Почём мечта поэта?

Все, что тебя «не греет», тебя убьет —

Исподволь…

Муторно…

Мучить начнет с изнанки —

С кажущейся пустяковой сердечной ранки…

Так на реке – подтаяв – чернеет лед.

То, что тебя не греет, сожжет дотла.

/Сказки про фениксов тоже горят неплохо…/

И не вали все на таинство приворота.

Портит вино любое – не кровь – вода.

Если ознобно, может, пора менять

Грелку в постели…

Бельишко,

А лучше – климат…

Если бессонница – бегство от замогильной

Липкой прохлады, поздно уже искать

Душу, в задаток данную за тебя.

Адские гончие, видно, идут по следу…

Крылья не грели?

Ну что ж – доверяйся пледу

И приводи в порядок свои дела.– Мария Бровкина-Косякова

Александр Матюхин

Эхо мертвых музыкантов

1. Глеб

Пацан не внушал доверия. Он был слишком молодой – лет двадцати, а то меньше! – слишком опрятный, слишком дорого одетый. А еще эти татуировки на шее и руках…

Калинкину было сорок семь, и он давно убедился, что молодое поколение слишком тупое для серьезных дел. Какие у них сейчас проблемы? Душевные травмы оттого, что их не любили мамы? Аллергия на молоко? Девушка не умеет делать глубокий минет? Плюнуть и растереть. Калинкин никогда бы в жизни не задумался о подобном. На свое двадцатилетие он разбил дужкой от кровати череп собственному отчиму. Вот это проблема, да?

Тем не менее пацан стоял перед ним и медленно посасывал розовенькую электронную сигарету. Дочь называла их «свистками», а у Калинкина были более крепкие выражения.

– Кого-то еще ждем?

– Есть такое дело. Задерживается один, – кивнул пацан, пуская пар ноздрями.

Возле метро «Лиговский проспект» было, по обыкновению, многолюдно и шумно. Как будто ярким летним днем здесь собрались все туристы города. Духота стояла страшная.

Калинкин часто ездил в Питер по делам, и каждый раз старался как можно быстрее убраться из центра. Здесь было грязно и суетно. Может, туристы и находили какую-то красоту среди соборов, узких улочек, желтых домов, среди рек и каналов, но Калинкин видел только разруху, отсутствие ремонта и окна коммуналок, которые безошибочно определял по старым рамам и чахлым занавескам. Из одной такой коммуналки он и сам сбежал в пятнадцать лет, а потом бывал редко, с неохотой, чтобы проведать мать и в очередной раз убедиться, что город на Неве – совсем не для нормальной жизни.

«Город, где я не был счастлив».

Калинкин нащупал в кармане льняного пальто сложенный вдвое конверт. Подарок дочери на день рождения. В конверте был сертификат на экскурсию со странным названием «Эхо мертвых музыкантов». Дочь знала, что когда-то Калинкин слушал старый русский рок, и сделала такой вот подарок. Правда, не знала, что он терпеть не может экскурсии. Но что взять с молодого поколения?

Калинкин бы никуда не пошел, если бы не дал дочери обещание прислать фото. В планах на день было: экскурсия, стрижка (а то длинные седые волосы делали его старше лет на десять, хотелось «ежик»), ужин в аэропорту и самолет, уносящий к любимой дочери в Мурманск. Идеально.

Возле татуированного пацана стояли еще двое: девица лет двадцати в длинном белом сарафане и белых же тапочках и мужчина, похожий на парикмахера, или как их там сейчас называют? Его подбородок скрывала декоративная черная бородка, а слева на виске была выбрита буква «А», как будто разрезанная молнией. Калинкин лениво разглядывал их, погруженный в собственные мысли. Иногда приятно было ничего не слышать вокруг.

Из толпы вышла и направилась к ним женщина. Массивная золотая цепь на шее, а еще затертая бандана «Король и Шут», закрывавшая волосы, выдавали в ней далеко не юную неформалку.

Она что-то сказала, глядя на Калинкина.

‒ Что?

– Извините, я же правильно пришла? – спросила женщина, затем вытащила из кармана широких джинсов клочок бумажки, развернула его и показала Калинкину. На бумажке было отпечатано название экскурсии, время и адрес.

– Вы не ошиблись, – сказал пацан. – Сегодня посмотрим с вами интересное место возле Обводного канала. Эхо мертвых музыкантов.

– Почему оно так называется? – спросил Парикмахер.

– Это мы узнаем в процессе. Ну, все в сборе. Позвольте представиться, меня зовут Стас. Я буду вашим гидом по этому замечательному месту. Пойдемте, друзья.

Он быстро зашагал по тротуару.

– Кто-нибудь из вас бывал в Питере раньше? – не оборачиваясь, спросил парень.

Выяснилось, что бывали все, кроме женщины с золотой цепью на шее. Билеты в лучший город Земли ей подарили коллеги на день рождения. Женщина, которую звали Софьей, работала бухгалтером в Калуге и выезжала из города только дважды в своей жизни. Теперь вот оказалась здесь, поселилась в прекрасной гостинице на Чернышевской, ела на завтрак круассаны, три вида сыра, запеканку и даже яичницу с ветчиной. Происходящее напоминало ей сказку.

Никто Софью не просил рассказывать так много, и особенно с таким воодушевлением, но она не затыкалась еще минут десять. Калинкин в конце концов убавил громкость и погрузился в свои мысли.

Дочь написала в мессенджере: «Ну как?» (три смайлика, черт бы их побрал).

Он ответил, что все в процессе (без смайликов) и в который раз за год ощутил себя стариком. С тех пор как в прошлом декабре умерла жена, а дочь переключила всю свою любовь и внимание на него, Калинкин стал понимать, как же сильно он отстал от современного мира. Дочь училась на психолога, ходила в модные стенд-ап клубы, оттачивая мастерство бессмысленной, но смешной болтовни, читала сотни полезных книг по саморазвитию, успеху, счастью и всему такому прочему. Сбрасывала Калинкину ссылки на разные статьи, видео, смешные картинки из интернета – и постоянно требовала его реакции.

Он втянулся, да. Но время от времени испытывал грусть и раздражение. Потому что слишком много пропустил в жизни, чтобы успеть наверстать. Самое разумное, что он мог сделать, – это ответить дочери взаимностью. Вот и старался.

Пацан вывел их по мосту через Обводный канал, мимо метро, к старому району, узнаваемому, но вместе с тем незнакомому. Типичные желтые доходные дома теснились друг к дружке, образовывая внутри знаменитые дворы-колодцы. Первые этажи давно занимали офисы и коммерция, но выше, за потрескавшимися рамами в объятиях тусклого света до сих пор в большинстве своем теснились в коммуналках никому не нужные люди. Трагично, как в текстах восьмидесятых.

«Прикуривай, мой друг, спокойней, не спеши».

