка, сотни людей в смокингах и вечерних платьях. Гул голосов стих, стоило нам появиться на верхней ступени мраморной лестницы. Все головы повернулись к нам.

– Улыбайся, – шепнул Дамиан, прижимая меня к себе. – Шоу начинается.

К нам уже спешила распорядительница бала, а за её спиной я увидела знакомое лицо. Карина. Она была в кроваво-красном платье. Она стояла в окружении свиты из трех одинаково "сделанных"блондинок и смотрела на нас с бокалом шампанского в руке. Её взгляд обещал не просто скандал. Он обещал публичную казнь.

– Дыши, – скомандовал Дамиан. – Первый танец наш.

Он повел меня вниз по лестнице, прямо в центр зала, прямо навстречу "акулам". Я чувствовала, как разрез на моем платье распахивается при каждом шаге, обнажая ногу. Я видела, как мужчины провожают меня голодными взглядами, а женщины поджимают губы.

– Барский, – прогремел бас. К нам подошел грузный мужчина с седыми усами. Губернатор. – А вот и виновник торжества! А это, я полагаю, та самая Елена Прекрасная?

– Добрый вечер, Виктор Петрович, – Дамиан пожал ему руку. – Позвольте представить. Моя спутница и мать моего сына. Елена.

Губернатор взял мою руку и, к моему ужасу, поцеловал её. Его усы щекотали кожу. – Очарован. Весь город только о вас и говорит. Скрывать такую жемчужину – преступление, Дамиан!

– Я исправляюсь, – улыбнулся Барский.

Пока мужчины обменивались любезностями, я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Спиной. Жгучий, неприятный. Я слегка повернула голову.

У колонны стоял мужчина. Лет сорока. Подтянутый, в идеальном смокинге, но с каким-то… волчьим выражением лица. Он не смотрел на Дамиана. Он смотрел только на меня. И в его глазах не было любопытства или похоти. Там было узнавание.

Я похолодела. Я его не знала. Но он смотрел так, словно знал меня. ТУ меня. Лену из хрущевки. Или Лену-студентку.

– Кто это? – шепнула я Дамиану, сжимая его локоть.

Дамиан проследил за моим взглядом. Его лицо мгновенно стало жестким. – Игнорируй, – отрезал он. – Это Волков. Мой главный конкурент. И человек, который очень хотел бы найти на меня компромат. Не смотри на него.

Волков поднял бокал, салютуя нам, и его губы растянулись в улыбке, от которой мне захотелось спрятаться за спину Дамиана.

– Объявляется первый вальс! – провозгласил конферансье.

– Идем, – Дамиан потянул меня в центр зала. – Танцуй со мной, Лена. И смотри только на меня. Пока ты смотришь на меня – они не могут тебя достать.

Он положил руку мне на талию, переплел пальцы. Музыка заиграла – Штраус, громкий, торжествующий. Мы закружились. Мир превратился в смазанное пятно золота и света. Единственной четкой точкой были серые глаза Дамиана.

– Я не умею танцевать вальс, – прошептала я в панике, наступая ему на ногу.

– Я веду, – ответил он, легко поднимая меня и переставляя в такт. – Просто доверься мне. Следуй за моим телом.

И я доверилась. Мы летали по паркету. Я чувствовала мощь его мышц под бархатом пиджака. Я чувствовала, как все взгляды прикованы к нам. Мы были самой красивой парой в этом зале. Самой блестящей. Самой фальшивой.

И в то же время, в этом кружении, в этом тесном контакте тел, рождалась какая-то новая, пугающая правда. Я чувствовала его возбуждение. Он чувствовал мой трепет. Это была не игра. Это была прелюдия.

Музыка стихла. Мы остановились, тяжело дыша. Зал взорвался аплодисментами.

– Браво! – крикнула Карина, подходя к нам. В её руке бокал опасно накренился. – Чудесный спектакль! А теперь, может, расскажешь нам, Елена… как поживает твой бывший муж? Тот, который умер?

Тишина упала на зал мгновенно. Дамиан напрягся.

– У меня не было мужа, Карина, – спокойно ответила я, глядя ей в переносицу. – Ты перепутала файлы.

– О, правда? – Карина улыбнулась. –А вот господин Волков утверждает обратное. Он говорит, что знал тебя… под другим именем. В клубе "Красный Бархат". Пять лет назад.

Я почувствовала, как кровь отлила от лица. "Красный Бархат". Клуб, где я подрабатывала официанткой на первом курсе, чтобы оплатить учебу маме. Не стриптизершей. Официанткой. Но репутация у этого места была… специфическая.

Дамиан медленно повернулся к Волкову, который подошел к нам с ленивой грацией хищника.

– Добрый вечер, Дамиан, – произнес Волков. – Какая встреча. А я смотрю, лицо знакомое. "Лэкси", кажется? Ты приносила мне виски. Без льда. Помнишь?

Имя «Лэкси» прозвучало как выстрел в упор. Грязное, липкое, пахнущее дешевым табаком и чаевыми, которые засовывали в карман фартука пьяные мажоры.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Серебряное платье, которое секунду назад было броней, вдруг превратилось в удавку. Сапфиры на шее стали ледяными. Я снова была той девочкой в короткой юбке, которая разносила подносы, чтобы купить лекарства маме, и терпела сальные взгляды таких вот Волковых.

Карина расцвела. Её улыбка стала хищной, торжествующей. Она почуяла кровь. – Официантка? – протянула она громко, чтобы услышали ближайшие пары. – Или… что-то большее? "Красный Бархат"славится своим… меню. Дамиан, ты подобрал её на шесте?

Шепот пробежал по залу, как лесной пожар. Взгляды, устремленные на нас, изменились. Восхищение сменилось брезгливым любопытством.

Я сжала руку Дамиана так, что ногти, наверное, прорвали ткань его пиджака. Я ждала, что он отдернет руку. Что он отступит. Что ему станет стыдно стоять рядом с «обслугой».

Но Дамиан не шелохнулся. Его пульс под моими пальцами оставался ровным, медленным, пугающе спокойным. Он даже не посмотрел на Карину. Его взгляд был прикован к Волкову. И в этом взгляде было столько холодной, обещающей смерть тьмы, что улыбка конкурента начала медленно сползать с лица.

– Волков, – произнес Дамиан. Его голос был тихим, бархатным, но от него вибрировал воздух. – Я рад, что у тебя такая хорошая память на лица обслуживающего персонала. Видимо, это единственные женщины, которые соглашаются терпеть твое общество за деньги.

Кто-то в толпе нервно хихикнул. Волков покраснел, его глаза сузились. – Я просто отметил совпадение, Барский. Твоя "спутница"приносила мне виски. Это факт.

– Факт в том, – Дамиан сделал шаг вперед, заслоняя меня плечом, но не разрывая контакта, – что пять лет назад эта девушка работала на двух работах и училась на отлично, чтобы выжить в этом городе без папочкиных денег. В отличие от тебя, Волков, который в свои сорок все еще просит у отца закрыть долги казино.

Удар ниже пояса. Публичный. Жестокий. Волков сжал кулаки. – Ты переходишь черту, Дамиан.

– Черту перешел ты, когда открыл рот в сторону моей женщины, – Дамиан наклонился к нему, и его голос упал до зловещего шепота, который, однако, слышали все в радиусе трех метров. – И кстати, насчет "Красного Бархата". Я помню тот вечер, о котором ты говоришь. Пятое декабря, верно? Моя служба безопасности подняла архивы. Ты был там не один. А с дочерью заместителя прокурора. Которой на тот момент было шестнадцать.

Лицо Волкова стало серым. Смертельно бледным. Капли пота выступили на лбу мгновенно, словно он попал под дождь. Это был мат. Шах и мат в один ход. Если эта информация всплывет – Волков труп. И социально, и юридически.

– Я… возможно, ошибся, – прохрипел он, отступая на шаг. – Темновато здесь. Обознался. Прошу прощения.

Он развернулся и практически сбежал, растворившись в толпе, как таракан, на которого включили свет.

Дамиан медленно повернул голову к Карине. Та стояла с открытым ртом, бокал в её руке дрожал, расплескивая вино на дорогой паркет. – Еще вопросы по меню, Карина? – спросил он вежливо. – Или ты хочешь обсудить твои поездки в Дубай в 2020-м? У меня есть полный лог перелетов. И список… спонсоров.

Карина поперхнулась воздухом. Она побледнела так, что слой тонального крема стал заметен. Ни слова не говоря, она развернулась на шпильках и бросилась прочь, расталкивая гостей локтями.

Тишина вокруг нас была абсолютной. Люди замерли, боясь даже дышать. Дамиан Барский только что публично уничтожил двух своих врагов, не повысив голоса. Он очертил круг мелом и дал понять: любой, кто войдет в него с мечом, умрет.

Он повернулся ко мне. В его глазах все еще бушевал шторм, но теперь он был под контролем. – Танцуй, – приказал он. – Музыка играет.

И мы продолжили танец. Я двигалась на автомате. Мое тело было деревянным, душа – выжженной. Но я держала спину прямо. Я улыбалась, хотя губы дрожали. Я видела, как изменились взгляды вокруг. Теперь в них был страх. И уважение. Потому что за моей спиной стоял Дьявол, и он только что показал свои рога.

Как мы вышли из дворца, как сели в машину – я не помнила. Все было как в тумане. Вспышки камер на выходе казались далекими зарницами. Я очнулась только когда тяжелая дверь "Майбаха"захлопнулась, и мы остались вдвоем в полумраке салона.

Машина рванула с места. Я сидела, глядя перед собой, сжимая сумочку так, что побелели пальцы. – Ты знал, – это был не вопрос. Утверждение.

– Разумеется, – Дамиан сорвал с себя бабочку и швырнул её на сиденье. Расстегнул верхнюю пуговицу, освобождая горло. – Я знаю каждый твой шаг за последние десять лет. Каждую оценку в зачетке. Каждую смену в этом чертовом клубе.

– И ты… привел меня туда? – я повернулась к нему. Слезы, которые я сдерживала весь вечер, наконец прорвались. – Ты знал, что Волков там будет! Ты использовал меня как наживку! Чтобы унизить его!

– Я использовал ситуацию, чтобы закрыть этот вопрос навсегда! – рявкнул он, поворачиваясь ко мне. В полутьме его глаза горели диким огнем. – Теперь никто в этом городе не посмеет и слова сказать. Я заткнул им рты.

– Ты унизил меня! – закричала я, ударяя его кулаком в плечо. – Ты позволил им думать, что я… что я…

– Что ты кто?! – он перехватил мою руку. Рванул на себя. Я влетела в него, оказавшись почти на его коленях. Серебряное платье задралось, обнажая бедро. Его рука жестко легла мне на затылок, заставляя смотреть ему в глаза. Лицо Дамиана было в сантиметре от моего. Я чувствовала жар его дыхания, запах алкоголя и ярости.

– Мне плевать, что они думают, Лена! – прорычал он. – Мне плевать, носила ли ты виски, танцевала ли на столе или мыла полы! Ты. Мать. Моего. Сына. Ты носишь мое кольцо. Ты живешь в моем доме. Ты – моя.

– Я не вещь! – я попыталась вырваться, но он держал меня стальной хваткой.

– Ты принадлежишь мне, – прошептал он мне в губы, и этот шепот был страшнее крика. – С того момента, как вошла в мой лифт. С той ночи три года назад. Я просто забыл об этом на время. Но теперь я вспомнил.

Его взгляд опустился на мои губы. Потом ниже, на декольте, где билась жилка. – Волков смотрел на тебя, – сказал он, и его голос стал хриплым, вибрирующим от ревности. – Он смотрел на твои ноги. На твою шею. Я хотел вырвать ему глаза.

– Дамиан… – мой протест умер в горле. Потому что его ревность, его собственничество… они не отталкивали. Они вызывали ответную, темную волну жара внизу живота. Это было неправильно. Это было токсично. Но, боже, как же это было горячо.

– Скажи, что ты моя, – потребовал он, сжимая пальцы в моих волосах, оттягивая голову назад, открывая горло. – Скажи это.

Я смотрела в его глаза и видела там бездну. Бездну, в которую я падала с радостью. Моя независимость, моя гордость – все это сгорело в огне этого вечера. Остались только инстинкты.

– Я твоя, – выдохнула я.

Дамиан зарычал. И впился в мои губы поцелуем, в котором не было ничего нежного. Это был поцелуй-клеймо. Поцелуй-захват. Он кусал, сминал, подчинял. Мои руки сами обвились вокруг его шеи. Я отвечала ему с той же яростью, с тем же отчаянием. Мы целовались, как враги, которые вдруг поняли, что не могут жить друг без друга.

Его рука скользнула по разрезу платья вверх, по голому бедру. Горячая, требовательная ладонь. Я выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. Машина летела по ночному городу, отгороженная от мира тонировкой и звуконепроницаемой перегородкой водителя. А в салоне происходил взрыв сверхновой.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша. Прижался лбом к моему лбу. – Мы приехали, – хрипло сказал он.

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Машина стояла на парковке башни. – Идем наверх, – он открыл дверь, практически вытаскивая меня наружу. – Идем. Потому что если я не возьму тебя прямо сейчас, я сожгу этот город.

Глава 8. Право собственности

Подземная парковка встретила нас гулкой, мертвой тишиной и запахом холодного бетона. После шума бала, вспышек камер и истерики Карины эта тишина казалась вакуумом, в котором слышно только мое собственное, заполошное дыхание.

Дамиан не дал мне времени собраться с мыслями. Он вышел из машины, обошел капот и рывком открыл мою дверь. В тусклом свете люминесцентных ламп его глаза казались черными провалами. Галстук-бабочка давно исчез, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, открывая загорелую шею, на которой билась жилка.

Он протянул руку. Это не было приглашение. Это был приказ.

Я вложила свои дрожащие пальцы в его ладонь. Он сжал их – горячо, властно, переплетая наши пальцы так, что кольцо с бриллиантом больно врезалось мне в соседний палец. Боль отрезвляла, но не останавливала.

Мы шли к лифту. Стук моих каблуков по гладкому полу звучал как обратный отсчет. Цок. Цок. Цок. Константин, водитель, остался у машины, деликатно отвернувшись. Он знал правила игры. Когда Хозяин в таком состоянии, лучше стать невидимкой.

Лифт приехал мгновенно. Мы вошли в зеркальный куб. Дамиан приложил карту к панели. – 95-й этаж, – равнодушно сообщил механический голос.

Как только двери сомкнулись, отрезая нас от мира, Дамиан развернулся ко мне. Пространство в кабине сжалось до размеров атома. Он не касался меня телом, но его аура заполняла все вокруг, вытесняя кислород. Он загнал меня в угол, прижав спиной к холодному зеркалу.

– Ты дрожишь, – произнес он низким, вибрирующим голосом. Он уперся руками в стенки кабины по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку из своего тела.

– Мне холодно, – соврала я, глядя ему в переносицу. Поднять глаза выше было страшно. Я боялась увидеть там то, что сожжет меня дотла.

– Врешь, – он наклонился, и кончик его носа скользнул по моей скуле, вдыхая запах кожи. – Ты горишь, Лена. Я чувствую твой жар. Он идет волнами.

Его рука оторвалась от стены и коснулась моей шеи. Большой палец накрыл пульс на сонной артерии. – Сто двадцать ударов, – констатировал он. – Ты боишься меня?

– Да, – выдохнула я правду.

– Хорошо, – он прижался губами к тому месту, где бился пульс. – Страх обостряет чувства.

Лифт летел вверх, уши закладывало, но я этого почти не замечала. Все мои ощущения сконцентрировались в точках соприкосновения с ним. Его запах – дорогой табак, мускус и что-то звериное – кружил голову. Серебряное платье, которое казалось броней на балу, теперь казалось второй кожей, которая ничего не скрывала. Я чувствовала, как его взгляд скользит по декольте, по разрезу на бедре. Он раздевал меня глазами, медленно, со смаком.

Дзынь. Двери открылись. Пентхаус встретил нас темнотой. Только огни ночного города за панорамными окнами заливали огромное пространство призрачным сиянием.

Я сделала шаг вперед, собираясь по привычке пойти к лестнице, в свою "безопасную"комнату. Сбежать. Спрятаться под одеяло. Но Дамиан не отпустил мою руку. Он дернул меня на себя. Резко. Я влетела в его объятия, ударившись грудью о его твердый торс.

– Куда? – прорычал он мне в губы.

– К себе… Миша… – я пыталась найти хоть какой-то аргумент. – Няня…

– Няня спит в гостевом крыле со звукоизоляцией. Миша спит. А ты, – он подхватил меня под бедра и легко, как пушинку, поднял вверх, заставляя обвить ногами его талию, – ты остаешься здесь. Со мной.

Он понес меня. Не к лестнице. Он направился в другую сторону. К двойным дверям из темного дуба, которые я видела, но в которые никогда не входила. Хозяйская спальня. Логово зверя.

Он толкнул дверь ногой. Комната была огромной. Почти пустой. В центре стояла кровать таких размеров, что на ней можно было посадить вертолет. Черное белье. Минимум мебели. И снова – окна, окна, окна. Весь город лежал у наших ног, сверкая, как рассыпанные драгоценности.

Дамиан опустил меня на ноги, но не отпустил. Мы стояли в центре комнаты, в полосе лунного света. – Повернись, – скомандовал он тихо.

Я повиновалась, словно под гипнозом. Повернулась к нему спиной. Он убрал мои волосы, перекинув их на одно плечо, обнажая шею и застежку молнии. Его горячие губы коснулись седьмого позвонка. Я вздрогнула, судорожно втянув воздух. – Ты помнишь? – прошептал он, целуя плечо. – Три года назад. Ты так же дрожала.

– Я была пьяна, – прохрипела я. – И ты тоже.

– Сейчас я трезв, – его пальцы нашли собачку молнии. – Абсолютно трезв. И я хочу запомнить каждую секунду.

Звук расстегиваемой молнии прозвучал в тишине как разрыв ткани мироздания. Вжик. Платье ослабло. Тяжелый шелк пополз вниз, открывая спину холодному воздуху и горячему взгляду Дамиана. Он вел рукой вслед за молнией, очерчивая позвоночник. Его ладонь была грубой, мужской, властной.

Платье упало к моим ногам серебряной лужей. Я осталась стоять в одних трусиках и туфлях на шпильках. И в колье. Я чувствовала себя невероятно обнаженной. Невероятно уязвимой. И невероятно желанной.

Дамиан обошел меня и встал напротив. Его глаза привыкли к темноте. Он смотрел на меня с нескрываемым, жадным восхищением. – Ты красива, – сказал он. Не как комплимент. Как констатация факта владения. – Ты совершенна, Лена.

Он начал расстегивать свою рубашку. Медленно. Не отрывая от меня взгляда. Пуговица за пуговицей. Я смотрела на его руки. На широкие запястья. На смуглую кожу груди, которая открывалась моему взгляду. Мне хотелось коснуться его. Прямо сейчас. Провести ладонями по этим мышцам, почувствовать, как под кожей перекатывается сила.

– Сними это, – он кивнул на колье.

Я подняла руки, пытаясь нащупать застежку. Пальцы не слушались. – Не получается…

Он подошел вплотную. От него шел жар, как от печи. – Давай я.

Он зашел мне за спину. Его пальцы коснулись моей шеи, возясь с замком. – Ты носишь мою метку, – прошептал он. – Но сейчас она лишняя. Сейчас между нами не должно быть ничего. Ни бриллиантов, ни шелка, ни лжи.

Щелк. Тяжесть исчезла с моей шеи. Он положил колье на тумбочку, не глядя. И тут же его руки вернулись. Они легли на мою талию, большие пальцы надавили на поясницу, притягивая меня к себе спиной. Я почувствовала его возбуждение. Твердое, бескомпромиссное. Он хотел меня. Здесь и сейчас.

– Скажи мне, – он укусил меня за мочку уха, заставляя колени подогнуться. – Скажи мне, что ты этого хочешь. Я не возьму тебя силой, Лена. Я хочу, чтобы ты умоляла.

