Варвара Мадоши

Ген подчинения

Глава 1. Ворона, верни ворованное – 1

Когда шеф рассказал мне о нашем новом деле, я даже не удивилась.

– Знаете, Василий Васильевич, – сказала я, – когда вы взяли меня вашей помощницей, я рассчитывала расследовать убийства! – (легкое лукавство: с убийствами к шефу обращаются редко.) – А не кражу драгоценностей воронами!

Василий Васильевич посмотрел на меня неправдоподобно голубыми глазами с вертикальным зрачком и совершенно по-человечески вздохнул.

– Погодите, Анна, – сообщил он. – Если я что-нибудь понимаю в колбасных обрезках, дело серьезнее, чем вам кажется. Может быть, даже с политическим подтекстом.

Шеф очень хорошо понимал в колбасных обрезках. Он написал о них книгу. Точнее, надиктовал.

– Что мне пока делать? – грустно спросила я. – Опросить свидетелей?

Про себя я прикидывала: улица, на которой живет потерпевшая, не ближний свет. Денег на такси шеф, конечно, не даст, придется добираться на трамвае, а потом, наверное, брать извозчика…

– Смотреть и учиться, – сказал шеф и спрыгнул со стопки городских уложений о порядке и законности.

Я работала у Василия Васильевича уже вторую неделю, но знала его гораздо дольше. И мне было известно, что возлежать на стопке чего-нибудь – его любимое занятие. Второе после поучений.

Он направился к выходу, покачивая хвостом. Перед дверью обернулся ко мне, смерил тяжелым взглядом, и я подумала: «Ну вот сейчас!»

Но шеф не мяукнул, вновь меня разочаровав. Вместо этого он сказал:

– Ну что же вы? Берите шляпку, берите кошелку… и плащ не забудьте, на улице прохладно.

– А кошелку зачем? – спросила я.

– А что я, по-вашему, должен морозить лапы?

Да, в самом деле. Что это я.

Клетчатая кошелка выглядела очень добротно и старомодно, наверное, еще в день покупки – лет этак двадцать назад. За годы верной службы сумка успела слегка поистрепаться по углам, но не собиралась сдаваться еще лет десять. Весила она, наверное, тонну.

Я только вздохнула, послушно сняла кошелку с секретера, поставила на пол и распахнула ее широкий зев. Василий Васильевич запрыгнул внутрь и принялся, урча, устраиваться. Пока он это делал, я успела дважды поправить шляпку и закрепить ее по-другому, трижды перевязать шарфик и даже протереть зеркало, перед которым я это делала.

– Ну что же вы, Анна! – укоризненно произнес Василий Васильевич. – Нехорошо заставлять клиентку ждать!

Подхватив кошелку с тяжеленным шефом под мышку, я подумала: ну, нет худа без добра. Должно быть, для себя самого он все-таки такси возьмет.

***

Ничуть не бывало. По дороге до дома потерпевшей – он в Аметистовом конце, а наша с шефом квартира – в Рубиновом, то есть совсем в другой части города – такси проносились у нас над головами, воя двигателями. Я старалась не вздыхать при этом звуке, потому что сумка с каждой секундой становилась все тяжелее.

Мы и правда сначала ехали на трамвае, но шеф велел мне взять билет всего на три станции. Мы сошли гораздо раньше, перед высоким подъемом в гору. Как раз за ним Рубиновый конец кончался и начинался Опаловый, за ним Аметистовый, затем Дельта и Морской. Ну еще между Опаловым и Аметистовым вклинивается кусочек Оловянного конца, но совсем узкий. Сам Оловянный конец огромен, не меньше трети всей нашей территории, и присосался к городу сбоку, как клещ.

Стоял морозный мартовский день, на проводах, шпилях домов и чугунных балюстрадах балконов лежал иней, но небо было чистым, высоким и удивительно голубым, какое случается только осенью и ранней весной.

– Вам нужно куда-нибудь зайти? – спросила я.

– Не совсем, – ответил шеф. – Позвольте вам кое-что показать.

Он велел мне пройти вниз по улице (ну, не вверх, уже хорошо!) и спуститься в полуподвальное помещение, где, судя по вывеске, торговали сувенирами.

Внутри оказалось тихо, тепло и жутковато. Сувениры – механические животные, в основном, вороны, кошки и еноты – размеренно тикали и покачивали головами. Продавца я не заметила.

– Василич! – вдруг воскликнул кто-то. – До чего приятно тебя видеть!

Я ойкнула и чуть было не выронила сумку с шефом: один из механических экспонатов, большой черный грач, вдруг ожил и запрыгнул на стойку. Многие бы сказали «ворон», но я все-таки закончила Школу сыщиков имени Энгелиуса.

У грача были голубые, как и у шефа, глаза. Я знала, что такие у всех генмодифицированных граждан животного происхождения, и постаралась справиться с собой. Мне ли перед ними теряться? Конечно, я мало общалась с генмодами, если не считать шефа, но занятия по слежке у нас вела самая настоящая ищейка, мадам Эрдель.

– И я рад тебя видеть, Аврелий, – сказал шеф. – Это моя помощница, Анна Владимировна.

– Рад, премного рад! – воскликнул грач. – Что, хочешь показать ей секреты мастерства?

– Только некоторые, дорогой мой, – усмехнулся шеф в усы. – Проездную плату запиши на мой счет.

– Ну конечно, дружище, ну конечно! А вы, барышня, открывайте створку, тут дверца есть… и потрудитесь за собой закрыть, ко мне работник только утром и вечером приходит, нечего ей открытой болтаться…

Я послушно открыла и закрыла за собой маленькую дверцу в стойке, и шеф лапой указал мне на еще одну дверь – явно в подсобку. В подсобке, ничем не примечательной комнате с кухонным уголком, столом и диваном, мы по инструкции шефа полезли в шкаф. Там вместо теплых пальто или сюртуков оказался пролом в каменной стене. Похоже, он вел прямо вглубь холма.

От прохода начинался коридор, по которому я могла идти, только пригнувшись. К счастью, он был не очень узким, мне не пришлось даже особенно подбирать юбки. Они у меня короткие, открывающие лодыжки, но довольно пышные: холодно же!

Света здесь тоже хватало: через равные промежутки горели лампочки.

Коридор тянулся довольно долго, я успела даже задуматься, не наградит ли он меня постоянной сутулостью. К счастью, он окончился помещением размером с главную залу в квартире семейства среднего достатка: три пары в вальсе разойдутся с трудом.

Посреди помещения в полу было отверстие, как будто лестница вниз. Над ним аркой изгибалась металлическая конструкция.

– Это пневмотруба, – сказал шеф. – Они тянутся под всем городом. Вы, конечно, довольно высокого роста для женщины, но некоторые псы покрупнее будут. Подойдите же.

Подойдя, я увидела, что от дыры в полу тянется вниз металлический желоб, теряясь в темноте. А в арочной конструкции была закреплена капсула с ремнями безопасности внутри. Ее верхняя стеклянная крышка была откинута. Чем-то она напоминала аттракционы на выставке новейших достижений науки и техники. Я тут же вспомнила, что читала о проекте пневмотруб, давно, роясь в подборке старых журналов в кабинете шефа. Только я понятия не имела, что его воплотили в жизнь. Наверное, в люльку полагалось ложиться, и тебя пускали по трубе… ой нет!

– Нет, Василий Васильевич! – воскликнула я. – И не просите! Давайте лучше на перекладных! Или… или такси за мой счет!

Тут я погорячилась: такси через весь город посадило бы меня на кефирную диету дня на три. Но все лучше, чем лезть в эту преисподнюю!

Василий Васильевич вздохнул.

– Анна, вы не понимаете. Дело крайне щепетильное. Нельзя, чтобы видели, что я за него взялся. Я в этом городе персона известная. Если заметят мой интерес, нам будет стократно труднее разыскать преступника. А в открытом со всех сторон такси на нас обратят внимание, поверьте мне. Да и общественный транспорт немногим лучше. К тому же, это дело не последнее, вам надо привыкнуть перемещаться скрытно.

– Чем же так важно это дело?! – воскликнула я. – Ворона украла у дамы брошку, вот и все! Такое происходит сплошь и рядом!

– Не у простой дамы, непростую брошку и непростая ворона, – покачал головой шеф. – Я понимаю, откуда у вас такие превратные представления, в газетах всего не пишут… Но мадам Горбановская – золовка депутата Городского собрания мадам Соляченковой. А в Городском собрании сейчас слушается законопроект об ужесточении контроля за генмодами, вплоть до ошейников. Вы понимаете?

– Ой, – сказала я. – То есть ворона была генмодом?

– Как заявляет мадам Горбановская – да. В газеты эта информация пока не попала: главный редактор «Вестей» сочувствует генмодам, а редактор «Ведомостей» подчинился давлению начальника полиции, который не хочет новой волны жестокости против ворон. Их ведь подозревают в первую очередь, – объяснил шеф. – Если украли что-то блестящее – вороны, съедобное – собаки, шуршащее – коты… Сами знаете.

Я закусила губы.

– Неужели вы не готовы переступить через свой страх ради борьбы с предрассудками и помощи несправедливо подозреваемым? – грустно спросил Василий Васильевич. – Или мне сразу вас уволить?

Ответ, конечно, мог быть только один.

– Надеюсь, от меня хоть что-нибудь уцелеет, чтобы бороться за добро и справедливость, – пробурчала я, устраиваясь в капсуле и прижимая шефа к себе обеими руками.

Нет худа без добра: он очень мягкий и пушистый.

***

Раньше я думала, что смотреть на трупы в анатомическом театре страшно. Нет, трупы – это просто противно. Страшно, когда металлическая капсула медленно отъезжает от платформы, а потом резко проваливается вниз, и вокруг тебя скользят черные металлические стены, а ты совсем-совсем ничего не видишь, и весь мир превращается в жуткое-прежуткое ощущение падения!

Мне совсем не стыдно признать, что я вопила так, что мой собственный визг оставался позади меня еще долго, витая в изгибах пневмосистемы. Наверное, он и сейчас там живет, как маленькое недружелюбное привидение.

Когда капсула остановилась, мне даже страшно было разжать руки – а вдруг я задушила шефа?

Но шеф оказался в порядке: этот котяра нас всех переживет.

Он легко соскочил с моей груди на пол приемной станции и начал сердито вылизываться.

– Анна, надеюсь, в следующий раз вы обойдетесь без такой экзальтации, – сказал он укоризненно.

– Ничего не обещаю, – ответила я.

Когда я вылезла из капсулы, мне пришлось переколоть шляпную булавку и оправить пальто. Затем я подобрала с пола упавшую кошелку и предложила шефу запрыгивать.

– Нет надобности, – сказал он. – Снимите пальто и положите в нее. Мы уже в Аметистовом конце.

В Аметистовом конце! Надо же, как быстро.

Внутренне дрожа от избытка чувств и с трудом шевеля негнущимся пальцами, я свернула пальто и засунула его в сумку. Боюсь, при этом я обошлась с неплохим сукном не самым бережным образом. После встряски пневмотранспортом все это казалось сущими пустяками.

Вслед за шефом я прошла еще одним узким каменным коридором и оказалась в другой лавке, на сей раз продающей детские цепочки, поводки и комбинезоны для собак. Все здесь пропитывал застоявшийся запах вареной гречки с печенкой, от которого мне стало немного дурно. Хозяйка лавки, черная поджарая сука шласбургского дога, молчаливо, но довольно любезно раскланялась с шефом.

Не то чтобы стереотипы не правы: кошки и собаки действительно недолюбливают друг друга. То же можно сказать и о кошках и птицах. И тем не менее, ни разу еще я не видела, чтобы это помешало деловым операциям.

Выйдя из магазинчика, мы оказались в духоте яркого тропического дня.

Солнце, проходящее через ажурный купол над нами, грело, словно под увеличительным стеклом. Тонко и немного искусственно пахло тропическими цветами – во всяком случае, мне этот запах всегда кажется искусственным – и апельсинами на разной стадии гниения. В Аметистовом конце очень любят апельсиновые деревья: они растут здесь вдоль улиц. Сейчас некоторые цвели, другие плодоносили, а под ногами попадались раздавленные фрукты. То и дело резко вскрикивали попугаи, чьи зеленые хвосты иногда мелькали среди пальм и апельсиновых ветвей.

Толпа забивала улицы: в холодное время года в Аметистовом конце не протолкнуться. С других концов города сюда приезжают на прогулку. Вот летом тут тихо: в самую жару часть купола раздвигают, но даже и тогда оставшиеся конструкции мешают свободному ходу воздуха, и духота тут такая, что не вздохнуть.

Нам нужно было пройти всего две улицы, но за это время мне дважды наступили на подол, один раз обругали, и один раз я чуть не поскользнулась на гнилом апельсине, а вспотела так, что меня можно было выжимать. А Василию Васильевичу все было нипочем: он шествовал рядом со мною, распушив хвост, щурил глаза и явно наслаждался теплом.

Наконец мы оказались у особняка мадам Горбановской. То было низкое приземистое здание типичной для Аметистового конца архитектуры, с открытыми галереями и квадратным двором в середине. Пройдя под арку во двор, мы увидели, что туда выходят не одна, а несколько дверей. Очевидно, особняк был поделен на несколько квартир, одну из которых занимала сама мадам, другие сдавались. Как вкратце объяснил мне шеф, не из необходимости, а из бережливости: в юности мадам Горбановская сделала состояние на морской торговле и могла бы жить безбедно в особняке даже побольше этого. Но при всем при том отличалась изрядной скупостью.

Я постучала в квартиру номер один.

Мне открыл слуга, который был бы невероятно чопорным, если бы не повязка на глазу и деревянная нога. Он посмотрел на меня так, что я сразу вспомнила одновременно о том, что сама подшиваю себе юбки, а еще о том, что в Школе сыщиков у меня была четверка с минусом по рукопашному бою. Это уже просто нечестно! Напыщенные дворецкие могут заставить тебя сомневаться в себе по одному пункту, но по двум сразу…

– Частный сыщик Василий Мурчалов, – сообщил шеф, немигающе глядя на слугу. – Обо мне было доложено.

– Разумеется, ваше-с, – кивнул слуга. И кинул на меня пронзительно-вопросительный взгляд.

– Барышня со мной, – бросил шеф, проходя мимо ног слуги в коридор.

Слуга не двинулся с места.

На секунду у меня возникла дикая мысль, будто он ждет, что я сейчас опущусь на колени и попробую проползти вслед за шефом. Но, к счастью, слуга отступил, стуча деревяшкой по паркету.

Убранство квартиры сразу напоминало о морском прошлом мадам Горбановской.

На стене, прямо поверх модного сейчас шамаханского ковра, висел огромный деревянный штурвал с довольно зловещими зазубринами на рукоятях и колесе. Почему-то создавалось ощущение, что их нанесли саблей. Сабли – штук десять, самого разного размера и степени изукрашенности – украшали противоположную стену. Многочисленные тахты были забросаны расшитыми подушками в восточном стиле, а на низком столике посреди комнаты стоял высокий кальян невиданной красоты – такому место, наверное, в музее.

Сам столик с изогнутыми золочеными ножками и стеклянным верхом тоже производил впечатление произведения искусства.

Мадам Горбановская не заставила себя долго ждать. Она вошла – а точнее, вплыла – в гостиную.

Мадам, очевидно, собиралась уходить или только что пришла, потому что одета была по-уличному, хоть и слегка старомодно: в платье с турнюром и тюрбан. Золотистый шелк тюрбана придерживала огромная брошь с изображением якоря и черепа, полную белую шею мадам Горбановской обвивали янтарные бусы, а на груди лежала массивная золотая цепь с подвеской в виде усеянного бриллиантами кораблика. Еще по две броши скрепляли банты, украшавшие объемные рукава. Эти были помельче и так блестели, что я не разглядела, что на них изображалось. Пальцы мадам усеивали перстни и кольца, иногда по два-три на одном пальце. Кроме того, каждое ее запястье украшало несколько браслетов.

Сверкало и само платье, бежево-желтое, расшитое черными розами, под стать тюрбану.

Мне подумалось, что удивительно, как это вороны не унесли ее целиком. Правда, им пришлось бы скооперироваться несколькими стаями.

– А, вот и вы, Мурчалов, – произнесла мадам трубным низким голосом, скривив полные губы (верхняя губа была рассечена старым белесым шрамом). – Неужели вы взялись за это дело? Вы, с вашей-то репутацией! Оно не стоит выеденного яйца!