Остановились у арки, огороженной решетчатыми воротами. Парикмахер, запустив руки в карманы клетчатых брюк, задрал голову и разглядывал козырек на парадной неподалеку. Девушка в сарафане все это время копошилась в телефоне и сейчас тоже не оторвалась от увлекательного занятия.

– Вы влюблены? – спросил у нее Стас.

– Что? – На щеках девушки расплылся румянец. Она обвела взглядом их маленькую компанию и неловко хмыкнула. – Неприлично так спрашивать, вообще-то…

Пацан нагловато улыбнулся и посмотрел на Калинкина.

– А вы злитесь, – сказал он.

– Может, начнем уже? – буркнул Парикмахер.

Пацан перевел взгляд на него и улыбнулся еще шире:

– Вы – пока загадка. Но это здорово. А вы – радуетесь. Безмятежно и всецело.

Последнее он произнес, разглядывая Софью, и Калинкин мрачно подумал, что надо было идти в парикмахерскую вместо экскурсии. Пользы было бы больше.

– Отличные ингредиенты, – продолжил пацан. – Чем примечательна настоящая, живая музыка? Она умело скрещивает нотки злости, влюбленности, грусти и радости. Слушая Майка Науменко или группу «Кино», вы могли одновременно плакать и смеяться, в момент загрустить или…

Он картинно – пожалуй, даже слишком картинно – взмахнул руками и показал окружающим ключ. Видимо, от ворот в арку.

– Пойдемте, друзья. Я покажу вам самое удивительное место Петербурга.

2. Лидочка

Конечно, она была влюблена. И это, вообще-то, классная история. Лидочка училась на филфаке в Псковском государственном, как раз закрыла третий курс, и – признаться честно – с мальчиками на факультете было не очень. Не то чтобы Лидочка искала себе кого-нибудь, но подруги по общаге уже давно бегали с парнями то в кино, то в клубы, то мотались в Питер на разные фестивали, а она если куда-то и бегала, то только в библиотеку и обратно.

И вот три недели назад познакомилась.

Мужчину звали Германом, он был на двенадцать лет старше Лидочки, и, что примечательно, она ни разу не видела его вживую. Герман оказался в ее жизни потому, что Лидочка не смогла найти в библиотеке нужные материалы по современной коммуникации русского языка в иностранной среде и полезла на специализированные сайты за поиском информации. Там-то и наткнулась на Германа, который раздавал всем желающим ссылки для скачивания старых дипломных работ по теме. Конечно, не бесплатно.

Лидочка долго не сомневалась и выкупила сразу несколько нужных работ. Тут-то Герман и написал ей в личку. Спросил, может ли прислать ссылки бесплатно, потому что такой красивой девушке совершенно незачем платить.

Завязалась беседа, которая быстро вышла за пределы сайта, сначала в ВК, затем в мессенджеры. Герман был умным, начитанным, интеллигентным и дико интересным собеседником. Лидочка влюбилась через неделю. А чуть позже Герман предложил встретиться.

Он жил в Питере и, как полагается джентльмену, оплатил ей дорогу туда и обратно, а также проживание в гостинице на Чернышевского. Лида согласилась не раздумывая. Герман выбрал дату, купил билеты, и потекли томительные, но счастливые дни ожидания. Пожалуй, единственным, что омрачило первую встречу, стал внезапный корпоратив у коллеги Германа, куда его позвали прочитать презентацию. Именно в тот день, когда Лидочка примчала на поезде в летний солнечный Петербург.

Герман много извинялся, грустил, надиктовывал десятки минут голосовых сообщений, но отказаться от просьбы друга не мог.

«Мы увидимся вечером! – говорил он приятным баритоном взрослого и уверенного в себе мужчины. – Я организую тебе досуг, чтобы не скучала! А потом сразу в театр, моя хорошая!»

Досуг Герман организовал экстравагантный – экскурсию в центре города. Лидочка, конечно, бывала на экскурсиях в Питере, но на такой ни разу.

Прежде всего ее удивило название. Потом маршрут – шли по Лиговскому, через Обводный и сразу за метро нырнули в старый район. Укрытый от центральных улиц, проспектов и оживленных трасс, он оказался запущенным и грязным. Вовсю расползлись трещины, белые шрамы осыпающейся штукатурки, ржавые осколки труб и даже клочья мха вокруг изношенных рам.

Один из экскурсионной группы – суровый мужчина с длинными седыми волосами, закрывающими уши, вообще непонятно как здесь оказавшийся, – кривился, разглядывая арку. Другой мужчина, с аккуратной бородкой, наоборот, выглядел заинтересованным и будто бы старался запомнить каждую мелочь, каждое слово Стаса.

Сама же Лидочка почти не отрывалась от телефона. Она вела текстовой репортаж для Германа.

«Стас только что провел нас через арку. Говорит, мы идем в культовое место петербургских музыкантов восьмидесятых и девяностых. Даже включил песенку “Ленинграда”, хотя зачем она здесь?»

«Тут пахнет… очень старо. Кругом грязно. Знаешь, как будто к бомжам идем, честное слово. И света мало».

«Дамочка с золотой цепочкой вся радостная, фотографирует, задает много вопросов. Раздражает прям. Бандана из прошлого века. Кто сейчас носит банданы?»

Герман отвечал время от времени, но большей частью молчал. Видимо, погрузился в водоворот мероприятия. Впрочем, это не мешало Лидочке писать ему много и часто. Это уже вошло в привычку.

– Не отвлекаемся, милые мои! – сказал Стас, глядя на Лидочку. ‒ Мы почти пришли. Посмотрите налево. Видите окна на третьем этаже? В той квартире два месяца жил не кто иной, как Егор Летов, да-да. В восемьдесят шестом, что ли. Если мы остановимся на минутку и прислушаемся, то можем услышать эхо его прекрасного голоса.

Он действительно замолчал, жестами призывая всех соблюдать тишину. Лидочка написала:

«Атмосферненько. Но я слышу только, как где-то скрипит форточка или окно. Кто такой вообще этот ваш Летов?»

Простояли в тишине с полминуты, после чего Стас направился через двор к еще одной арке. Лидочка вспомнила, что в Питере вообще местами с планировкой была полная катастрофа. Одни дома теснились к другим, к ним достраивали третьи, потом протягивали вереницу похожих домов и закругляли где-то на третьей улице, из-за чего возникали такие вот лабиринты дворов с множественными арками, водящими случайных прохожих за нос среди однотипных строений.

После одной арки почти сразу свернули в другую. Лидочка написала:

«Мы идем уже минут десять, а вокруг только дома и дома. Даже машин не слышно».

Солнце сюда почти не совалось, поэтому воздух казался сырым и прохладным.