Это была пытка. Он знал, что я хочу. Он чувствовал, как мое тело плавится в его руках. Но ему нужна была моя капитуляция. Вербальная. Полная.

Я повернулась к нему в его кольце рук. Подняла лицо. В лунном свете его черты казались заостренными, демоническими. – Я хочу тебя, – выдохнула я. – Дамиан… пожалуйста.

Триумф вспыхнул в его глазах. Он подхватил меня на руки и бросил на кровать. Черный шелк простыней холодил кожу, но через секунду меня накрыло его горячее, тяжелое тело.

– Ты моя, – рычал он, целуя мою шею, грудь, живот. – Моя. Моя.

Этой ночью не было места нежности. Это была битва. Это было утверждение прав. Он брал меня так, словно хотел стереть память о последних трех годах. Словно хотел выжечь себя на моей подкорке. И я отвечала ему тем же. Я царапала его спину, кусала губы, выгибалась навстречу, забыв о гордости, о контракте, о прошлом. Существовал только этот момент. Только этот мужчина. И этот безумный, сжигающий все дотла огонь.

Я вынырнула из сна резко, словно кто-то дернул меня за невидимую нить. Первое, что я почувствовала – это свет. Он бил в огромные окна, бесцеремонно заливая комнату серым питерским утром. Шторы были раздвинуты. Второе – это запах. Мускус, дорогой гель для душа и тот специфический, терпкий аромат секса, который невозможно ни с чем перепутать. Он пропитал подушки, простыни и, казалось, въелся в мои поры.

Я была одна. Половина кровати справа была пуста и уже остыла. Черный шелк простыней был смят, напоминая поле битвы, которое покинули победители, оставив побежденных зализывать раны.

Я попыталась сесть, и тело отозвалось тягучей, сладкой болью в каждой мышце. Бедра ныли. На запястьях горела кожа – там, где он держал меня, прижимая к матрасу. Губы припухли и саднили. Воспоминания о ночи нахлынули лавиной. Его руки. Его шепот. Мои стоны, которых я не могла сдержать. То, как я выгибалась навстречу, умоляя о большем.

– Господи… – я закрыла лицо руками. Кольцо. Холодный металл коснулся щеки. Оно было на месте. Я не сняла его даже тогда, когда с меня сорвали все остальное.

Мне стало стыдно. Не за то, что это произошло – мы взрослые люди. А за то, какэто произошло. Я сдалась. Я предала свою гордость за несколько часов животного удовольствия. Я позволила ему думать, что меня можно взять так же легко, как он берет активы конкурентов.

Дверь ванной открылась. Я инстинктивно натянула простыню до самого подбородка, прячась.

Дамиан вышел из клубов пара. На нем были только брюки. Торс – обнаженный, еще влажный после душа. Капли воды стекали по рельефным мышцам груди, теряясь за поясом. Он выглядел… пугающе энергичным. Если я чувствовала себя разбитой вазой, то он был полон сил, словно подпитался моей энергией. Вампир. Красивый, опасный вампир.

Он вытирал волосы полотенцем. Увидев, что я не сплю, он остановился. Его взгляд скользнул по мне. В нем не было ни капли смущения или неловкости. Только хозяйское удовлетворение.

– Доброе утро, – произнес он. Голос звучал бодро, по-деловому. – Как спалось?

– Как в коме, – прохрипела я. Голос сел.

Он подошел к кровати. Бросил полотенце на кресло и наклонился надо мной, уперевшись руками в матрас. – Ты была великолепна, Лена.

Я отвернулась, глядя в окно. – Не надо. Давай не будем это обсуждать.

– Почему? – он взял меня за подбородок и повернул лицо к себе. Жест, ставший уже привычным. Властным. – Ты жалеешь?

– Я… я не должна была этого делать. Это усложняет всё.

– Это упрощает всё, – поправил он. – Теперь между нами нет напряжения. Нет вопросов "как это будет". Теперь мы знаем. Мы совместимы. Идеально совместимы.

Он наклонился и поцеловал меня. Не глубоко, но собственнически. В уголок губ. – Вставай. Завтрак через двадцать минут. Миша уже проснулся, няня кормит его кашей.

Упоминание сына подействовало как ушат холодной воды. Миша. Он там, за стеной. А я здесь, в постели его отца, голая и пахнущая грехом. Я почувствовала себя грязной.

– Выйди, – попросила я. – Мне нужно одеться.

– Я видел тебя всю, Лена. Каждый сантиметр. Смысл прятаться?

– Дамиан, пожалуйста. Мне нужно… собраться.

Он посмотрел на меня внимательно, потом кивнул. – Хорошо. Твои вещи в гардеробной. Артур прислал полный комплект. Старое я приказал выбросить.

Он выпрямился, прошел к гардеробной, надел рубашку. Я наблюдала за тем, как он застегивает пуговицы, скрывая тело, которое еще несколько часов назад прижимало меня к кровати. Он снова надевал броню "Мистера Барского".

– Не задерживайся, – бросил он, выходя из спальни.

Как только дверь закрылась, я выскочила из постели и побежала в душ. Я стояла под кипятком долго, сдирая с себя мочалкой невидимые следы его прикосновений. Но следы были видимыми. На шее, сбоку, расцветал темный засос. Я застонала, глядя в зеркало. – Черт бы тебя побрал, Барский!

Мне пришлось замазывать пятно тональным кремом в три слоя. В гардеробной я нашла джинсы и кашемировый свитер – простой, но безумно дорогой. Одевшись, я почувствовала себя немного увереннее. Броня на месте.

Спускаясь по лестнице, я слышала смех Миши. – Еще! Дядя… папа, смотри, как я могу!

В гостиной царила идиллия, от которой сводило зубы. Миша сидел на ковре и катал машинку. Няня, чопорная женщина в униформе, сидела рядом с книжкой. Дамиан стоял у окна с чашкой кофе, разговаривая по телефону. Увидев меня, он прервал разговор. – Я перезвоню.

Миша вскочил и подбежал ко мне. – Мама! Ты проснулась! А папа сказал, что ты устала после бала, потому что много танцевала!

Я покраснела. "Много танцевала". – Да, милый. Я очень устала.

Я подхватила сына на руки, прижимая к себе. Он был моим якорем. Единственным чистым существом в этом порочном круге. – Ты кушал?

– Да! Кашу! С ягодами!

Дамиан подошел к нам. Он был уже полностью собран: пиджак, галстук, часы. Идеальный. Недосягаемый. Он положил руку на голову Мише, взлохматив ему волосы. – Мне пора, боец. Работа не ждет. Вечером соберем корабль.

– Обещаешь? – Миша посмотрел на него с надеждой.

– Слово Барского, – серьезно кивнул он.

Потом он посмотрел на меня. – Проводи меня.

Я поставила Мишу на пол. – Иди поиграй с няней, зайчик.

Мы вышли в прихожую. Здесь, вдали от глаз ребенка и прислуги, маска Дамиана снова чуть треснула. Он притянул меня к себе за талию. Резко. – Я вернусь в семь. Будь дома.

– У меня нет ключей, Дамиан. И я не знаю код от лифта. Куда я пойду?

– Умная девочка, – он провел большим пальцем по моей нижней губе, которая все еще была припухшей. – Сегодня тебе привезут карту с лимитом. Купи Мише все, что нужно. И себе. Белье.

Он наклонился к моему уху. – Купи что-нибудь красивое. Черное кружево. Я хочу порвать его сегодня ночью.

Я вспыхнула до корней волос. – Ты… ненасытный.

– Я просто беру свое, – он поцеловал меня. Коротко, жестко, со вкусом кофе и власти. – Жди меня.

Он вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась стоять в огромной, пустой прихожей пентхауса. Тишина обрушилась на меня.

Я прикоснулась к губам. Они горели. В кармане завибрировал телефон. Мой старый, разбитый телефон, который чудом не отобрали. Я достала его. Сообщение с незнакомого номера.

"Думаешь, ты победила, сука? Ты просто грелка для постели. Скоро он наиграется и вышвырнет тебя, как и всех остальных. А я буду смотреть. К."

Карина. Она не успокоилась. Я посмотрела на дверь, за которой скрылся Дамиан. Я была в золотой клетке. Снаружи были волки. Внутри был Дракон. И самое страшное было то, что мне начинало нравиться жить с Драконом.

Я удалила сообщение. Выпрямила спину. – Посмотрим, кто кого вышвырнет, – прошептала я в пустоту.

Я развернулась и пошла к сыну. Игра перешла на новый уровень. И теперь я знала правила.

Глава 9. Контракт на вечность

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Именно столько времени прошло с того момента, как я переступила порог пентхауса в Башне Федерации. И за это время я разучилась принимать решения. Я не решала, во что мне одеться – с утра на вешалке уже висел готовый комплект, подобранный стилистом в соответствии с расписанием Дамиана. Я не решала, что мне есть – меню было утверждено диетологом. Я даже не решала, когда мне спать. Потому что спать мне разрешалось только тогда, когда Дамиан Барский насытится моим телом.

А голод его был неутолим.

Каждую ночь он приходил в спальню. Без стука. Без вопросов. Он просто брал то, что считал своим по праву подписанного договора и надетого кольца. И самое ужасное – самое унизительное и сладкое одновременно – заключалось в том, что я ждала его. Мое тело предало мой разум. Я стала зависимой от его прикосновений, от его запаха, от той темной, животной энергии, которой он меня накачивал. Днем я была холодной леди Барской, матерью наследника, которая с вежливой улыбкой игнорировала шепот за спиной. Ночью я превращалась в податливую глину в его руках.

– Ты снова задумалась, – голос Дамиана разрезал тишину столовой, как нож масло.

Я вздрогнула, чуть не уронив ложку с мюсли (безуглеводными, разумеется). Утро было солнечным. Редкое явление для ноября. Солнце заливало огромный стол, сервированный серебром и хрусталем, делая эту сцену похожей на кадр из рекламного буклета «Идеальная жизнь».

Миша сидел во главе стола, на специальном высоком стуле, и с аппетитом уплетал омлет. За эти две недели он изменился. Округлился, порозовел. Исчезли синяки под глазами. На нем была футболка поло от "Ralph Lauren", и он выглядел как маленький принц. – Папа, а мы поедем сегодня на полигон? – спросил он с набитым ртом.

Дамиан отложил планшет, на котором просматривал сводки с азиатских рынков. – Не сегодня, боец. У меня совет директоров. А у тебя – занятия по английскому. Мисс Смит придет в десять.

– Ну па-а-ап… – протянул Миша.

– Дисциплина, Михаил, – строго, но с теплотой в голосе ответил Дамиан. – Сначала обязанности, потом развлечения. В выходные поедем. Я заказал новый квадроцикл. Твоего размера.

Глаза сына загорелись так, что затмили солнце за окном. – Квадрик! Настоящий? С мотором?

– С бензиновым двигателем, – подтвердил Дамиан.

Я молчала. Я пыталась протестовать против дорогих подарков на третий день, когда курьер принес коллекцию роботов. Дамиан тогда просто посмотрел на меня и сказал: «Я компенсирую три года нищеты. Не мешай мне быть отцом». И я замолчала. Кто я такая, чтобы отнимать у ребенка детство, которого у него не было?

Дамиан допил свой эспрессо и посмотрел на часы. – Лена, – его тон изменился. Стал деловым. – У тебя сегодня примерка. В двенадцать.

– Примерка чего? – я напряглась. – У меня полный гардероб. Мне некуда вешать вещи.

– Примерка свадебного платья, – буднично сообщил он, вставая из-за стола.

Вилка со звоном упала на мою тарелку. Миша перестал жевать. Няня, стоявшая в углу, сделала вид, что стала частью обоев.

– Свадебного… чего? – переспросила я, чувствуя, как внутри все холодеет.

– Платья. Белого. С фатой. Или без фаты, это решишь с дизайнером.

Он подошел ко мне, наклонился и поцеловал в висок. Дежурный поцелуй мужа, уходящего на работу. Но его рука, сжавшая мое плечо, была тяжелой. – Свадьба в субботу. Через три дня.

– Три дня?! – я вскочила, опрокинув стул. – Дамиан, ты с ума сошел? Мы не обсуждали дату! Мы вообще не обсуждали…

– Мы обсуждали стратегию, – перебил он, глядя на меня сверху вниз своими непроницаемыми серыми глазами. – Акции холдинга выросли на 4% после нашего выхода в свет. Инвесторы в восторге от образа «семейного человека». Но слухи все равно ползут. Карина не успокоилась, она копает под твою биографию.

Он обошел стол, приближаясь ко мне вплотную. – Лучший способ закрыть рты всем – это штамп в паспорте и венчание. Официальный статус. Жена Цезаря вне подозрений.

– Венчание? – у меня перехватило дыхание. – Ты хочешь венчаться? Это же… это перед Богом, Дамиан! Это не контракт!

– Бог на стороне победителей, – цинично усмехнулся он. – Мне нужна красивая картинка. Традиционные ценности. Собор, хор, лепестки роз. Это окончательно легитимизирует Мишу и заткнет рот совету директоров, который ворчит из-за "морального облика".

– А меня ты спросил? – прошептала я. – Я не хочу выходить замуж под дулом пистолета.

– Ты выходишь замуж ради сына, – он кивнул на Мишу, который с интересом наблюдал за нами, не понимая сути разговора, но чувствуя напряжение. – Если мы не поженимся, процесс усыновления и смены фамилии затянется на месяцы. Опека будет задавать вопросы. Тебе это нужно?

Шантаж. Снова шантаж. Изысканный, упакованный в заботу, но шантаж. – Ты чудовище, – выдохнула я ему в лицо.

– Я твой будущий муж, – он поправил выбившийся локон у моего виска. – В двенадцать за тобой приедет машина. Салон "Vera Wang". Не опаздывай.

Он развернулся и вышел из столовой, чеканя шаг. – Папа, пока! – крикнул ему вслед Миша. – Пока, сын! – донеслось из коридора.

Я опустилась на стул, чувствуя, как дрожат ноги. Свадьба. Через три дня. Я стану его женой. По-настоящему. Юридически. Клетка захлопывалась окончательно. Ключ поворачивали в замке и выбрасывали в океан.

Ровно в 11:50 черный "Мерседес"(не "Майбах", другая машина из его автопарка) стоял у подъезда башни. Я вышла, кутаясь в пальто. Питерский ноябрь перешел в наступление – ветер с залива пробирал до костей, неся с собой ледяную крупу. Погода соответствовала моему настроению.

Салон находился на Невском. Закрытый бутик, куда пускали только по записи. Меня встретила владелица – сухопарая француженка с сантиметром на шее. – Мадам Барская! – прощебетала она с акцентом. – Какая честь! Месье Дамиан прислал мерки, но мы должны проверить…

"Мадам Барская". Меня уже так называли. Я еще не сказала "да", а мир уже наклеил на меня ярлык.

В салоне было пусто. Только я, зеркала и манекены в белых облаках кружева и тюля. – Месье Дамиан выбрал три варианта, – сообщила француженка, подводя меня к рейлу. – Он сказал: "Никаких тортов. Строгость и величие".

Я посмотрела на платья. Они были великолепны. И они были… не моими. Первое – атласное, с длинным шлейфом, закрытое наглухо. Платье монахини-королевы. Второе – «рыбка», подчеркивающая каждую изгиб. Платье трофейной жены. Третье – кружевное, винтажное.

– Я могу выбрать сама? – спросила я.

Француженка замялась. – Месье настаивал на первом варианте. Он уже оплатил его. И фату.

Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Он выбрал платье. Он выбрал дату. Он выбрал гостей. Я была просто манекеном, на который нужно натянуть эту дорогую тряпку.

– Я хочу примерить первое, – сказала я безжизненным голосом.

Процесс одевания напоминал облачение рыцаря в доспехи перед смертельным боем. Корсет затянули так, что я едва могла дышать. Юбка была тяжелой, многослойной. Я вышла к подиуму и встала перед тройным зеркалом.

Из отражения на меня смотрела фарфоровая кукла. Красивая. Дорогая. Мертвая. Атлас сиял благородным блеском. Фата окутывала меня туманом. Идеальная невеста для обложки журнала.

В этот момент колокольчик на входной двери звякнул. Я подумала, что это Дамиан. Он любил контролировать все лично. Я обернулась, готовая выплюнуть ему в лицо все, что я думаю об этом маскараде.

Но на пороге стоял не Дамиан. Там стояла женщина. Высокая, в норковой шубе до пят. Её лицо было мне смутно знакомо, хотя я видела её только на фото в светской хронике, которые мне показывал Дамиан во время "обучения".

Оксана Волкова. Жена его главного конкурента. Того самого, которого Дамиан уничтожил на балу.

Она вошла, стряхивая снег с плеч. Увидела меня. Замерла. Её взгляд скользнул по моему свадебному платью. Губы скривились в улыбке, полной горечи и… жалости?

– Красивое платье, – произнесла она, подходя ближе. Охрана салона почему-то её пропустила. Или она их подкупила? – Жаль, что в нем хоронят заживо.

– Что вам нужно? – спросила я, инстинктивно прикрываясь фатой, как вуалью.

– Предупредить, – Оксана подошла вплотную. От неё пахло дорогим коньяком и отчаянием. – Мой муж… он идиот, конечно. Но он злой идиот. После того, что Дамиан сделал с ним на балу… после того, как он слил компромат в прокуратуру… Волков загнан в угол.

Она понизила голос до шепота. – Они готовят подарок на свадьбу, деточка. Не сервиз. И не деньги.

– Кто "они"? – сердце пропустило удар.

– Волков. И отец Карины. Они объединились. Они хотят ударить Дамиана туда, где ему больнее всего.

Она посмотрела мне в глаза. – Они знают про ребенка. Не про то, что он сын Дамиана. А про то, какон появился.

– О чем вы? – я не понимала. Миша появился естественным путем.

– Они нашли врача, – выдохнула Оксана. – Того, из районной консультации, где ты наблюдалась. Который… подделал записи в карте по твоей просьбе. Чтобы скрыть срок.

Земля ушла из-под ног. Да. Было такое. Я просила врача написать срок на месяц меньше, чтобы на работе не отправили в декрет раньше времени, мне нужны были деньги. Это была мелкая ложь. Бюрократическая. Но в руках врагов…

– Если они докажут, что ты подделала медицинские документы, – продолжила Оксана, – они могут раздуть это до "мошенничества с целью сокрытия отцовства". Или еще хуже. Они хотят заявить, что ребенок не от Дамиана. Что ты подстроила ДНК-тест. Что Дамиан – жертва аферистки.

– Это бред! Дамиан делал тест в своей лаборатории!

– Публике плевать на факты, – горько усмехнулась она. – Им нужен скандал. Грязь. Если они вывалят это в день свадьбы… Дамиана разорвут акционеры. А тебя… тебя просто сотрут.

Она сунула руку в карман шубы и достала флешку. Положила её на столик рядом с моим клатчем. – Здесь запись разговора моего мужа. Послушай. И решай сама. Бежать тебе или выходить замуж за мишень.

Она развернулась и пошла к выходу. – Почему вы мне помогаете? – крикнула я ей в спину.

Оксана остановилась у двери. – Потому что мой муж – сволочь. А Дамиан… Дамиан когда-то был единственным, кто подал мне руку, когда я тонула. Считай, долг платежом красен.

Дверь хлопнула. Я осталась одна. В свадебном платье за пятьдесят тысяч долларов. С флешкой, на которой, возможно, был приговор моему будущему.

Флешка была маленькой, черной, матовой. Обычный кусок пластика, который весил не больше пяти граммов. Но в моей ладони он ощущался тяжелее, чем весь этот проклятый город.

Я сжала кулак. – Мадам? – в примерочную заглянула француженка-хозяйка. – Все в порядке? Мы можем снимать?

– Да, – мой голос звучал глухо, словно из-под воды. – Снимайте. Я беру это платье.

Мне было все равно, как я выгляжу. Хоть в мешке из-под картошки. Сейчас имело значение только одно: я держала в руках бомбу с часовым механизмом, установленным на субботу.