– Ну что вы, уважаемая Ирина Ахмедовна, – шеф, не церемонясь, вспрыгнул на стол и потерся спиной о роскошный кальян. – Яичную скорлупу частенько недооценивают, а она бывает и полезной, и даже вкусной.

– Да тут и расследовать нечего! – мадам Горбановская тяжело опустилась на диван. – Дело ясное!

– Тем не менее, меня наняли расследовать это дело, и я собираюсь сполна отработать свой гонорар, – шеф слегка распушился.

Мадам Горбановская усмехнулась.

– Ну, уж вы-то, в отличие от прочих… этих ваших… всегда умели держать свое слово. Похвальное качество, никто не держит слово, и что теперь делать после этого несусветного запрета дуэлей? – она вздохнула. – Как призвать к ответу?.. Ну да ладно. Вы, полагаю, хотите услышать все, что произошло, из моих уст?

– Был бы весьма признателен.

Мне показалось, что шеф дернул хвостом на упоминании «этих ваших», но я не была уверена.

Мадам Горбановская скривилась.

– Если бы это был кто угодно другой, а не вы! Я уже и так рассказала все этим пронырам-полицейским. А то я не знаю, что стражи порядка никуда не годятся, но они меня вымотали! – она снова фыркнула. Потом ее острые глазки обратились на меня. – А это что за замарашка с вами?

– Моя ассистентка, – шеф взмахнул хвостом. – Анна Владимировна Ходокова. Исключительно надежна и неболтлива. Она будет записывать. Анна Владимировна, прошу вас.

Я немного приободрилась от того, что шеф назвал меня надежной и неболтливой. Но неловко было оттого, что Горбановская не предложила мне присесть. Шефу она, конечно, тоже не предложила запрыгивать на стол, но не могла же я последовать его примеру!

Пришлось достать из кармана блокнот и карандаш и приготовиться записывать стоя. На сцене театра так иногда поступали бравые сыщики, но нас в Школе ничему подобному не учили, поэтому записи получились довольно корявыми.

Все же, вот что мне удалось записать.

Вчера мадам Горбановская собралась вместе с сестрой, мадам Соляченковой, проверить приходно-расходные книги одной из компаний, которыми они владели в доле – ежеквартальный ритуал. Компания находилась в Морском конце, там, где кончается Дельта. В этих краях скорее нужно опасаться шалых чаек, но, тем не менее, на Горбановскую напала ворона – ворона-генмод! В природе вороны потерпевшая абсолютно не сомневалась из-за громадных размеров и голубых глаз птицы.

– Будь при мне сабля, я бы ее зарубила! – трубно сообщила мадам Горбановская. – Но Лола, эта дурочка, боится холодного оружия. Я никогда не беру оружие, если иду куда-то вместе с ней.

– А как вы были одеты, когда шли по делам? – спросил шеф.

– О, очень скромно! Не люблю показуху, знаете ли… Примерно, как сейчас.

– На вас был этот тюрбан?

– Ну, уж не этот! Вам простительно, Мурчалов, но тюрбан совершенно не подходит для длительных прогулок! К тому же, в Морской конец – там сейчас холодно, бр-р! На мне была отличная соболиная шапка.

– Были ли на ней украшения?

– Разумеется! – мадам как будто даже удивилась. – Я всегда украшаю свои головные уборы эмблемой нашего боевого братства! – она коснулась броши с якорем и черепами на тюрбане. – Как иначе я могу ответить на эти ужасные слухи, будто мы занимались пиратством и разбоем?

– И кулон с корабликом тоже был на вас?

– Никуда без него не хожу, это мой талисман! – она с гордостью коснулась кораблика. – Это «Страх и ужас», последний фрегат, на котором я ходила! Не правда ли, он красавец?

Картина начала для меня вырисовываться.

– А где же была закреплена похищенная брошь?

– На кушаке, рядом с часами.

– Вот с этими часами? – спросил шеф, показав лапой на хорошенькие часы-кулон, и сейчас висевшие на поясе мадам. Золотые, с корпусом, инкрустированном опалами и жемчугом.

Мадам величественно кивнула.

– Это мои любимые часы.

– И все же ворона схватила именно брошь?

– Понимаю, о чем вы! – закивала Горбановская. – Ей неудобно было пикировать к моему поясу, проще было утащить с шапки! Но – ох уж эти генмоды, не в обиду вам будет сказано, Мурчалов!

– О, я не обиделся, – заверил ее шеф.

– Эта брошь – фамильное достояние, я заказала переделать ее из булавки для галстука моего драгоценного покойного супруга… Его дед был одним из создателей генмодов, и когда-то с помощью этой булавки управлял теми, кого он вывел. А после смерти деда булавка досталась мужу, он ею очень дорожил… Но, конечно, генмоды же ужасно злопамятны!.. Вы, Мурчалов, тому первое доказательство.

К моему удивлению шеф не зашипел на нее, а издал мурчащую трель, которая у него заменяла смех.

Внезапно Горбановская поймала мой взгляд и усмехнулась.

– А вы, девочка, наверное, думаете, что я ужасная шовинистка? Нет, тут вы не правы. Я за равноправие, к людям тоже отношусь без иллюзий.

…Когда мы выходили из особняка госпожи Горбановской, я не удержалась от комментария:

– Что за особа!

– Не слишком приятная женщина, – согласился шеф. – Даже не предложила мне сметаны… Но зато и не порубила саблей, а с ее темпераментом это уже плюс. К тому же у нее порядочные знакомства.

Мы вышли на улицу, где народу стало еще больше, а движение оживленнее: подходило обеденное время, и из многих контор на улицу выходили служащие. Некоторые торопились домой, к семьям, другие присаживались за столики кафе, стоящие прямо на тротуарах, третьи покупали пироги тут же, на улице, и шли перекусить в ближайший сквер. Над толпой разносились голоса лотошников, рекламирующих пироги, калачи и квас. Не только шефу не досталось сметаны: я тоже вспомнила, что давно не ела. Ох уж эта Горбановская!

– А откуда вы ее знаете? – спросила я, подхватывая шефа на руки, чтобы не потеряться в толпе. Он тут же забрался мне на плечи, что в такую жару было неудобно, зато он мог говорить прямо мне на ухо.

– Так, оказал когда-то давно некую услугу. Она мне, конечно, заплатила, но меньше, чем следовало бы… никогда не позволяйте рассчитываться с вам одними деньгами, Анна, это непредусмотрительно. Во всяком случае, теперь мы кое-что знаем.

– Да, – сказала я. – Она носила контрольную булавку как украшение! Как это… – меня передернуло. Вот уж гадость, я о них читала. – Очень понимаю эту ворону! – с жаром воскликнула я. – Если бы я была генмодом и увидела бы такое на улице, я бы!..

– Если бы вы были генмодом, вы бы улетели оттуда, теряя перья, – шеф нетерпеливо стукнул меня хвостом по плечу. – Ни один генмод по доброй воле не коснется контрольной булавки, даже если она давно деактивирована. Именно так они и настраиваются – прикосновением.

– Ой… – сказала я.

Только представить себе – одно прикосновение, и ты полностью теряешь личность и волю, становишься рабом того, кто держит контрольную булавку!.. Это, кстати, говоря, не обязательно булавка, но, когда генмодов создавали, контрольные устройства часто маскировали под небольшие украшения. А декоративную булавку может носить и мужчина, и женщина.

– Значит, это был генмод под чьим-то контролем? – спросила я в испуге.

– Возможно, – неохотно сказал шеф, – но тоже маловероятно. У большей части молодняка уже нет этих генов… впрочем, тут кому как повезло. И к тому же подконтрольный генмод, коснувшись контрольной булавки, мог сменить хозяина. Не думаю, что его владелец, – шеф проговорил это слово со сдержанной, но очевидной ненавистью, – стал бы так рисковать. Нет, мы вряд ли имеем дело с генмодом. Скорее всего, это была обычная ворона.

– Но размер! И голубые глаза…

– Вопреки стереотипам, генмоды не так уж отличаются размерами от обычных животных. Просто мы, как правило, живем в лучших условиям и умеем позаботиться о себе. Ворона могла быть просто упитанной. Что касается голубых глаз… вы никогда не слышали о контактных линзах?

Я помотала головой.

Шеф вздохнул и пощекотал мне ухо усами.

– Ну, значит, мы пойдем в единственное место в этом захудалом городишке, где их продают. Там и познакомитесь.

Глава 2. Ворона, верни ворованное – 2 (фин)

«Единственный магазинчик» оказался в Дельте – это совсем рядом с Аметистовым концом. Хоть тут повезло! Я очень не хотела опять возвращаться в пневмотрубу.

Купол закрывает только Аметистовый конец, в Дельте река Неперехожая, что делит город на две половины, разливается свободно… не считая тех ее частей, что целиком убрали под землю. Говорят, когда это сделали, многие возмущались решению Городского совета. Я этого не помню, я была ребенком.

Но в старых журналах мне попадались дагерротипы и скетчи того, как Дельта выглядела раньше. На мой взгляд, не очень-то она изменилась, зря люди возмущаются. Только там, где раньше мостики изгибались над каналами, они теперь изгибаются над посадками молодых звездных деревьев. По мне, так звездные деревья красивее каких-то каналов, не воняют тиной и не разносят заразу.

Конечно же, я знаю, что звездные деревья высаживали вовсе не ради украшения города – это стратегический ресурс.

Перед тем, как выйти из-под купола, шеф напомнил мне:

– Не забудьте надеть пальто и застегнуться хорошенько.

– Да-да, – рассеянно ответила я, разглаживая складки.

Ничего, не так уж и страшно, я боялась худшего.

Морозный мартовский воздух снова ударил меня в лицо.

Здесь, в Дельте, снега бывает куда больше, чем у нас – говорят, что снежные тучи часто вываливают свой груз, зацепившись за башни Оловянного конца, и не доносят его до Рубинового и Медного. На самом деле это чушь: башни вовсе не так высоки; все дело в ветре, который у нас, на возвышенности, гуляет свободно и уносит снег. Поэтому меня не удивляли сугробы, громоздящиеся кое-где до окон домов. Хорошо, что с обочины снег хотя бы убирают.

Снег сыпался с неба и сейчас, мелкий и мерзкий. Мы нашли от него укрытие в самом странном магазинчике, который мне только приходилось видеть.

Когда мы поднялись на высокое крыльцо с красивым кованым козырьком и прошли в первое помещение, я подумала, что передо мной очередная мелкая лавочка, вроде тех, где кончаются и начинаются пневмоходы под городом, и что торгует она книгами или рисованными альбомами. Но потом я увидела, что раскрытые тома, стоящие тут на всех полках, на самом деле каталоги, и что слева от стойки есть еще одна дверь, ведущая в удивительно длинное помещение, откуда доносились запахи влажной земли и сосновой смолы.

Несмотря на то, что, открываясь, дверь звякнула колокольчиком, нас никто не встретил.

– Погодите, Анна, осмотритесь, – сказал шеф, элегантно выпрыгивая из моей кошелки. – Сейчас я пойду поищу хозяина.

Я рассеянно кивнула: мое внимание приковали каталоги на полках. Подойдя ближе, я заметила, что на каждой странице нарисованы глаза. Человеческие, кошачьи, собачьи… кажется, даже овечьи – или, может, козьи? В общем, глаза с прямоугольным горизонтальным зрачком.

На самом деле это довольно жутко, когда на тебя со всех сторон пялятся рисунки. Я торопливо отошла от полок и замерла посреди маленькой приемной, не зная, куда себя деть.

Тут из соседней комнаты выглянул мальчик лет шестнадцати в фартуке подмастерья и, неприязненно зыркнув на меня, позвал меня за собой.

Я кивнула ему почти с благодарностью, несмотря на тон: все что угодно, лишь бы не смотреть на эти глаза.

Соседняя комната оказалась очень длинной, со стеклянной крышей – что-то вроде оранжереи. Здесь было также очень влажно, хотя и не очень тепло, и я сразу поняла, почему: владелец этой лавки выращивал под крышей звездные деревья.

Впервые я видела, чтобы их растили под крышей! Они зелены круглый год и прекрасно чувствуют себя на открытом воздухе. Даже лучше, чем сосны, хотя пахнут похоже.

Хвоя здешних деревьев, правда, отливала не голубым, а розовым. Может быть, какой-то особый теплолюбивый подвид? И еще в них было что-то странное, хотя я с первого взгляда не поняла, что…

Шеф и хозяин магазина, енот-генмод, одетый в безукоризненно исполненный костюм-тройку (у него даже свисала из кармана миниатюрная цепочка часов!) уже о чем-то жарко спорили за конторским столом в дальнем конце от входа.

Я замерла поодаль от них, не зная, подойти ли ближе. Шеф даже виду не показал, что заметил, как я вошла.

Мальчик-подмастерье, неприязненно косясь на меня, сорвал с одного из деревьев что-то и присел на простой деревянный рабочий табурет, примостившийся под нижними ветками вместе с верстаком. На верстаке стояли плошки с жидкостью и лежал набор ножей разного размера.

Подмастерье одним ножом побольше начал сдирать с плода – а это была именно плод, а не шишка, как обычно на звездных деревьях – плотную коричневую кожуру. Под верхним слоем что-то показалось…

Я охнула и прикрыла рот рукой.

В руках мальчишки был зажат круглый голубой глаз с точкой-зрачком! И, взяв маленький нож, он начал сдирать с него еще одну шкурку, на сей раз прозрачную.

Мне чуть не сделалось плохо. Я остро почувствовала себя очень юной и подумала, что, наверное, зря я напросилась работать с шефом и что слишком рано пошла в школу сыщиков. Нужно было еще на годик-два задержаться в пансионе для благоразумных девиц мадам Штерн! То-то она говорила, так и не смогла привить мне благоразумие!

Ну что же, сделанного не вернуть, оставалось только взять себя в руки!

Я несколько раз сглотнула и решительно отвернулась от мальчишки и его неприятной работы. После этого брать себя в руки сделалось значительно легче.

– Вижу, вы уже знакомитесь с тем, как мы изготовляем линзы, барышня! – жизнерадостно воскликнул хозяин заведения, потирая маленькие черные лапки и подслеповато щурясь на меня через двойное пенсне. Оно у него тоже висело на золотой цепочке.

– Да… очень… познавательно, – сказала я с дрожью. – Господин?..

– Кунов, барышня, Афанасий Акакиевич, – представился енот и тут же забыл обо мне, обернувшись к моему шефу.

– Нет! – воскликнул он еще раз. – Я ценю нашу с вами давнюю дружбу, Василий, но об этом не может быть и речи! Вы просите недопустимого! Я не раскрываю инкогнито клиентов! Я не… нет, решительно невозможно! Вы ведь понимаете, каким щепетильным товаром я торгую?

– Дорогой Афанасий, – шеф прошелся мимо енота, задевая его пушистым хвостом, – я тоже очень тебя уважаю, но умоляю не городить чепуху. Серьезных людей к тебе приходит не так уж много. Серьезные люди обращаются к Резникову. Ты в основном продаешь товары для карнавалов да для щеголей из общества, кто недоволен своим цветом глаз или слишком часто разбивают пенсне!

Шеф говорил слегка пренебрежительно, да и обращался на «ты», и у меня сложилось впечатление, что он не так уж уважает енота Афанасия.

– Это вы не понимаете! – енот надулся. – Как раз-таки щеголям из общества ни в коем случае нельзя, чтобы кто-то заподозрил, что они меняют цвет глаз таким вот образом! Последние несколько сезонов это считается моветоном. Теперь принято говорить, что цвет глаз меняется исключительно реверс-терапией!

У меня голова пошла кругом от этих объяснений.

То есть вот эти шкурки, которые подмастерье сдирал с плодов странного звездного дерева, и есть контактные линзы? Но как их используют и за счет чего они меняют цвет глаз? Неужели их… вставляют в глаза?! Страшно даже представить.

Кто захочет пользоваться такой гадостью вместо обычной и привычной инъекции, локально меняющей накопление меланина в радужке? Нет, все знают, что такие инъекции стоят немало, но ведь люди из общества могут себе это позволить, разве нет?

– Афанасий, – вздохнул шеф, – разве ты не слышал, что я сказал тебе? Мне нужен заказчик, который заказал голубые линзы для вороны. Обычной вороны, не одной из нас. Если ворон не начали в последние сезоны принимать в Ратуше, я думаю, ты можешь не опасаться, что разглашение тайны приведет тебя к разорению!