В конце концов остановились на овальной площадке из неровного асфальта. Со всех сторон окружали дома в четыре этажа. От обилия узких темных окошек рябило в глазах. Стены местами были изрисованы граффити, а местами окружены мусором.

– Вот и пришли! – сказал Стас. – Минуточку внимания, друзья. Смотрим все на меня, не отвлекаемся. Уважаемая возлюбленная, оторвите носик от телефона. Спасибо. Итак. Расскажу легенду, связанную с этим местом. Вы же знаете, все экскурсии начинаются с легенд, иначе они не были бы никому интересны. Посмотрите вокруг, что вы видите? Правильно, темные окна, закрытые наглухо форточки, задернутые шторы. Тишина. Ни единого живого человека. Если вам кажется, что дома заброшены, то так и есть. Потому что здесь давно никто не живет. Дома не в аварийном состоянии. Никого не расселяли насильно. Люди просто ушли отсюда. Знаете почему?

– Говорите чуть громче, – попросил седоволосый.

– Люди боятся смерти, – продолжил Стас, скрестив татуированные ладони на груди. – Как и все животные, люди чувствуют смерть и стараются убраться от нее подальше. Мало кто живет возле кладбищ или тех мест, где погибло много людей, верно? Мы подсознательно обходим стороной какие-то кварталы или районы, не приходим на определенные улицы. Потому что чувствуем смерть и боимся ее. Так вот, друзья. Легенда гласит, что на этом клочке земли, где мы с вами находимся, умирали музыканты. О, нет-нет! Дайте мне закончить! – воскликнул он, увидев, что мужчина с аккуратной бородкой открывает рот.

Лидочка громко хмыкнула. Разве что Софья выглядела радостной, готовой впитывать каждое слово экскурсовода.

– Никто не умирал тут физически! – сказал Стас. – Я говорю про духовную смерть! Про последний ментальный вздох.

Лидочка написала:

«О, у нас тут эзотерика и экзорцизм пошли. Я такого еще не слышала на экскурсиях».

– Это место силы. Перед тем как раствориться в небытие, музыкант оказывался здесь. Испускал последний вздох, эхом разносившийся между стен, отскакивающий от окон, улетающий в серое петербургское небо.

– Зачем? – спросил мужчина с аккуратной бородкой. У него был чуть хрипловатый и грубый голос. Как у актеров из дешевых телесериалов, играющих оперов.

– Что зачем? – не понял Стас.

– Зачем нам эта история? Что за ней последует?

Стас улыбнулся и ответил:

– О, уважаемый! Вы увидите нечто удивительное. Здесь место силы. Представляете, есть фрукт. Например, яблоко. Оно растет на дереве и собирает питательные соки для того, чтобы прокормить своих детей, то есть косточки. Потом приходит некто, например Бог, и срывает яблоко. В тот самый момент оно умирает. Но не сразу. Питательные соки еще есть в нем и будут храниться какое-то время. А наш Бог несет яблоко, скажем, в соковыжималку. Что происходит дальше? Плоть яблока уничтожена, кожура выброшена, косточки размолоты. А в стакане – питательные соки. Для Бога. То же самое с талантливыми людьми. Они всего лишь яблоки. Это место – соковыжималка. А соки…

– Для Бога! – закончился Софья радостно. – Как это поэтично!

– Все в Петербурге поэтично, – заметил Стас.

Лидочка написала:

«Нам сейчас затирали какую-то претензионную чушь о Боге! Почему о Боге люди начинают думать только среди разрухи и запустения?»

– И все же, почему именно это место? – не унимался мужчина с аккуратной бородкой. – Оно имеет какое-то специальное значение? Откуда оно появилось? Почему именно здесь?

– Вы что, не готовились к экскурсии? – вспыхнула вдруг Софья. – Вам ничего не известно о потустороннем?

Стас вскинул руки над головой и вдруг громко крикнул:

– А ну-ка, тихо, друзья! Внимание! Слушайте продолжение легенды!

Все затихли. Хотя на экскурсию происходящее мало походило, Лидочка тоже отвлеклась от телефона и посмотрела на Стаса. Тот продолжил негромко.

– Так же как после выжимки сока от яблока остается кожура, так и от музыканта остается кое-что. Его эхо. А вернее, звук последнего вздоха. Он никуда не девается, застревает в нашем мире… летает то тут, то там, от одного окна к другому. Некоторые считают, что это не просто вздох, а последние слова. Кто-то слышит бормотание. Кто-то целые предложения. Была одна дамочка, которая слышала крик Цоя и пару матерных. Такое тоже бывает. Не суть. Главное-то что? Главное, что вы сейчас в том месте, где можете сами услышать эхо мертвых музыкантов. Послушать. Осознать…

– А вот вы сказали про Бога, – снова нетерпеливо перебил мужчина с аккуратной бородкой. – Вы уверены, что это именно Бог? Вдруг питательные силы музыкантов забирает что-то другое? Аномалия, например. Или некие другие силы.

Стас, коротко улыбнувшись, приложил вытянутый указательный палец к губам:

– Сейчас все узнаете. Не торопитесь.

Софья прикрыла глаза, расставила в стороны руки, ладонями вверх, и беззвучно зашевелила губами, словно читала молитву.

Седовласый мужчина как будто ничего не слышал и разглядывал темные окна.

Тот, с аккуратной бородкой, убрал руки в карманы куртки, которая, к слову, была не к месту жарким летним днем.

Герман внезапно ответил: «Не отвлекайся на меня. Получай удовольствие».

Поначалу Лидочка слышала только собственное дыхание и шум ветра. Потом что-то скрипнуло. Форточка. Зашелестела газета, подхваченная ветром. В лужу тяжело шлепнулась потрепанная влажная книга.

Снова скрип.

Распахнулось окошко на третьем этаже справа. Потом еще одно, на четвертом, под ржавым козырьком крыши. Резко хлопнула форточка. Лидочка едва успевала вертеть головой.

И вдруг, как от порыва ветра, окна распахнулись все, зазвенели стеклами. Выпорхнули из темных квартир встревоженные занавески. Посыпались листы бумаги. А еще горшок с цветком сорвался с подоконника, упал на асфальт, разбившись в дребезги.

Лидочка вздрогнула и внутри головы, не ушами даже, а сознанием услышала чей-то тяжелый вздох. Он рассыпался на сотни одинаковых вздохов и затрепетал отголосками эха в черепной коробке. Заметался.

Тяжелый вздох мертвого музыканта. Лидочка почему-то сразу поняла и приняла. Руки неосознанно взметнулись к голове, ладони прижались к вискам. Под кожей пульсировало эхо.

Вздох. Вздох. Вздох.

Стас сделал шаг в сторону, как будто выходя из невидимого круга. В его руках появился предмет, похожий на небольшую деревянную шкатулку. Он вынул из нее гитарный колковый механизм, гриф. У соседки Лидочки по общаге был парень-музыкант, который, как-то напившись, долго и обстоятельно рассказывал окружающим устройство акустической гитары. Поэтому Лидочка сразу поняла, что это.