Процесс "размуровывания"из корсета занял вечность. Я едва дождалась, пока ассистентки застегнут молнию на моих джинсах, схватила пальто и вылетела из салона, даже не попрощавшись.

В машине я сразу подняла перегородку, отделившись от водителя. Дрожащими пальцами достала телефон. Переходник. Флешка. Я должна знать наверняка. Я должна услышать это своими ушами, прежде чем идти к Нему.

На экране появился один аудиофайл. Дата – вчерашняя. Я нажала Play.

Шум ресторана. Звон приборов. И голос Волкова – масляный, самодовольный, ненавистный. "…Она подделала карту, Игорь. Я нашел акушерку. Пять тысяч рублей в конверте – и срок беременности в обменной карте сдвинулся на месяц. Она хотела работать до последнего, нищенка. Официально по документам ребенок родился недоношенным, хотя по факту – в срок".

Пауза. Голос второго мужчины (отца Карины?): "И что это нам дает?"

Волков рассмеялся: "Это дает нам прецедент, дорогой мой. Мошенничество с медицинскими документами. А главное – нестыковку дат. Если ребенок родился в срок, то зачатие произошло тогда, когда Барский был в Лондоне на IPO. У меня есть его график. Мы заявим, что ДНК-тест куплен. Что она нагуляла ублюдка, подделала сроки, чтобы они совпали с приездом Дамиана, и теперь впаривает ему кукушонка. Мы вывалим это прямо перед алтарем. Представь лицо акционеров. Барский – лох, которого развела официантка".

Запись оборвалась.

Я сидела, глядя в одну точку. Телефон выпал из рук на сиденье. Они перевернули всё. Да, я действительно попросила врача сдвинуть срок в документах. Мне нужно было работать. Мне нужны были деньги. Если бы меня отправили в декрет вовремя, я бы не смогла оплатить аренду. Это была ложь отчаяния. Но они превратили её в идеально сконструированную ловушку.

Если Дамиан узнает об этом в день свадьбы… Его репутация будет уничтожена. Он будет выглядеть идиотом, который не умеет считать. А я… я стану преступницей.

– Елена Дмитриевна, мы приехали, – голос Константина по интеркому заставил меня вздрогнуть.

Я посмотрела на башню, пронзающую низкое небо. Там, наверху, был Дамиан. Мужчина, который требовал полной правды. "Никаких закрытых дверей". Если я промолчу – я спасу себя сейчас, но убью нас потом. Если я скажу – он может выгнать меня прямо сейчас.

Я схватила телефон и флешку. Вышла из машины. Ветер швырнул мне в лицо горсть колючего снега. "Зубы, Лена. Вспомни про зубы".

Лифт вознес меня на 95-й этаж. Я вошла в пентхаус. Дамиан был в кабинете – стеклянном кубе в центре гостиной. Он разговаривал по телефону, расхаживая из угла в угол. Увидев меня, он кивнул и жестом показал: "Одна минута".

Я не стала ждать. Я толкнула стеклянную дверь и вошла. Дамиан нахмурился, прервав фразу на полуслове. Он не любил, когда его прерывали. – Я перезвоню, – бросил он в трубку и сбросил вызов. – Лена, я занят. Что случилось? Платье не подошло?

Я подошла к его столу. Положила черную флешку на полированную поверхность. Прямо перед ним.

– Это подарок на свадьбу, – сказала я. Голос предательски дрожал, но я заставила себя смотреть ему в глаза. – От Волкова.

Дамиан перевел взгляд с моего бледного лица на флешку. Его брови сошлись на переносице. – Откуда это у тебя?

– Оксана Волкова принесла в салон. Она предупредила меня.

Он взял флешку. Повертел в пальцах. – Что там?

– Компромат. На меня. И, косвенно, на тебя.

Он молча вставил флешку в свой ноутбук. Нажал на файл. Голос Волкова наполнил кабинет. Грязный, торжествующий смех. Детали моего "преступления". План по уничтожению репутации Барского.

Я стояла, обхватив себя руками за плечи, словно мне было холодно. Я ждала взрыва. Ждала, что он сейчас швырнет ноутбук в стену. Что он посмотрит на меня с презрением. "Ты лгала мне про документы".

Запись закончилась. Тишина. Дамиан смотрел на экран. Его лицо не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Он был пугающе спокоен.

– Это правда? – спросил он тихо, не поднимая головы. – Ты меняла даты в карте?

– Да, – я не стала оправдываться. – Мне нужна была зарплата за лишний месяц. Я не могла позволить себе уйти в декрет вовремя. У меня не было твоих миллионов, Дамиан. У меня была только аренда и пустой холодильник.

Он медленно поднял на меня глаза. В них был лед. Но это был не тот лед, который обжигал меня раньше. Это был лед расчетливого убийцы, который увидел уязвимое место в броне врага.

– Ты думаешь, я буду судить тебя за то, что ты выживала? – спросил он.

У меня подкосились колени. Я оперлась рукой о край стола. – Они хотят сказать, что ты не отец. Что даты не совпадают с твоим графиком.

– Они идиоты, – Дамиан встал. Он обошел стол и подошел ко мне. Взял мое лицо в ладони. – Они забыли один нюанс. Я делал ДНК-тест не в клинике. Я делал его в своей лаборатории. Я знаю, что он мой сын. И мне плевать, что написано в твоей карте из районной поликлиники.

Он погладил меня по щеке большим пальцем. – Ты испугалась?

– Я боялась, что ты поверишь им.

– Я верю фактам, Лена. И я верю своим инстинктам. Ты пришла ко мне. Ты не стала скрывать это. Ты принесла мне оружие.

Его губы растянулись в улыбке. Злой, хищной улыбке акулы, которая почуяла кровь в воде. – Волков думает, что у него в руках бомба. Но он ошибся. Он принес детонатор в мой дом.

Он отпустил меня, вернулся к столу и выдернул флешку. – Они хотят шоу на свадьбе? Мы дадим им шоу.

Он нажал кнопку интеркома. – Начальника службы безопасности ко мне. И юристов. Всех. Срочно.

Затем он снова посмотрел на меня. В его взгляде горел огонь азарта. – Ты выбрала платье?

– Да. Первое. Как ты и хотел.

– Отлично. Потому что в этом платье ты будешь смотреть, как я уничтожаю их. Прямо у алтаря.

Он подошел и поцеловал меня. Жестко, жадно. – Спасибо, что доверилась мне, – шепнул он. – Теперь ты действительно моя. Не по контракту. По праву войны.

Я прижалась к нему, чувствуя, как страх уходит, уступая место зловещему предвкушению. Мы были монстрами. Оба. И мы собирались сожрать их всех.

Глава 10. Свадьба на костях

Утро пахло не кофе и круассанами, а лаком для волос, морозной свежестью и адреналином. Я стояла у окна в гостевой спальне загородной резиденции Барских, глядя, как тяжелые свинцовые тучи нависают над Финским заливом. Море было черным, злым, покрытым белыми барашками пены. Идеальная погода для нашего спектакля.

Внизу, на огромной лужайке, укрытой специальным настилом и подогреваемым шатром, уже собирались гости. С высоты второго этажа они напоминали рассыпанный бисер: черные точки смокингов, цветные пятна вечерних платьев, вспышки бриллиантов. Весь свет Петербурга. Все те, кто пришел посмотреть, как "Золушка"превратится в принцессу. Или в тыкву. Второе их устраивало даже больше.

– Елена Дмитриевна, не шевелитесь, пожалуйста, – прошипела визажист, нанося последний штрих хайлайтера на мою скулу. – Мне нужна идеальная линия.

Я замерла. В зеркале отражалась женщина, которую я боялась. Атласное платье от Веры Вонг, то самое, "монашеское", с длинными рукавами и закрытым горлом, облегало фигуру как литая броня. Ни миллиметра обнаженной кожи, кроме лица и кистей рук. Целомудрие, возведенное в абсолют. Но под этой скромной тканью скрывался корсет, который держал спину так прямо, словно я проглотила лом. Волосы были убраны в гладкий, строгий пучок. Фата – бесконечное облако тюля – лежала на кресле, ожидая своего часа.

Я выглядела неприступной. Холодной. Идеальной мишенью.

Дверь распахнулась без стука. В комнату ворвался вихрь в маленьком черном фраке. – Мама! Смотри! Я пингвин!

Миша подбежал ко мне, скользя лакированными туфлями по паркету. Он выглядел уморительно и торжественно одновременно. – Ты самый красивый пингвин на свете, – я присела, рискуя помять подол, и обняла сына. От него пахло детским шампунем и… Дамианом.

– Папа сказал, что я Хранитель Колец, – важно сообщил Миша, показывая бархатную подушечку, которую он сжимал в руке. – Как во "Властелине Колец". Только там хоббит, а я – Барский.

– Барский, – эхом повторила я. Он уже привык. Для него смена фамилии была просто частью игры, новым уровнем в квесте, который придумал для него "папа-капитан".

Вслед за Мишей в комнату вошла Элеонора Андреевна. Мать Дамиана была в темно-синем бархате. На шее – нить жемчуга, каждая жемчужина размером с перепелиное яйцо. Она опиралась на трость с серебряным набалдашником, хотя я знала, что ходит она прекрасно. Трость была оружием. Символом статуса.

Она окинула меня критическим взглядом. – Достойно, – вынесла она вердикт. – Шея открыта, осанка правильная. Вы не дрожите. Это радует.

– Я выпила успокоительное, – соврала я. На самом деле меня трясло так, что зубы стучали, но корсет не давал этому прорваться наружу.

– Хорошо, – она подошла ближе. – Помните, Елена. Что бы ни случилось там, внизу… Вы не опускаете голову. Вы не плачете. Вы смотрите поверх голов. Вы – жена Барского. А жены Барских не истерият на публике. Они хоронят врагов с улыбкой на лице.

– Дамиан сказал, что все под контролем, – прошептала я. – Вы знаете план?

– Я знаю своего сына, – уклончиво ответила она. – Он никогда не вступает в бой, если не уверен в победе. Но Волков… он крыса, загнанная в угол. Крысы кусаются больно.

Она поправила мне фату. – Пора. Жених ждет у алтаря. Гости замерзли, шампанское нагрелось. Не будем заставлять их ждать шоу.

Мы спустились вниз. Организаторы свадьбы, похожие на агентов спецслужб с гарнитурами в ушах, дали отмашку. Двойные двери распахнулись.

Музыка. Орган и струнный квартет. Марш Мендельсона, от которого у меня внутри все оборвалось. Я шагнула на белую ковровую дорожку.

Зал шатра был великолепен. Тысячи белых роз, свечи, хрусталь. Но я не видела декораций. Я видела лица. Сотни лиц, повернутых ко мне. Оценивающих. Завистливых. Любопытных. Я шла сквозь этот строй, чувствуя себя Жанной д'Арк по пути на костер. Только вместо хвороста здесь были сплетни.

В первом ряду, слева от прохода, сидел Волков. Он был здесь. Дамиан прислал ему приглашение. "Держи друзей близко, а врагов – в первом ряду". Волков улыбался. Его улыбка была широкой, масляной, предвкушающей. Рядом с ним сидел отец Карины – тучный чиновник с красным лицом. Самой Карины видно не было, но я знала, что она где-то здесь. Ждет сигнала.

Волков встретился со мной взглядом и чуть заметно подмигнул. Он похлопал по нагрудному карману пиджака. Там лежали документы. Те самые копии из женской консультации. И, вероятно, результаты "независимой"экспертизы, которые они состряпали.

Я отвела взгляд. Впереди, у цветочной арки, стоял Дамиан. Он был в черном. Строгий, мрачный, великолепный. Он не улыбался. Его лицо было непроницаемым, как у сфинкса. Но его глаза… Они горели холодным огнем. Он смотрел на меня так, словно хотел выжечь на мне свое имя прямо сейчас, дистанционно.

Я подошла к нему. Он протянул руку. Я вложила свои ледяные пальцы в его горячую ладонь. – Ты холодная, – прошептал он, не шевеля губами.

– Я боюсь, – одними губами ответила я.

– Не бойся, – он сжал мою руку до боли. – Смотри на них. Запоминай их лица. Через пять минут они будут выглядеть совсем иначе.

Мы повернулись к священнику. (Дамиан настоял на светской церемонии, но с "налетом духовности"– регистратор выглядел как пастор из голливудского фильма).

– Дорогие друзья, – начал регистратор торжественным баритоном. – Мы собрались здесь сегодня, чтобы соединить узами брака Дамиана и Елену…

В зале царила тишина. Слышно было только, как ветер бьет в полог шатра. Я чувствовала спиной взгляд Волкова. Он жег лопатки. "Ну же. Давай. Сделай это".

– …Если кто-то из присутствующих знает причину, по которой эти двое не могут быть вместе, пусть скажет сейчас или молчит вечно.

Классическая фраза. Формальность. Обычно в этот момент все улыбаются и смотрят на молодых. Но не сегодня.

Скрип стула. Звук шагов по ковровой дорожке. Громкий, уверенный голос: – Я знаю причину.

По залу пронесся вздох. Единый, коллективный вздох ужаса и восторга. Толпа получила то, за чем пришла. Скандал.

Я не обернулась. Я смотрела на Дамиана. Он даже не моргнул. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, хищной полуулыбке. "Началось".

Волков вышел в центр прохода. Он держал в руке папку. – Прошу прощения, что прерываю этот фарс, – произнес он громко, наслаждаясь вниманием камер (да, прессу пустили, это было частью плана Дамиана). – Но я не могу позволить моему… коллеге… совершить ошибку всей жизни.

Он подошел к алтарю. Охрана Дамиана не шелохнулась. Они стояли по периметру, скрестив руки. Это было странно. Обычно они не подпускали к боссу никого ближе чем на три метра. Волков воспринял это как знак слабости.

– Дамиан, – он повернулся к жениху, изображая дружеское участие. – Ты знаешь, я всегда тебя уважал. Но эта женщина… она обманывает тебя.

Он потряс папкой. – Здесь – медицинские карты. Подлинные. Из районной консультации №16. Согласно этим документам, ребенок, которого ты считаешь своим сыном, родился доношенным. Срок зачатия – 15 сентября 2022 года.

Волков сделал паузу, давая информации осесть в умах гостей. – В это время, Дамиан, ты был в Лондоне. На закрытии сделки по слиянию. Все это знают. Тебя не было в стране две недели.

Шепот в зале стал громче. – Боже мой… – Не его сын? – Аферистка! Я так и знала!

Я почувствовала, как краска отлила от лица. Несмотря на то, что я знала план, слышать это, чувствовать на себе сотни обвиняющих взглядов… это было невыносимо. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Елена Смирнова подделала ДНК-тест, – продолжал Волков, набирая обороты. – Она нагуляла ребенка от кого-то из своих… клиентов… времен работы в клубе "Красный Бархат". А потом, узнав о твоем возвращении, решила разыграть карту "наследника". Это мошенничество, Дамиан. В особо крупных размерах.

Он бросил папку на столик перед регистратором. – Спасайся, пока не поздно. Аннулируй эту помолвку. И гони эту дрянь в шею.

Тишина стала ватной. Все смотрели на Дамиана. Он медленно отпустил мою руку. Повернулся к Волкову. Его лицо было спокойным. Пугающе спокойным.

– Ты закончил, Аркадий? – спросил он тихо.

Волков моргнул. Он ожидал ярости. Криков. Драки. Но не этого ледяного спокойствия. – Я… я просто открыл тебе глаза.

– Ты открыл рот, – поправил Дамиан. – И это была твоя последняя ошибка.

Он сделал жест рукой. В глубине зала, на огромном экране, который предназначался для показа "Love Story"молодоженов, загорелось изображение. Это было не фото поцелуев. Это была таблица. Графики. И сканы банковских транзакций.

– Дамы и господа, – голос Дамиана, усиленный микрофоном, зазвучал под сводами шатра как голос судьи, зачитывающего приговор. – Мой "коллега"прав в одном. Сегодня день правды.

Он подошел к экрану. – Аркадий Волков утверждает, что я был в Лондоне 15 сентября. Это так. Но он забыл проверить одну деталь. Мой частный джет вылетал из Хитроу 14-го вечером. И приземлился в Пулково в ночь на 15-е. Инкогнито. Я прилетал на один день. На форум. Где я и встретил Елену.

На экране появился скан полетного листа. Зал ахнул.

– Но это мелочи, – продолжил Дамиан, не давая Волкову опомниться. – Куда интереснее то, какгосподин Волков получил эти медицинские карты.

На экране появилось видео. Скрытая камера. Кабинет врача. Волков (его профиль был отчетливо виден) передает конверт женщине в белом халате. Звук был четким: "…Напишите, что срок был меньше. Мне нужно, чтобы даты не бились. Плачу двойной тариф за молчание и фальсификацию…"

Волков пошатнулся. Он побледнел так, что стал похож на покойника. – Это монтаж! – взвизгнул он. – Это дипфейк!

– Это оперативная съемка, – отрезал Дамиан. – Врач, которую ты подкупил, Аркадий, оказалась умнее тебя. Она пришла ко мне вчера. И написала чистосердечное признание. Она боялась тюрьмы больше, чем тебя.

Дамиан шагнул к врагу. Волков попятился, наткнувшись на цветочную арку. – Ты обвинил мою женщину в мошенничестве, – произнес Барский. – Но единственный мошенник здесь – ты. И не только в этом.

На экране сменилась картинка. Документы офшорной компании. Счета. – Твой холдинг банкрот, Аркадий. Ты выводил активы инвесторов на личные счета на Кайманах. Три миллиарда рублей. Прокуратура уже получила эти файлы.

В зале началась паника. Люди, которые вели дела с Волковым, хватались за телефоны. Отец Карины, сидевший рядом, попытался незаметно встать и уйти, но путь ему преградили двое охранников Дамиана.

– И последнее, – Дамиан повернулся ко мне. В его глазах горело торжество. – Насчет ДНК.

Он взял со столика папку Волкова и швырнул её на пол. – Миша! – позвал он.

Мой сын, который все это время сидел на скамеечке с няней, испуганно моргая, встал. – Иди сюда, сын.

Миша подбежал к Дамиану. Тот подхватил его на руки и повернул к залу. Два лица. Одно взрослое, жесткое. Второе детское, невинное. Но они были зеркальным отражением друг друга. Те же глаза. Тот же разрез бровей. Та же упрямая линия рта. Генетика кричала громче любых бумаг.

– Если у кого-то еще есть вопросы по поводу отцовства, – прорычал Дамиан, обводя зал взглядом, – вы можете задать их моим юристам. Они ждут снаружи. Вместе с нарядом полиции, который приехал за гражданином Волковым.

В этот момент в шатер вошли люди в форме. Волков попытался бежать, но споткнулся о шлейф моего платья. Его скрутили прямо у алтаря.

– Ты пожалеешь, Барский! – орал он, пока его тащили к выходу. – Ты сдохнешь!

Дамиан даже не посмотрел ему вслед. Он поставил Мишу на пол. Поправил пиджак. Повернулся ко мне. Взял мои ледяные руки в свои.

– Извини за задержку, любимая, – сказал он громко, чтобы слышали все. – Нам нужно было вынести мусор.

Он кивнул регистратору, который стоял с открытым ртом. – Продолжайте. Мы остановились на "согласна ли ты".

Зал взорвался аплодисментами. Лицемерными, восторженными, истеричными аплодисментами толпы, которая только что увидела казнь и теперь жаждала коронации.

Я смотрела на Дамиана. На мужчину, который только что уничтожил человека ради меня. И ради себя. Я боялась его. Я восхищалась им. И я знала, что отвечу.

– Согласна, – выдохнула я.

– Согласен, – ответил он, надевая кольцо мне на палец. – Теперь ты моя. Навсегда.

Мы шли обратно по белой ковровой дорожке, но теперь это был не путь на эшафот. Это был парад победы. Рука Дамиана лежала на моей талии – горячая, тяжелая, собственническая. Я чувствовала, как его пальцы слегка сжимают корсет моего платья, словно проверяя прочность брони, которая больше была не нужна.