– Тут стоит только начать! – енот снова потер лапки. – А там потеря репутации, мою лавку закроют… Нет, Василий, как я вам ни обязан, я просто не могу!

– Здесь крайне щекотливое дело, – шеф улегся на живот, поджал под себя лапы и уставился на енота немигающим взглядом. В таком виде шеф очень мил со спины или сверху: похож на пушистую серо-черную лодочку. Но вот спереди внушительный воротник придает ему нечто львиное, а его немигающий взгляд пронзает до самых печенок. – Кто-то пытается спровоцировать конфликт с участием генмода. Тогда, когда Городское собрание обсуждает законопроект… ты знаешь, какой! Сам подумай, Афанасий, что станет с твоей лавкой?

Енот вздохнул, осел на задние лапки и совсем по-человечески потер лоб ладонью.

– Ладно, – сказал он. – Не стоит давить мне на гражданское сознание. У меня был только один заказчик… заказчица… для вороны. Но я не знаю ее имени. Она не называлась. Да и зачем? Она приходила ко мне с клеткой, задернутой покрывалом, потом уходила.

– Опиши ее, – велел шеф.

– Женщина лет пятидесяти, высокого роста… не знаю, насколько высокого, мне снизу плохо видно.

– Женщина или дама?

– О, женщина, хотя старалась держать себя важно. По виду, служанка из богатого дома, но не аристократического, если вы меня понимаете – те часто похожи на аристократов больше самих аристократов… Одета добротно, но безвкусно, должен сказать: такие бесформенные пальто вышли из моды уже лет десять как, да и кто теперь носит ботинки без пряжек? К тому же ее капор…

– Погоди-ка, – шеф сел прямее и поглядел на меня. – Анна, достаньте, пожалуйста, свой блокнот, и зарисуйте описание подозреваемой со слов уважаемого свидетеля.

– Только не ссылайтесь на меня, умоляю!

– Не волнуйся, Афанасий, если меня спросят, я скажу, что ее описал продавец горячего сбитня напротив твоей лавки, – сказал шеф.

Я припомнила, что мы в самом деле прошли мимо такой тележки на пути сюда, и подумала, что с удовольствием выпила бы сейчас сбитня.

Шеф будто подумал о том же самом.

– И напои, мой друг, Анну Владимировну чаем, пока она будет рисовать, – сказал он. – Она сегодня с утра на ногах.

Енот вздохнул и крикнул мальчишке, чтобы принес чаю.

Рисовать со слов енота оказалось сложно. Он во всех подробностях описал мне, во что женщина была одета, даже число лент на ее капоре запомнил, и пуговицы на ботинках сосчитал. А вот с лицом возникли сложности.

Какой у нее был нос? Обычный нос. Широкий или узкий? Скорее широкий. А ноздри она раздувала? Да, пожалуй что, раздувала. А лицо какое, длинное или круглое? Да такое, среднее, ближе к квадратному…

В общем, у меня оказался готов подробнейший, детальный рисунок пожилой, довольно ширококостной и чуть сутулой женщины в капоре, старомодном пальто с прорезями для рук, длинном суконном платье и тяжелых ботинках, подходящих, чтобы месить грязь в Морском или Оловянном концах.

Вместо лица у женщины красовалось размытое пятно, в которое я кое-как врисовала тяжелую квадратную челюсть и жабий рот. Насчет глаз енот решительно ничего не мог припомнить: «глаза как глаза». Хотя, казалось бы, это его сфера профессиональных интересов!

А вот чай у него оказался вкусный, ромашковый. Шефу енот предложил кефир, от которого тот не отказался, они поставили блюдечки напротив друг друга и лакали на пару. Я почему-то ожидала, что такой разряженный енот и пить будет по-человечески, сидя.

– А он и хотел пить сидя, – ответил мне шеф, когда я спросила его об этом. Мы уже вышли из лавки и ждали на холоде проезжающего мимо извозчика. – Только побоялся, что я буду над ним смеяться. Я не одобряю этого излишнего очеловечивания, вы знаете.

– И поэтому вы его называете на «ты»? – спросила я.

– Нет. На «ты» я его называю, потому что он сопляк, – отрезал шеф.

Енот показался мне скорее немолодым, но я плохо различаю возраста генмодов.

– Но меня вы называете на вы, – сказала я.

– Помилуете, Анна, что бы обо мне подумали, если бы я тыкал собственной ассистентке? – улыбнулся в усы шеф.

Он называет меня на «вы» еще с тех пор, как мне было лет девять. Тогда я не была его ассистенткой, да и вообще никем не была. Шеф подобрал меня на улице, как люди подбирают котят. Только наоборот. У нас так вышло, что кот подобрал человека. Подобрал, накормил, обогрел и отправил в пансион мадам Штерн и в школу сыщиков имени Энгелиуса. А потом принял в помощницы.

– Простите, что не смогла нарисовать лицо, – повинилась я.

– Ничего, того, что вышло, вполне хватит… Ну, вы готовы к свиданию с портовыми крысами?

– Портовыми кем? Разве среди крыс бывают генмоды? И почему именно портовыми?

– Как вы думаете, из какого конца была эта женщина? – ответил шеф вопросом на вопрос.

– Из Морского, скорее всего, – тут же сказала я. – Потому что ботинки – это либо Морской конец, либо Оловянный, по доброй воле такую платформу носить не станешь. Но в Оловянном нет богатых домов со слугами, а если бы она была служащей одной из фирм, она бы надела форменный берет, а не капор. Зато в Морском иногда селятся те, кто хочет быть поближе к своим деловым интересам или любит море… Ой!

– Вот видите, – сказал шеф довольно, – не зря я вас учу. Правда, это не совсем точно. В Оловянном конце есть богатые дома, но их обитатели скорее бы обратились к Резникову.

– А кто такой этот Резников? Вы же сказали, что этот магазин единственный.

– Резников не держит магазин, он держит клинику. Ну что же вы, тяните руку, извозчика пропустите!

***

Когда мы вышли от енота Афанасия, Дельту совсем укутало непогодой: мелкий неприятный снежок превратился в густую метель, стало сумрачно – даже видно было, как светились шишечки звездных деревьев в каналах. Нам повезло, что в такую погоду удалось ухватить извозчика, но тот заломил двойную цену.

Шеф заплатил, не торгуясь.

Морской конец на то и Морской, что тянется вдоль побережья к востоку от Дельты. Мы увидели его, когда сани вылетели с широкого Левого проспекта на вершину последнего холма. Под нами открылись обширные портовые районы со складами и заведениям для моряков, рассеченные коричневыми, геометрически правильными клетками улиц. За ним тяжелым свинцовым грузом лежало серое морщинистое море, в которое глубоко выдавались полосы причалов.

Еще дальше, левее, на Маячном холме, белыми призраками виднелись богатые особняки тех, кто предпочитает жить с видом на океан.

Справа, по другую сторону от дельты Неперехожей, можно было разобрать краны верфей и стоящие там на приколе корабли.

Шеф сказал отвести нас к Ореховским складам – у них самая большая территория. Часть складов так и остались складами, некоторые арендуют под конторы, другие стояли заброшены после пожара, бушевавшего десять лет назад. Нас в Школе сыщиков даже водили туда на экскурсию, потому что если в Морском конце находят трупы, то семь из десяти – именно там. Чаще всего в обгорелых строениях, но бывают и исключения.

К моему облегчению, шеф, спрыгнув с саней, направился не туда, а к зерновым и продуктовым лабазам. Ворота были распахнуты настежь и внутри кипела работа: кто-то что-то покупал и грузил на сани, кто-то приценивался к товару. У самых дверей горячо спорили две приказчицы, одна в форме Ореховских складов, другая в форме портовой администрации.

Шеф прошел мимо них, я поторопилась следом.

Никто на нас и внимания не обратил.

Сперва я подивилась, как это нам разрешили вот так просто войти: это ведь не обычный магазин, а вдруг мы бы украли что-то?..

Но я быстро поняла, до чего это смешно: красть тут было нечего. Мы шагали мимо огромных мешков, от которых несло хлебным духом, мешков, от которых ничем не пахло, но на которых было написано «Рис», мимо огромных жестяных банок с консервами, сухим и сгущеным молоком, каждая литров по десять, если не больше… Я одну такую хорошо если бы сумела поднять, не то что утащить!

Мешки и банки были уложены и уставлены штабелями – настоящий лабиринт. Шеф завел меня в один из закутков и деловито подцепил когтем край мешка, затем растеребил дыру сильнее, помогая себе зубами. С тихим шипением на пол потекла тоненькая струйка мелкого зерна – проса.

– Зачем вы это сделали? – спросила я с любопытством.

Не думаю, что шеф имел что-то против купцов Ореховых!

– Пригласил компанию, – мурлыкнул шеф. – Портовые крысы никогда не грызут мешки, потому что иначе на них начнутся облавы. Зато всегда подъедают все, что просыпалось или пролилось.

Компания не заставила себя долго ждать: вскоре я услышала шелест маленьких лапок.

Я не боюсь крыс. Теперь я знаю, что они разносчики заразы, и что они могут насмерть загрызть спящего ребенка или просто больного и слабого человека. Но в детстве, когда жила на улице, я этого не знала. Они меня никогда не грызли. Они были теплые, и копошились в одежде, и у них такие милые розовые лапки. Одна крыса, помню, поделилась со мной едой, другая по вечерам приходила поиграть.

Вот и сейчас мне стало теплее на душе, когда несколько бурых и бело-коричневых зверьков показались из-за мешков и бросились прямо к рассыпавшемуся просу.

В нескольких шагах от нас они замерли, начали подниматься на задние лапки и поводить в воздухе розовыми носами, подергивая передними лапками. Они явно не решались подойти к шефу.

Шеф присел на задние лапы и издал несколько странных ворчащих звуков.

Подбежало больше крыс, наверное, с десяток. Они расселись вокруг нас неровным полукругом, время от времени попискивая.

– Они ведь не подойдут, если я попробую их подманить? – спросила я шефа.

– Почему же нет? Крысы умные животные и чувствуют намерения, а эти особенно. Попробуйте.

Я присела на корточки, не обращая внимания, что мои юбки подметают пол, и сделала жест, которым приманивала крыс в подворотнях: пошевелила пальцами, как будто щекочу кого-то. Правда, перчатку я не сняла: одно дело не бояться крыс, другое дело – напрашиваться на чесотку или лишай.

К моему удивлению, одна крыса, черно-белая, довольно маленькая, тут же направилась ко мне. В пути она сделала несколько остановок, словно не решаясь, но я продолжала шевелить пальцами, и в конце концов храбрый зверек преодолел естественные опасения и присел рядом.

Я начала чесать крысе спинку и бока, пока она в возбуждении бегала по полу туда-сюда, иногда задирая мордочку и словно сражаясь с моей рукой.

Удивительно, что обычная, неприрученная крыса так легко мне доверилась!

Ее товарки, увидев, сколько удовольствия получает самая смелая, тоже нерешительно приблизились, и скоро я обнаружила, что чешу уже пять крыс, которые наперебой требуют моего внимания и даже отпихивают друг друга. Я засмеялась.

– Рад, что вы получаете удовольствие, – сказал шеф, – но займитесь же и делом, наконец. Покажите им ваш рисунок служанки с вороной.

Я послушно достала из сумочки блокнот, открыла на нужной странице и положила на пол.

Несколько крыс обратили на него внимание, обнюхали. Одна залезла на рисунок и начала умываться. Другая попробовала на зуб проволоку, скреплявшую картон.

– Ну хватит! – возмутилась я и отобрала блокнот. Как бы ни были милы крысы, портить свои вещи я им не позволю.

– Действительно, хватит, – согласился шеф. – Все, что нужно было, они мне уже сказали.

– Как сказали? – поразилась я. – Вы с ними… мысленно общаетесь?

Шеф снова издал свое мелодичное мурчание-смешок.

– Что вы, Анна, мысленное общение между генмодами и обычными животными – не более чем миф. Просто крысы говорят между собой очень высокими звуками. Человеческое ухо их не слышит, а я слышу прекрасно. Они уже сказали мне, в каком доме работает эта женщина.

– Они настолько умны?

– По отдельности – нет. Но когда собирается стая, интеллектом они могут поспорить со средним жителем этого города. Они запомнили женщину в таком костюме, от нее им все время перепадало угощение.

– Неужели она кормила крыс?

– Нет, она тренировала ворону хватать булавки. И давала ей награду. А крысы подъедали то, что упало… Ну, пойдемте же.

– Куда?

– В ближайшее почтовое отделение. Нужно телеграфировать старому другу.

***

Ближайшее почтовое отделение оказалось тут же, рядом. Пока мы ждали, я все-таки перекусила, взяв у лоточника пироги с мясом и клюквой, и тот же самый сбитень. Пар от деревянной кружки крутился в морозном воздухе и я старалась доесть скорее, чтобы ничего не упустить.

Успела в самый раз: едва я, убедившись, что никто на меня не смотрит, украдкой облизала пальцы и надела перчатки снова, на небольшую посадочную площадку рядом с почтой приземлился полицейский аэромобиль.

Полицейские аэромобили чуть побольше, чем обычные такси, и у них даже есть брезентовый навес, который кое-как защищает пассажиров от холода и ветра. Большинство таксистов на них не тратится, уж слишком они уменьшают грузоподъемность.

В аэромобиле прилетели двое: высокая женщина в форменной полицейской куртке и фуражке, чьи погоны выдавали в ней инспектора, и огромная сарельская овчарка-генмод, тоже в полицейском ошейнике – но уже с бляхой старшего инспектора.

Я машинально встала так, чтобы прикрыть шефа от овчарки, но он решительно обогнул меня и первым поспешил к гостям.

К моему удивлению, они совершенно мирно обнюхались с овчаркой, та – или, точнее, тот, потому что это был кобель, – даже лизнул шефа между ушей.

С дамой-полицейским шеф тоже поздоровался весьма дружелюбно.

– Господа, – сказал он, – разрешите представить вам мою ассистентку Анну. Анна, это инспектор Жанара Салтымбаева и старший инспектор Дмитрий Пастухов, мои добрые знакомые.

– Насчет доброты – это не про Жанару, – широко ухмыльнулся инспектор Пастухов.

Салтымбаева только хмыкнула, словно уже устала от шуток своего партнера, но мирилась с ними.

– Ты сказал нам, что у тебя есть информация по делу о ворованной броши и вороне-генмоде? – сразу же перешел к делу Пастухов.

– Да, только ворона была не генмодом, – ответил шеф. – Нам удалось установить, что некая особа третьего дня заказала для обычной вороны контактные линзы в лавке Кунова. Эта особа – никто иная, как служанка в особняке госпожи Соляченковой.

– Ха! – Пастухов коротко гавкнул. – Той самой, с которой встречалась потерпевшая? Ну и ну! То есть имел место сговор?

– С потерпевшей – вряд ли, – покачал головой шеф. – Если бы мадам Горбановская играла, она бы не удержалась от соблазна поднять бурю в стакане воды. Однако излишней экзальтации от пропажи броши я не заметил. Она была расстроена ровно настолько, насколько может быть расстроен человек ее характера, у которого украли безделушку, имеющую лишь сентиментальную ценность.

– Значит, Соляченкова решила обокрасть сестру с помощью вороны, – сделала вывод Салтымбаева. У нее был приятный низкий голос, который совершенно не сочетался с грубовато слепленным лицом. – Пытается создать благоприятную обстановку, чтобы продвинуть свой законопроект в Городском собрании?

– Скорее всего, – кивнул шеф. – Но я подозреваю, дело не только в этом… Вы ведь, должно быть, знаете, что Соляченкова – сестра покойного мужа госпожи Горбановской?

– Да уж, не вчера родились, – кивнул Пастухов.

– Дамы не так уж хорошо ладят между собой, как пытаются показать, – продолжил шеф. – Между ними существуют финансовые трения. Так что, думаю, это еще и сведение личных счетов. Но тут уж нам надо убедиться.

– Но как? – сказала Салтымбаева. – Василий Васильевич, все, о чем вы говорите, это лишь косвенные улики. Их никак недостаточно для обыска. Да и что мы можем найти? Соляченкова наверняка избавилась от булавки.

– Не думаю, – сказал шеф. – По крайней мере, если мои источники верны… Вы принесли то, что я просил?

Салтымбаева кивнула и достала из внутреннего кармана своего форменного жакета длинную серебристую булавку, на одном конце которого красовалась стилизованная звериная морда, даже не поймешь, какого зверя. Пастухов тут же приподнял брыли и тихо зарычал, а шеф раздраженно дернул ухом.