Стас положил шкатулку у ног. Провернул верхний левый колок, глядя точно на Лидочку.

За глазами у нее что-то болезненно дернулось. Она вдруг увидела перед собой крохотную сцену, тускло освещенную единственной лампой, болтающейся на шнуре. Увидела десяток зрителей. Потертые кресла. Мужчину с гитарой, сидящего на стуле, нога на ногу. Тот наигрывал медленную мелодию. Что-то не получалось. Мужчина хмурился, тянул руку к колкам, натягивал струны одну за другой. Вместе со струнами что-то натягивалось внутри Лидочки. Неприятно и больно.

Мужчина крутанул колок с особой силой – и одна из струн лопнула с тяжелым мертвым эхом, разнесшимся в темноте и устремившимся внутрь Лидочкиного сознания. В те глубины, где затаилась душа.

Лидочка упала на колени, продолжая сжимать голову ладонями. Отзвуки эха метались внутри головы, проталкиваясь глубже и глубже.

Стас проворачивал один колок за другим, переводя взгляд на участников экскурсии. Кривая улыбка исказила его рот.

Лидочка закричала, так сильно, что заболели челюсть и горло.

Из разбитых окон вокруг сыпались стекла, сверкая на солнце, и падали, звеня, на мокрый асфальт.

Люди корчились рядом.

Софья – в экстазе, размахивая руками, как сломанными ветками.

Седовласый – в судорогах, ударяя ладонями себя по ушам.

Только мужчина с буквой «А», присев на колено, лихорадочно заталкивал что-то в уши. Лицо его сделалось пунцовым, на виске дрожала набухшая толстая вена. Он запустил руку в карман куртки, вытащил пистолет и направил на Стаса.

– Останови все это!

Этот крик Лидочка услышала даже сквозь звенящее эхо внутри себя.

Стас посмотрел на мужчину, взялся за второй слева колок и провернул.

В следующий момент Лидочку скрутило от чудовищной боли. Как стоматолог касается иглой оголенного нерва, так и эхо мертвого музыканта зацепилось за Лидочкину душу и потащило ее вверх, по пищеводу, раздирая внутренние органы. Она почувствовала, как ломается от напряжения нижняя челюсть.

Что-то метнулось мимо Лидочки в сторону мужчины с пистолетом. Громыхнул выстрел.

Лидочка упала на землю, разгоряченной щекой в приятную прохладу грязной лужи, и вроде бы потеряла сознание. Или умерла.

3. Кирилл

Антон, давно прокуривший оба легких, попросил сигаретку.

У Кирилла при себе были только самокрутки, заготовленные впрок. Одной поделился, протянул спички. Антон долго возился, прикуривая, чиркал, ругался, потом затянулся и тут же заговорил, выпуская слова вместе с белым дымом.

– В общем, это Обводный. Где-то за метро. Сигнал слабый, забивается психами из диспансера через дорогу от. В папке есть информация. Я бы не совался на твоем месте, брат. Несерьезно это – на танк с голой жопой лезть.

Они стояли у старого кирпичного здания, вплотную прилегающего к бывшим «Крестам». На всех картах здание относилось к корпусу «Крестов», но на самом деле таковым не являлось. Правда, об этом мало кто знал. Плотный поток автомобилей на набережной создавал привычный фоновый шум, какой здесь был с утра и до поздней ночи. Как-то Кирилл встрял в пробку аж в три утра.

– И что мне делать? – спросил Кирилл, разглядывая прогулочный катер, плывущий по Неве. На катере пьяная толпа пела песни и фотографировалась.

Антон затянулся сильно, так, что огонек добрался до ногтей.

– Я все понимаю, брат. Мне тебя не остановить. Но давай осторожнее, хорошо? Не прыгай с головой, подожди. Я рапорт составлю, подам куда надо, постараюсь пнуть. Может, в три-четыре дня уложимся.

– Три-четыре, – хмыкнул Кирилл. – Скажешь тоже.

Лето стояло жаркое, непривычное. Может быть, если бы не такая погода, в Питер не приехала бы давняя подруга жены из Владимира. Обычно она выбиралась в гости ближе к осени, но тут нестерпимо захотела посмотреть на летний город, стонущий от духоты, жа́ра и захлебывающийся солнечным светом. Примчалась, утащила жену на прогулку по городу, а потом обе они бесследно пропали.

Телефоны оказались отключены, домой никто не пришел, и спустя сутки Кирилл рванул к брату в конторку. Почему-то Кирилл изначально был уверен, что происшествие не из рядовых. А значит, Антон мог помочь.

Конторка возле «Крестов», где трудился старший брат, занималась поиском паранормальных разломов в Северо-Западном округе. На сленге разломы назвали «швами». Антон много не рассказывал, но как-то по пьяни прямо на салфетке за столом начертил Кириллу несколько схем: вот настоящий Петербург, а вот его Изнанка. Тут мы, реальный мир, а тут – все, что с обратной стороны, антиподное, нереальное. Миры сшиты между собой крепкими нитями. Но иногда швы расходятся, и появляются дыры. Через эти дыры проникают в наш мир разные нехорошие существа (Антон выразился более нецензурно, конечно). И вот существ надо отправлять обратно, а швы собирать заново и укреплять.

Предчувствия Кирилла не обманули. Через два дня Антон позвонил и попросил подъехать. Теперь у Кирилла под мышкой торчала папка с распечатками, Антон курил – хотя это было ему противопоказано еще лет шесть назад – и деликатно покашливал.

– Изучи внимательно. Но не лезь, – попросил Антон снова. – Мы тут сами, опытные. Я потороплю.

Кирилл не ответил. К Антону за долгую работу в органах он обращался раза три, и всегда по распоряжению вышестоящего начальства. Конторка по внутренней службе помогала с делами загадочными и необъяснимыми. Один раз Кирилл даже заходил внутрь и минут тридцать топтался в ожидании в обшарпанном предбаннике, где из мебели была только скамейка, а на стене висел плакат, то ли стилизованный под старый, советский, то ли действительно древний: на плакате девушка, одетая в короткий белый халатик и с покрытой платком головой увлеченно зашивала грубую серую ткань, лежащую на ее красивых ногах. Надпись гласила: «Товарищ, будь старателен! Делай шов по ГОСТу».

Сейчас ситуация была личная. Кирилл чувствовал несвойственное ему давление в области сердца, желание прямо сейчас сорваться на Обводный и все выяснить.

Но он сдержался, поблагодарил брата и поехал домой.