Зал аплодировал. Те самые люди, которые пять минут назад шептались о "нагулянном ублюдке", теперь хлопали так, что дрожал хрусталь на люстрах. Я видела их лица. Натянутые улыбки, испуганные глаза. Они поняли послание: тронешь Барских – умрешь.

– Дыши, – шепнул Дамиан, наклоняясь ко мне. – Ты слишком крепко сжимаешь букет. Стебли сейчас хрустнут.

– Я не могу поверить, – выдохнула я, продолжая улыбаться на камеры. – Ты уничтожил его. За пять минут.

– Я готовился к этому годами, Лена. Волков был гнилым зубом в десне этого города. Ты просто дала мне щипцы, чтобы его вырвать.

Мы вышли из шатра на свежий воздух. Дождь прекратился, словно сама природа решила не портить триумф. Залив был спокоен, небо прояснилось, открывая холодные ноябрьские звезды.

– Мама! Папа! – Миша бежал к нам, путаясь в фалдах своего фрака. Няня едва поспевала за ним.

Дамиан подхватил его одной рукой, не отпуская меня другой. – Ты видел, сын? – спросил он серьезно. – Мы победили дракона.

– Ага! – глаза Миши сияли. – А полиция – это рыцари?

– Вроде того, – усмехнулся Дамиан. – Только у них мигалки вместо коней.

К нам подошла Элеонора Андреевна. Она опиралась на трость, но выглядела так, будто только что выиграла войну в одиночку. – Блестяще, – произнесла она своим фирменным ледяным тоном, в котором, однако, слышались теплые нотки. – Дамиан, это было… театрально. Но эффективно. Акции холдинга подскочили на два пункта еще до того, как Волкова вывели из зала.

Она перевела взгляд на меня. – Елена. Вы держались достойно. Ни один мускул не дрогнул. Добро пожаловать в семью. Теперь официально.

– Спасибо, Элеонора Андреевна, – я склонила голову.

– Я забираю Михаила, – заявила свекровь, и это прозвучало как приказ генерала. – Ему пора спать. И вам двоим… тоже пора. Банкет продолжается, гости пьют за ваше здоровье, но виновники торжества имеют право исчезнуть по-английски.

Она забрала внука (который, к моему удивлению, с радостью пошел к "бабушке Эле"), и мы остались одни.

– Куда мы? – спросил я, когда Дамиан повел меня прочь от шума праздника, в сторону главного дома резиденции.

– Домой, – ответил он. – В пентхаус ехать слишком долго. Мы останемся здесь.

В главном доме было тихо. Прислуга, видимо, получила приказ стать невидимками. Мы поднялись на второй этаж, в крыло хозяев. Дамиан открыл дверь спальни. Здесь пахло морем и огнем – в камине потрескивали дрова. Огромная кровать была застелена белым, на столике стояло ведерко со льдом и бутылка шампанского. Классика. Но сегодня эта классика казалась единственно верным сценарием.

Как только дверь закрылась, отрезая нас от остального мира, Дамиан прислонился спиной к панели и закрыл глаза. Маска "Терминатора"спала. Я увидела усталость на его лице. И напряжение, которое никуда не делось.

– Иди сюда, – сказал он, открывая глаза.

Я подошла. Шлейф платья шуршал по паркету, как морская пена. Он взял мои руки в свои. Поднес к губам. Поцеловал пальцы – сначала левой руки, где теперь сияло два кольца (помолвочное и обручальное), потом правой.

– Ты моя жена, – произнес он, глядя мне в глаза. – Понимаешь, что это значит?

– Что я теперь тоже Барская? – попыталась пошутить я.

– Это значит, что я отвечаю за тебя перед Богом, законом и самим собой. Больше никто не посмеет косо посмотреть в твою сторону. Никогда.

Он развернул меня спиной к себе. – Снимем это.

Процесс разоблачения был долгим. Десятки крошечных пуговиц на спине. Корсет, который впивался в ребра. Дамиан расстегивал их медленно, с методичностью сапера. Его пальцы касались кожи, вызывая озноб. – Ты затянула себя, как в тиски, – пробормотал он, когда шнуровка корсета ослабла, и я смогла наконец сделать полный вдох. – Больно?

– Терпимо. Красота требует жертв.

– Больше никаких жертв, – он стянул тяжелое платье вниз. Оно упало к моим ногам белым облаком.

Я осталась в кружевном белье и чулках. Дамиан обошел меня. В свете камина его глаза казались жидким серебром. Он снял пиджак, бросил его на кресло. Сорвал галстук. – Сегодня все будет иначе, Лена.

– Иначе? – переспросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– В прошлый раз я брал то, что хотел. Я метил территорию. Я был зол, ревнив и голоден. Он подошел вплотную, но не коснулся меня. – Сегодня… сегодня я хочу любить свою жену.

Это слово – "любить"– прозвучало странно из его уст. Непривычно. Но от него внутри что-то перевернулось. Он поднял меня на руки и отнес на кровать. В эту ночь не было той звериной ярости, что в первый раз. Но была интенсивность, от которой темнело в глазах. Он изучал меня заново. Медленно. Сводя с ума каждым прикосновением, каждым поцелуем. Он целовал каждый шрам, каждую родинку, словно запоминал карту моего тела.

– Ты моя, – шептал он, нависая надо мной, глядя в мои расширенные зрачки. – Скажи это.

– Я твоя, Дамиан. Я твоя жена.

Когда мы соединились, это ощущалось не как падение в бездну, а как возвращение домой. Глубокое, полное, абсолютное слияние. Я плакала. От избытка чувств, от пережитого стресса, от того, как остро я чувствовала его любовь, которую он не умел выражать словами, но выражал телом.

Потом, когда буря утихла, мы лежали, переплетясь конечностями, под теплым одеялом. Огонь в камине догорал, отбрасывая длинные тени на потолок. Дамиан гладил меня по волосам, а я слушала биение его сердца. Ровное. Сильное.

– Что теперь? – спросила я тихо, нарушая тишину. – Волков в тюрьме. Карина уничтожена. Мы женаты. Хэппи-энд?

Дамиан усмехнулся в темноте. – Хэппи-энд бывает только в сказках, Лена. А у нас – жизнь. И у нас теперь империя, которую нужно удержать.

Он приподнялся на локте и посмотрел на меня. – Волков – это пешка. За ним стояли другие люди. Более серьезные. Те, кто давал ему деньги. И они не простят мне потерю трех миллиардов.

Я почувствовала, как холодный комок страха снова зарождается в животе. – Ты хочешь сказать… это не конец?

– Это только начало, милая. Мы выиграли битву. Но война… война вечна. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. – Но теперь мы не одни. У нас есть клан. Ты, я, Миша. И моя мать. Мы – крепость. И мы выстоим.

Я посмотрела на него. На его жесткий профиль, на шрам над бровью. Я знала, что он прав. Спокойной жизни не будет. Будут новые враги, новые интриги, новые удары. Но я больше не была той испуганной девочкой в бежевом свитере. Я была Еленой Барской. Женой Дракона. И у меня тоже начали прорезаться зубы.

– Мы выстоим, – эхом повторила я, положив голову ему на плечо. – Спи, муж. Завтра будет новый бой.

За окном шумело море, смывая следы прошлого. Мы заснули в объятиях друг друга, готовые встретить все, что приготовит нам судьба. Вместе.

Глава 11. Сахарная кома

Бирюза. Бесконечная, выжигающая глаза бирюза. Она была везде. Сверху – небо, снизу – океан, посередине – бассейн нашего приватного бунгало, стоящего на сваях прямо в воде.

Я лежала в шезлонге, чувствуя, как солнце плавит кожу даже сквозь слой крема с SPF-50, который стоит как крыло самолета. На столике рядом потела серебряная ведерка со льдом и запотевшая бутылка "Dom Pérignon". Третья за два дня. Или четвертая? Я потеряла счет.

Здесь, на частном острове где-то посреди Индийского океана, время не имело значения. Оно превратилось в вязкую, сладкую патоку. Завтрак. Пляж. Секс. Обед. Сон. Секс. Ужин. Секс. День сурка в раю.

Прошло две недели после нашей свадьбы. Две недели абсолютного, стерильного счастья, о котором пишут в женских романах. Дамиан сдержал слово. Он подарил мне сказку. Но почему же мне так хочется выть?

Я повернула голову. Дамиан сидел в тени навеса, за столом из тикового дерева. На нем были только льняные шорты. Его загорелая спина блестела от жары. Но перед ним стоял ноутбук. И два телефона. И спутниковый терминал. Он работал. Даже здесь, на краю света, в наш "медовый месяц", он продолжал управлять империей. Я слышала его голос – жесткий, рубящий фразы на английском, немецком, китайском. Он покупал компании, увольнял людей, обрушивал акции, не вставая с шезлонга.

Миша возился в песке у кромки воды, в десяти метрах от нас. Рядом с ним, не сводя глаз с ребенка, сидел телохранитель. Местный, но вымуштрованный службой безопасности Барского. Даже крабам требовался пропуск, чтобы подойти к моему сыну.

Я вздохнула и села. Голова слегка кружилась от жары и безделья. – Мне скучно, – произнесла я вслух, не надеясь, что он услышит сквозь гарнитуру.

Но Дамиан услышал. Он поднял палец, прерывая собеседника на полуслове. – Извините, джентльмены. Перерыв пять минут.

Он снял наушник и повернулся ко мне. Его глаза за темными стеклами очков "Aviator"были невидимы, но я чувствовала его внимательный, сканирующий взгляд. – Что случилось, душа моя? Тебе жарко? Заказать фреш? Или массаж?

– Мне не нужен массаж, Дамиан. Мне нужно… действие. Я лежу здесь две недели. Я прочитала пять книг. Я загорела так, что меня не узнают в Питере. Я хочу домой.

Он встал, подошел ко мне. Присел на край моего шезлонга, положив тяжелую горячую руку на мое колено. – Дома слякоть, дождь и минус пять. А здесь рай. Наслаждайся, Лена. Ты это заслужила. Вспомни, как ты пахала последние годы. Теперь тчья работа – отдыхать.

– Отдых – это смена деятельности, а не кома, – возразила я, накрывая его ладонь своей. – Я чувствую себя… бесполезной. Ты работаешь. Даже Миша строит замки. А я? Я просто украшение пейзажа.

Дамиан усмехнулся. – Ты самое дорогое украшение этого пейзажа. И самое желанное.

Он наклонился и поцеловал меня. Лениво, со вкусом манго и власти. – Я купил этот остров на месяц, Лена. Мы оплатили приватность. Никаких камер, никаких Волковых, никаких скандалов. Только мы. Разве тебе этого мало?

– Мне не мало тебя, – я посмотрела на его губы. – Но мне мало себя. Я хочу вернуться к работе. К жизни.

Лицо Дамиана изменилось. Едва уловимо. Улыбка стала чуть холоднее. – К работе? – переспросил он. – Ты имеешь в виду твою должность помощника младшего маркетолога?

– Да. Или что-то другое. Я не хочу быть просто "женой олигарха", которая тратит деньги мужа на спа и благотворительные ланчи.

Он снял очки. Серые глаза смотрели серьезно. – Лена, давай проясним одну вещь. Ты жена Дамиана Барского. Твоя "работа"за сорок тысяч рублей в месяц – это смешно. Это репутационный риск. Моя жена не может бегать за кофе для начальника отдела.

– Тогда дай мне должность! – я села ровнее. – В твоем холдинге. Настоящую. Я не глупая, Дамиан. Я закончила университет с красным дипломом. Я могу приносить пользу!

– Ты приносишь пользу, – он провел пальцем по моей ключице. – Ты воспитываешь наследника. Ты обеспечиваешь мне тыл. Ты делаешь меня счастливым ночью. Этого достаточно.

– Для тебя – да. Для меня – нет. Я деградирую!

Дамиан вздохнул, как вздыхает взрослый, объясняя ребенку, почему нельзя есть песок. – Хорошо. Мы вернемся в город. Но не в ту квартиру. И не в офис.

– А куда?

– Мы летим завтра, – вдруг сказал он, меняя тему. Словно решение было принято давно, а наш разговор был просто поводом его озвучить. – У меня встреча в Москве в четверг.

– Завтра? – я удивилась. – Ты же сказал, остров оплачен на месяц.

– Планы меняются. Бизнес – это живой организм. И… – он сделал паузу. – Мне доложили, что расследование по делу Волкова закончено. Его активы выставляют на торги. Я намерен забрать всё.

В его голосе прозвучали хищные нотки. Охотник проснулся. – Ты хочешь купить его компанию?

– Я хочу стереть даже память о нем, – жестко ответил Дамиан. – Я куплю его офисы, его заводы, его дом. Я переделаю все под бренды "Барский Групп". Это будет финальная точка.

Мне стало не по себе. Его мстительность была грандиозной. – Хорошо. Мы летим домой. В пентхаус?

– Нет, – он встал с шезлонга. – Пентхаус – это холостяцкая берлога. Неподходящее место для ребенка. Стеклянные лестницы, открытые террасы… Я купил дом.

– Дом? – я моргнула. – Когда?

– Три дня назад. Оформил сделку дистанционно. Загородная резиденция на Рублевке. Охраняемый поселок. Лес, свежий воздух, частная школа в пяти минутах езды. Это крепость, Лена. Настоящая крепость.

– Ты купил дом, не посоветовавшись со мной? – тихо спросила я. Обида кольнула сердце. – Мы же семья. Мы должны решать такие вещи вместе.

– Я решал вопросы безопасности, – отрезал он. Тон, не терпящий возражений, вернулся. – Пентхаус засвечен в прессе. Любой псих с дроном может заглянуть к нам в окна. В новом доме – купол безопасности, как у президента.

– Купол… – повторила я. – Звучит как тюрьма.

– Звучит как спокойствие, – он надел очки, скрывая глаза. – И еще, Лена. В городе у тебя будет новая охрана. Два человека. Тенью.

– Зачем? Волков в тюрьме!

– Волков – да. Но у него остались друзья. Кредиторы. Отчаявшиеся люди. Ты теперь мишень, дорогая. Жена человека, который подмял под себя полгорода. Ты не выйдешь за ворота без сопровождения. Никогда.

Я смотрела на него, и бирюзовый рай вокруг вдруг померк. Он не просто купил дом. Он построил бункер. И он собирался запереть меня там. Ради моей же безопасности, конечно.

– А если я захочу встретиться с подругой? Сходить в кино? Просто пройтись по улице?

– Охрана будет идти в трех шагах позади. Ты их даже не заметишь.

– Я буду знать, что они там! Дамиан, это не жизнь! Это… это золотая клетка!

Он наклонился ко мне, уперевшись руками в подлокотники шезлонга, нависая, подавляя. – Это цена, Лена. Цена за фамилию, которую ты носишь. За кольцо на твоем пальце. За будущее Миши. Ты знала, на что шла. Ты сама сказала: "Сделай из меня оружие". Оружие нужно хранить в оружейной комнате, под замком. Чтобы оно не выстрелило в своих.

Он выпрямился. – Собирай вещи. Вылет завтра в шесть утра.

Он вернулся к своему столу, надел наушник и мгновенно переключился на английский: – Yes, sell it all. I want him ruined completely.

Я осталась сидеть в шезлонге, глядя на идеальный океан. Я получила всё, о чем мечтала любая женщина: богатого мужа, здорового ребенка, безбедную жизнь. Но почему мне казалось, что я только что подписала приговор к пожизненному заключению?

– Мама! – крикнул Миша, подбегая ко мне с ведёрком. – Смотри! Я нашел краба! Он хотел убежать, но я его поймал и посадил в ведро! Теперь он будет жить у нас!

Я посмотрела в пластиковое ведерко. Маленький краб скребся клешнями о гладкие стенки, пытаясь выбраться. Безуспешно. – Ему там тесно, сынок, – тихо сказала я. – Ему нужно море.

– Нет! – упрямо мотнул головой Миша, так похожий сейчас на отца. – Он мой! Я буду его кормить! Ему будет хорошо!

Я подняла глаза на Дамиана. Он что-то диктовал в трубку, уверенный хозяин мира. Мы с крабом были в одной лодке. Или в одном ведре. И нас собирались кормить очень вкусно.

Перелет прошел как в тумане. Двенадцать часов в герметичной капсуле бизнес-джета, где стюардесса с улыбкой робота подливала шампанское, а Дамиан продолжал перекраивать карту бизнеса, даже находясь на высоте десяти тысяч метров.

Я смотрела в иллюминатор. Бирюза океана сменилась черной бездной ночи, а потом – серой ватой московского неба. Мы возвращались в зиму. В реальность. В войну.

Внуково-3 встретило нас колючим снегом и ветром, который пробирал до костей после тропического зноя. У трапа стоял кортеж. Три черных внедорожника "Гелендваген"и удлиненный бронированный "Майбах". Вокруг суетились люди в черном. Ушные гарнитуры, тяжелые взгляды, руки, готовые в любой момент выхватить оружие.

– Добро пожаловать домой, – Дамиан накинул мне на плечи шубу, которую принес помощник. Соболь. Тяжелый, теплый, безумно дорогой.

Я поежилась. Это было не объятие мужа. Это была инвентаризация имущества перед транспортировкой.

Мишу, сонного и закутанного в пуховик, перехватил один из охранников – гигант с переломанным носом. – Аккуратнее, – дернулась я.

– Это Тимур, – спокойно сказал Дамиан, беря меня под локоть. – Начальник твоей личной охраны. Он бывший спезназовец. Он будет с Мишей, когда меня нет рядом.

Тимур кивнул мне, не меняя каменного выражения лица, и бережно усадил ребенка в детское кресло, установленное в бронированном монстре.

Мы сели в "Майбах". Дверь захлопнулась, отсекая шум аэродрома. – Едем в поселок "Сады Майендорф", – бросил Дамиан водителю.

Сады Майендорф. Самое дорогое место в России. Заповедник для небожителей, где заборы выше деревьев, а цена за сотку земли сравнима с бюджетом небольшого города.

Мы ехали по Рублево-Успенскому шоссе. Мигалки машины сопровождения разгоняли поток. Я смотрела на заснеженные ели за окном и чувствовала, как внутри нарастает паника. Я ехала в дом, который не выбирала. К людям, которых не нанимала. Жить жизнью, которую не планировала.

– Тебе понравится, – Дамиан накрыл мою руку своей. – Там есть всё. Бассейн, спа-зона, кинотеатр, конюшня. Мише будет где разгуляться.

– А мне? – тихо спросила я. – Мне будет где спрятаться?

– Тебе не нужно прятаться, Лена. Ты под куполом.

Машины свернули к огромным кованым воротам с золотыми вензелями. Охрана на КПП проверила документы, хотя прекрасно знала, кто едет. Протокол. Мы въехали на территорию. Дом появился из-за поворота, как айсберг, выплывающий из тумана. Это был не дом. Это был дворец в стиле хай-тек, скрещенный с классицизмом. Огромный, облицованный светлым камнем, с колоннами и панорамным остеклением. Он сиял огнями, но этот свет был холодным.

Машина остановилась у парадного входа. Нас уже ждали. На ступенях выстроилась шеренга прислуги. Человек десять. Горничные в униформе, повар в колпаке, садовник… И во главе – женщина.

Высокая, статная, с идеально прямой спиной и седыми волосами, убранными в тугой пучок. На ней был строгий черный костюм. Её лицо напоминало застывшую маску вежливости, за которой скрывался сканер, оценивающий стоимость твоей обуви и количество скелетов в шкафу.

– Идем, – Дамиан вышел первым и подал мне руку.

Я вышла на мороз. – Добрый вечер, Дамиан Александрович, – произнесла женщина. Голос у неё был низкий, поставленный. – С возвращением. Елена Дмитриевна, Михаил Дамианович.

Она знала нас. Конечно.

– Знакомься, Лена, – сказал Дамиан. – Это Тамара Павловна. Управляющая поместьем. Она работала у моей матери двадцать лет. Я переманил её, чтобы быть уверенным в качестве сервиса.