– Спасибо, инспектор, – сказал шеф. – Ну, пойдемте же. Боюсь, нам придется немного полазить в грязи. Вы не против?

– У нас не та служба, чтобы быть против, – фыркнул Пастухов. – Это ты у нас беленькая неженка.

– Моя шерсть светло-серая и черная на концах, – с достоинством возразил шеф, – а ты, мой дорогой, попросту грубиян.

***

Полазать в грязи нам пришлось позади особняка Соляченковой. Он, как и многие другие особняки морских купцов и других дельцов, высился на Маячной горе, фасадом выходя на океан. Его хаотичное подворье было развернуто к городу и, поскольку от узкого служебного переулка, по которому вывозили мусор и подвозили продукты, территорию особняка отгораживал высокий забор, никто особенно не заботился о том, чтобы навести тут порядок.

Шеф, разумеется, и не собирался месить грязь: он примостился у меня на плечах и командовал оттуда. Пастухов, кажется, был только рад каше из полурастаявшего снега и помоев: он шумно втягивал носом воздух и вываливал язык. А вот мы с инспектором Салтымбаевой обменялись понимающими взглядами: ей, как и мне, пришлось брезгливо приподнять юбку.

Однако мы достигли, чего хотели: хозяйственных пристроек.

– Виктор, ты чувствуешь вороний запах? – спросил шеф.

Пес только сморщил нос.

– Какие вороны, тут только курицы бегают да свинья недавно повалялась! Хотя постой… погоди-ка… – он пошел вдоль беленой стены, которую через малые промежутки разделяли узкие окна с частыми переплетами. Наверное, в этой пристройке жили слуги. – Кажется… Да! Это окно!

Шеф приподнялся у меня на плечах.

– Точно! – воскликнул он. – Я знал, что могу на тебя рассчитывать!

– В самом деле, – сказала Салтымбаева.

Я была ростом чуть ниже инспектора, так что мне пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть, что такого они обнаружили.

Передо мною открылась маленькая узкая комната, немного напоминающая ту, где мы жили в пансионе. Только эта была рассчитана на одного человека, а не на четверых. Здесь ничего не было, кроме иконы под полотенцем в дальнем углу, аккуратно застеленной кровати и низкого квадратного табурета. На табурете стояла клетка с приоткрытой дверцей, внутри которой дремала черно-серая птица.

– Что там? – раздраженно гавкнул Пастухов. Он попытался встать на задние лапы и заглянуть в окно, но роста ему не хватало.

– Как я и думал, – ответил шеф. – Чтобы так хорошо надрессировать ворону, нужно начать тренировать ее еще птенцом. Людям свойственно привязываться к питомцам. Даже если Соляченкова приказала своей служанке от нее избавиться, та могла не послушаться. Инспектор Салтымбаева, у вас есть магнитная отмычка?

– Есть, но я не имею права ничего вскрывать без приказа судьи или верных свидетельств.

– Но вы имеете права вести преследование и проверять слова осведомителя. Я ваш осведомитель. К тому же, вам не обязательно входить в комнату.

Инспектор снова его послушалась.

– Анна, давайте вашу шляпную булавку… и серьги, пожалуйста. Инспектор, а вы положите контрольную булавку.

Серьги у меня маленькие, чисто золотые, без камней, – подарок шефа на выпускной. Внимания они не привлекут. А вот шляпная булавка красивая, блестящая, хоть и из олова, а не благородного металла. Но слишком тяжелая для вороны, наверное, не схватит?

Шеф тоже посмотрел на этот набор с некоторым сомнением, но тут Пастухов сказал:

– И бляху мою добавь.

Бляха на ошейнике у него была медная, но начищена до блеска. Любая охочая для блестяшек птица должна кинуться именно на нее.

Салтымбаева дернула раму на себя и аккуратно выложила на подоконник все блестящие предметы.

Ворона встрепенулась. Открыла глаза – обычные черные, а не голубые. Каркнув, она пролетела через всю комнату, безошибочно выхватила из всего набора булавку и утащила ее обратно в клетку.

– Вот видите, – сказал шеф. – Думаю, если мы сейчас обыщем клетку, то и другую булавку там тоже найдем. Конечно, можем и не обыскивать, если, на ваш взгляд, недостаточно свидетельств…

Но инспектор Салтымбаева уже перепрыгивала через подоконник.

***

Чтобы добраться назад, в наш Рубиновый конец, шеф все-таки расщедрился на такси.

К тому времени уже стемнело: весенний день не так уж долог. Я стояла на узкой площадке такси, держась за поручень и прижимая к груди кошелку. Шеф теплым воротником лежал у меня на плечах, за что я была ему очень благодарна: хоть таксист и летел небыстро, все-таки ночной воздух пробирал.

Зато под нами лежал ночной город во всем его великолепии: матово светился купол Аметистового конца, вспыхивали алым и зеленым огни на башнях Оловянного конца, двигались по Неперехожей огоньки грузовых барж и прогулочных корабликов; в воздухе, далеко от нас и под нами мигали габаритные огоньки других такси, а иногда попадались более редкие проблески, обозначавшие летающих генмодов – тех же ворон, сорок, может быть, сов, хотя совы-генмоды очень редки.

Я чувствовала себя усталой, но довольной. Мне казалось, что я хоть немного сегодня помогла этому городу и всем, кто живет в нем. Только вот…

– А что будет с вороной теперь, когда ее хозяйку арестовали? – спросила я.

– Подержат в полицейском участке, как улику, потом вернут хозяйке или ее наследникам, если та будет в тюрьме… что вряд ли. За кражу служанке почти ничего и не грозит. Скорее всего, отделается штрафом и, может быть, возмещением морального ущерба госпоже Горбановской, это уж как судья решит. А так вообще не удивлюсь, если обе дамы все замнут.

Я вздохнула.

Почему-то мне все равно было жалко птицу, которую использовали без ее воли. Пусть она даже не была генмодом, а значит, не была и личностью. Но…

Тут я сообразила кое-что еще.

– Василий Васильевич, а кто вас все-таки нанял расследовать это дело? Если не Горбановская и не Соляченкова?

Шеф горячо выдохнул мне в ухо.

– Какая разница, кто меня нанял и нанял ли хоть кто-то? Разве я мог пройти мимо потенциального скандала, который угрожал всем генмодам?

– И теперь закон не примут? – спросила я.

– Может быть, – ответил шеф. – Кто знает? Но мы с вами свой долг выполнили.

И шеф тихонько, удовлетворенно замурчал.

Глава 3. Контрафактный кофе – 1

Перепалку было слышно еще с лестницы, когда я поднималась наверх со свежими газетами. Шеф отчитывал своего бессменного слугу Прохора, и Прохор, разумеется, не оставался в долгу.

– Нет, нет и нет! Я тебе еще раз говорю – это не-при-ем-ле-мо! Мр-ряу!

Шеф гордится тем, что не издает исконно кошачьих звуков, он считает их вульгарными. Нужно серьезно вывести его из себя, чтобы он допустил такой конфуз.

Не имея желания попадаться под горячую лапу (может быть, даже с когтями), я на цыпочках подошла к приоткрытой двери в кабинет и заглянула в узкую щелку. Как и следовало ожидать, шеф сидел на массивном трюмо перед зеркалом, а Прохор стоял над ним, в одной руке баночка с помадкой, в другой расческа.

– Нет! – кричал шеф, усиленно размахивая хвостом так, что тот шлепал его по объемистым бокам. – Где вы видели такие кисточки на ушах?! Это, по-вашему, кисточки на ушах?! Там будут буквально все! Прохор, уволю я вас, вот как есть уволю!

– Увольняйте! – отлично поставленным тенором вскричал Прохор, с клацанием ставя на столик орудия своего неблагодарного труда. – Если это вся благодарность за пятнадцать лет вычесывания шубы и выноса лотка! Я легко найду хозяина получше!

Он картинно скрестил руки на груди и уставился в потолок.

Шеф вздохнул, распушив манишку.

– Ну, Прохор, полно, – проговорил он, сбавив тон. – Вы же не обижаетесь на меня всерьез? Вы привыкли к моей эксцентричности… Ну, помиримся, мой дорогой! – он боднул Прохора в бедро. – Вы же все понимаете! Там будут дамы, а я… в таком виде.

Прохор вздохнул, опуская глаза на шефа.

– Вам стоит прекратить вести себя, как пожилая прима оперного театра, – проворчал он. – И признать, что у вас…

– Я вас не слышу! – громко перебил шеф.

– …нет, никогда не было и никогда не будет…

– Прохор, вы были правы, эта новая пуходерка отвратительного качества, вы должны найти что-нибудь получше!

– …кисточек на ушах!

– Такие масштабы, как сегодня, бывают отнюдь не каждый год! Прохор, вы не можете подвести меня теперь! Возможно, мне наконец повезет!

Прохор вздохнул с видом истинного долготерпения.

– Ну что ж… – пробормотал он. – Возможно, мы можем как-то улучшить ваши… природные дары.

С этими словами он полез в карман своего старомодного, но исключительно аккуратного, даже щегольского сюртука и достал оттуда маленькую коробочку. Я отлично помнила, что в ней хранилось, и закусила губу, стараясь сдержать смех, потому что заранее знала реакцию шефа.

Тот распушился до мехового шара, прижав уши к затылку.

– Прохор! Уж не предлагаете ли вы…

– Это единственный выход, Василий Васильевич, – проникновенно произнес слуга. – У вас просто нет иного способа добиться желаемых… размеров!

– Нет, Прохор! Это недостойно, неприлично и… что, если они отклеются, в конце концов?!

– Вы снова меня оскорбляете! – воскликнул Прохор. Если кто и походил на пожилую оперную актрису в этот момент, то именно он. Впрочем, они с шефом стоят друг друга. – Никогда у Прохора Ивашкина ничего еще не отклеивалось! И у моего отца не отклеивалось! И у моего деда не отклеивалось! И…

– Ладно, – вздохнул шеф. – Если вы правда считаете, что нет другого выхода…

Его уши понемногу вернулись в свое обычное положение и Прохор, не теряя времени, быстро прилепил на каждый кончик черные пушистые кисточки из настоящего кошачьего меха.

Шеф сразу приосанился и принял перед зеркалом величественную позу.

– Ну вот, – промурлыкал он. – Совсем другие… стати. Порода!

Прохор довольно закивал.

Прижимая ко рту кулак, чтобы сдержать смех, я прошла в гостиную, где экономка Антонина уже накрывала утренний чай.

– Опять дурью маются, – мрачно прокомментировала она возню в кабинете. – Снова смотрины у него?

– Снова, – кивнула я.

– Да когда уж он найдет себе кошку и успокоится!

Я промолчала. На моей памяти шеф искал себе подругу каждый апрель – и всегда безрезультатно. Признаться, это вызывало у меня стойкое недоумение. Василий Васильевич Мурчалов – красавец хоть куда, завиднее жениха поискать. По кошачьим меркам он, конечно, древний старик, ему больше тридцати. Но генмоды живут гораздо дольше обычных животных, по некоторым слухам, даже дольше людей. Шеф сейчас в самом расцвете сил. Может быть, в этом году ему наконец повезет?..

***

Выставка невест, к которой готовился шеф, меня разочаровала.

К счастью, она проводилась недалеко, на самой границе нашего Рубинового конца. Можно было бы даже пешком дойти, но шеф разорился на экипаж. Не знаю, почему он прихватил с собой меня, а не Прохора. В прошлые годы я никогда с ним не ходила.

Почему-то я представляла себе помпезное мероприятие не меньше чем в роскошном ресторане лучшего в городе отеля. Вместо этого смотрины оккупировали спортзал десятой муниципальной гимназии – тоже в своем роде роскошное помещение, с огромными люстрами в виде якорей, но совсем не то!

Мне грезились бархатные портьеры и шелковые скатерти, укрывающие изящные подиумы, на которых возлежали бы избалованные и довольные жизнью кошки. Вместо этого я увидела обычные столы, сдвинутые причудливыми фигурами и накрытые самыми прозаическими клеенками. На многих из них стояли огромные клетки с кошками (в том числе двухместные и трехместные). Некоторые кошки находились за пределами клеток, но лишь по причине того, что их активно вычесывали и прихорашивали хозяева, почти всегда женщины средних лет, хотя попадались и мужчины. Почему-то последние все как на подбор щеголяли роскошными усами, словно решили посоревноваться со своими питомцами.

Многие кошки выражали недовольство, люди также не стеснялись говорить громко, поэтому гул стоял преизрядный. Между рядами расхаживали несколько человек с котами на плечах – по большей части молодые мужчины, почти все одетые как ассистенты средней руки или слуги из богатого дома. Никто из котов у них на плечах не носил ошейников, а, задержавшись около одного, я поймала пронзительный взгляд высокомерных голубых глаз.

Генмоды. То есть все кошки в клетках – это обычные кошки, а все коты на плечах – генмоды?

Тут у меня что-то щелкнуло в голове.

– Василий Васильевич, – обратилась я к шефу, который так же сидел у меня в кошелке и пялился на столпотворение вокруг с видом недовольным и встопорщенным. – Вы что же, будете выбирать себе невесту из… из простых?

Шеф посмотрел на меня снизу вверх и моргнул.

– Увы, это бремя, которое я вынужден нести, – сообщил он. – Быть может, мой отпрыск будет от него свободен, но пока род Мурчаловых возможно продолжить только так. Несите же меня.

В легком обалдении я послушно понесла шефа между рядами, пока он присматривался к выставленным «невестам» (сперва я подумала о них как о товаре, но тут же одернула себя).

Мне вдруг представились званые балы, которые два раза в год устраивала мадам Штерн в ее пансионе для благоразумных девиц. Туда приглашались кадеты из военно-морского училища, и обстановка царила самая благонравная. Я представила, как эти кадеты, заложив руки за спины, ходят мимо стоящих у стен пансионерок, а те орут благим матом, пока классные дамы потуже затягивают им банты на косах и парадных белых фартуках.

Меня слегка замутило.

Все мои знания о плотской стороне отношений между… разнополыми разумными существами, скажем так… носили почти исключительно теоретический характер, хотя мне случалось видеть, как совокупляются мелкие животные. Тяжело было представить, что кто-то – а тем более мой вредный, но манерный шеф – способен пойти на такое, пусть даже ради продолжения рода!

У меня мелькнула мысль взбунтоваться, поскольку мне претило участвовать в подобном. К счастью, я вовремя сообразила, как это неловко будет для шефа, за которым наблюдают остальные коты-генмоды. Мною овладела жалость с брезгливостью пополам, и я дала себе зарок не показать шефу ни словом, ни делом, как мне противно. По крайней мере, пока мы отсюда не выйдем. Там-то уж я выскажу Мурчалову все, что о нем думаю!

Ищет неразумных, безответных любовниц, тогда как – это я знала совершенно точно – по нему сохнет масса кошек-генмодов! И каких! Мадам Отрепьева, несмотря на фамилию – самая изысканная кошачья леди Необходимска, хозяйка известнейшего поэтического салона! А Виктуар Хвостовская, ведущая журналистка «Вестей»! А…

Но тут я запнулась в собственной внутренней отповеди, потому что услышала знакомый насмешливый голос:

– Ах, Мурчалов, боже мой, до чего неловко встретить вас здесь! И Анюточка с вами, ну надо же.

Подняв начинающие щипать глаза, я с ужасом увидела знакомую черную бархатную шубку Виктуар Хвостовской.

Внешне она казалась совсем беспородной (породистых генкотов не бывает, но многие, как мой шеф, например, выглядят крайне солидно), однако умудрялась носить и эту беспородность, и глубокий шрам над правым глазом с королевским величием. По слухам, шрам она получила в стычке за эксклюзивный материал.

Шеф мурлыкнул из кошелки и, довольно больно цепляясь когтями, вскарабкался мне на плечо.

– Взаимно, Виктуар, – сказал он. – Впрочем, радость встречи перевешивает неловкость. Неужели вы решились?

– И снова, и в который раз, – вздохнула журналистка. – А вы, смотрю, променяли верного Прохора на не менее верную Анюту? Не слишком ли она молода для таких дел?

– В самый раз. Пора ей понемногу узнавать о том, как на самом деле живется в этом городе, – сообщил Василий Васильевич.

Собравшись с силами, я пробормотала слова приветствия. В присутствии Виктуар я всегда немного теряюсь. В детстве я зачитывала ее статьи до дыр и вклеивала их в альбом. Она в некотором роде моя героиня.