Уже вечером изучил распечатки. Из материалов выходило вот что: шов порвался среди доходных домов на Лиговском и быстро распространился по улице Боровой, в сторону железнодорожной станции. Где-то там, в дворах-колодцах, образовалась дыра, и из нее вылезло что-то пока еще не идентифицированное. В конторе эпизод зафиксировали, но из-за бюрократических проволочек заявка на заделывание шва до сих пор висела в обработке, и никто к дыре не совался. По внутренним источникам рекомендовано было установить наблюдение, чтобы ничего лишнего не просочилось наружу. Но, видать, лишнее не только просочилось, но и успешно действовало.

На паре листов шли заметки от руки, написанные Антоном. Он объяснял, что «потустороннее» из другого мира работает по стандартной схеме. Создает приманку для определенных людей, потом завлекает их к дыре и… что-то с ними делает. В зависимости от целей и задач. Иногда люди остаются в живых, но ничего не помнят. Иногда пропадают безвозвратно. А иногда их находят по частям.

Дочитав до этого места, Кирилл понял, что́ будет делать дальше. Потому что если жена сейчас лежит где-то, разделанная на части, то он должен найти ее первым. Или спасти.

Просочившиеся потусторонние силы использовали лазейку, которую Антон и его люди пока не нашли. Но когда найдут? Сколько времени будет упущено?

Кирилл отправился на Обводный. В кармане куртки устроился табельный «яковлев». Кирилл понятия не имел, зачем ему оружие в такой ситуации, но привычно успокаивался, сжимая в ладони холодную рукоять.

Прогулялся от метро до Боровой, нырнул сначала в кирпичные хрущевки, потом под арку в дома-колодцы. Бродил полночи в летнем сумраке, вглядывался в пустые черные окна, курил под тусклыми фонарями, прислушивался к вою ветра. Кирилл не знал, как вычислить потустороннее и уж тем более что он будет делать, если столкнется с ним. Боялся заглядывать в мусорные баки.

Часа в четыре утра, когда уже посветлело, вернулся домой, принял душ и дочитал заметки Антона до конца. Там-то и наткнулся на интересное: описание приманки.

Около метро «Лиговское» несколько дней подряд возникала экскурсия. Некий молодой человек собирал людей, которые получали приглашения от своих друзей и родственников. Откуда брались приглашения, кто их рассылал – неизвестно. Группа набиралась из трех-четырех человек, и экскурсовод отводил их к дыре. Возвращался он один.

План – глупый, но эмоциональный – возник сразу же. Кирилл снова рванул из квартиры, с «яковлевым» в кармане, на этот раз прямиком на Лиговский.

В первый день никого, похожего по описанию, не обнаружил.

На второй же почти сразу заприметил паренька с татуировками на шее и на руках, подошел и, старательно изображая наивного туриста, спросил, здесь ли собирают группу на экскурсию по странным местам Петербурга.

Парень вынул из уха клипсу наушника, улыбнулся и сказал:

– Вы правильно пришли. Я тот, кто вам нужен. Зовите меня Стас.

Кирилл хотел действовать сразу же – то есть прижать недоноска, ткнуть стволом под шею и вытащить из него всю необходимую информацию, но тут подошла девушка в белом сарафане, а почти сразу за ней – мужчина, похожий на бывшего зэка, но с длинными седыми волосами.

Кирилл решил, что, возможно, так даже лучше. Он сможет проследить за экскурсией от начала до конца, а уже на месте, где-то в домах-колодцах, выяснить все, что нужно. Трезвый расчет и разум отступили на второй план.

Когда двинулись по Лиговскому к мосту через Обводный, Кирилл написал Антону. Предупредил.

Антон отреагировал быстро. Не стал задавать вопросов, а снова попросил не лезть на рожон и сказал, что постарается в ближайшие сорок минут организовать ударную бригаду швей. Звучало немного нелепо, но Кирилл старшему брату доверял. Тот сначала делает дело, а уже потом по косточкам разбирает косяки, если нужно.

Свернули в желтые домики за Лиговским – и началось. Чертовщина с арками насторожила сразу. Кирилл знал, что не могли дома тянуться вширь на такое расстояние. Пространство знатно искривилось. Не было тут и заброшенных или расселенных построек, однако же, чем дальше углублялись в дебри узких дворов, тем явственнее чувствовалось вокруг запустение.

И затем… Кирилл нутром почуял, что оказался где-то на краю дыры… а то и вовсе в эпицентре потустороннего. Стас стал кривляться, рассказывать байки про Бога и соковыжималку, и это окончательно разозлило.

Еще бы пару минут, и Кирилл, наплевав на остальных, стал бы выбивать из парня сведения о пропавших жене и подруге. Но пары минут, как оказалось, в запасе не было.

Произошло нечто.

Антон предупреждал в своих заметках. Но одно дело – прочитать на листе бумаги, а другое – увидеть и услышать в реальности.

«Судя по описаниям, потустороннее идентифицируется как “Паразит17”».

Эхо мертвых музыкантов отразилось от окон, метнулось через распахнутые форточки и размножилось в осколках разбитых стекол. Оно атаковало, целясь в сознание людей, забирая себе ту эмоцию, которую они принесли с собой.

«Потустороннее не имеет плоти. Это фантазия. И у людей оно забирает не физическое, а духовное. Эмоции. Мысли».

Кирилл присел на колено и торопливо выдернул из кармана заранее заготовленные беруши. Стал заталкивать глубже, пресекая звуки.

«Проникает через уши или глаза. Тут главное вовремя определить тип заражения. Для защиты глаз – очки с сильными диоптриями. Для ушей – беруши».

Очки выпали, звякнув об асфальт. Кирилл увидел рядом с собой девушку в сарафане. Она держалась за голову и распахнула рот так, что вывихнутая нижняя челюсть болталась на уровне шеи. Кожа и мышцы в области скул порвались. Сарафан был уже не белый, а кроваво-грязный.

«В данном случае “Паразит17” собирает эмоции – страх, злость, грусть, любовь и так далее. У него есть цель – стать сильнее и могущественнее. Разными способами».

Бригада швей должна быть здесь минут через двадцать. Или через сто. Откуда ему сейчас знать?

Вихрь эха метался по двору. Ветер рвал занавески, выламывал рамы, разбивал стекла.

Кирилл чувствовал, как сквозь беруши глухо бьются потусторонние звуки. Он выдернул из кармана пистолет, наставил ствол на Стаса.

– Останови все это!

Стас повернулся. Он был весел и расслаблен. Кирилл понял: надо стрелять на поражение. Иначе никак.

Краем глаза заметил движение справа, успел отреагировать. На него бежала Софья. Из ее глаз, изо рта и ноздрей шла густая темная кровь. Кирилл выстрелил и увидел, как в шее Софьи, под подбородком, образовалась небольшая аккуратная дырочка.