У матери. У Элеоноры Андреевны. У меня внутри все оборвалось. Эта женщина – не просто экономка. Это глаза и уши "Матриарха". Шпион в моем доме.

– Очень приятно, – выдавила я.

Тамара Павловна чуть склонила голову. В её глазах не было подобострастия. Там было холодное любопытство энтомолога, рассматривающего нового жука. – Ужин подан в малой столовой, – доложила она. – Детская готова. Няня уже ожидает Михаила Дамиановича наверху. Ваши вещи распакуют в течение часа.

– Отлично, – кивнул Дамиан. – Тимур, периметр под контроль.

Мы вошли в дом. Холл был высотой в три этажа. Мрамор, хрустальная люстра размером с малолитражку, двойная лестница, уходящая вверх. Эхо наших шагов разлеталось по углам. Здесь было красиво. Безупречно. И абсолютно неуютно. Это был отель. Музей. Мавзолей амбиций Барского.

– Миша, иди с тетей, – Дамиан кивнул горничной, которая тут же подхватила сонного ребенка. – Тебе покажут твою новую комнату. Там тебя ждет сюрприз.

– Еще один корабль? – сонно пробормотал сын.

– Лучше. Целый автопарк.

Мишу унесли. Мы остались втроем: я, Дамиан и Тамара Павловна, которая стояла чуть позади, сложив руки в замок.

– Я покажу тебе дом завтра, – сказал Дамиан, снимая пальто. Тамара Павловна тут же подхватила его, передавая другой горничной. – Сейчас ужин и спать. Я выжат.

– Я не хочу есть, – сказала я.

– Елена Дмитриевна, – голос Тамары Павловны прозвучал мягко, но настойчиво. – Шеф-повар приготовил легкий салат с гребешками. Дамиан Александрович звонил с борта и сказал, что вам нужно восстановить режим.

Она знала, что мне нужно. Она уже распоряжалась моим желудком.

– Я хочу принять душ, – я повернулась к Дамиану, игнорируя её. – Где наша спальня?

Дамиан посмотрел на Тамару. – Восточное крыло, второй этаж. Хозяйские апартаменты.

– Прошу за мной, – управляющая сделала жест рукой.

Мы поднялись по лестнице. Я шла за её прямой спиной и чувствовала себя гостьей. Нет, хуже. Бедной родственницей, которую приютили из милости. – В доме восемь спален, – вещала Тамара Павловна экскурсионным тоном. – Спа-зона в цоколе. Библиотека. Оружейная комната – ключи только у Дамиана Александровича. Персонал проживает во флигеле, кроме меня и няни. Мы всегда рядом. Кнопка вызова есть в каждой комнате.

"Мы всегда рядом". Звучало как угроза.

Она распахнула двойные двери. Спальня. Она была еще больше, чем в пентхаусе. Оформлена в темных тонах – шоколад, золото, глубокий синий. Огромная кровать под балдахином. Камин. Выход на террасу. И снова – ни одной личной вещи. Идеальный порядок.

– Ваши чемоданы уже в гардеробной, – сообщила Тамара. – Горничные сейчас заканчивают развеску. Завтрак подается в девять. Если у вас будут особые пожелания по меню, сообщите мне с вечера. Дамиан Александрович не любит сюрпризов на кухне.

Она посмотрела на меня. Взгляд был прямым, немигающим. – И еще, Елена Дмитриевна. Дамиан Александрович просил проследить, чтобы вас никто не беспокоил. Поэтому все звонки на городской телефон фильтруются через меня. Почта тоже.

– Вы будете читать мои письма? – я опешила.

– Я буду отсеивать спам и угрозы, – невозмутимо поправила она. – Для вашего же спокойствия. Спокойной ночи.

Она вышла, бесшумно прикрыв дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты. Фильтрация звонков. Охрана за дверью. Шпионка внутри. Дамиан не просто построил крепость. Он построил тюрьму строгого режима.

Дверь снова открылась. Вошел Дамиан. Он уже снял пиджак и выглядел немного расслабленным. – Ну как? – спросил он, подходя ко мне и обнимая со спины. – Нравится?

Я смотрела на огонь в камине. – Это… масштабно.

– Это наш родовой замок, Лена. Здесь будут расти наши дети. Миша. И остальные.

Остальные. Он уже распланировал мое будущее на годы вперед. Роды, воспитание, приемы, улыбки на камеру.

– Тамара Павловна… она строгая, – осторожно сказала я.

– Она профессионал. Она снимет с тебя весь быт. Тебе не нужно будет думать ни о чем, кроме себя и детей.

Он развернул меня к себе. Поцеловал в лоб. – Иди в душ. Я жду тебя.

Я пошла в ванную. Она была размером с бальный зал. Мрамор, золото, джакузи. Я включила воду. Посмотрела в зеркало. Загар с Мальдив делал меня похожей на мулатку. Глаза блестели. Я была красива. Я была богата. Я была женой одного из самых влиятельных людей страны.

Я достала из косметички (единственного, что не тронули горничные) свой старый телефон. Включила его. Сети не было. "Нет сигнала". В доме стояли глушилки? Или стены были слишком толстыми?

Я подошла к окну ванной. Оно выходило на задний двор. Внизу, по периметру высокого забора, ходили люди с собаками. Лучи прожекторов шарили по сугробам. Это была не охрана от воров. Это была охрана от побега.

Я выключила телефон и спрятала его на дно косметички, под пачку ватных дисков. Если я хочу выжить здесь, если я хочу сохранить себя… мне придется стать хитрее. Хитрее Тамары Павловны. Хитрее охраны. И, возможно, хитрее самого Дамиана.

Я сбросила халат и шагнула под душ. Вода была горячей. Игра перешла в эндшпиль. И я только что сделала свой ход – я затаилась.

Глава 12. Бытовые демоны

В этом доме не было пыли. Я проверяла. Каждое утро, когда бесшумная горничная в накрахмаленном переднике раздвигала тяжелые бархатные шторы, впуская в спальню бледное зимнее солнце, я проводила пальцем по поверхности антикварного комода. Чисто. Стерильно. Ни пылинки. Ни жизни.

Прошла неделя нашего заточения в "Садах Майендорф". Я называла это место "Мавзолеем". Здесь было слишком тихо, слишком просторно и слишком дорого, чтобы чувствовать себя живым человеком. Эхо моих шагов в коридорах пугало меня саму.

– Доброе утро, Елена Дмитриевна, – голос Тамары Павловны прозвучал от двери ровно в девять ноль-ноль. Она никогда не опаздывала. Она вообще, кажется, была киборгом, которого Дамиан заказал в той же лаборатории, где клонируют идеальных солдат. – Ваш завтрак подан. Массажист приедет к одиннадцати. В час – урок французского.

Я сидела на краю огромной кровати, глядя на свое отражение в зеркале трюмо. Из него на меня смотрела ухоженная, холеная женщина в шелковой пижаме, стоимостью в мою бывшую зарплату за полгода. Но глаза у этой женщины были пустыми.

– Я не хочу массаж, Тамара Павловна, – сказала я, не оборачиваясь. – И французский мне не нужен. Я учила немецкий.

– Дамиан Александрович считает, что французский необходим для светских раутов, – невозмутимо парировала управляющая. Она вошла в комнату, поправила идеально лежащую подушку на кресле. Это был жест доминирования. Она показывала: "Я здесь хозяйка, а ты – гостья, которая мусорит". – А массаж обязателен. Вы выглядите напряженной. Это может сказаться на… атмосфере в доме.

"На качестве секса", – перевела я про себя. Дамиан хотел, чтобы его игрушка была мягкой и податливой.

– Где Миша? – спросил я, вставая.

– Михаил Дамианович в игровой. С гувернанткой.

Михаил Дамианович. Они называли трехлетнего ребенка по имени-отчеству. Сначала это казалось смешным. Теперь это пугало.

Я прошла мимо Тамары, едва не задев её плечом. От неё пахло лавандой и нафталином – запахом старого, злого сундука. – Я позавтракаю с сыном.

– У Михаила Дамиановича режим, – полетело мне в спину. – Он уже поел.

Я не ответила. Я вышла в коридор, который был шириной с проспект, и направилась в детское крыло. Здесь стены были расписаны вручную лучшими художниками – сцены из джунглей, космос, подводный мир. Пол устилал ковер с таким высоким ворсом, что ноги утопали в нем по щиколотку.

Дверь в игровую была открыта. Я услышала звук разбивающегося пластика и крик. – Я сказал, дай мне другую! Эта сломалась! Ты тупая?!

Я замерла. Голос принадлежал моему сыну. Но интонации… Интонации были не его. Это были интонации Дамиана, когда тот увольнял сотрудников. Холодные, презрительные, требующие немедленного повиновения.

Я вошла в комнату. Картина маслом: Миша стоит посреди горы игрушек – лего, роботы, железная дорога, которая занимает полкомнаты. В углу сжалась молоденькая горничная, Катя, держащая в руках обломки дорогого дрона. Она чуть не плакала. Миша, красный от злости, топал ногой. – Принеси новую! Папа купит еще сто таких! А ты уходи!

– Миша! – мой голос хлестнул, как кнут.

Сын обернулся. На секунду в его глазах мелькнул испуг – тот самый, прежний, детский. Но он тут же исчез, сменившись выражением упрямства. – Мама, она сломала мой дрон!

– Я видела, как ты его швырнул, – я подошла к нему, перешагивая через детали конструктора. – Извинись перед Катей. Немедленно.

– Не буду, – он скрестил руки на груди и выпятил нижнюю губу. – Папа сказал, что я главный. А она – прислуга. Прислуга должна слушать.

У меня потемнело в глазах. Вот оно. Яд проник в кровь. Три недели роскоши, подарков по первому требованию и примера отца – и мой ласковый мальчик, который жалел улиток на асфальте, превращался в маленького монстра.

– Твой папа не давал тебе права унижать людей, – я присела перед ним на корточки, взяла его за плечи. Жестко. – Катя – человек. Ей больно и обидно. Ты ведешь себя отвратительно.

– Пусти! – он дернулся. – Я все расскажу папе! Он тебя накажет!

Удар. Прямо в сердце. Мой сын угрожал мне отцом.

– А ну марш в угол! – я не выдержала. Педагогика полетела к чертям. Остался только страх потерять его окончательно. – Прямо сейчас! И никаких игрушек до вечера! Катя, соберите все это и унесите.

Горничная бросилась собирать лего, всхлипывая. Миша, осознав, что я не шучу, набрал в грудь воздуха и заорал. Это был не плач обиженного ребенка. Это был визг сирены, требующей внимания.

– Не пойду! Это мой дом! Мои игрушки! Бабушка Эля разрешает мне всё!

– А я твоя мать! – крикнула я, перекрывая его вопль. – В угол!

Я схватила его за руку и потащила к пустой стене. Он упирался, падал на колени, брыкался. В дверях выросла тень. Тамара Павловна. Она вошла в игровую неслышно, как привидение. Оценила обстановку за долю секунды.

– Елена Дмитриевна, – её голос был ледяным. – Отпустите ребенка.

– Не вмешивайтесь, – прорычала я, пытаясь удержать вырывающегося Мишу. – Я воспитываю своего сына.

– Вы травмируете наследника, – Тамара подошла и, к моему ужасу, положила свою руку поверх моей, сжимая мое запястье. У неё была железная хватка. – Дамиан Александрович запретил применять к Михаилу физическое насилие. И наказания.

– Угол – это не насилие! Это дисциплина!

– В доме Барских детей не ставят в угол, как провинившихся крестьян, – отчеканила она. – Катя, оставьте игрушки. Михаил Дамианович, идите ко мне. Я велела повару приготовить блинчики с шоколадом.

Миша тут же перестал орать. Он выдернул руку из моей ослабевшей хватки и побежал к Тамаре. Спрятался за её юбкой, глядя на меня волчонком. – Я не люблю тебя! – крикнул он мне. – Ты злая! Я хочу к бабушке!

Тамара Павловна погладила его по голове. Торжествующе посмотрела на меня. – Вы расстроили ребенка перед занятиями, Елена Дмитриевна. Это непрофессионально. Я буду вынуждена доложить Дамиану Александровичу.

Она развернулась и увела моего сына. – Пойдем, мой золотой. Не плачь. Мама просто… не в духе.

Я осталась стоять посреди комнаты, заваленной дорогим пластиковым мусором. Внутри была пустота. Выжженная земля. Они забрали у меня все. Мое имя. Мою свободу. А теперь они забирали у меня сына. Перековывали его под себя, превращая в маленькую копию Дамиана – бездушную, властную, уверенную в своей безнаказанности.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мне нужно было поговорить с кем-то. С кем-то из тогомира. Я выбежала из детской и помчалась в свою спальню. В ванную. Заперла дверь. Включила воду, чтобы создать шум. Достала из тайника косметичку. Старый телефон. Включила. "Поиск сети…"Пожалуйста. Ну пожалуйста. Хоть одна палочка.

"Нет сигнала".

Глушилки. Они работали идеально. Периметр был закрыт наглухо. Я швырнула телефон обратно в косметичку. Я была в вакууме. Единственная связь с внешним миром – это стационарный телефон внизу, который прослушивала Тамара, и личный айфон, который мне выдал Дамиан (и который, я была уверена, дублировал все сообщения ему на планшет).

Я сползла по стене на холодный мраморный пол. Слезы душили, но я не могла плакать. Барские не плачут. Я должна что-то сделать. Я должна вернуть авторитет. Но как бороться с врагом, у которого неограниченный бюджет на подкуп твоего собственного ребенка?

В дверь спальни постучали. Я вздрогнула, быстро умылась холодной водой и вышла. На пороге стояла горничная с подносом. – Ваш завтрак, Елена Дмитриевна. И… Дамиан Александрович звонил.

Я напряглась. – Что он сказал?

– Он сказал, что сегодня вечером у вас выход в свет. Благотворительный аукцион. Приедет стилист. Будьте готовы к шести.

Выход в свет. Очередное шоу "Счастливая семья". Очередная демонстрация трофея. Но это был шанс. Шанс выйти за периметр. Шанс увидеть людей. Шанс… найти союзника? Или хотя бы позвонить?

– Хорошо, – сказала я, забирая поднос. – Я буду готова.

Я закрыла дверь. Посмотрела на остывший тост с авокадо. У меня созрел план. Безумный, отчаянный, но план. Если я не могу пробить стену лбом, я буду её подкапывать. Сегодня вечером я найду способ связаться с Оксаной Волковой. Она помогла мне с платьем. Может, она поможет мне выжить.

К шести вечера меня упаковали. Иного слова я подобрать не могла. Стилисты, присланные Дамианом, работали молча и споро, как бригада патологоанатомов, готовящая тело к прощанию. Черное бархатное платье в пол. Глухой ворот, длинные рукава, открытая спина – фирменный стиль "неприступной крепости", который так любил мой муж. Волосы убраны в гладкий узел. Бриллианты в ушах – холодные, тяжелые капли.

Я смотрела в зеркало и видела идеальную жену миллиардера. Статусную вещь. Только глаза выдавали. В них плескалась паника загнанного зверя.

– Машина подана, Елена Дмитриевна, – голос Тамары Павловны за дверью прозвучал как лязг затвора.

Я спустилась вниз. Дамиан ждал в холле. Он что-то печатал в телефоне, но при звуке моих шагов поднял голову. Его взгляд, привычно цепкий, просканировал меня с головы до ног. Одобрение. Он подошел, взял мою руку и поцеловал запястье – именно там, где бился бешеный пульс.

– Ты безупречна, – сказал он. – Идем.

В бронированном лимузине пахло кожей и его одеколоном. Как только мы выехали за ворота поселка, Дамиан убрал телефон и повернулся ко мне. Атмосфера в салоне мгновенно сгустилась.

– Тамара доложила мне об инциденте в детской, – произнес он ровным, спокойным тоном, от которого мне захотелось вжаться в сиденье.

Я сжала клатч так, что пластик хрустнул. – Инциденте? Ты имеешь в виду тот факт, что наш сын швыряет вещи в людей и хамит персоналу?

– Я имею в виду тот факт, что ты потеряла контроль, Елена. Ты кричала. Ты пыталась применить силу.

– Я пыталась воспитать его! – я повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает обида. – Он превращается в маленького монстра, Дамиан! Он сказал мне: "Я тебя не люблю, ты злая". Он убежал к экономке!

– Потому что ты напугала его, – Дамиан накрыл мою руку своей ладонью, фиксируя её. Жест, который должен был успокоить, но на деле лишь удерживал. – Миша сейчас в сложном возрасте. У него стресс – переезд, новый статус, смена окружения. Ему нужна поддержка, а не угол.

– Ему нужны границы! А ты и твоя Тамара стираете их! Вы покупаете его любовь подарками и вседозволенностью!

– Мы даем ему возможности, – жестко поправил он. – Тамара Павловна – педагог с тридцатилетним стажем. Она знает, как обращаться с детьми нашего круга. А ты… ты переносишь на него свои комплексы из прошлой, бедной жизни. Здесь не нужно экономить на игрушках и дрожать над каждой сломанной вещью.

– Дело не в игрушках! Дело в уважении!

– Дело в том, что ты ревнуешь, – он отпустил мою руку и откинулся на спинку сиденья. – Ты ревнуешь сына ко мне, к Тамаре, к его новой жизни. Смирись, Лена. Он больше не ребенок из хрущевки. Он Барский. И воспитывать его будут как Барского. А твоя задача – быть ему матерью, а не надзирателем. Улыбайся, люби его, читай сказки. А дисциплину оставь профессионалам.

Слезы жгли глаза, но я не позволила им пролиться. Макияж стоил слишком дорого. Он не слышал меня. И не хотел слышать. Для него я была "эмоционально нестабильной", а Тамара – "профессионалом". Я отвернулась к окну. За бронированным стеклом мелькали огни Рублевки. Мне нужен был союзник. Срочно. Иначе я сойду с ума в этом золотом аквариуме.

"Barvikha Luxury Village". Концертный зал сиял, как новогодняя елка. Парковка была забита "Роллс-Ройсами"и "Бентли". Охраны было больше, чем гостей. Когда мы вышли из машины, Тимур – мой личный цербер – тут же занял позицию за моим левым плечом. Он был тенью. Безмолвной, огромной, неотвратимой.

– Держись рядом, – Дамиан положил руку мне на талию. – И улыбайся. Сегодня мы продаем лот "Счастливая семья".

Мы вошли в зал. Свет, музыка, звон бокалов, фальшивые улыбки. Я сканировала толпу. Мне нужна была Оксана Волкова. Она была единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью, где люди говорят правду, пусть и неприятную. Её муж сидел в СИЗО, но Оксана осталась в светской обойме – парадокс высшего общества. Деньги не пахнут, даже если их владелец под следствием.

– Шампанского? – Дамиан взял бокал с подноса официанта и протянул мне.

– Спасибо.

Я сделала вид, что пью, а сама продолжала искать глазами. Вон она. У барной стойки. В изумрудном платье, с бокалом мартини. Она выглядела уставшей, но держалась прямо. Рядом с ней никого не было – светское общество избегало "жены врага народа", пока не станет ясно, утонет она или выплывет.

– Я пойду попудрю носик, – сказала я Дамиану, стараясь звучать беззаботно.

Он посмотрел на меня. Внимательно. – Иди. Тимур проводит.

Я сжала зубы. – Здесь безопасно, Дамиан. Это закрытое мероприятие.

– Безопасность – это иллюзия. Тимур пойдет с тобой.

Я кивнула и двинулась в сторону дамской комнаты, которая находилась недалеко от бара. Тимур шёл следом, на расстоянии двух метров. Проходя мимо бара, я "случайно"споткнулась. Оксана подняла голову. Наши взгляды встретились. Я одними глазами показала ей на туалет. "Пожалуйста".

Она поняла. Едва заметно кивнула и поставила бокал.

Я вошла в дамскую комнату. Зеркала, мрамор, свежие цветы. Пусто. Слава богу. Тимур остался за дверью. Это была единственная граница, которую он не переступал – женский туалет.