– Анюта, – Виктуар обратилась ко мне. – Вы, главное, не жалейте нас. Мы не прощаем жалости, так же, как и люди. Георгий, поехали.

С этими словами она тронула за ухо человека, на плече которого сидела – хмурого детину в одежде прислуги.

– До чего же печально, – сказал со вздохом шеф, щекоча усами мою шею. – Женщинам это тяжелее, чем нам. Но что поделать, если мы хотим, чтобы отпрыски были свободными?..

– О чем вы? – спросила я, продолжая медленно идти вдоль стола с орущими и спящими в клетках кошками.

– Ну как же, – шеф продолжил говорить мне на ухо, чтобы слышала только я. – Вы ведь знаете, что все генмоды наделены генами, которые позволяют людям со специальными устройствами нас контролировать. Мы ведь только в прошлом месяце расследовали кражу такого устройства.

Я кивнула: инцидент с госпожой Соляченковой и вороной был еще свеж у меня в памяти. А чего стоили глаза – то есть контактные линзы! Фу.

– Чтобы вывести эти гены из популяции, нам приходится скрещиваться с обычными животными. В этом случае, даже если в помете пять или шесть котят, шанс, что хотя бы один из помета получит весь комплекс нужных генов и станет разумным, невелик. Мой дед пробовал десять раз, прежде чем удалось зачать мою мать. Моя обожаемая матушка решилась на это дважды… – он вздохнул. – И, как она мне говорила, после первой неудачи второй раз потребовал от нее всей ее воли. К сожалению, вместе с правильными генами мне досталась и та часть, которая отвечает за уязвимость перед булавками, брошами и другими орудиями подчинения. Эти гены рецессивны, а потому безвредны для меня, но если я произведу потомство с другой такой же, как я, то имею шанс передать эту уязвимость потомкам.

– Но ведь в вашем поколении, наверное, есть и те, у кого нет этого генного комплекса, – тут же возразила я. – Наверняка среди них вы могли бы…

– И кто из этих счастливиц согласится с открытыми глазами отравить всю их очистившуюся трудами предков генетическую линию? – спросил шеф с горечью. – Или вы предлагаете опуститься до евгеники и убивать новорожденных котят с ненужными нам признаками?

Я поежилась от одной мысли. Если бы был способ манипулировать генами на стадии эмбриона! Но даже я, далекий от достижений генетики человек, знала, что это остается уделом фантастических романов.

Даже генмодов вывели благодаря счастливой случайности, толком не понимая, что на самом деле творят.

– Вот видите, – произнес шеф со вздохом. – Но к делу. Как я сказал, нам, мужчинам, это проще: мне достаточно выбрать подходящую кошку, договориться с хозяином и позволить инстинктам взять верх за закрытыми дверями… то есть, скорее всего, опущенными занавесками. Не мне потом вынашивать и вылизывать отпрысков. Проблема в том, что все равно производство потомства отдается на откуп шансам…

Тут только я заметила, что к каждой клетке был приклеен листочек с генетическим кодом. Я мало в этом разбиралась, но Василий Васильевич разглядывал их со всем тщанием.

Он даже иногда спрыгивал с моего плеча на стол, чтобы прочитать мелкий шрифт, потом больно забирался обратно. Моя брезгливость сменилась сильнейшей жалостью, от которой предостерегала Виктуар, – но вместе с тем и восхищением.

Согласилась бы я родить ребенка от гориллы, если бы иначе мой малыш рисковал стать рабом? Ни за что! Зная все риски беременности, я не была уверена даже в том, что когда-нибудь захочу родить от человека. Лучше умереть бездетной – или взять кого-нибудь на воспитание, как шеф взял меня.

Впрочем, думать об этом мне не хотелось, и я вновь принялась рассматривать окружение. Больше всего меня удивляло, что хозяева кошек никак не пытались привлечь шефа или других генмодов, не рекламировали свой живой товар. Просто стояли себе и болтали. Возможно, так проявлялась деликатность в этом странном месте.

Но обход тянулся и тянулся, кошки орали все сильнее, а ноги мои начали гудеть. Я умею ходить подолгу, благо, поручения шефа воспитывают выносливость. Но одно дело идти или даже бежать, и совсем другое – семенить черепашьим шагом.

Шеф, очевидно, почувствовал мою усталость, и сказал:

– Ладно, Анна. Положусь на вашу везучесть. Вот эти трое вроде бы хорошо совместимы. Выберите из них одну.

Выбор шефа пал на трех кошечек: одну рыжую полосатую, другую дымчатую серую и третью черную, словно Виктуар. Я подумала, что у шефа с дымчатой будут, наверное, милые котята. Потом в последний момент почему-то ткнула в рыжую.

– Вот она симпатичная.

Этот эпитет вовсе не подходил к рыжей и гладкошерстной желтоглазой кошке – по виду обычной дворовой, ни намека на породу или даже природное изящество. Но она сидела и спокойно вылизывалась, тогда как остальные метались по клеткам и жалобно блеяли. Может быть, если шефу повезет и он получит долгожданного разумного сына или дочку, котенок тоже будет спокойным?.. Для меня это стало бы большим облегчением!

– Отличный выбор! – басом сообщил двухметровый усач в дорогом костюме, хозяин кошки. – Звездочка очень покладистая. И как раз сейчас в охоте. Пройдемте в номер? – он показал на дальний угол зала, отгороженный занавеской.

Пушистый хвост шефа, задранный было вверх, дернулся и опустился.

– Ну что ж, – вздохнул он. – Пойдемте. Анна, заплатите этому господину и идите… попейте кофе, пожалуй. Напротив гимназии есть замечательная кофейня.

***

Кофейня мне понравилась с порога: очаровательными разноцветными печеньями-макаронами, уложенными в многоярусную вазочку в витрине. Печенья-макароны – мои самые любимые, так и тают во рту!

Но стоят они совсем несообразно своему размеру и весу. Я вздохнула, зная, что возьму в лучшем случае песочное кольцо или, может быть, пирожок с повидлом.

Решительно миновав витрину, я толкнула тяжелую дверь с витражной вставкой, и мне сразу ударил в нос запах кофе. Пряный, с шоколадными нотками, он не просто стоял в воздухе – сам воздух в кофейне как будто был пропитан им!

Столы из темного дерева, многочисленные турки и изящные посудины с тортами в витринах – все это тоже сплеталось из восхитительного кофейного запаха. А легкие белые шторы на окнах – словно привкус молока…

Разумеется, получив такой удар по обонянию, я просто не могла больше бороться с собой, и, подойдя к прилавку, немедленно заказала самую большую чашку самого сложного напитка, со взбитыми сливками и шоколадной крошкой. Слегка опомнилась я только тогда, когда вежливый, словно вышколенный дворецкий, бариста спросил у меня:

– Чего желаете к кофе, сударыня?

Мрачно подумав, что к такому кофе я могу позволить себе только горбушку черного хлеба, я сказала:

– Нет, спасибо, это все. Сколько я вам должна?

К счастью, я вспомнила, что в таких заведениях, где сам подходишь и забираешь заказ, принято расплачиваться сразу: это все-таки не ресторация.

Бармен назвал цену. Мне показалось, что я ослышалась.

– Простите, вы не ошиблись? – спросила я, очевидно, выставив себя полной невеждой (да и невежей заодно… ух как я путала в пансионе эти два слова!). – Всего девять копеек?

На самом деле, девять копеек – это недешево. На девять копеек можно хорошо пообедать в неплохом заведении. Но кофе в наш город привозят издалека. Он стал очень моден в последние пару лет, и цену на него заламывают, как я слышала, в сотню раз против закупочной. А уж что творится в кофейнях – битвы, описанные античными писателями, меркнут перед этой кутерьмой. Несмотря на галопирующие цены, не пустует ни одна!

– Не ослышались, сударыня, – любезно склонил голову бариста. – Мы в нашем заведении любим кофе и хотим, чтобы оно было доступно каждому. Прошу садиться, официант принесет вам ваш заказ.

– Тогда… я, пожалуй, возьму еще печенье-макарон, – выпалила я едва ли без сознательного разрешения. – Нет, два… нет, три!

В конце концов, успокаивала я свою совесть, они всего-то по две копейки каждая. В сумме выйдет меньше кофе. Да и шеф, скорее всего, оплатит мне хотя бы половину, раз уж не дал пообедать дома.

Слегка смущенная, я уселась за столик возле окна – ждать своего заказа.

Тут же оказалось, что я попала в это заведение в нехарактерный для него момент тишины: буквально через несколько секунд в дверь впорхнула стайка студенток – видимо, прибежали на обед из корпуса Медицинской академии, тут недалеко. Смеясь и перешептываясь, они заказали себе кофе и шласбургский пирог на четверых; только одна подчеркнуто громко выбрала травяной чай и начала стыдить остальных за то, что они пьют «заморский продукт, да еще и повышающий кровяное давление»!

Остальные трое не обратили на нее внимание – судя по всему, привычно.

Я невольно засмотрелась на этих девушек: какие они были легкие, смешливые, свободные и аккуратные в своих белых форменных шапочках и с одинаковыми полотняными сумками через плечо. Если бы и я могла так же легко шутить и разговаривать на самые разные темы с кем-нибудь помимо шефа! Если бы и у меня была подруга – а еще лучше две или три!

Но за все годы в пансионе у мадам Штерн мне так и не удалось преодолеть застенчивость и с кем-нибудь подружиться. Одна девочка относилась ко мне по-доброму, делилась присланными из дома сладостями и защищала от остальных. Но она была старше, выпустилась двумя годами раньше меня (то есть пять лет назад) и с тех пор ни разу не написала. Наверное, она себя все-таки моей подругой не считала.

Вскоре после медичек в кофейню ввалилась пара кадетов военно-морского училища им. адмирала Грошина – того самого, мальчиков откуда мадам Штерн когда-то приглашала в пансион, чтобы мы, воспитанницы, могли получить представление о противоположном поле.

Мальчики были совсем молоденькие, хорошо если лет по четырнадцать. Увидев студенток, моих ровесниц, они тут же покраснели до корней волос. Один из них, подойдя к прилавку, срывающимся и несчастным тоном заказал черный кофе – громко, чтобы слышно было на всю кофейню. Другой последовал его примеру. Бедняги, а наверняка ведь хотели взять что-нибудь сладкое! Вроде моего заказа.

Который, кстати говоря, как раз принесли и поставили передо мной. Высокая вазочка с фигурной шапкой сливок, пахнущая горько и обольстительно – и три деликатных разноцветных пироженки на блюдце, одно розовое, другое миндально-зеленое и третье нежно-голубое.

Сглотнув слюну, я отхлебнула сначала кофе, чтобы не опозориться и не закапать слюной белоснежную салфетку на столешнице. И замерла.

Кофе оказался… неправильным.

Не могу сказать, в чем было дело, просто… неправильным. Не то чтобы я хорошо разбиралась в кофе – я отличаю на вкус одну обжарку от другой, но сказать, какая из них полная городская, а какая эспрессо, уж точно не могу. Однако тут вкус был совсем не кофейный! Очень похожий, но другой. Различие слабее, чем, скажем, между персиком и абрикосом, но в то же время очень, очень четкое.

Между тем, кофейня все наполнялась и наполнялась посетителями. Видимо, мне удалось попасть на период затишья. Не успела я сделать второй глоток, уговаривая себя, что мне почудилось, как уже входным колокольчиком прозвенел один из усатых импозантных кошачьих заводчиков – тот или другой, кто его знает!

Увы, второй глоток не развеял иллюзию, и я поняла, что пить это не могу. Не то чтобы напиток был так уж невыносим – просто шеф долго втолковывал мне не пить и ни есть ничего такого, чей вкус вызывает у меня хотя бы малейшие подозрения. «У вас чудесные инстинкты, Анна, и прекрасная интуиция, – говорил он мне. – Позвольте им играть роль вашего интеллекта, пока последний еще недостаточно развит».

Едва я смирилась с мыслью, что девять копеек оказались выброшены на ветер, как вошли двое слуг с генмодами на плечах. «Неужели и они пьют кофе?» – подумала я, но тут бариста выставил на стойку бутыли разных оттенок белого, и все стало понятно. Почти сразу я учуяла знакомый кисловатый запах. Вопреки распространенному мнению, коты не слишком уважают молоко. У многих даже развивается от него несварение. Но всякого рода кисломолочные продукты – совсем другое дело, не говоря уже о взбитых сливках.

А потом в кофейню, постукивая копытами, вошел козел.

Нет, конечно же, это был генмод – никто бы не допустил через порог обычного козла. И уж тем более обычный козел не пристроил бы между рогов шляпу-котелок, и не стал бы носить черную шелковую попону, не сжевав ее. Пансион мадам Штерн находился за городом, при нем держали животных, и на повадки козлов я насмотрелась.

Этот козел вел себя степенно, даже слегка надменно.

По тому, как тут же затихли и подскочили с мест медички, я решила, что, должно быть, он один из преподавателей Медицинской академии. И верно: они тут же чуть не хором произнесли: «Здравствуйте, профессор!»

Козел размеренно кивнул им – а может быть, просто так мотнул головой.

Бариста, вежливо поклонившись козлу, осведомился:

– Что сегодня изволите отведать, Матвей Вениаминович?

– Смотрю, у вас довольно оживленно, – брюзгливо проговорил козел. – Ну что ж, мне, как всегда. Ваших лучших обжаренных зерен.

– Сию секунду, – снова поклонился бариста. – Не желаете ли пройти на ваше обычное место? Вас немедленно обслужат.

«Обычное место» профессора оказалось прямо напротив моего, и я могла совершенно беспрепятственно наблюдать, как профессору Матвею Вениаминовичу принесли блюдце с поджаренными зернами, которыми он тут же аппетитно захрустел.

Я вздохнула и откусила от последней печеньки-макароны – как, неужели последней?! Когда я успела приговорить две предыдущие?

Тщательно разжевав первую порцию, профессор замер. Затем повернул голову и внимательно посмотрел на меня желто-черным глазом. Я тоже торопливо оглядела себя, опасаясь, что нечаянно пролила кофе на лиф платья или посадила где-то пятно сливок. Чтобы скрыть неловкость, я сделала еще глоток кофе – и снова поразилась его странному вкусу, даже закашлялась.

– Сударыня, – сказал профессор тем же надменным тоном, – рискуя прослыть грубияном, все же спрошу – почему только у вас одной кофе кофе практически не тронут?

– Н-ну… – пробормотала я. Почему-то мне не пришло в голову, что можно ограничиться вежливой полуправдой. – Очень странный вкус, знаете ли.

– Да, – сказал профессор. – Странный вкус… Скажите, где я мог вас видеть, юная особа? Не связаны ли вы как-то с сыщиком Мурчаловым?

Я слегка покраснела: привыкнуть к тому, что все в городе, особенно генмоды, знают шефа, я уже успела, а вот к тому, что так же начинают узнавать и меня саму, еще нет.

– Я его помощница.

– Ну конечно, – кивнул профессор. – Анна Владимировна Ходокова, не так ли?

Удивленная тем, что он даже мое полное имя запомнил, я кивнула.

– Хм. По всей видимости, ваш наниматель сейчас в соседней гимназии по деликатному делу, так? Мое дело также деликатно и не терпит отлагательств, поэтому я хочу, чтобы вы немедленно извлекли его из пучин сладострастия и принесли сюда.

– Что?! – мне оставалось только хлопать глазами на такое нахальство.

– Что слышали! – козел (а сейчас у меня не поднимался язык назвать его как-то иначе) требовательно стукнул копытом по полу. – Речь идет о возможном преступлении века! По всему городу, – он сделал драматическую паузу, – продают поддельный кофе!

Глава 4. Контрафактный кофе – 2

Василий Васильевич, конечно, не обрадовался, когда его отвлекли от такого важного дела.

К счастью, он уже заканчивал. Когда я, слегка переживая, вернулась в спортзал и приблизилась к знакомой красной занавеске, он выходил оттуда, высоко подняв хвост. Сперва шеф был раздражен, но услышав, что в деле с кофе замешан козел Матвей Вениаминович, шеф тут же оживился.

– Он – важная шишка? – спросила я шефа, когда мы с ним вместе выходили из гимназии.

Точнее, я выходила, а шеф сидел у меня на руках.

– Как сказать… Он – преподаватель Медицинской академии, но еще и работает в Центральной больнице. Диагност милостью божьей. Если когда-нибудь серьезно заболеете, молитесь, чтобы он согласился взяться за ваш случай.