Софья запнулась о корчащуюся в судорогах девушку в сарафане, а потом упала на Кирилла и подмяла его под себя. Кровь брызнула ему на лицо, затекла за шиворот. Он увидел Стаса, который неторопливо крутил колки на грифе, будто что-то настраивал. В беруши настойчиво стучались отклики эха.

– Вы не понимаете! – кричала Софья, выплевывая слова вместе с кровью. – Вы станете вечностью в этой прекрасной мелодии! Им нужна музыка! Им нужны эмоции! В Изнанке грустно, серо и тихо!

Она била Кирилла – хаотично и слепо – кулаками, не давая ему встать. Кирилл бил в ответ рукоятью пистолета, целился в висок, но Софья будто не чувствовала его ударов.

– Мелодия вечности порождает эхо в нашем разуме! Отголоски мелодии поселяются в голове навсегда!

Бригада швей! Где же она?!

Софья ударила его в нос, и Кирилла захлестнула боль. Что-то хрустнуло внутри головы. Он заорал, попытался сопротивляться что есть сил. А пальцы Софьи выдергивали его волосы, царапали лицо и вдруг метнулись к левому уху, забрались внутрь и резко выковырнули измятую берушу.

Кирилл почувствовал, как внутрь головы устремилось эхо, разорвав барабанную перепонку. Боль была страшная, на изломе. Кирилл взвыл. А Софья уже добралась до второго уха и засунула холодный влажный палец внутрь.

Потустороннее проникло в Кирилла. А потом вынуло из его души мягкие струны любви, протащило по пищеводу через рот и, в легком трепете предвкушения, преподнесло к ногам того, кто умел настраивать гриф.

4. Софья

Она узнала о существовании Изнанки еще три года назад, когда впервые наткнулась на паблик о потустороннем и прочитала первые истории очевидцев.

Конечно, в паблике выкладывали якобы выдуманные истории по одной и той же вселенной, как было сейчас модно, но Софья сразу поняла, что для выдумок эти истории слишком уж наполнены несущественными подробностями, деталями и скрытыми отсылками. Если прочитать каждую историю по два-три раза, то становится понятно, что люди рассказывают правду.

Швы расходились по всему свету. Люди натыкались на потустороннее в обычных подмосковных городках или в экзотических африканских поселениях, в Америке и в Польше, в центре Петербурга и на окраинах Лондона. Те, кому удалось выжить, пытались донести правду, но – как это часто бывает – им не верили, либо затыкали рты, либо…

Почти год изучая Изнанку на разных ресурсах, Софья пришла к выводу, что власти разных стран тоже о ней знают и стараются всеми способами превратить информацию в бред, выдумки или чушь. А когда не получается, избавляются от свидетелей. Ничего удивительного. Так было всегда и везде, посмотрите любой документальный фильм о пришельцах, призраках или вампирах.

Софья и сама, загоревшись историями об Изнанке, стала рассказывать о ней всем и всюду, переписываться на форумах с единоверцами, устроилась модератором сразу в трех пабликах и набрала приличный материал на своей страничке в социальной сети.

Правда, ей не давал покоя один момент. Она чувствовала себя лжецом, когда доказывала сторонним людям о существовании Изнанки. Потому что сама не была там, не видела швов и не общалась с потусторонним.

Кто-то сталкивался с Кукушкой, откладывающей яйца-фантазии прямо в человеческое сознание.

Кто-то спасся от червонного червя, заставляющего людей верить, что их голова раздуется и лопнет, как воздушный шарик.

Кто-то выжил при нападении черничного дятла, выклевывающего дыры в воспоминаниях.

Софья не могла похвастаться ничем, и это ее расстраивало. Вернее, будем честны, Софья злилась и чувствовала неполноценность при общении с очевидцами Изнанки. Она стояла на ступеньку ниже, а хотела встать вровень.

Поэтому, когда в личку написал некто по имени Герман (судя по фото – совсем еще молодой человек, с дурацким пушком под носом) и сообщил, что хочет отправить ее к одному из разошедшихся швов в Петербурге, Софья долго не думала. Кто на ее месте отказался бы?

Спустя сутки она уже выскочила из «Сапсана» и полетела по Лиговскому на крыльях радости.

Стас ей сразу понравился. А вот остальные из экскурсии – не очень. Герман предупреждал, что другие люди ничего не знают об Изнанке и потустороннем. Они были выбраны для того, чтобы заправить струнами души музыкальный инструмент.

«Кто там будет, в потусторонней дыре?» – спросила Софья накануне отъезда.

«Гитарист! – ответил Герман. – Знаете, истинная музыка рождается из эмоций, переваренных не разумом, а подсознанием. Эта музыка отпечатывается в памяти людей, и благодаря ей они живут. А вы станете нашим летописцем».

О, как ей хотелось именно этого!

Пока шли к потустороннему, Софья болтала, не могла сдерживать эмоции, а еще наблюдала за теми, кто пожертвует струны своих душ. Больше всего ее настораживал седовласый. Он походил на мента, а значит, мог вмешаться в самый неподходящий момент. На всякий случай Софья пристроилась рядом.

Уже среди желтых домиков она почувствовала ауру Изнанки. От волнения задрожали руки, перехватило дыхание. Софья представляла, как рассказывает эту историю в стотысячном паблике в ВК. Ну и пусть ее обвинят во лжи и скажут, что это глупая выдумка. Она-то будет знать. И ее друзья и знакомые по переписке – тоже!

Стас остановился и произнес речь. Софья поняла, что вот сейчас случится незабываемое! Она пытливо вглядывалась в лица остальных. Осознал ли хоть кто-нибудь, что они священные жертвы? Успели ли обрадоваться, или помолиться, или попрощаться?

Седовласый смотрел по сторонам, не слушая. Влюбленная красотка не отлипала от телефона. Мужичок с выбритой буквой «А» на виске не сводил взгляда на Стаса, будто хотел задать много вопросов, но выжидал. Напряженный он какой-то.

А потом случилось пришествие.

Софья чего-то подобного и ожидала: вихрь, эхо мертвых музыкантов, разбитые окна, шум ветра. Как прекрасно и поэтично! Мир Изнанки всегда казался ей граничащим с безумием. А где безумие – там красота!

Первым упал на колени седовласый, зажимающий уши ладонями.

Потом девушка в сарафане закричала так, что у нее порвалась кожа на скулах.

Софья не ожидала, что потустороннее коснется ее. Герман обещал, что Софья будет почетным наблюдателем. Но звуки эха разорвали ей уши, выкололи глаза и вырвали язык. Острые, острые звуки.

Короткая, но яркая боль сбила Софью с ног. Она ослепла и оглохла – но лишь на мгновение. Потому что потустороннее вытащило струны радости из ее души, а взамен дало другое зрение и другой слух.

Мир изменился. Старые заброшенные дома вытянулись на несколько этажей, похорошели. В окнах заблестел масляной свет, а из труб повалил дым. Потянуло гарью. Вместо осколков из окон посыпался пепел.