Я встала у раковины, включила воду и уставилась на дверь. Секунда. Десять. Тридцать. Дверь не открывалась.

Почему она не идет? Она же видела. Прошла минута. Я не могла ждать вечно. Тимур начнет беспокоиться.

Я вытерла сухие руки бумажным полотенцем и рывком открыла дверь. И замерла.

Оксана стояла в коридоре, в метре от входа в туалет. Но она не могла войти. Путь ей преграждал Тимур. Он стоял скалой, скрестив руки на груди. Он ничего не делал, не держал её, не угрожал оружием. Он просто стоял на пути. И Оксана, бледная, с поджатыми губами, смотрела на него снизу вверх с выражением бессильной ярости.

Увидев меня, она горько усмехнулась. – Извините, Елена Дмитриевна, – произнес Тимур ровным, механическим голосом. – Госпожа Волкова ошиблась дверью.

– Пропусти её, – тихо сказала я.

– Не положено, – так же ровно ответил он. – Дамиан Александрович дал четкие инструкции: никаких контактов с представителями семьи Волковых. Это вопрос вашей безопасности.

– Я хочу в туалет! – громко сказала Оксана, глядя мне в глаза.

– Служебный туалет в конце коридора, – Тимур даже не посмотрел на неё. – А этот – в зоне VIP, которая сейчас зарезервирована для семьи Барских. Прошу вас, мадам. Не создавайте инцидент.

Оксана посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом. В этом взгляде читалось: "Я же говорила. Ты в клетке".Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Стук её каблуков по мрамору звучал как приговор моей последней надежде.

Я осталась стоять в пустом коридоре, глядя на широкую спину Тимура. Ярость, горячая и бесполезная, душила меня. – Ты понимаешь, что ты делаешь? – спросила я шепотом, но в тишине коридора это прозвучало громко. – Ты не охранник. Ты тюремщик.

Тимур медленно повернулся. Его лицо оставалось непроницаемым, как бетонная плита. В глазах не было ни сочувствия, ни злобы. Только инструкция. – Я выполняю работу, Елена Дмитриевна. Моя работа – сделать так, чтобы вы вернулись домой живой и здоровой. Даже если вы сами пытаетесь этому помешать.

– Я просто хотела поговорить!

– Разговоры с врагами семьи Барских запрещены протоколом безопасности, – отрезал он. – Прошу вас вернуться в зал. Дамиан Александрович ждет.

Он сделал жест рукой, приглашая меня пройти. Вежливый жест конвоира, указывающего заключенному путь в камеру.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. У меня не было выбора. Устроить истерику здесь, в коридоре? Тимур просто возьмет меня под локоть и уволочет, и никто даже не пикнет. Охрана здесь подчиняется деньгам, а у Дамиана их больше всех.

Я развернулась и пошла обратно в зал. Спина прямая. Подбородок вверх. «Улыбайся, Лена. Ты счастливая жена. Ты в безопасности. Ты в аду».

Дамиан встретил меня у входа в VIP-зону. Он стоял, держа бокал с водой, и внимательно смотрел на сцену, где аукционист расхваливал картину какого-то модного художника. Но стоило мне подойти, как он повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, считывая эмоции, как штрих-код.

– Ты долго, – заметил он.

– Очередь, – соврала я.

– В VIP-туалете? – он иронично выгнул бровь. – Странно. Тимур доложил, что коридор был пуст.

У меня похолодело внутри. Тимур уже отчитался. По гарнитуре. Прямо в ухо моему мужу. Дамиан знал. Он знал, что я видела Оксану. И он знал, что Тимур её не пустил. Это была проверка. Он ждал, совру я или нет. И я соврала.

Дамиан поставил бокал на столик. Взял мою руку. Его пальцы были прохладными. – Мы выиграли лот, – сказал он, меняя тему, но в его голосе звенел металл. – Посмотри.

Он кивнул на сцену. Аукционист ударил молотком. – Продано господину Барскому! Антикварное колье "Слезы Ангела". Девятнадцатый век. Золото, бриллианты, топазы.

Ассистент вынес футляр. – Это тебе, – сказал Дамиан. – В честь начала нашей новой жизни.

– У меня уже есть колье, – прошептала я, касаясь горла.

– Бриллиантов много не бывает, – он наклонился ко мне. – И потом… ошейник должен быть красивым, правда?

Я дернулась, глядя на него в ужасе. Он сказал это? Или мне показалось? В шуме аплодисментов его слова растворились, но смысл остался. Он знал, что я чувствую. И он наслаждался этим.

– Спасибо, – выдавила я.

– Не за что, – он поцеловал меня в висок. – Идем домой, Лена. Тимур сказал, ты выглядишь бледной. Тебе нужен отдых. И строгий режим.

Мы вышли из зала под вспышки камер. Счастливая пара. Король и его Королева. Я шла, опираясь на его руку, и чувствовала, как невидимая петля на моей шее затягивается все туже. Я была в полной изоляции. Снаружи – враги. Внутри – шпионы. А рядом – мужчина, который читал меня как открытую книгу и переписывал страницы по своему усмотрению.

Но в одном Оксана была неправа. Я не сдамся. Если я не могу выйти через дверь, я найду окно. Или прогрызу пол. Я найду способ связаться с миром. Потому что теперь я боролась не только за себя. Я боролась за Мишу, которого они превращали в маленького тирана.

Машина тронулась. Я посмотрела на профиль Дамиана в темноте. Война перешла в подполье.

Глава 13. Слепая зона

Если ты не можешь сломать систему, стань её идеальной частью. А потом разрушь изнутри. Эту истину я усвоила за три дня, прошедшие после аукциона.

Я сидела за завтраком, выпрямив спину так, словно проглотила аршин. На мне было шелковое платье-халат цвета пыльной розы, волосы уложены в мягкую волну, а на шее, поверх нежной ткани, лежало оно. Колье "Слезы Ангела". Тяжелое, антикварное, неуместное к завтраку. Но я надела его. Я носила его как орден за смирение.

– Тебе идет, – Дамиан отложил вилку и посмотрел на меня с одобрением. – Ты наконец-то поняла, что сопротивление бесполезно?

– Я поняла, что была неправа, – я подняла на него глаза. Взгляд чистый, ясный, покорный. Я репетировала его перед зеркалом полчаса. – Ты заботишься о нас. А я веду себя как истеричка. Прости.

Дамиан замер. Он ожидал сарказма, молчания, упреков. Но не извинений. Он отложил планшет. В его глазах мелькнуло подозрение, но оно тут же сменилось самодовольством. Мужское эго – самая уязвимая точка даже у таких хищников, как Барский. Ему хотелосьверить, что он меня сломал. Что он меня приручил.

– Я рад, что мы поняли друг друга, Лена, – он накрыл мою ладонь своей. – Я не враг тебе. Я просто строю нашу империю. И мне нужен надежный тыл, а не партизанский отряд в собственной спальне.

– Я буду надежным тылом, – эхом отозвалась я, едва сдерживая тошноту от собственной лжи. – Дамиан, можно мне просьбу?

В углу столовой напряглась Тамара Павловна. Её радары взвыли. – Какую? – спросил он благодушно.

– Я хочу заняться оранжереей. Зимним садом. Я умираю от безделья, а Тамара Павловна прекрасно справляется с домом, мне неловко вмешиваться в её епархию.

Я бросила быстрый взгляд на экономку. Та поджала губы. Я только что польстила ей и одновременно обозначила дистанцию. – Оранжерея? – Дамиан удивился. – Ты любишь цветы?

– У мамы на подоконниках всегда цвели фиалки. Это успокаивает. И Мише будет интересно. Биология, природа…

– Хорошо, – кивнул он, вставая из-за стола. – Оранжерея в твоем распоряжении. Можешь заказывать любые растения. Тамара, передайте садовникам, чтобы слушались Елену Дмитриевну.

– Как скажете, Дамиан Александрович, – процедила Тамара.

Дамиан подошел ко мне, поцеловал в макушку. – Я сегодня буду поздно. Не жди.

– Я буду скучать, – солгала я.

Когда дверь за ним закрылась, атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Тамара Павловна подошла к столу, чтобы убрать приборы. – Вы что-то задумали, Елена Дмитриевна, – сказала она тихо, не глядя на меня. – Внезапная любовь к ботанике? Вы даже кактус в своей комнате ни разу не полили.

– Я учусь быть хорошей женой, Тамара Павловна, – я улыбнулась ей своей самой сладкой, самой фальшивой улыбкой. – Разве не этого вы хотели? Чтобы я нашла себе хобби и не мешала вам управлять домом?

Она сверлила меня взглядом. Она знала. Она чуяла ложь, как гончая чует лису. Но у неё не было доказательств. Дамиан дал разрешение. Его слово – закон. – Оранжерея в южном крыле. Ключи у старшего садовника. Тимур проводит вас.

– Спасибо.

Я вышла из столовой, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Первый раунд за мной. Тимур, моя верная тень, уже ждал в холле. – Мы идем в оранжерею, – бросила я ему, не останавливаясь.

– Принято.

Мы прошли через длинную галерею, соединяющую главный дом с зимним садом. Стеклянный купол, тропическая влажность, запах сырой земли и зелени. Здесь было тихо. И здесь не было камер. Точнее, они были, но листва пальм и фикусов создавала множество "мертвых зон".

Внутри работали люди. Двое мужчин в зеленых комбинезонах возились с системой полива. Старший – угрюмый мужик лет пятидесяти, который даже не поздоровался, лишь кивнул. И второй. Молодой парень. Лет двадцать, не больше. Вихрастый, с открытым, простым лицом. Студент на подработке? Или сын кого-то из персонала?

Он поднял голову, когда я вошла. Увидел мое платье, бриллианты, Тимура за спиной. Его глаза расширились. Он покраснел, выронил секатор и тут же бросился его поднимать, запутавшись в шланге. – Осторожнее, – я подошла ближе.

Тимур остался у входа. Он сканировал периметр, но оранжерея считалась "чистой зоной". Здесь не было выходов за территорию, кроме как через дом. Он расслабился. Встал, скрестив руки, и начал смотреть в телефон.

Это был мой шанс. Я подошла к парню. – Здравствуй, – сказала я тихо.

– Здра… здравствуйте, – он выпрямился, вытирая руки о комбинезон. – Простите, я… я новенький. Стажер. Пашка. То есть, Павел.

Он смотрел на меня как на инопланетянку. Как на богиню, спустившуюся с Олимпа. В его взгляде было восхищение, смешанное со страхом. Идеально. Молодой, наивный, впечатлительный. И, судя по старым кроссовкам, нуждающийся в деньгах.

– Павел, – я улыбнулась ему. Не той улыбкой хищницы, которую я показывала Карине. А той, прежней Лениной улыбкой – мягкой, немного грустной. – У меня к вам будет просьба.

Я сделала вид, что рассматриваю орхидею, чтобы встать спиной к Тимуру. Павел оказался передо мной, закрытый от охраны моим телом и кустом монстеры.

– Да? Все что угодно! – выпалил он шепотом.

– Мне нужно… удобрение. Для роз. Особое. Его нет в списке закупок.

– Я… я могу заказать… или съездить… – он растерялся.

Я сняла с пальца тонкое золотое кольцо. Не обручальное. Простое, которое Дамиан подарил мне "на сдачу"вместе с шубой. Оно стоило тысяч тридцать. Для меня – копейки. Для студента – месячная стипендия. Я вложила кольцо в его грязную ладонь и сжала его пальцы.

– Мне не нужно удобрение, Паша, – прошептала я, глядя ему прямо в глаза. – Мне нужна сим-карта. Левая. Оформленная не на меня. И самый дешевый кнопочный телефон.

Он побледнел. – Но… это же… охрана проверит…

– Никто не проверяет карманы садовников, когда они приходят на работу, – я надавила голосом. – Ты выходишь в город каждый день. Купи телефон. Спрячь его здесь, в горшке с этой пальмой. Завтра утром.

– Меня уволят… – он испуганно покосился на Тимура, который стоял в двадцати метрах.

– Тебя не уволят, если ты будешь молчать. А это кольцо стоит больше, чем твоя зарплата за лето. Продай его. Купи телефон. Сдачу оставь себе.

Я увидела борьбу в его глазах. Страх против жадности. И против желания помочь "прекрасной даме в беде". Рыцарский инстинкт. Самое надежное оружие против юнцов.

– Пожалуйста, – добавила я одними губами. – Я здесь как в тюрьме. Мне нужно просто позвонить маме.

Упоминание мамы сработало. Лицо парня смягчилось. – Ладно, – шепнул он, пряча кольцо в карман комбинезона. – Завтра. В это же время. В грунте под фикусом.

– Елена Дмитриевна! – голос Тимура заставил нас отпрянуть друг от друга. Охранник шел к нам.

Паша схватил лейку и начал судорожно поливать и без того мокрую землю. Я повернулась к Тимуру, срывая цветок орхидеи. – Смотри, Тимур. Какая красота. Жаль, что без запаха.

Тимур подозрительно посмотрел на согнувшегося в три погибели стажера, потом на меня. – Дамиан Александрович не любит, когда вы общаетесь с персоналом, – заметил он.

– Я давала указания по поливу, – холодно ответила я, проходя мимо него к выходу. – Или мне нужно письменное разрешение мужа, чтобы поговорить о навозе?

Тимур промолчал. Он не заметил передачи. Я вышла из оранжереи, сжимая в руке сорванный цветок. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Первый шаг сделан. Завтра у меня будет связь. Завтра я позвоню Оксане.

Ночь прошла в липком полубреду. Я то проваливалась в сон, то вздрагивала от каждого шороха, ожидая, что дверь откроется и войдет Дамиан, держа в руках мое золотое кольцо, которое я отдала садовнику. Но никто не пришел. Дамиан вернулся поздно, когда я уже притворилась спящей. Он постоял у кровати, от него пахло виски и усталостью, но ложиться не стал – ушел в кабинет или гостевую спальню. Видимо, мои "покорность"и "смирение"за завтраком дали мне отсрочку от супружеского долга.

Утро началось по расписанию тюрьмы строгого режима. 09:00. Завтрак. 09:30. Визит Тамары Павловны с меню на день. 10:00. "Свободное время".

– Я буду в оранжерее, – бросила я Тамаре, выходя из столовой. – Хочу проверить влажность грунта у гортензий.

– Тимур вас проводит, – кивнула она, даже не оторвав взгляд от планшета.

Я надела удобный костюм из плотного хлопка (якобы для садоводства) и вышла. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Тимур ждал на посту. – Доброе утро, Елена Дмитриевна.

– Доброе. Идем.

Мы прошли по галерее. Стеклянные двери разъехались, впуская нас во влажное, душное царство тропиков. Внутри никого не было. Тишина, нарушаемая только капелью конденсата и гудением вентиляции. – Где садовники? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– У них перерыв. Обед в хозблоке, – ответил Тимур, занимая свою привычную позицию у входа. – Вы просили не мешать вам.

Идеально. Паша все рассчитал. Или просто повезло.

Я прошла вглубь, туда, где раскинул свои широкие глянцевые листья огромный фикус Бенджамина. Тот самый, у которого мы стояли вчера. Я оглянулась. Тимур был виден сквозь листву, но он стоял спиной, проверяя что-то в рации.

Я опустилась на колени прямо на плитку. Горшок был огромным, керамическим. Грунт – рыхлый, темный. Мои пальцы, с идеальным нюдовым маникюром от Артура, погрузились в землю. Холодно. Грязно. Я шарила в слепую, боясь, что ничего не найду. Что Паша испугался, сдал меня или просто сбежал с кольцом.

И вдруг… Твердое. Пластик. Я нащупала маленький сверток. Выдернула руку. Это был полиэтиленовый пакет, туго замотанный скотчем. Внутри угадывались очертания самого дешевого, кнопочного телефона размером с зажигалку. Такие продают в переходах и ларьках. "Тюремный вариант".

Я сунула пакет в глубокий карман брюк, вместе с землей, прилипшей к нему. Вытерла руки влажной салфеткой, которую припасла заранее. Встала. Теперь самое сложное. Связь.

Я знала, что глушилки обычно ставят по периметру жилого дома. Оранжерея – это пристройка. Стеклянный купол. Если подойти к самой дальней стене, которая выходит к лесу… может быть, там есть "окно".

Я медленно, делая вид, что осматриваю листья монстеры на предмет вредителей, двигалась к дальнему углу. Тимур не смотрел на меня. Для него я была скучающей богачкой, которая развлекает себя копанием в земле.

Я дошла до угла. Здесь стекло купола упиралось в каменный фундамент забора. Я достала телефон. Разорвала пакет зубами. Включила. Экран загорелся тусклым синим светом. Батарея – 15%. Сим-карта вставлена. "Поиск сети…"Я подняла руку с телефоном вверх, к стеклу. "Поиск…""Поиск…"Ну же!

Одна палочка. Моргающая, неуверенная, но одна палочка "E"появилась. Есть!

Я судорожно начала набирать номер. Я помнила его наизусть – визитка Оксаны лежала у меня в кармане пальто тогда, в салоне, и я заучила цифры, как молитву. Гудок. Длинный, тягучий гудок. Второй. Третий. "Возьми трубку. Пожалуйста, Оксана, не сбрасывай незнакомый номер".

– Алло? – голос был настороженным, уставшим.

– Оксана, это Елена, – зашептала я, прижимая трубку к уху так сильно, что стало больно. – Елена Барская. Не вешайте трубку.

Пауза. – Елена? – тон изменился. Стал удивленным и… насмешливым? – Ты звонишь с калькулятора? Связь ужасная.

– Я звоню из оранжереи. С левого телефона. У меня везде глушилки. Оксана, мне нужна помощь.

– Помощь? – она хмыкнула. – Деточка, ты сидишь на вершине пищевой цепочки. Твой муж сожрал моего и не подавился. Какая тебе нужна помощь? Рецепт пирога?

– Я в тюрьме, Оксана! – я перешла на шипящий шепот. – Он запер меня. Охрана, контроль, я не могу сделать и шага. Я знаю, что Волков… что твой муж хотел меня подставить, но ты предупредила меня. Ты помогла мне. Скажи мне… как отсюда выбраться? Есть какой-то рычаг? Какой-то компромат на Дамиана, чего он боится?

В трубке повисла тишина. Я слышала только треск помех. – Ты наивная дура, – наконец сказала Оксана. В её голосе не было злости, только усталая горечь. – Ты думаешь, Дамиан Барский боится компромата? У него в кармане прокуратура, суды и половина Думы. Его не берут законы физики, Лена.

– Но у каждого есть слабое место!

– У него было одно. Миша. Теперь Миша у него. Всё. Круг замкнулся. Он неуязвим.

– Тогда зачем он превратил дом в бункер? – спросила я. – Зачем столько охраны? Кого он боится, если он всех победил?

Оксана помолчала. – Ты не понимаешь, во что вляпалась, да? – проговорила она медленно. – Волков был мелкой сошкой. Дамиан убрал его, чтобы расчистить поле. Но он играет в высшей лиге. Он перешел дорогу "Системе".

– Какой системе?

– Людям, у которых нет имен в списках "Forbes", но которые решают, кто в этом списке будет, а кто – сядет. Дамиан отказался продавать им долю в своем бизнесе. Он решил, что он суверен. И теперь он ждет войны.

У меня похолодело внутри. – Войны?

– Настоящей войны, Лена. Не светских сплетен с Кариной. Рейдерских захватов, маски-шоу, аварий на трассе. Он запер тебя в Майендорфе не потому, что он ревнивый маньяк (хотя и это тоже). А потому что ты и ребенок – единственная точка давления на него. Если до вас доберутся те люди… ты будешь молить Бога, чтобы тебя вернули в золотую клетку к Дамиану.

Связь затрещала. Палочка сигнала мигнула и исчезла. – Оксана! Подожди! Кто эти люди?

– …беги, если сможешь… но от него не убежишь… он…

Гудки. Связь оборвалась.