Я чуть было не спросила, как же он лечит больных – с копытами-то, – но вовремя прикусила язык. Очень невежливо напоминать генмодам о физических ограничениях, связанных с их телосложением!

Матвей Вениаминович и шеф проговорили недолго: в той же самой кофейне они быстро заключили договор – шеф берется за это дело и доводит его до момента, когда совершенно ясно, почему именно кофе был подменен. Дальше Матвей Вениаминович подключает полицию или решает дело по другому, в зависимости от обстоятельств.

– Буду премного вам обязан, – сказал козел. – Признаю, что момент я выбрал неудачный, но вы ведь уже там закончили, не так ли?

– Закончил, закончил, – закивал шеф, ни намеком не показывая, что назойливое любопытство в его делах ему неприятно. – Сделал все, что мог.

– Бесполезная плотская суета, – проворчал козел. – Все равно все зависит лишь от шанса… Увольте, я не играю в эти дурацкие игры! Даже самое одаренное потомство подобного унижения не стоит.

Наверное, еще утром я бы с козлом согласилось. Но у меня было время успокоиться и подумать, поэтому я чуть было не сказала ему, что тогда и возня с кофе – тоже бесполезная плотская суета!

В общем, шеф с козлом ударили по рукам. Я думала, что после этого мы сразу же пойдем на кухню, допрашивать баристу и тех, кто там работает – из чего они кофе варят да откуда привозят.

Но вместо этого шеф всего лишь попросил поднести его к прилавку и, важно прохаживаясь по нему, испросил у баристы организационные документы кофейни.

Как постановил магистрат, любая компания, действующая в пределах города, должна предъявлять свои уставные документы по первому требованию покупателя. Особенно это касается питейных и харчевных заведений. Бариста даже выражение лица не изменил, просто сходил куда-то и вернулся с пыльноватой кожаной папкой, в которой лежало всего несколько листиков.

Регистрация кофейни «Сладкий досуг» на имя такого-то, общие сведения об управляющей компании… Ого, оказалось, что «Сладкий досуг» – не просто отдельное заведение, оказывается, оно входит в сеть, у которой в городе открыто еще несколько филиалов!

По просьбе шефа я послушно переписала имя хозяина и названия других кофеен в блокнот.

– Ну те-с, – сказал шеф после этого, когда мы вышли на улицу, – а теперь придется вам, Анна Владимировна, немного поработать ногами и языком.

– Ногами – сколько угодно, – сказала я. – А вот язык, сами знаете, у меня не очень подвешен…

– Знаю, знаю, – сказал шеф благосклонно. – Эту слабость мы с вами когда-нибудь изживем. Пока же, не обессудьте, придется пользоваться тем инструментарием, который имеете. Впрочем, он у вас не слишком плох. Измененный вкус кофе вы ведь тоже заметили?

Я воззрилась на шефа в недоумении, а он даже куснул меня за запястье (он лежал у меня на руках), разозлившись на непонятливость.

– Ну же, Анна! Я хочу, чтобы вы поработали языком в самом буквальном смысле! Просто погуляйте по городу, зайдите в разные кофейни, попробуйте кофе там. Потом доложите мне о результатах. Деньги я вам, разумеется, выдам.

– Но не шиковать? – спросила я печально.

– Почему? – усмехнулся Василий Васильевич в усы. – Ешьте столько неоправданно дорогих пирожных, сколько вам угодно… в разумных пределах. Благо, все за счет клиента.

И я поняла, что комментарий насчет бесполезной плотской суеты все-таки не пройдет Матвею Вениаминовичу даром.

***

Обойти все кофейни в городе – это утопическая мечта.

Когда-то Необходимск назвали Необходимском, потому что на этом месте стояла крепость, блокирующая проход. Тот, кто занимал крепость, мог собирать дань с купцов, торгующих по реке Неперехожей, так что место было хлебным. С тех пор город много раз сменил подчинение, пока в итоге не стал самостоятельным, и разросся так, что теперь его название многие понимали совсем по-другому: словно бы его в буквальном смысле «не обойти» – ноги стопчешь, пока хотя бы пересечешь из конца в конец!

Чтобы выполнить поручение шефа с умом, мне пришлось сначала зайти в библиотеку и поискать информацию о том, какие кофейни принадлежат каким компаниям.

Нужные данные я нашла в подшивке журнала «Кумпанство» за последние три года, и даже ахнула от удивления: оказывается, большинство кофеен в нашем городе принадлежало всего четырем владельцам!

Причем примерно третью кофеен заведовали никто иные, как купцы Ореховы – те самые, которым принадлежат Ореховские склады. Они же самые крупные оптовые торговцы в городе! Вот не знала, что кофе тоже относится к сфере их интересов.

Попрощавшись со знакомой библиотекаршей, я немедленно приступила к заданию шефа. Поскольку он разрешил мне тратиться на извозчика, я решила посетить по две кофейни каждой сети, причем для чистоты эксперимента выбрать такие, которые находились в разных концах города. Конечно, в Оловянном конце подобных заведений мало, но даже и там несколько нашлось. Все-таки он занимает большую часть города!

Начала я с Медного конца, самого северного (Необходимск вытянулся вдоль реки с севера на юг). Здесь тихо и зелено, несмотря на название, которое всегда навевает мне мысли о древних эпических поэмах – о, эти медногремящие шлемы! Когда-то давно тут была слобода медников. Теперь все производства сосредоточены в Оловянном конце.

Сегодня Медный конец застроен небольшими особнячками или совсем маленькими домиками, где живут удалившиеся от дел юристы, врачи, учителя, не слишком богатые торговцы и тому подобная почтенная публика. Почти у каждого дома есть сад или хотя бы аккуратный палисадник, причем видно, что хозяева соревнуются украсить его кто во что горазд: каких только искусных клумб и увитых вьющимися растениями арок я не насмотрелась, пока извозчик петлял узкими улочками!

Встречаются и доходные дома, как правило, небольшие, на несколько квартир. Их хозяева сдают квартиры студентам, которым не посчастливилось найти жилье в нашем, Рубиновом конце, где располагаются три из пяти высших учебных заведений в городе (ладно, четыре из шести, если считать Школу изящных искусств, но я, как выпускница Юридической академии, относилась к ней свысока и, на мой взгляд, вполне заслуженно).

Домики на некоторых улицах беленые, на некоторых – крашенные, где-то в один и тот же цвет, где-то вразнобой: зависит от того, как договорились или не договорились жилищные товарищества. Нужная мне кофейня, «Драгоценные мгновения», выходила террасой на маленькую площадь, вымощенную красно-серыми плитками.

Посреди площади сверкал на солнце фонтанчик, гулили вокруг голуби. Чья-то собака (чистая, в ошейнике) лежала на солнце, подставив ему лоснящиеся бока.

Кофейня принадлежала тем же хозяевам, что и «Златой досуг», где мы с шефом уже были, поэтому я даже не удивилась, что вкус оказался именно тот, который мне запомнился – не кофе, а нечто непонятное. Вроде бы даже мягче, чем обычный кофе, а значит, и приятнее. Но не тот, совершенно не тот!

Этот напиток я пригубила только для виду, и утешилась двумя большими пирожными-безе (макаронов у них не было), заказав к ним чаю, чтобы было не так сладко.

Пока я потягивала чай и жевала пирожное, прошло минут двадцать, но на площади ничего не изменилось. Даже собака не перелегла в другую позу!

Страшно представить, до чего скучно живется в Медном конце, несмотря на его звучное имя.

Как я уже сказала, следующий конец был наш, Рубиновый. Как я уже говорила, здесь много учебных заведений, и здесь же помещаются их общежития, поэтому на улицах всегда полно студентов. Студенты народ особенный. У нас ничего не стоит встретить девушку в узких брюках или молодого человека на ходулях.

В кофейне, где я обосновалась на сей раз – «У Никитичны», что на Генмодо-Спасовской улице, – было людно, накурено, натоптано, и меня несколько раз толкнули, пока я забирала заказ. Дважды извинились, один раз, похоже, просто не заметили: слишком уж живо эти две девушки обсуждали какие-то фотоны и кварки.

Протолкавшись к столику около окна, я вдохнула запах из чашки. Хм! На сей раз он ничем не отличался от эталонного кофейного.

С некоторым недоверием я сделала глоток, а потом допила и всю чашку до конца. Кофе был чудесный: нужной крепости, ничуть не горчащий. Именно такой, какой я люблю. И сливок именно столько, сколько надо.

Пока я угощалась кофе и пирожным – на сей раз обычным маковым кренделем, – я успела услышать обсуждение нового романа в стихах знаменитого поэта Владислава Тряпичного, узнать, что некая Валенская «бессовестная личность», которая занимает конспекты переписать на несколько дней, а добиваться их от нее нужно неделю, а также о том, как заслужить автомат у какой-то профессорши Соколовой. (Нужно было ловить живых полевых грызунов, из чего я заключила, что профессор, скорее всего, была генмодом – какой-то хищной птицей. У генмодов обычно «говорящие» фамилии, если только они их сами не сменили.)

Иными словами, тут я, не прилагая никаких усилий, вращалась в среде моих ровесников. Замечательное место! Я решила, что обязательно приду сюда еще, хотя маковый крендель показался мне слегка пересушенным.

Закончив, я поняла, что успела проголодаться всерьез, а от съеденного сладкого только мутило. Тогда я сверилась со списком и выбрала заведение, где подавали не только легкие закуски – кафе-ресторан «Для дорогих гостей» на улице адмирала Георговича, что в Опаловом конце.

Опаловый конец не зря так называется: он едва ли не самый фешенебельный в городе. Тут живут те, кто, кто сам не ведет счет деньгам, а за кого счет ведут другие. Дома здесь на редкость элегантные, а парки такие, что перед ними меркнет даже Муниципальный.

Я опасалась, что выбранное мною заведение окажется настолько дорогим, что меня возьмет совесть, и я постесняюсь там есть. Но нет, когда вышколенный официант в белых перчатках принес мне меню, я облегченно выдохнула: всего на треть дороже, чем в нашем конце, ничего страшного! Сама бы на себя я столько денег тратить не стала, но за счет клиента можно.

Там я съела обед из трех блюд (с компотом!) и от сытости чуть было не забыла про кофе. Хорошо, что спохватилась и заказала его тоже. Пока мне несли напиток, я с сожалением подумала, что кофе, наверное, придется давиться: больше в меня не влезет! К счастью для меня, здесь кофе тоже оказался неправильным, так что я только попробовала его кончиком языка, а пить не стала.

Надо же, даже у богачей подделали!

Оловянный конец с его огромными башнями и непролазной грязью я решила оставить напоследок, все равно он сбоку от основного маршрута. Кроме того, я боялась, что запачкаю ботинки, и мне все равно придется возвращаться домой, чтобы их почистить. Или платить чистильщику, чего мне не хотелось. Шеф велел записать на счет клиента еду и извозчика, насчет прочих расходов ничего не говорил. Я знала его некстати просыпающийся педантизм: впоследствии он мог и придраться.

Далее на очереди был закрытый куполом Аметистовый конец. Поскольку дни стояли жаркие, многие сегменты купола были растворены, и ветер лохматил пушистые макушки растущих там пальм.

Здесь в моем плане числилось две кофейни, и в одной кофе оказался настоящим, так что мне пришлось его выпить: жалко было оставлять такое дорогое угощение. Честно говоря, к этому времени от кофе меня начинало уже подташнивать, а сладости просто больше не лезли.

И еще, вместо веселой публики Рубинового конца, изящной роскоши Опалового или успокоительной тишины Медного, здесь большую часть публики составляли скучные дельцы в черных сюртуках или строгих платьях с белыми воротничками; многие из них курили сигары, и в кофейнях стоял густой дым. На меня сигарный дым действует всегда сильнее, чем на прочих. Счастье еще, что сигары дороги, и курят в Необходимске далеко не все; я читала, что за морем, где табак дешев, курит кто угодно, и многие заведения даже подумывают ввести запрет на курение внутри. Вот бы и у нас Городское собрание приняло такой закон!

Когда я добралась до Дельты, у меня уже побаливала голова и хотелось расквитаться со всем побыстрее. Тут-то я и пожалела, что оставила Оловянный конец напоследок. Если бы с ним уже было покончено! Но придется еще раз ехать в этот металлический ад…

Даже любимые звездчатые деревья, которых множество в Дельте, меня не порадовали. Как и забавная кофейня, куда я зашла, оформленная, словно внутренности небольшого планетария: окна задергивались плотными шторами, а в середине кофейни крутилась маленькая лампа в чехле с прорезанными в нем дырочками в форме звезд.

Кофе, к счастью, оказался поддельным, и пить его мне не пришлось.

Наконец, остался только Оловянный конец, от которого теперь уже было не отвертеться.

Уже наступал вечер, но мне показалось тепло, так что я взяла аэротакси. Ошибка! На высоте ветер дул сильнее, и я порядочно замерзла. С другой стороны, мне не пришлось вязнуть ботинками в знаменитой грязи, потому что нужное мне кафе располагалось на четырнадцатом этаже одной из Семи Башен, где имелась площадка для аэротакси.

Высота обычно скрашивает любой вид, однако Оловянный конец даже с высоты выглядел как унылая сетка улиц, вдоль которых выстроились сплошь деревянные развалюхи да бетонные коробки субсидированного жилья. Ни следа изящной архитектуры других концов города!

Я понимаю, что Оловянный конец нужен городу, но, во имя всего святого, до чего же он уродлив!

С этими мыслями я зашла в последнюю намеченную для осмотра кофейню. Здесь стены были сплошь стеклянные. Я знала, что стекло это закаленное, но все же мне сделалось не по себе.

Выбрав столик подальше от окна, я заказала кофе и – так как за время пути снова успела проголодаться – пельмени. Цены тут оказались значительно ниже, чем у нас в Рубиновом.

К пельменям мне принесли морковный сок (бесплатно, от заведения). Диковинка, такого я еще не пробовала! Овощной сладкий вкус показался мне приятным: словно бы вдохнула запахи лета и земли. Да и пельмени оказались неплохие, сравнимы с теми, что готовит наша экономка Антонина.

Я с аппетитом расправилась уже с большей части порции, как вдруг заметила на себе пристальный, почти враждебный взгляд.

Обернувшись, я встретилась глазами с юношей – даже, скорее, мальчиком, – сидевшим за крохотным угловым столиком. На столе лежали две толстые книги, тетрадь, пенал… и стояла чашечка с кофе.

Я бы сказала, что он студент, но студентам положено носить форму даже вне учебного заведения, как военным, а на этом была потертая одежда, похожая на одежду мастерового или не слишком опытного рабочего на фабрике. Зачем бы мастеровому или рабочему читать инженерные книги?.. (В кофейне было светло, поэтому я без всякого труда разобрала названия книг на столике молодого человека – «Теория машин и механизмов, ч. 2» и «Основы электромеханики».)

Кроме того, мне показалось, что я этого паренька где-то уже видела. Но где? Помнится, он так же сверлил меня недобрым взглядом…

Тут мне принесли кофе, и уже по одному запаху стало ясно: снова не то! Ну и даже неплохо, я и так выпила столько, что на спокойный ночной сон оставалось мало надежды. К кофе принесли маленький рогалик: еще один комплимент от заведения.

Положительно, если бы не расположение и не пугающий интерьер, я бы сказала, что это лучшая кофейня из всех, которые я посетила сегодня!

Увлекшись рогаликом (запивать его пришлось остатками морковного сока), я не заметила, как мальчик встал и подошел к моему столику.

– Вы – помощница кота-сыщика, – сказал этот грубиян. – Почему кофе не пьете? Нехорош для вас?

Он как будто меня обвинял, что я не выпила кофе!

– А какое вам дело? – неприязненно спросила я. Потом спохватилась: сколько меня учили в пансионе, что надо быть выше этого! – Не имею чести быть с вами знакомой, – сообщила я слегка высокомерно.

– Эльдар Волков я, – ответил парень. – А вы Анна, я помню.

Тут я тоже его вспомнила, хоть по имени мне его и не представляли. Он был подмастерьем у енота, мастера по контактным линзам! Нужно было запомнить по пронзительному голубому взгляду.

Голубые глаза у людей в Необходимске редкость. В головах у публики они так тесно связаны с генмодами, что большинство голубоглазых меняют цвет уколами ретрогена. Это довольно просто и даже не слишком дорого. Я и сама пару лет назад подумывала, не сделать ли это, поддавшись слабости. Потом решила не суетиться. Что я буду делать, если через пару лет голубые глаза снова войдут в моду? Опять раскошеливаться?