А из самой Софьи, из ее горла, из ноздрей, ушей и глаз полилась музыка.

Она увидела, что мужичок с выбритой «А» на самом деле был чертом с рогами и хвостом. Как на картинках к повестям Гоголя. Тянулся, проклятый, к пистолету. Хотел уничтожить музыку. Уничтожить Изнанку. Он целился в Музыканта.

Софья не удержалась, бросилась к нему. Дурачок! Не понимает своего счастья!

Черт выстрелил, проделав в Софье еще одну дырку для музыки. Она не почувствовала боли, но почувствовала злость.

Дома вокруг нее искрились эхом. Из окон лилась мелодия. Пепел, оседая на лицах, чертил ноты.

А Музыкант, улыбаясь, натягивал струны душ, чтобы сыграть для города новую песню. Потому что этот город не может без музыки. Люди не слышат ее, но чувствуют. Напевают про себя, выстукивают каблуками по мостовым, пальцами по кривым перилам старых парадных, через форточки и при помощи козырьков крыш. Без музыки здесь не выжить.

Софья упала на черта и заставила его отдать свою струну. А потом убила. Задушила, как животное, чтобы он больше никогда не мог стрелять в беззащитных.

Поднялась. Торжествующе заковыляла к Стасу. Почему-то сил осталось мало. Из Софьи как будто вылились все жизненные соки вместе с радостью и музыкой. Это все дырочка под шеей виновата.

Софья хотела спросить, можно ли дотронуться до струн, что свисали из колков грифа, но не успела: подкосились ноги, хрустнули колени, и она упала на холодный асфальт, лицом в пепел. Только это ведь был не пепел, а осколки.

Где-то раздались выстрелы и крики. Ветер взвыл, а эхо мертвых музыкантов в испуге заметалось по окнам.

Что-то пошло не так. Но Софья уже не заметила. Она была мертва.

5. Антон

Бригада швей действовала быстро и профессионально, как обычно.

Прошло минут десять, а реальность уже была заштопана. Отголоски потустороннего «X-119 (Щ)», или Эхо, как его называли в простонародье, разлетелись по дворам домов-колодцев и нашли свою смерть в водосточных трубах, открытых форточках и мусорных баках. Оставшись без подпитки, они больше не могли забираться в людей и стали безопасными.

А вот с Музыкантом («CV-11-N») пришлось немного повозиться. Он почти натянул струны человеческих душ на гитарный гриф и при появлении швей попытался дать отпор, наиграв несколько потусторонних мелодий. Два сотрудника в итоге получили легкие ранения. Музыкант, воспользовавшись моментом, скрылся в арках, выбежал к Обводному каналу, раскидав по дороге нескольких случайных прохожих, а затем перемахнул через ограждение и оказался в воде. В новостях потом писали об очередном сумасшедшем Петербурга, который под влиянием аномальной жары решил немного себя охладить. Еле спасли.

На самом деле его, конечно, не спасли, а утопили под ближайшим мостом. Этих тварей из Изнанки никогда не оставляли в живых.

Антон погоню за Музыкантом пропустил. Он остался возле тела младшего брата. Достал у Кирилла из кармана самокрутку и спички, закурил, сидя на холодной ступеньке черного входа.

Мертвый Кирилл смотрел в серое петербургское небо. По сравнению с остальными трупами, он выглядел еще более-менее, и хотелось верить, что не сильно страдал перед смертью. А ведь говорил ему не соваться. Почти наверняка в этом крохотном дворике среди мусора, под крыльцом, в подвалах, в пустых квартирах найдутся тела других пропавших без вести. Вскрытие опытными патологоанатомами из конторки покажет, что умерли они из-за множественных рваных ран внутренних органов, вызванных протаскиванием эмоциональных струн из душ. Вот так официально и сюрреалистично.

Антон знал, что никогда не привыкнет к подобному.

Надо было подниматься, но он хотел докурить последнюю самокрутку брата.

Тела мертвых женщин выглядели страшно. Как будто им сломали все косточки, выпотрошили и вывернули наизнанку. Непонятно было, какого они возраста. Рука одной из них крепко сжимала телефон. И кровь. Много крови повсюду.

Антон неторопливо затянулся, как обычно, чтобы огонек дотронулся до кончиков ногтей.

Интересно. Он готов был поклясться, что видел в руках у Музыканта гриф с четырьмя колками.

Но трупов и струн было только три.

6. Глеб

А ведь пацан с самого начала ему не понравился…

Когда началась вся эта непонятная заварушка с гитарным грифом, звоном стекол и странными звуками, похожими на эхо, Калинкин решил, что всё – здесь-то он и останется навсегда. В вонючем, зассанном, грязном дворе Петербурга. Примерно в таком дворе он и начинал свою жизнь, когда мама выводила его из коммуналки под серое питерское небо.

Мама говорила: «У тебя десять минут, Глеб. Подыши воздухом, погуляй, и идем домой».

У нее не было времени водить сына на детские площадки или куда-то еще. Только когда появилась бабушка, Глеб впервые обнаружил, что за пределами домов-колодцев есть огромные проспекты, площади, высокие соборы и широкие мосты, а окна квартир не всегда выходят на другие окна. Но это случилось через десять лет после его рождения. К тому времени он, кажется, насквозь пропитался запахом коммуналок, черных лестничных пролетов, сигаретного дыма. Умереть здесь… ирония. Дочь, пожалуй, даже не поймет, какой нелепый подарок устроила отцу.

Он почувствовал боль в левом ухе и крепко зажал его ладонью. Правое не слышало ничего еще со времен, когда отчим угодил по нему тяжелой армейской бляхой.

Ветер разъяренно набросился. Дома склонились над Калинкиным, распахивая черные пасти окон. Он видел за каждым окном ненавистную коммуналку… а еще увидел, как мужик с буквой «А» на виске заталкивает себе беруши, и понял, как можно спастись.

Калинкин вырвал из левого уха слуховой аппарат, зажал уши ладонями. Теперь он был стопроцентно глух. Звуки рассыпались вокруг него, не проникая в разум. Кто бы мог подумать, что травма из детства спасет ему жизнь.

Мир превратился в карикатуру, в немое кино. Калинкин много лет привыкал к этой своей глухоте, но в конце концов понял, что и в ней чувствует себя комфортно.

Не убирая рук от ушей, он отполз на коленках в сторону овальной арки.

На его глазах из девушки в сарафане вылезла окровавленная тонкая струна и подлетела к пацану, который старательно вставил ее в колок и стал натягивать.

На его глазах у женщины с золотой цепочкой на шее пошла кровь из ноздрей и рта.

На его глазах задушили мужичка с выбритой «А» на виске.