Я стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу оранжереи. Телефон в моей руке был бесполезным куском пластика. "Война". "Те люди". Значит, Дамиан не врал? Он действительно защищает нас? Но почему он не сказал правду? Почему он позволяет мне думать, что он просто тиран? Потому что он не считает меня партнером. Я для него – ресурс. Объект, который нужно сохранить. Как чемодан с деньгами.

Шорох за спиной. Звук шагов по гравию. Я вздрогнула и резко обернулась, пряча телефон за спину.

В пяти метрах от меня стоял старший садовник. Тот самый угрюмый мужчина, который вчера даже не поздоровался. Он смотрел на меня. В его руках был тяжелый шланг с металлическим наконечником. Его взгляд был тяжелым, липким. Он видел. Он видел, как я говорила. Как я прятала что-то.

– Интересные у вас методы ухода за цветами, барыня, – прохрипел он. Голос у него был прокуренный, сиплый.

У меня пересохло в горле. Если он доложит Тимуру… Или Тамаре… Телефон найдут. Пашу уволят (или хуже). А меня… меня запрут в комнате без окон.

– Я… я просто молилась, – выпалила я первую пришедшую в голову глупость. – Это личное.

Садовник сплюнул на землю. – Молилась, значит. С железкой в руке?

Он сделал шаг ко мне. – Пашка-то, дурак, кольцо твое загнал уже. В ломбард в Одинцово. За копейки.

Я замерла. Он знал. – Что вы хотите? – спросила я, выпрямляясь. – Денег?

Он ухмыльнулся, обнажив желтые зубы. – Деньги – это хорошо. Но у меня другое предложение.

Он посмотрел на часы. – Через десять минут сюда придет Тимур. У него обход. Если он найдет у вас эту игрушку… у хозяина будут вопросы. А я могу забрать её. И забыть, что видел.

– И что взамен?

– Взамен… – он окинул меня взглядом, от которого мне захотелось помыться в хлорке. – Взамен вы, Елена Дмитриевна, замолвите за меня словечко перед хозяином. Мне пенсия скоро. А Тамара Павловна грозится рассчитать. Скажете, что я лучший садовник, которого вы видели. Что я вам нужен.

Шантаж. Мелкий, бытовой шантаж. Но у меня не было выбора.

Я достала телефон из-за спины. Протянула ему. – Забирайте. И забудьте.

Он взял телефон грязными пальцами. Сунул в карман комбинезона. – Договорились, хозяйка. А Пашку не трогайте. Он пацан еще.

В этот момент дверь оранжереи открылась. Вошел Тимур. – Елена Дмитриевна? Время обеда.

Я посмотрела на садовника. Тот уже отвернулся и начал усердно поливать пальму. – Иду, Тимур, – сказала я.

Я вышла из оранжереи, чувствуя, как дрожат колени. Я потеряла телефон. Я потеряла кольцо. Но я получила информацию. Дамиан воюет с кем-то очень страшным. И я – в эпицентре. Моя война против мужа только что превратилась в войну за выживание рядом с ним.

Глава 14. Запах пороха

Я терла руки жесткой щеткой, пока кожа не покраснела и не начала гореть. Мыло с ароматом вербены пенилось, смывая чернозем из-под ногтей, но мне казалось, что грязь въелась глубже. В поры. В кровь. В душу. Грязь от прикосновения садовника. От его липкого взгляда. От сделки, которую я заключила.

Я продала свою гордость за информацию. И теперь я знала.

Я выключила воду и посмотрела в зеркало. Из амальгамы на меня глядела женщина с расширенными зрачками. В них плескался ужас. Оксана сказала: "Война". Сказала: "Маски-шоу, аварии, рейдеры". Сказала: "Он запер тебя, чтобы спасти".

Все встало на свои места. Пазл сложился с тошнотворным щелчком. Бронированные стекла. Периметр с собаками. Тимур, который ходит за мной даже в туалет. Глушилки. Я думала, это паранойя ревнивца. А оказалось – протокол военного времени. Я жила не в золотой клетке. Я жила в бункере. А снаружи, за высоким забором Садов Майендорф, шла охота. И дичью были мы: я, Миша и Дамиан.

Дверь спальни открылась. – Елена Дмитриевна? – голос Тамары Павловны заставил меня вздрогнуть. – Вы здесь?

Я натянула на лицо маску спокойствия (получилось криво, но сойдет) и вышла из ванной. – Я здесь, Тамара Павловна. Просто… приводила себя в порядок после оранжереи.

Управляющая стояла посреди комнаты, держа в руках идеально отглаженное платье. Темно-синее, строгое. Она окинула меня своим фирменным взглядом-рентгеном. Задержалась на моих красных руках. – Вы слишком усердствуете с землей, – заметила она сухо. – У нас есть садовники для грязной работы. Дамиан Александрович не оценит, если его жена испортит маникюр.

– Мне нравится работать руками, – парировала я, проходя к туалетному столику. – Это заземляет.

– Дамиан Александрович звонил, – сообщила она, игнорируя мою реплику. – Он задерживается. Будет к восьми. Просил не ждать с ужином, покормить Михаила Дамиановича.

– Что-то случилось? – я резко обернулась. Сердце пропустило удар. "Аварии на трассе". Слова Оксаны эхом отдались в ушах.

Тамара пожала плечами. Лицо – каменная стена. – Совещание. Обычное дело. Переодевайтесь, Елена Дмитриевна. Миша ждет вас в столовой.

Она вышла, оставив платье на кровати. Я выдохнула. "Совещание". Конечно. Просто совещание. Богатые люди тоже работают допоздна. Не нужно накручивать себя. Не нужно видеть киллеров в каждой тени.

Миша ел ленивые вареники, болтая ногами. Он был спокоен, весел и абсолютно не подозревал, что его мир висит на волоске. – Мам, а мы завтра пойдем к лошадкам? – спросил он, вытирая сметану с губ. – Дядя конюх обещал показать пони.

– Пойдем, мой хороший, – я улыбнулась, хотя мышцы лица сводило. – Обязательно.

– А папа пойдет?

– Папа… папа много работает. Чтобы у нас был этот дом. И пони.

Я смотрела на сына и чувствовала, как внутри поднимается волна холодной, злой решимости. Если Оксана права… Если нам угрожают… Я больше не буду бороться противДамиана. Я буду бороться занего. Потому что он – единственная стена между моим ребенком и бездной. Садовник… чертов садовник. Он теперь моя проблема. Я должна буду улыбаться ему, хвалить его перед мужем, чтобы он молчал. Я стала соучастницей.

Часы в холле пробили восемь. Дамиана не было. Восемь тридцать. Тишина. Я уложила Мишу спать. Прочитала ему три сказки, пока он не засопел, обняв своего медведя. Спустилась вниз. Дом казался огромным и пустым. Прислуга разошлась по своим комнатам во флигеле. Только охрана на мониторах в комнате Тимура не спала.

Девять. Я сидела в гостиной, сжимая в руках холодный бокал с водой. Книга лежала на коленях нераскрытой. Я прислушивалась к каждому звуку с улицы. Шум ветра? Хруст снега? Или звук мотора?

В 21:15 свет фар полоснул по окнам. Тяжелый гул двигателей. Хлопанье дверей. Я вскочила и бросилась в прихожую.

Дверь открылась. В дом ворвался порыв ледяного ветра и запах… гари? Дамиан вошел первым. Он выглядел… иначе. Всегда безупречный, собранный, как пружина, сейчас он казался сделанным из битого стекла. Волосы растрепаны. Пальто расстегнуто. Галстука нет. На лице – серая тень усталости, залегающая глубокими складками у губ.

За ним вошел Тимур. Начальник охраны выглядел напряженным, его рука лежала на кобуре под курткой, словно он все еще ждал нападения.

– Дамиан… – я шагнула к нему.

Он поднял руку, останавливая меня. – Не сейчас, Лена.

Его голос был хриплым. Сорванным. Он прошел мимо меня, не глядя в глаза. Словно боялся, что я что-то увижу. Он направился прямо в свой кабинет на первом этаже.

– Тимур, периметр на усиленный режим, – бросил он на ходу. – "Красный код". Никого не впускать и не выпускать. Даже персонал.

– Принято, – кивнул Тимур.

"Красный код". У меня подкосились ноги. Я смотрела, как Дамиан входит в кабинет и захлопывает дверь. Но перед этим… Перед тем, как дверь закрылась, я увидела. Он снял пальто левой рукой. Правая рука висела плетью. А на белоснежной манжете рубашки, чуть выше запястья, расплывалось алое пятно. Кровь.

Я замерла в холле. Он ранен. Мой муж, мой тюремщик, отец моего ребенка – ранен. Оксана была права. Война пришла к нам на порог.

Я посмотрела на Тимура. Тот стоял у пульта охраны и отдавал отрывистые команды в рацию. Он заметил мой взгляд. – Идите в спальню, Елена Дмитриевна, – сказал он. Это была не просьба. – В кабинете… рабочие моменты.

– Он ранен, – сказала я.

– Порез. Стекло. Ничего серьезного. Врач уже едет.

– Врач едет сюда? Почему не в клинику?

– Потому что протокол безопасности запрещает покидать объект, – отрезал Тимур. – Пожалуйста. Поднимитесь наверх.

Я кивнула. Развернулась и пошла к лестнице. Но я не пошла наверх. Я дождалась, пока Тимур отвернется к мониторам, и свернула в боковой коридор, ведущий к кухне. Оттуда был второй вход в кабинет – через библиотеку. Дверь, которую Дамиан обычно держал запертой, но… "В этом доме нет закрытых дверей". Он сам установил это правило.

Я прошла через темную библиотеку, стараясь не скрипеть паркетом. Сердце колотилось в горле, как птица в клетке. Вот она. Дверь. Я прижалась к ней ухом.

– …Они знали маршрут, – голос Дамиана. Глухой, сдерживающий боль. – Кто-то слил инфу. Нас ждали на съезде с кольцевой.

– Бронирование выдержало, – второй голос. Незнакомый. Наверное, его зам или кто-то из "теней". – Но снайпер работал чисто. Если бы вы не наклонились за телефоном…

– Если бы, если бы… – звук удара здоровой рукой по столу. – Найди мне "крота". Перерой всё. Охрану, водителей, офисных крыс. Кто знал, что я поеду на объект без кортежа?

– Только ближний круг. И… семья.

Пауза. – Семья исключена, – рыкнул Дамиан. – Мать была в опере. Лена дома.

– Лена, – протянул незнакомец. – Елена Дмитриевна. Новый человек. С сомнительным прошлым.

– Закрой рот, – в голосе Дамиана зазвенела сталь. – Она чиста. Она сидит под колпаком. Она даже в туалет ходит с конвоем.

– А если у неё есть… альтернативные каналы?

Я зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Садовник. Телефон. Я звонила Оксане. Жене врага. Если они проверят биллинг… Если они найдут телефон у садовника… Все стрелки сойдутся на мне. Они решат, что я навела киллеров.

– Нет, – твердо сказал Дамиан. – Это не она. Я чувствую людей. Она боится меня, но она не предатель. Ищи в другом месте.

Я сползла по стене. Он защищал меня. Даже сейчас, истекая кровью, подозревая всех, он защищал меня перед своими псами. А я… я действительно нарушила его приказ. Я создала брешь в безопасности.

В кабинете послышался стон. – Черт… жжет. Где этот коновал?

– Едет. Дамиан Александрович, вам бы обезболивающее…

– Виски. Лучшее обезболивающее.

Я больше не могла прятаться. Я толкнула дверь.

Дамиан сидел в кресле, откинув голову. Его рубашка была разрезана на правом плече. Плечо представляло собой кровавое месиво. Касательное ранение? Осколки? Крови было много. Рядом стоял мужчина в сером костюме, держа наготове бинты.

При виде меня Дамиан открыл глаза. Серые, мутные от боли. – Я же сказал тебе идти наверх, – прохрипел он.

Я вошла в комнату, закрыв за собой дверь. – Я не умею выполнять приказы, когда моему мужу больно, – сказала я твердо.

Я подошла к нему. Мужчина в сером дернулся, преграждая путь, но Дамиан махнул левой рукой. – Оставь.

Я встала перед ним на колени. Посмотрела на рану. Глубокая царапина от пули или осколка стекла, рваные края. Кровь текла по бицепсу, капая на дорогую обивку кресла. – Тебя пытались убить, – сказала я. Не вопрос. Утверждение.

– Пытались, – он криво усмехнулся. – Непрофессионально.

– Больно?

– Терпимо.

Я взяла со стола бутылку виски. Плеснула на чистую салфетку. – Будет жечь, – предупредила я.

– Давай.

Я прижала салфетку к ране. Он зашипел сквозь зубы, его тело напряглось, став твердым как камень. Его здоровая рука вцепилась в подлокотник так, что кожа на костяшках побелела. Но он не оттолкнул меня.

Я держала салфетку, чувствуя, как его горячая кровь просачивается сквозь ткань на мои пальцы. Мы смотрели друг другу в глаза. Барьеры рухнули. Больше не было "хозяина"и "куклы". Были мужчина и женщина в осажденной крепости.

– Я найду их, Лена, – прошептал он, глядя мне в зрачки. – Я вырежу их всех. Никто не смеет стрелять в меня, когда меня ждет дома сын. И ты.

– Я знаю, – ответила я.

В этот момент дверь распахнулась, и вошел врач с чемоданом. – Освободите помещение, – скомандовал он.

Я встала. Мои руки были в крови Дамиана. – Я буду ждать, – сказала я. – Я не лягу спать, пока ты не придешь.

Дамиан кивнул. Едва заметно. Я вышла из кабинета, чувствуя на себе взгляд мужчины в сером. Взгляд, полный подозрения. Мне нужно было избавиться от садовника. И от телефона. Срочно. Пока они не начали копать. Потому что теперь это была не игра в шпионов. Это была игра на выживание.

Врач вышел из кабинета через двадцать минут. Он вытирал руки влажной салфеткой и выглядел спокойным, как и полагается человеку, которому платят за молчание. – Жить будет, – бросил он мне, застегивая чемоданчик. – Швы наложил, кость не задета. Ему нужен покой и антибиотики. Я оставил таблетки на столе. И, Елена Дмитриевна… постарайтесь, чтобы он не геройствовал хотя бы пару дней.

Я кивнула, едва слыша его. Мой взгляд был прикован к приоткрытой двери.

Я вошла тихо, как тень. В кабинете пахло спиртом, йодом и тем же металлическим запахом крови, который теперь, казалось, въелся в обивку мебели. Дамиан полулежал на кожаном диване, который разложили для него. Рубашку разрезали и выбросили. Его торс был перебинтован: белая повязка ярко выделялась на смуглой коже, охватывая плечо и грудь.

Он не спал. Смотрел в потолок, и в его глазах, затуманенных болью и, вероятно, обезболивающим, плавали темные мысли. Увидев меня, он попытался приподняться. – Лежи, – я подбежала и положила руку на его здоровое плечо, удерживая. – Врач сказал – покой.

– Врачи вечно драматизируют, – прохрипел он, но подчинился и откинулся на подушку. Сил у него действительно было немного. – Ты почему не спишь?

– Я же сказала. Я буду ждать.

Я притянула стул и села рядом. Взяла его руку – левую, здоровую. Она была горячей. – Кто это сделал, Дамиан? – спросила я шепотом.

– Тот, кто хочет занять мое место, – он повернул голову и посмотрел на меня. – Это предупреждение, Лена. Они не стреляли на поражение. Снайпер бил по касательной, чтобы пустить кровь, а не убить. Они хотели показать, что могут достать меня. Даже в бронированной машине.

– Зачем?

– Чтобы я испугался. Чтобы я начал делать ошибки. Чтобы я отдал им то, что они просят.

Он сжал мою ладонь. Слабо, но настойчиво. – Прости, что втянул тебя в это. Я думал, стены Майендорфа достаточно высоки.

В этот момент у меня внутри все перевернулось. Он извинялся. Человек, который купил меня, запер, контролировал каждый шаг – извинялся за то, что подверг опасности. И я поняла страшную вещь. Я больше не видела в нем тюремщика. Я видела в нем единственного человека, который стоит между мной и хаосом. И я предала его. Я позвонила Оксане. Я создала риск.

– Тебе не за что извиняться, – сказала я, глотая слезы. – Ты жив. Это главное.

Он закрыл глаза. Лекарства начинали действовать. – Иди спать, Лена. Я в порядке. Тимур здесь.

– Нет. Я останусь.

Я сидела с ним всю ночь. Меняла холодные компрессы на лбу, когда у него поднялась температура. Давала воды, когда он просил пить. Смотрела, как он спит – беспокойно, хмурясь во сне, бормоча какие-то цифры и имена. В эту ночь я не была "женой по контракту". Я была просто женщиной, которая боится потерять своего мужчину.

К рассвету он затих и уснул глубоким, ровным сном. Я встала, разминая затекшую спину. Часы показывали шесть утра. В доме было тихо. Охрана сменилась. Самое время.

Я накрыла Дамиана пледом, поцеловала его в колючую щеку и вышла из кабинета. В холле дремал дежурный охранник. Увидев меня, он вскочил. – Елена Дмитриевна? Что-то случилось?

– Нет, – я изобразила усталую улыбку. – Дамиан Александрович спит. Мне нужно… проветриться. Голова раскалывается. Я выйду в сад.

– Я вызову сопровождение.

– Не нужно, – твердо сказала я. – Я буду во внутреннем дворе, у оранжереи. Там камеры на каждом метре. Я хочу побыть одна пять минут. Пожалуйста.

Охранник заколебался. Он знал про "Красный код". Но он также видел, как я всю ночь сидела с хозяином. Я была "своей". – Хорошо. Но только во внутреннем дворе. И возьмите рацию.

Он протянул мне портативную рацию. Я кивнула, взяла прибор и накинула шубу прямо на домашнее платье.

Утро было серым и морозным. Снег скрипел под ногами. Я шла к оранжерее, и каждый шаг давался с трудом. Я чувствовала себя предателем, который идет заметать следы преступления. Если СБ найдет телефон… Если они проверят звонки… Они увидят номер Оксаны. Жены врага. Пазл сложится мгновенно: "Жена связалась с врагами, сообщила маршрут, машину обстреляли". Меня не просто выгонят. Меня уничтожат.

Я вошла в оранжерею. Здесь было тепло и влажно. Запах земли ударил в нос, напоминая о вчерашнем дне. – Эй! – позвала я шепотом. – Вы здесь?

Тишина. Только шелест листьев. Я прошла вглубь, к хозблоку. Дверь подсобки была приоткрыта. Внутри, на перевернутом ведре, сидел старший садовник. Тот самый, с желтыми зубами. Он курил, стряхивая пепел в банку с водой. Руки у него тряслись.

Увидев меня, он вскочил, уронив сигарету. – Елена Дмитриевна… Вы чего в такую рань?

– Где телефон? – спросила я без предисловий. – Отдайте его мне.

Он посмотрел на меня исподлобья. В его глазах был животный страх. – Нету телефона, барыня.

– Что значит "нету"? – я шагнула к нему. – Вы его выбросили?

– СБшники… – он понизил голос до сипа. – Ночью шмон был. Все перерыли. Флигель, шкафчики, мусорки. Искали "жучки", передатчики. Звеерюги.

У меня похолодело внутри. – Они нашли его?

– Нет, – он криво усмехнулся. – Я не дурак. Я как услышал кипиш, сразу понял – дело дрянь. Я его… того. В печку бросил. В котельной. Сгорел ваш телефончик. Пластик только повонял немного.

Я выдохнула. Ноги стали ватными от облегчения. Сгорел. Нет улики. Нет звонка.

– Спасибо, – искренне сказала я. – Вы спасли мне жизнь.

– Я свою шкуру спасал, – буркнул он. – Если бы они нашли левую трубу у меня – меня бы на ремни порезали. Хозяин лютует.

Он подошел ближе. От него пахло потом и страхом. – Только вот… убыток у меня, Елена Дмитриевна. Колечко-то я продать не успел, Пашка его с собой таскает. А телефон денег стоил. И молчание мое… оно теперь дороже стоит. После стрельбы-то.