– Анна Владимировна, – поправила я его. – Или госпожа Ходокова. Так какое тебе дело до этого… напитка? – я кивнула на чашечку.

– А, так вы, значит, тоже заметили, что он фальшивый? Я так и думал, – Волков фыркнул. – Не просто так вы у кота-то работаете.

– О чем вы? – спросила я.

Не нравился мне этот разговор.

– Среди генмодов давно уже разговоры ходят, что кофе в кофейнях подменяют, – сказал Эльдар. Казалось, он, в отличие от меня, не испытывает ни малейшей неловкости. – Мой работодатель тоже с этого возбух… Стало быть, и вашего шефа кто нанял?

– Это вас не касается! – отрезала я.

– А зря! – парень заговорил взволнованно и серьезно, и вдруг показался старше, почти моим ровесником. – Не трогали бы вы кофейни, барышня! Эта бодяга, – он кивнул на мою кружку, – дешевле стоит, чем кофе, а действует так же. Такие, как я, только его и могут себе позволить. И здесь особенно. Работяги без него с ног валятся. Так что постыдились бы.

– Погодите, погодите, – я подвинула ему стул. – Садитесь, поговорим толком. То есть кофе давно уже заменили на это вот? А почему разговоров не было?

Почти незаметно для себя я перешла на более просторечный, деревенский говор. Манера речи парня оказалась заразительной. Впрочем, в Школе сыщиков нас учили, что очень полезно уметь зеркалить собеседника.

– Потому что мало кто из генмодов может кофе пить или там в зернах употреблять, – пожал плечами парень. – А из людей никто и не замечает. Тут очень острый нюх нужен.

– Вы-то как заметили?

Парень внезапно ощерился.

– А вы как, госпожа Ходокова?.. А садиться мне недосуг. Мне в цех надо обратно, работать.

С этими словами он подошел к своему столику, сгреб книги, оставил несколько монет и был таков.

А я осталась в раздумьях.

Глава 5. Контрафактный кофе – 3 (фин)

Когда я добралась домой, солнце уже садилось, ярко вспыхивая в окнах дома напротив. В нашей полутемной прихожей с солидными напольными часами вкусно пахло жареным мясом: Антонина готовила ужин. Я даже немного пожалела, что полакомилась пельменями. С другой стороны, на аппетит я никогда не жаловалась; пройдет еще минут сорок, и я вполне отдам должное ее кулинарным талантам.

Шеф возлежал у себя в кабинете на стопке журналов «Современник», которыми потом Прохор набивает ему лоток, и вылизывался.

– Ну? – спросил он меня вальяжно. – Какие результаты?

Я доложила: из восьми проверенных мною кофеен неправильный кофе подавали в шести. Причем те две, где кофе был правильный, принадлежали купцам Ореховым; все остальные – трем другим владельцам.

Отдельно я рассказала про встречу с Эльдаром Волковым, подмастерьем енота Афанасия.

– Интересно, – промурлыкал Василий Васильевич. – Значит, говорит, этот контрафактный кофе стал популярным напитком среди работяг?

– Должно быть, – сказала я. – Не вполне уверена, но у меня сложилось такое впечатление. Он был не слишком дружелюбен.

Поколебавшись, я спросила:

– Василий Васильевич, а почему никто, кроме меня и этого мальчика, не заметил, что кофе не такой?

– Ну-ну, не такой уж он и мальчик, – заметил Василий Васильевич, буквально выгрызая что-то между когтями на передней лапе, – для его народа – более чем взрослая особь!

– Для какого его народа? – удивилась я. – Неужели он из северных племен?

Это меня удивило: да, среди людей с севера много голубоглазых и сероглазых, это верно, но они все без исключения блондины или даже рыжие. А короткий ежик волос у Эльдара казался темным, в крайнем случае темно-русым. Впрочем, смешанной кровью в Необходимске никого не удивишь. К нам уже больше сотни лет едут люди со всего света; и на улице, и в Городском совете можно встретить горожан любых расцветок.

– Своего рода, – подтвердил мою догадку Василий Васильевич. – А скажите-ка, Анна, во всех случаях вы пробовали только один кофе из меню? Самый дешевый?

Я чуть порозовела. Конечно, для чистоты эксперимента нужно было заказать кофе из разных ценовых категорий – вдруг владельцы кофеен подменяли только один его тип! Плохой из меня пока аналитик-следователь.

Увидев мое смущение, Василий Васильевич довольно сощурился.

– Ну ладно, впредь будете умнее. Пока же это не суть важно. Для целей нашего расследования, в общем-то, все равно, заменяют ли кофейни одну позицию в меню или несколько. Главное, что они вообще это делают. Что же теперь вы предлагаете делать?

– Нужно проверить, с какими поставщиками работают эти кофейни, – сказала я. – Посмотреть, не менялись ли эти поставщики в последнее время. Наверняка подделку привозит какая-то одна фирма! Тут-то можно брать торговую инспекцию или даже вашего друга Пастухова из полиции и идти к ним на склад с обыском.

– Ну, положим, Дмитрий такими делами не занимается, да и для обыска нужен повод посерьезнее, но рассудили вы верно, – согласился шеф. – По крайней мере, в торговую инспекцию обратиться можно. Однако, боюсь, тут дело немного тоньше. Извольте, – он спрыгнул со стопки журналов и велел мне: – Откройте верхний, центральный разворот.

На развороте красовалась огромная статья с фотографией мужчины и женщины в виде типичного семейного портрета: он сидит, она стоит, положив руку на спинку его стула. Так часто снимают, когда супруги очень разного роста, но хотят подчеркнуть равноправное партнерство. Или если женщина желает продемонстрировать красивую вышивку на юбке.

Эта дама, правда, была одета предельно строго – какая уж там вышивка! Как говорила мадам Штерн, «барышни, не перегибайте палку – скромность тоже может быть вызывающей!». И такое же строгое, скучное лицо.

Зато мужчина сидел, широко расставив ноги, подбоченясь, и подкручивая роскошные усы, переходящие в не менее роскошные бакенбарды. За ними да за очками в широкой оправе почти не видно было лица. «М. Н. и А. Т. Златовские, семейное партнерство во главе амбициозного ботанического проекта» – было написано под дагерротипом.

Я быстро пробежала статью глазами. Она повествовала об открытии нового селекционного центра в деревне неподалеку от Необходимска, при котором имеется «оборудованная по новейшему слову техники» лаборатория. Таких селекционных центров в городе немало: как иначе были бы выведены звездчатые деревья, например? Но впервые такая лаборатория создавалась не при университете и не при Военно-морском ведомстве, а на личные деньги энтузиастов.

Как говорилось в статье, они рассчитывала выращивать тропические фрукты в открытом грунте, экономя на теплицах.

– Превосходное начинание! – сказала я с жаром. – Только… статья ведь старая. Что-то я о них не слышала.

Журнал был датирован тремя годами ранее.

– Неудивительно, – кивнул шеф. – Они потерпели полный финансовый крах.

– Не удалось вывести нужные сорта? – посочувствовала я незнакомым исследователям.

Правда, мне не очень понравились их лица – почудилось в них что-то неприятное – но с фотографиями порой бывает такой эффект. Ведь приходится несколько минут стоять неподвижно, не меняя выражения лица, чтобы хорошо выйти на карточке.

– Нет, отчего, вывели, – сказал шеф. – Вот только как раз в то же время изобрели новый способ выращивать фрукты в теплицах… слышали такое слово – «гидропоника»? Урожаи оказались предсказуемее, чем в открытом грунте, даже если брать генетически модифицированные фрукты. Кроме того, вкус модификаций оставлял желать лучшего. Златовские попытались компенсировать слабый фотосинтез повышенным содержанием сахара, а это привело к приторности… – шеф перебил сам себя. – Но что это я? Если захотите, сами прочтете, журнал «Деловой интерес», номер за прошлый апрель. Там подробно анализируется неуспех этого предприятия.

Шеф указал лапкой на целую полку «Деловых интересов» в своем шкафу. Эти журналы для лотка не использовались никогда и не под каким видом. Может быть, потому, что печатались на хорошей лощеной глянцевой бумаге, которая с трудом мнется и еще хуже впитывает.

– Это интересно, – дипломатично согласилась я, – но к чему вы мне об этом рассказываете?

– Не будете смотреть? – шеф сощурился, как будто пытался мне о чем-то намекнуть. Я догадывалась, что он хочет заставить меня прочитать очередной экономический опус и закатить мне на его основе лекцию на два часа, поэтому только помотала головой. – Как угодно, – суховато произнес шеф. – Но дело в том, что я уже выяснил, какой новый поставщик появился у трех наших кофейных компаний в последние два месяца.

– Как? – я была неприятно поражена. – То есть вы знали даже о том, какие это компании?.. И вы все равно отправили меня собирать материал?

– Надо же вам привыкать работать самостоятельно, моя дорогая, – мурлыкнул Мурчалов, – если вы когда-нибудь намереваетесь унаследовать мое дело! Кроме того, нашего клиента нужно было наказать за неделикатность, а вы любите пирожные и долгие прогулки. На мой взгляд, ситуация выигрышная, куда ни посмотри.

Я вздохнула одновременно с раздражением и с восхищением. Шеф – наглый и беспардонный тип, но сердиться на него совершенно невозможно! И не только потому, что он мягкий и пушистый.

– Но откуда вы знали?..

– Расспросил генмодов. Почуять изменившийся запах способны почти все. Просто это мало кого интересовало, поскольку лишь единицы из нас способны переварить кофе без вреда для себя. Так что ваша работа тоже не пропала даром: всегда надежнее получить подтверждение сплетен экспериментальным путем! Что же касается нового поставщика, тут уже было сложнее. Все компании, занимающиеся общественным питанием, обязаны подавать документы о своих поставщиках в городскую управу, но это делается раз в квартал. Кроме того, эти сведения нельзя получить без специального ордера, хотя они и не коммерческая тайна. Однако я послал Прохора пообщаться с приказчиками в конторах всех трех компаний – и не нужно так на меня смотреть, вы пока слишком молоды, чтобы держаться с этой публикой на равных. Вот и узнал название этого поставщика – товарищество «Золотой бор». Здесь и пригодилась моя память: именно так называлась лаборатория Златовских, о которых я читал в «Деловых интересах». Правда, остается мизерный шанс, что это лишь совпадение, – Мурчалов произносил «мизерный» с ударением на «е».

– Не скромничайте, шеф, – сказала я сухо. – Это практически наверняка не совпадение.

– Ну а раз не совпадение, так ужинайте, экипируйтесь соответствующим образом, и нанесем визит на землю, зарегистрированную за этой фирмой. Вы ведь после такого количества выпитого кофе наверняка еще не хотите спать!

***

После ужина я экипировалась «соответствующим образом», взяла для шефа рюкзак и вместе с ним отправилась к нашим потенциальным подозреваемым.

Шеф подозревал незарегистрированные генетические исследования – а это в нашем городе куда более серьезное преступление, чем просто поставки контрафактного товара. Нужно было убедиться, что мы ни на кого не клевещем, прежде чем обращаться с этим в полицию. Даже если бы Златовские оказались законопослушными людьми, проверка могла повлечь для них разнообразные неприятности.

(Лицензия сыщика позволяла шефу проникать на территорию закрытых производственных объектов в отсутствие хозяев – но не в жилые дома.)

Поскольку шеф не хотел привлекать излишнего внимания, он настоял на том, чтобы использовать подземные пневматические тоннели, так что нам вновь пришлось проехать на трамвае пару остановок и воспользоваться знакомым магазинчиком. Мне решительно не хотелось этого делать, но шеф и слушать не желал никаких возражений.

К тому же, на сей раз он был прав: на мне были темно-серые шаровары, темно-зеленая толстовка, драповое пальто и туфли на мягкой резиновой подошве, а на голове повязан темно-серый платок. Очень удобная одежда, когда ты идешь на опасное дело или, допустим, едешь на природу за грибами, но по городу так ходить не принято – особенно даме! Хотя, конечно, в нашем Рубиновом квартале среди студиозусов случаются любые чудачества. Но я-то уже не студентка, хоть по возрасту и не отличаюсь от них!

Хорошо, что хотя бы шеф сидел в рюкзаке смирно и для разнообразия внимания не привлекал.

Путешествие по подземным пневмотрубам прошло примерно так же, как в прошлый раз. Хотя, возможно, орала я уже меньше: притерпелась. В любом случае, чем меньше об этом сказано, тем лучше.

Однако от последней «станции» пневмотрубы – маленького магазинчика сухих обедов для генмодов на окраине города – нам пришлось добираться на своих двоих около километра, пока мы не достигли станции железной дороги. Согласно расписанию, поезд, на который мы сели, был последним: я поняла, что ночевать, скорее всего, придется в деревне.

– Не переживайте, Анна, там всего-то десять километров, – отмахнулся Василий Васильевич. – Вашим шагом – меньше полутора часов. А вообще вам бы пошло на пользу и пробежать это расстояние, а то вы пренебрегаете упражнениями.

Я вздохнула: шеф был кругом прав. Упражнениями я в самом деле пренебрегала, но в основном потому, что он заставлял меня работать в любое время суток, и выкроить подходящее время мне было не так-то просто.

Мы сошли с поезда на тихой провинциальной станции. Пахло навозом, стрекотали сверчки, где-то в отдалении глухо лаяла собака. Фонарей было мало, и они едва освещали колдобистую улицу. Несмотря на ранний вечер, народу вокруг не наблюдалось.

– А неплохо обустроены окраины нашего разлюбезного города, – заметил Василий Васильевич из рюкзака.

Я только что вляпалась в коровью лепешку, поэтому не разделяла его восхищения.

– Электричество есть даже в такой глуши, – пояснил шеф.

И все же территория товарищества «Золотой бор» находилась на самой окраине деревни. Линия фонарей кончалась у забора. Последний сиротливый фонарь освещал длинные ряды колючей проволоки, натянутые на вертикальных рейках. Его желтый свет блестел на иголках и шишках молоденьких сосенок, высаженных плотным рядом сразу за забором.

– Ну, – сказал шеф, – проверьте, не под током ли проволока.

– Не под током, – уверенно сказала я. – А если и под током, то небольшим. Деревенская детвора здесь наверняка лазает, кто же захочет потом объясняться с родителями в случае чего? Или с полицией?

– Логично, – согласился шеф. – Ну тогда доставайте кусачки.

Это был не первый мой опыт влезания вместе с шефом в сомнительное предприятие. Первый состоялся, когда мне было лет тринадцать; может быть, как-нибудь при случае расскажу. Колючую проволоку я никогда не любила, но довольно неплохо умела ее преодолевать.

Правда, с такими густыми и плотными рядами я столкнулась впервые. Обычно колючую проволоку натягивают одним витком поверх забора. Тогда достаточно просто кинуть сверху плотную куртку или пальто, а потом перепрыгнуть.

В этот раз пришлось повозиться: и кусачками поработать, и пальто пошло в ход. Я так и оставила его висеть на проволоке: сниму на обратном пути. Все равно перелезать еще раз, отцеплять его сейчас – только время терять.

«Если придется бежать второпях, брошу, – решила я. – Пусть шеф мне новое покупает!»

Пальто все равно было старое, мужского кроя, и мне не нравилось.

Но и внутри, за проволочной оградой, мы с шефом не нашли ничего такого, что стоило бы прятать.

Молодые сосны, лет двух-трех лет от роду, были высажены стройными рядами, как на плантации. В прохладном ночном воздухе они приятно пахли смолой.

Но сосен в окрестностях Необходимска полно – тоже мне сокровище! Может быть, эти деревья что-то маскируют? Но что?

Мы прошагали несколько рядов таких сосенок, как вдруг запах смолы сменился запахом кофе. Не сказать, чтобы сильным, однако вполне отчетливым. Я заозиралась, машинально ища взглядом кофейные деревья. Накануне в библиотеке я посмотрела, как они выглядят: такие кустики. Ничего подобного – все те же самые сосенки, совершенно одинаковые в лунном свете!

Хотя… не совсем одинаковые! Если присмотреться, было видно, что у тех, мимо которых мы сейчас шли, иголки отливали красноватым!

Тут же я вспомнила розоватые иглы звездчатых деревьев в мастерской Кунова, куда нам пришлось зайти по прошлому делу.

– Анна, поднесите меня к одному из этих деревьев, я его обнюхаю, – распорядился шеф из рюкзака.