И потом же на его глазах какие-то люди в медицинских масках, черных перчатках и в оранжевых жилетках строителей стали выпрыгивать из всех щелей, как блохи.

Тут Калинкин и побежал прочь. Он углубился в арку – ожидал, что выскочит в еще один похожий двор, но оказался вдруг у Обводного, ближе к Выборгскому вокзалу.

От яркого солнечного света, не похожего на затхлое освещение внутри дворов, Калинкин едва не ослеп, остановился, зажмурившись. Под веками бегали черные пятнышки. Он не услышал и не увидел татуированного пацана, выскочившего из арки следом за ним. Пацан врезался в Калинкина, уронил того на землю, а вместе с ним еще двоих случайных прохожих, вскочил, бросился к ограде и прыгнул, не задерживаясь, в воду. За ним попрыгали люди в оранжевых комбинезонах строителей.

В глухой тишине все происходящее напоминало сцену из старого черно-белого кино с Чарли Чаплиным.

Калинкин встал на корточки, собирая мысли в кучу. Надо было убираться отсюда. Сердце колотилось бешено, и Калинкин чувствовал, что еще чуть-чуть – и он запросто свалится с инфарктом. Не тридцать годиков все же. Но тем не менее он нашел в себе силы, поднялся и заторопился через мост, в сторону метро Пушкинской.

Шел минут двадцать, потом все же сел на ступеньках какой-то кафешки отдохнуть.

Проверил телефон. Дочь спрашивала, как ему экскурсия по музею дореволюционного оружия. Просила фотографии.

Оружия, значит…

Он не знал, что за чертовщина произошла во дворе старых доходных домов, и от этого злился. Отдохнув, заковылял дальше. Сделал большой крюк по городу и через полтора часа оказался на Невском проспекте у отеля «Москва».

Там же купил дешевый слуховой аппарат. Мир снова наполнился звуками, и эти звуки были привычными, человеческими. Никакого эха мертвых музыкантов.

Еще через несколько часов Калинкин отправился в аэропорт. Все это время переписывался с дочкой, пытаясь выяснить, где она покупала билеты на экскурсию. Дочка была искренне уверена, что Калинкин сходил в музей оружия. Откуда взялся странный конверт в его кармане, она не знала. А он не мог взять в толк, как же умудрился вляпаться в подобное. Может, это отчим виноват? Решил отомстить за то, что Калинкин упек его за решетку на пятнадцать лет? Кажется, он выполз из тюрьмы год назад. Такие, как отчим, не умирают…

Сердце все еще колотилось. Мысли крутились тяжелые.

Уже в салоне самолета Глеб почувствовал невероятную усталость и попытался задремать.

Кое-что не давало ему покоя.

Гриф с тремя окровавленными струнами. Когда татуированный пацан врезался в Калинкина, гриф отлетел на обочину, в траву. Калинкин взял его, поднимаясь, и сунул под пальто. Зачем? Кто бы знал… Нес с собой, чувствуя странную вибрацию в такт собственным шагам. Потом завернул в пакет и несколько слоев тряпки. Хотел выбросить, но сдержался. Запихнул в сумку. Наверное, хотелось выяснить подробности, что же это такое.

Ни в рамках метро, ни на осмотрах в аэропорту про гриф никто не спросил. Сумка успешно отправилась в багаж.

Что это за вещь?

Потустороннее – вот ответ.

Татуированный пацан хотел сыграть что-то. Для чего? Какая у него была цель? И что будет, если приладить четвертую струну?

В душе будто что-то болезненно натянулось. Как там сказал пацан?

«Вы злитесь».

Точно. Именно этой струны и не доставало. Злости.

Нестерпимо хотелось добраться до дома и проверить. Калинкин не знал зачем. Иногда желания не требуют объяснений. Они просто есть.

Дарина Стрельченко

Осинён

Заслышав крики, Федор поднялся из-за стола, потянулся, разминая спину. Подошел к окну. По асфальту шагали двое конвойных, между ним брел человек в сером. «Из наших, – нервно, с досадой подумал Федор. – А все туда же».

Он отодвинул шпингалет, приоткрыл форточку. В комнату ворвался стылый зимний ветер, а с ним – многоголосый рев. Граждане высовывались из окон, трясли транспарантами, свистели и выли. Дети размахивали флажками.

– Осинён! Осинён, с-скотина!

«Так еще и осинён!» – ахнул Федор, схватил прислоненный к стене флаг и распахнул окно. Принялся махать, реветь так, что ледяным огнем продирало легкие:

– Осинён! Осинён, скотина!

Крик волной катился вслед конвою, рикошетя от заборов и стен. Когда солдаты и осиненный свернули за угол, голоса и флаги с минуту колыхались над улицей, а затем, словно улитки, втянулись в жилые ячейки. Федор тоже убрал свой флаг, закрыл окно. Понял, что продрог, и бросил в камин два брикета – поменьше, полегче. Оглядел, оценивая, стопку топлива: до конца месяца с лихвой. Можно даже слегка шикануть, за «Крылья грусти» и топлива, и перловки, и специй подвезли полторы нормы.

Завернувшись в халат, Федор вернулся к печатной машинке. Привычно заломило поясницу; он потер друг о друга ладони, подул на пальцы, занес их над клавишами. Что у нас там?.. «Готовы к выстрелам в свою судьбу». Звучит хорошо, звучит народно! Но что, если добавить туда вот эту сцену – с конвоем, с рукоплесканиями и флажками из окон, с ревом и гулом? Прекрасно. Очень хорошо выйдет… Очень правильно.

Он принялся печатать, забыв про поясницу, про смог, не обращая внимания на «Марш Терновника», доносившийся от соседей.

На секунду представил себя там – внизу, на улице, между закованных в шинели конвойных. По спине пробежали мурашки; Федор сглотнул, защелкал с удвоенной скоростью, не заботясь ни об ошибках, ни о ежечасных упражнениях для остроты зрения. Этот крик над улицей, знамена, скрывавшие лица; и окна, и флаги, и это море серого полотна, как зеркало не то асфальта, не то неба. И ледяной крик в горле, и лютое осуждение, и мурашки, и чужие руки, сжавшие локти…

«Его вели между домов, между высоких стен, от которых эхом отражались крики. Он шел, опустив голову, и, казалось, высматривал в трещинах асфальта оправдание для себя или причины, побудившие, помутившие его на столь безумное и столь страшное. Под локтевым сгибом, откликаясь на впившиеся пальцы, пульсировала кровь – яростными толчками. Левой лопаткой он очень ясно ощущал приставленный штык. Горели щеки, хотелось пить. Он втягивал воздух – тот проходил через легкие, резко пах газами и землей. Все внутри обострилось: все его восприятие, мысли и нервы. И так податливо, так легко и ловко двигалось тело, так отчетливо напоминало, что оно живое, в преддверии позорного, скорого конца…»