– Что вы хотите? – я поняла, к чему он клонит. Шантаж продолжался.

– Денег. Налички. Сто тысяч. И я забуду, что видел вас вчера. И что вы вообще сюда заходили.

Сто тысяч. У меня не было таких денег. Карта Дамиана – под контролем. Наличности в доме я не видела. – У меня нет наличных сейчас.

– Так найдите, – его голос стал жестче. – Вы же жена олигарха. У вас сережки в ушах стоят как моя квартира. Снимите.

Я инстинктивно коснулась мочки уха. Бриллиантовые пусеты. Подарок на Новый год (который был три дня назад, но в этом хаосе я забыла). – Нет. Дамиан заметит.

– Тогда придумайте что-нибудь, – он сплюнул. – Срок – до вечера. Иначе я пойду к Тимуру. И скажу, что нашел обгорелые остатки телефона в печке. И что видел, как вы его прятали.

Это была ловушка. Крыса загнала меня в угол.

В этот момент дверь оранжереи скрипнула. Мы оба дернулись. На пороге стоял Тимур. В черной тактической форме, с оружием на поясе. Его лицо было непроницаемым, но глаза сканировали пространство.

– Елена Дмитриевна? – его голос прозвучал как удар хлыста. – Охранник сказал, вы гуляете. Но вы зашли в "слепую зону".

Он перевел взгляд на садовника. Тот сжался, превратившись в ветошь. – А вы что здесь делаете, Петрович? Ваша смена через час.

– Я… это… цветы проверял. Морозы сильные, вдруг отопление сбойнет… – заблеял садовник.

Тимур медленно подошел к нам. Он смотрел то на меня, то на садовника. Он чувствовал напряжение. Он был псом, который чуял адреналин.

– Елена Дмитриевна, – сказал он тихо. – Дамиан Александрович проснулся. Он ищет вас.

– Иду, – я поправила шубу, стараясь, чтобы руки не дрожали. – Петрович рассказывал мне про… про новые удобрения. Для роз.

Тимур не поверил. Я видела это по его глазам. Но он не мог обвинить жену хозяина без доказательств.

– Прошу вас, – он жестом указал на выход.

Я пошла к двери, чувствуя спиной два взгляда. Один – жадный и угрожающий. Взгляд шантажиста. Второй – подозрительный и холодный. Взгляд цербера.

Я была между молотом и наковальней. Мне нужно достать сто тысяч рублей до вечера. В доме, где я не могу даже чихнуть без ведома охраны. И мне нужно вернуться к Дамиану и улыбаться ему, зная, что я – главная подозреваемая в глазах его людей.

Глава 15. Цена молчания

Дверь спальни закрылась за моей спиной, отсекая тяжелый, сверлящий затылок взгляд Тимура. Я прислонилась к прохладному дереву, пытаясь унять дрожь в руках. Сто тысяч. Сумма смешная для этого дома. Наверное, столько стоила одна ваза на консоли или бутылка вина за ужином. Но для меня сейчас эти бумажки были дороже жизни. Они были ценой моей свободы.

Если Петрович откроет рот… Если он скажет Тимуру про телефон… Дамиан простил мне "прошлое". Он простил мне подделку медицинских карт. Но простит ли он звонок жене своего врага в тот самый день, когда его чуть не убили? Логика "Красного кода"была простой и беспощадной: совпадений не бывает. Звонок = наводка. Наводка = предательство. А предателей Барский не прощал. Он их стирал.

Я отлипла от двери и прошла вглубь комнаты. Шторы были задернуты, создавая искусственные сумерки, но настольная лампа у кровати горела теплым золотистым светом. Дамиан не спал. Он сидел на краю кровати, спустив ноги на пол. Торс перебинтован, здоровая рука упирается в матрас, поддерживая вес тела. На лице – серая бледность, сквозь которую проступала щетина. Он выглядел как раненый зверь, который пытается подняться, чтобы дать сдачи.

– Где ты была? – его голос был хриплым, со сна, но в нем уже звенели металлические нотки допроса.

Я заставила себя улыбнуться. Спокойно. Естественно. Я – любящая жена, которая просто вышла подышать. – В оранжерее, – я подошла к нему, стараясь не делать резких движений. – У меня разболелась голова. Тимур сказал, что ты ищешь меня. Как плечо?

Дамиан поморщился, пытаясь расправить затекшие плечи. – Ноет. Обезболивающее делает меня ватным, ненавижу это состояние. Мне нужно в душ. И кофе. Ведро кофе.

– Тебе нельзя мочить повязку, – я автоматически включила режим сиделки. Это было проще, чем быть лгуньей. Забота – отличная маскировка.

– Я справлюсь, – он попытался встать, но его качнуло.

Я подхватила его под здоровый локоть. Его кожа была горячей. Температура? Или реакция на стресс? – Не геройствуй, Барский. Я помогу.

Мы пошли в ванную. Я чувствовала тяжесть его тела, опирающегося на меня. Эта физическая близость, эта его зависимость от меня сейчас вызывала во мне странную смесь нежности и тошнотворного стыда. Я поддерживала его, чтобы он не упал, и одновременно лихорадочно думала, как его обокрасть.

В ванной я усадила его на пуф. – Я подготовлю все, – сказала я. – Посиди минуту.

Я включила воду, чтобы создать шум. Деньги. Мне нужны деньги. В доме наличных не держали. Тамара Павловна расплачивалась с курьерами корпоративной картой. Чаевые? Здесь не давали чаевых, здесь платили зарплату. Единственное место, где могли быть наличные – это карманы Дамиана. Он человек старой закалки. Он всегда носил с собой бумажник. "На всякий случай".

Я огляделась. В ванной было пусто. Его вещи… Где вещи, в которых он приехал вчера? Окровавленную рубашку срезал врач. Пиджак… Пальто… Я вспомнила. Тимур. Он принес вещи Дамиана в гардеробную, когда врач закончил перевязку. Я видела краем глаза, как он вешал пакет с одеждой на манекен.

– Лена? – позвал Дамиан. – Ты там уснула?

– Проверяю температуру воды, – отозвалась я. – Сейчас.

Я вышла из ванной. – Я принесу чистое белье.

Дамиан сидел с закрытыми глазами, откинув голову на кафельную стену. Он не видел меня. Я метнулась в гардеробную. Сердце стучало так громко, что мне казалось, этот стук слышен во всем доме. Вот они. Брюки, в которых он был вчера. Темно-синие, испачканные кровью и грязью (видимо, когда его вытаскивали из машины). Они лежали на кресле, небрежно брошенные поверх окровавленного пиджака. Прислуга еще не успела их забрать – в режим "Красного кода"доступ персонала в хозяйское крыло был ограничен.

Спасибо, паранойя. Спасибо, хаос.

Я подлетела к креслу. Руки тряслись. Схватила брюки. Тяжелые. Задний карман. Пусто. Передний. Ключи. Зажигалка. Второй карман. Пальцы нащупали кожу. Бумажник.

Я выдернула его. Тонкий, из крокодиловой кожи, с монограммой "D.B.". Открыла. Платиновые карты. Визитки. Пропуск в Министерство. Отделение для купюр. Пожалуйста, пусть там будет. Я раздвинула кожу. Красные бумажки. Пятитысячные. Толстая пачка. Дамиан всегда носил кэш. Для взяток? Для непредвиденных расходов? Неважно. Я не стала считать. Просто выхватила всю пачку, оставив пару купюр для вида (чтобы он не заметил сразу, что бумажник пуст).

Куда? Куда спрятать? Карманов на моем домашнем платье не было. Я сунула деньги в вырез лифа, прямо к коже. Холодная бумага обожгла грудь. Бумажник вернула в карман брюк. Бросила брюки обратно на кресло, постаравшись придать им тот же небрежный вид.

Все заняло десять секунд. Десять секунд, за которые я превратилась из жены в воровку.

Я схватила с полки чистые боксеры и футболку Дамиана. Сделала глубокий вдох. Выдох. "Спокойно. Ты спасаешь его. Ты спасаешь нас".

Вернулась в ванную. Дамиан сидел в той же позе. Он не шевелился. – Все готово, – сказала я. Голос предательски дрогнул, но шум воды скрыл это.

Он открыл глаза. – Ты долго.

– Искала твою любимую футболку.

Я помогла ему раздеться. Стянула уцелевшие брюки. Он остался нагим, и я старалась не смотреть на его тело, не думать о том, что еще вчера это тело дарило мне наслаждение, а сегодня я предала его доверие. Мыла его осторожно, обходя повязку. Он молчал. Наблюдал за мной. Его взгляд был тяжелым, расфокусированным, но цепким.

– У тебя руки ледяные, – заметил он, когда я коснулась его спины губкой.

– Я волнуюсь, – честно ответила я. – За тебя. За нас.

– Не бойся, – он перехватил мою руку, мокрую и мыльную. – СБ роет землю. К вечеру они найдут крота. И тогда я лично сдеру с него кожу.

У меня внутри все сжалось. Деньги в лифчике казались раскаленными углями. "К вечеру". У меня есть время до вечера. Садовник ждет.

– Одевайся, – я подала ему полотенце. – Я закажу завтрак в постель. Тебе нужны силы.

Когда мы вернулись в спальню, и Дамиан, приняв таблетки, снова начал проваливаться в сон, я вышла на балкон. Я достала деньги. Пересчитала. Сто сорок тысяч. Хватит. Даже с лихвой.

Теперь вторая часть плана. Передача. Я не могла просто так пойти в оранжерею второй раз за утро. Тимур заподозрит неладное. Нужен повод. Железный повод.

Я посмотрела вниз, во двор. Там, у ворот гаража, стояли машины охраны. И среди них я увидела фигуру в зеленом комбинезоне, которая счищала снег с дорожек. Петрович. Он был не в оранжерее. Он был на улице, прямо под окнами. И он смотрел наверх. На мой балкон. Наши взгляды встретились. Он выразительно постучал по запястью, где должны быть часы. Время шло.

Я вернулась в комнату. Дамиан спал. Я подошла к столику, взяла листок бумаги с фирменным вензелем Барских. Написала: "Удобрения для орхидей. Срочно. Список прилагается". Завернула деньги в этот лист. Получился плотный конверт.

Вышла в коридор. На посту у лестницы стоял сменный охранник. Молодой парень, не Тимур. – Доброе утро, Елена Дмитриевна.

– Доброе, – я изобразила деловую озабоченность. – Дамиан Александрович спит. А я забыла передать список садовнику. Для оранжереи. Там редкие цветы, они могут погибнуть без подкормки.

Я помахала конвертом. – Вы не могли бы передать это старшему садовнику? Он сейчас во дворе, чистит снег. Скажите, чтобы купил все точно по списку. Это срочно.

Охранник замешкался. Инструкция запрещала передавать что-либо без досмотра. Но перед ним была хозяйка дома. Жена босса. И просьба казалась безобидной. – Я могу передать через Тимура…

– Тимур занят, он ищет террористов, – отрезала я, добавляя в голос нотки капризной барыни. – А у меня цветы гибнут. Это займет две минуты. Просто отдайте ему список. Пожалуйста. Я не хочу будить мужа из-за ерунды.

Упоминание мужа сработало. Парню не хотелось проблем из-за "ерунды". – Хорошо, – он взял конверт. – Я передам. Прямо сейчас.

– Спасибо, – я улыбнулась. – Скажите, что сдачи не надо. Пусть купит самое лучшее.

Охранник кивнул и пошел вниз по лестнице. Я прижалась спиной к стене, закрыв глаза. Получилось? Или он откроет конверт? Или Петрович ляпнет что-то не то?

Минуты тянулись как часы. Я вернулась в спальню, подошла к окну. Я видела, как охранник вышел на крыльцо. Подозвал Петровича. Садовник подошел, снял шапку. Охранник протянул ему мой конверт. Что-то сказал. Петрович взял бумагу. Пощупал. Кивнул, кланяясь. И быстро, слишком быстро сунул сверток за пазуху.

Охранник развернулся и пошел обратно в дом. Петрович посмотрел на мое окно. Ухмыльнулся. И показал большой палец. Все. Сделка состоялась.

Я отошла от окна, чувствуя, как ноги подкашиваются от отката адреналина. Я купила молчание. Но надолго ли? Шантажисты никогда не останавливаются. Он придет снова. Через неделю. Через месяц. Мне нужно было кардинальное решение. И мне нужна была правда.

Я посмотрела на спящего Дамиана. Он искал крота среди охраны. Среди водителей. Но он не знал, что настоящая брешь в его обороне – это жадность его персонала. И страх его жены.

В дверь постучали. – Елена Дмитриевна? – голос Тимура. Сердце пропустило удар. – Да?

Он вошел. Лицо его было мрачнее тучи. – Дамиан Александрович проснулся?

– Нет. А что?

– У нас новости, – сказал он, и его взгляд скользнул по мне, холодный и сканирующий. – Мы нашли место, откуда велась корректировка огня. Это лесополоса в километре от поселка. Там нашли следы. И… окурки.

– И что?

– Марка сигарет, – Тимур сделал паузу. – "Ява". Дешевые. Такие курит только один человек из нашего персонала. Старший садовник.

Земля ушла из-под ног. – Петрович?

– Мы его ищем, – сказал Тимур. – Он был во дворе пять минут назад, но сейчас исчез. Охрана прочесывает территорию. Елена Дмитриевна… вы с ним разговаривали утром?

– Я иду вниз, – сказал Дамиан.

Он стоял посреди спальни, бледный, с бисеринками холодного пота на лбу. Левая рука дрожала, пытаясь застегнуть пуговицы свежей рубашки на здоровой стороне. Правая рука была прижата к телу перевязью. Белая ткань натягивалась на бинтах. Пятна крови пока не было, но я знала, что рана откроется от любого резкого движения.

– Тебе нельзя вставать, – мой голос звучал тонко, как натянутая струна. – Тимур сам разберется.

– Тимур – солдат. А мне нужен палач, – Дамиан повернулся ко мне. В его глазах плескалась такая тьма, что мне захотелось сделать шаг назад. – Я хочу видеть глаза того, кто продал меня.

– Дамиан, пожалуйста…

– Помоги мне, – приказал он, игнорируя мою мольбу. – Накинь пиджак. Я не выйду к людям в таком виде.

Я подошла. Взяла пиджак. Мои руки были ледяными. Я одевала его, как рыцаря перед казнью. Осторожно продела больную руку в рукав, стараясь не задеть рану. Он стиснул зубы, с шумным выдохом втянул воздух, но не издал ни звука. Я чувствовала запах его тела – острый, тревожный. Запах зверя, которого ранили, и который теперь стал вдвойне опасен.

– Идем, – он опирался на меня тяжелее, чем хотел показать.

Мы спускались по лестнице в главный холл. Там уже было людно. Охрана, водители, Тимур. И в центре, на мраморном полу, на коленях стоял Петрович. Его зеленый комбинезон был испачкан грязью и снегом. Лицо разбито – губа рассечена, под глазом наливался синяк. Руки скручены за спиной пластиковой стяжкой.

Увидев нас, Тимур шагнул вперед. – Дамиан Александрович. Мы взяли его у задних ворот. Пытался уйти через лес.

Дамиан остановился на нижней ступени. Он возвышался над садовником, как судья. – Петрович, – произнес он почти ласково. – Ты работал у меня три года. Я платил тебе выше рынка. Я закрывал глаза на то, что ты подворовываешь топливо. И так ты мне отплатил?

– Хозяин! – взвыл садовник, сплевывая кровь на белый мрамор. – Дамиан Александрович, ей-богу, это не я! Я не стрелял! Я цветы поливал!

– Твои окурки нашли на лежке, – Тимур бросил на пол прозрачный пакет с "бычками". – "Ява". Ты единственный в поселке куришь эту дрянь.

– Да я там гулял! Просто гулял! Вчера!

– С винтовкой? – усмехнулся Дамиан. Лицо его перекосило от боли, но он устоял. – Кто тебе заплатил? Волков? Или те, кто стоит за ним?

– Никто! Клянусь матерью, никто!

Я стояла за плечом Дамиана, вцепившись в перила. У меня кружилась голова. Это была ошибка. Чудовищная ошибка. Петрович был мелким воришкой и шантажистом, но он не был киллером. Окурки… он мог просто ходить туда курить, чтобы не попасться на глаза охране. Или его подставили. Я должна была сказать. Я должна была сказать: "Он был со мной. Я давала ему поручение". Но тогда Дамиан спросит: "Какое?". И всплывет телефон. И звонок Оксане. И деньги.

– Обыскать, – коротко бросил Дамиан.

Один из охранников рывком расстегнул комбинезон садовника. Полез во внутренний карман. Я зажмурилась. Пожалуйста, пусть он успел их спрятать. Пусть он их выбросил.

– Есть, – сухо сказал охранник.

Он вытащил белый конверт. Мой конверт. С вензелем Барских. Разорвал его. На пол посыпались пятитысячные купюры. Пачки, стянутые резинкой. Те самые, которые я украла из бумажника мужа час назад.

В холле повисла тишина. Сто сорок тысяч рублей. Для Дамиана – мелочь. Для садовника – огромная сумма. Но в контексте покушения эти деньги выглядели как приговор.

– Аванс? – спросил Дамиан тихо.

– Нет! – заорал Петрович, глядя на деньги расширенными от ужаса глазами. – Это не аванс! Это… это мне дали!

– Кто дал?

Петрович поднял голову. Его взгляд, полный отчаяния и животной мольбы, нашел меня. Он смотрел мне прямо в глаза. "Спаси меня. Скажи им".

Я чувствовала, как кровь стынет в жилах. Если он скажет "Ваша жена"– мне конец. Тимур тут же свяжет это со звонком. "Жена передала деньги исполнителю". Дамиан убьет меня. Или сдаст своим псам.

– Говори, сука! – Тимур ударил его по почкам.

Петрович согнулся, хрипя. – Это… это Елена Дмитриевна! – выплюнул он. – Она дала! Утром!

Все головы повернулись ко мне. Дамиан медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было белым, как мел. Взгляд – тяжелым, непонимающим. – Ты?

Время остановилось. Я слышала, как тикают часы в гостиной. Как шумит кровь в ушах. Это был край пропасти. У меня была секунда, чтобы придумать ложь, в которую он поверит. Ложь, которая спасет меня, но утопит садовника.

Я сделала шаг вперед. Лицо мое, должно быть, выражало искреннее изумление, потому что я действительно была в шоке от того, как быстро захлопнулась ловушка.

– Я? – переспросила я, вкладывая в голос все свое возмущение. – Ты в своем уме? Зачем мне давать тебе деньги?

– За молчание! – визжал Петрович. – За телефон! Вы в оранжерее были! Вы просили…

– Хватит! – рявкнул Дамиан.

Он перевел взгляд на меня. – Лена. Ты давала ему деньги?

Я посмотрела мужу в глаза. Не моргая. – Дамиан, я взяла у тебя из кошелька пять тысяч на чай курьеру вчера. Но это… – я кивнула на рассыпанные по полу пачки. – Откуда у меня столько наличных? Ты же знаешь, у меня только карты. И я не выходила из дома.

Это была правда. У меня не было своих денег. А то, что я украла у него… он еще не проверял свой бумажник. Он не знал, что там пусто.

– Он врет, – сказала я твердо. – Он просто пытается свалить вину.

Дамиан смотрел на меня еще секунду. Долгую, мучительную секунду. Он искал страх. Искал ложь. Но он видел только возмущение женщины, которую обвиняет грязный предатель. Он хотелмне верить. Он любил меня (или то, что он считал любовью). А садовник был никем.

Дамиан отвернулся от меня. – Тимур, – сказал он устало. – Убери этот мусор.

– Нет! – закричал Петрович, понимая, что его приговорили. – Проверьте её! Она украла! Она звонила! Хозяин, она звонила Волковой!

– Заткни его, – бросил Дамиан, морщась от боли в плече.

Охранник ударил Петровича прикладом в челюсть. Крик оборвался, сменившис