Я послушалась, а заодно понюхала дерево и сама. Ну да, точно! Запах кофе стал еще четче. Присмотревшись, я разглядела, что аккуратные молодые шишечки на концах еловых веток металлически поблескивали, что не положено добропорядочным шишкам.

– Ну вот, – сказал шеф довольно. – Все и подтвердилось. Незаконные манипуляции с генами!

– Откуда вы знаете, что у них нет на это разрешения? – удивилась я.

Я-то думала, что мы с шефом наткнемся на склад контрабандной продукции или на тайную химическую лабораторию, в которой мелют кофейные бобы и добавляют в них что-нибудь неудобоваримое. Тогда все было бы понятно. Но… если это и правда генетически модифицированные растения, то что в этом плохого? Тогда вся вина, скорее всего, лежит на кофейнях, которые распространяли генетически модифицированный аналог под видом настоящего, а вовсе не на производителях! Ну или, по крайней мере, на тех и других.

– Милая моя, да разве Ореховы и другие крупные экспортные компании позволили бы им такое разрешение получить? – вздохнул шеф, как будто был слегка во мне разочарован. – Не говоря уже о том, насколько в нашем городе в принципе трудно оправдать какие бы то ни было генетические исследования, если только ты не работаешь на Военный флот…

«Но ведь они получили разрешение раньше, когда пытались вырастить экзотические фрукты в открытом грунте», – хотела сказать я.

И не успела, потому что мы услышали очень спокойный, какой-то неживой голос:

– Нарушители, стоять! Выйдите между рядами посадок и поднимите руки над головой!

Меня в этом голосе поразило то, что он был совсем молодым. Почти мальчишеским. Это совсем не вязалось с его безэмоциональностью.

Я быстро сняла рюкзак с плеча, прислонила его к стволу ближайшей генсосенки. Шеф либо затаится, либо сбежит, по обстоятельствам. Сама же я вышла между рядами сосен, как и было сказано.

Охранник стоял напротив меня, метрах в пятидесяти, ноги на ширине плеч. Лунный свет блестел в короткой щетине у него на голове, обрисовывал складки мешковатой одежды. Плечистый и мощный детина. На таком расстоянии и в темноте судить трудно, но я решила, что я ему чуть выше плеча, а по весу хорошо если в половину легче. Это, конечно, проблематично. Но, как говорила мадам Штерн, «у женщины всегда должны быть свои приемы».

В ее случае таким приемом была ядовитая шпилька, приколотая на шляпку. Мне он не подходил: я рассеянна, могу уколоться сама. Тем более мадам Штерн верила, что все девочки в ее заведении должны развивать свои собственные таланты, а не копировать находки старших.

– Простите, – проговорила я дрожащим голосом. – Тут… поезд убежал, а я никого не знаю в деревне… у вас дырка была в заборе…

– Нарушитель, поднимите руки над головой, – повторил неизвестный тем же ровным механическим голосом.

Он мне с самого начала показался странным, а теперь эта странность только усилилась. Допустим, Златовские окружили свои посадки проволокой, потому что их предприятие и в самом деле незаконное. Допустим, они поставили охрану из тех же соображений, из которых любой фермер охраняет свои посадки.

Но в охране наших садов и огородов ожидаешь увидеть какого-нибудь деда Егора в телогрейке и с ружьем, заряженным солью; в самом лучшем случае – скучающих розовощеких молодцов из частного охранного агентства. Этот же выглядел и говорил, как… Не знаю, я еще не встречала никого, кто бы выглядел и говорил так же!

И одновременно в нем было что-то знакомое. Нет, не так: я никогда не видела его, не могла вспомнить таких, как он, но откуда-то знала – люди с таким ровным голосом, с такой манерой речи очень, очень опасны! И я не хочу оказаться рядом с ним!

Мои руки сами собой поднялись на уровень ушей.

– Над головой, – ровно и мертвенно повторил охранник.

Я развернулась на пятках и бросилась бежать. Вот и получу те самые упражнения, на нехватку которых сетовал Василий Васильевич!

Земля под ногами была усеяна хвоей и скользила: рубчатые резиновые подошвы, наверное, забились и не особенно помогали. Но я все равно была уверена, что успею к забору первой. В пансионе для благоразумных девиц и потом, в Школе сыщиков, я всегда побеждала в забегах среди людей. Тем более, меня подгоняла паника – нет, взявшаяся непонятно откуда уверенность, что охранник убьет меня, и имени не спросит.

…Охранник нагнал меня на половине пути до пролома.

Я чувствовала, как трясется земля, слышала его шаги у меня за спиной – и не могла поверить! Чтобы такой тяжелый мужчина мчался так быстро!

Но поверить пришлось, когда он схватил меня сзади за плечо.

К счастью, я смогла вывернуться – одним из тех точных, быстрых движений, которым научил меня Прохор еще в детстве. Я развернулась на носке, отпрыгнула назад, чтобы встретить врага лицом к лицу, и выхватила из кармана нож, одновременно доставая его из ножен.

Нет, это был не боевой нож – я очиниваю им карандаши и иногда подравниваю кисти. Правда, он чуть больше обычного перочинного, и гораздо острее. Но все же не настолько велик и остер, чтобы привлечь чье-то внимание.

Сейчас я очень пожалела, что не попросила у Прохора пистолет тайком от шефа. Мурчалов не одобряет огнестрельного оружия и говорит, что почти всегда можно обойтись без него, но Прохор бы дал.

Теперь охранник был гораздо ближе, и я смогла его разглядеть. Он действительно был очень молод, наверное, моложе меня. Этот факт, а еще крайне короткая стрижка напомнили мне о мрачном мальчике Эльдаре Волкове. Но здесь сходство и кончалось: из этого парня, наверное, можно было вылепить двоих Эльдаров. Или двоих меня.

Он стоял, согнув колени, расставив руки. В одной руке блестел нож – побольше, чем у меня, и гораздо более хищного вида.

«Черт, – подумала я; крайне неприличное ругательство для благовоспитанной барышни, но менее богохульные, вроде наименований половых органов, стремительно меня покинули. – Он сильнее, быстрее, у него больше нож, да он еще и лучше тренирован! Безнадега!»

Но меня всегда учили, что безнадежных ситуаций не бывает.

«Зато ты умнее его», – словно бы сказал мне Василий Васильевич.

Своему внутреннему шефу я поверила.

В мгновение ока я бросилась вперед, упала на колени и проехалась по скользкой хвое прямо под ногами охранника. В стратегически важный момент я вскинула руку вверх и мазнула, не глядя.

Когда меня учили пользоваться ножом, инструктор – один из должников Василия Васильевича – никак не мог заставить меня преодолеть инстинктивное нежелание причинять боль живому существу, несмотря на то, что нож в моей руке был сделан из резины. Тогда он сказал: «Представьте, что вы мажете меня кистью!». Дело тут же пошло на лад: кисти и краски я люблю.

В этот раз мне даже не пришлось представлять ничего в этом роде: тело сработало само, словно один из новомодных заводских механизмов. Охранник истошно, нечеловечески заорал, схватившись руками за пах – еще бы! Какой бы ты ни был отмороженный, а нервных окончаний там больше всего.

Думала я все это уже на ходу: даже не помню, как я вскочила на ноги. Хвоя больше не скользила. Или, по крайней мере, я не обращала на это внимания.

Вот и пролом, вот и мое пальто, висящее на иголках… И два огонька-глаза, сверкнувшие по ту сторону!

– Вот и вы, – сварливо проговорил Василий Васильевич, – а я уже начал волноваться. Не догадались прихватить рюкзак, как только я из него выпрыгнул?

– Бегите! – крикнула я. – Бегите, ради всего святого, хуй с ним с рюкзаком!

(При шефе и наставнике мой язык не повернулся ругаться совсем уж грязно.)

Паника в моем голосе убедила шефа: он зашипел и понесся от забора прочь. Я протиснулась в оставленную дыру и помчалась за ним через поле.

Пусть я не видела еще ни одного атлета, способного обогнать борзую, но в ту ночь я вплотную подошла к тому, чтобы обогнать кота, у которого к тому же была фора в несколько секунд!

Правда, справедливости ради стоит отметить, что шеф обязан своими объемами не только исключительно пушистой шерсти, но и умением ценить стряпню Антонины.

Только у края поля я обратила внимания, что никто нас не преследует. Обернувшись, я в слабом лунном свете увидела тот же знакомый силуэт с квадратными плечами: охранник стоял у края поля, но не делал ни малейшей попытки сделать хотя бы шаг за периметр колючей проволоки.

Почему-то мне показалось, что он может простоять там до утра, даже если будет истекать кровью из мест, о которых не говорят в приличном обществе.

***

Как и говорил шеф, назад нам пришлось возвращаться пешком.

Отдавая должное пережитому мною, шеф даже не стал настаивать, чтобы я несла его, а чинно вышагивал рядом по шпалам, между двух блистающих в лунном свете рельс. После случившегося у меня кружилась голова, я глубоко вдыхала ночной воздух и чувствовала себя необыкновенно живой, но при этом меня слегка тошнило.

Это не первый случай в моей жизни, когда я чуть не умерла. Подобные происшествия всегда вызывают во мне смятение чувств. Шеф говорит, что это хорошо, не то я стала бы зависимой от адреналина.

Закончив описывать человека, с которым я дралась, я спросила:

– Кто это был, Василий Васильевич? Одурманенный морфием?

Хвост шефа, еще недавно задранный, качнулся из стороны в сторону.

– Увы. С морфинистом вы бы справились. Боюсь, что все гораздо серьезнее. Это был генмод.

Меня словно в холодную воду окунуло.

– Погодите! Но он же выглядел, как человек!

– Бывают и генмоды, которые выглядят, как люди. Довольно давно… я тогда едва вышел из котячьего возраста… здесь, в городе, случалось всякое. Вы когда-нибудь интересовались, почему так сложно получить разрешение на частные генетические исследования, тогда как все остальные виды науки магистрат поощряет?

Я покачала головой: мне как-то не приходило в голову всерьез задаваться этим вопросом. Общеизвестный принцип гласил, что генетика слишком опасна, чтобы доверять ее частным предпринимателям или ученым-одиночкам, которых не контролирует Городской совет. Так решил Всемирный Конгресс после Большой войны.

Но, если подумать, разве исследования радиоактивных компонентов, взрывчатых веществ или вирусов менее опасны? А в городе есть частные лаборатории, которые этим занимаются!

– Много лет назад кое-кого поймали на горячем, – вздохнул Мурчалов. – Был такой талантливый молодой ученый, Альберт Серебряков… Интересно, сходство фамилий – простое ли совпадение?.. Когда полиция разгромила его лабораторию, там нашли почти готовые образцы, – голос шефа так и сочился презрением. – Дети, которых готовили к абсолютному послушанию. Многие уже достаточно взрослые, чтобы держать оружие и представлять некоторую угрозу. И склад управляющих булавок.

– Какой ужас, – искренне сказала я. – И это засекретили?

– Да, но законы, касаемые генетиков, ужесточили… В частности, вы наверняка задались вопросом, почему ранее Златовским разрешили эксперименты с экзотическими фруктами… Причина состояла в борьбе между купцами: кое-кто надеялся с их помощью задавить конкурентов по заморской торговле. Определенные активы поменяли владельцев, и им было выдано такое разрешение… Но, знаете ли, спонсор быстро потерял интерес – добился своих целей другими, более простыми методами. И после этого их буквально утопили в бюрократии, заставили потерять время. Так они и не вывели свой товар на рынок.

– А почему вы сразу это мне не сказали? – спросила я.

– Потому что я предложил вам прочесть статью! Если бы вы это сделали, обязательно увидели бы, что она шита белыми нитками – тому, кто ее писал, есть чему поучиться у Виктуар! Он совершенно не умеет врать.

– Все равно могли бы не вводить в заблуждение, – упрямо произнесла я.

Василий Васильевич тяжело вздохнул.

– Господь всепушистейший, Анна, когда же я наконец научу вас думать самостоятельно?.. Если поразмыслить хоть немного, то совершенно очевидно, что гидропоника, – шеф практически выплюнул это слово, – не может конкурировать с высадкой в открытом грунте! Сами подумайте – где теплицы, которые нужно оборудовать и постоянно поддерживать, а где гектары и гектары земли! Пусть не очень плодородной, но ведь и посадок можно сделать много.

– Но вы сказали, что фрукты были невкусные…

– Потому что они не сумели закончить работу. Может быть, если бы они повозились немного дольше… – шеф вздохнул. – Самое неприятное в этой истории, моя дорогая, что тот мальчик из Оловянного конца совершенно прав. Если их продукт действует не хуже настоящего кофе, а стоит гораздо дешевле, это стало бы настоящим спасением для небогатых студентов и рабочего люда! Но увы, теперь мы сообщим об их хозяйстве, и его прикроют.

– Но можем не сообщать… – неуверенно проговорила я.

Гравий хрустел под моими подошвами, ушибленные о землю колени начали болеть, а рельсы сходились впереди, как то и полагается согласно трехмерной геометрии, и я уже совсем ничего не понимала.

– Нонсенс! После того, как мы увидели там генмода? После того, что я подозреваю Златовских в связи с Серебряковым?

– А вы уверены, что это был генмод, шеф?

– Судя по вашему описанию. Кроме того, я сомневаюсь, что кто-то, кроме генмода, мог бы вас догнать.

Несмотря на усталость и общее неважное самочувствие, редкая похвала от шефа заставила меня почувствовать себя лучше. Конечно, я бы предпочла, чтобы он похвалил мои интеллектуальные качества, ими я горжусь больше – но ведь и в беге я тренировалась!

– Ну, завтра Златовских арестуют, и все будет хорошо, – оптимистично заметила я.

– Знаете что, Анна, – сварливо проговорил шеф, – простодушие должно быть наказуемо. Поэтому отсюда вы понесете меня на руках.

Так я и сделала. Впрочем, не скажу, что наказание было очень страшным: ночь становилась прохладной, а Василий Васильевич – отличная грелка.

***

Конечно, шеф, как всегда, оказался прав.

Назавтра Златовских не арестовали: они сбежали еще ночью. Старший инспектор Пастухов явился к нам в дом и долго прочувствованно лаял на шефа – почему, мол, он вздумал лезть к подозреваемым, да еще и так непрофессионально, что умудрился их спугнуть!

Я сидела в уголке шефского кабинета, виновата молчала и надеялась, что они не обратят на меня внимания. Мурчалов вяло оправдывался: он, мол, не предполагал, что противник так серьезен и, если под псевдонимом Златовского и впрямь скрывался Серебряков, то его в любом случае невозможно было бы поймать так просто.

Наконец Пастухов охрип, извинился передо мной за эмоциональный выплеск и запрыгнул в кресло, стоящее у стола шефа.

– Анна Владимировна, снимите с третьей полки альбом с вырезкой, помеченный двенадцатым годом, – попросил шеф, – раскройте и положите на стол между нами.

(Василий Васильевич, как и вчера, лежал на стопке журналов прямо на столе, только теперь это был не «Современник», а «Окуляр» – журнал для биологов).

Я сделала, как меня попросили. После этого и шеф, и Пастухов могли спокойно перелистывать альбом лапами.

– Ну, похож он на Златовского? – спросил Пастухов, показывая лапой на одну из вырезок.

– Я знаю не больше тебя, – огрызнулся шеф, – я тоже его не видел! Кроме как на фотографии, а там попробуй разбери! Роскошнейшие бакенбарды отрастил, сволочь!

Тут его взгляд упал на меня, и он сказал:

– Анна, можете быть свободны!

– А что, она… – начал Пастухов.

– Это ее не касается! – отбрил шеф, и посмотрел на меня так, будто я провалила вчерашнее дело.

Я вышла из кабинета обиженная. Ну… может быть, и провалила! Но ведь он сам сказал, что охранник был генмодом, специально сконструированным, чтобы превосходить обычных людей! Где мне с ним тягаться!

И еще: то, что шеф выставил меня, означало, что дело намечается вовсе деликатное. Про такие он говорит: «Вы еще слишком молоды, Анна! А быстро и безболезненно нужно терять лишь невинность девичью, но ни в коем случае не этическую!»

Такие дела, когда шеф запирался и шушукался, всегда заставляли меня особенно о нем беспокоиться. С самого детства. Кроме того, у меня никак не шла из головы вчерашняя стычка…

С тяжелым сердцем я пошла в свою комнату и достала из шкафа альбом для зарисовок: хороший, с дорогой плотной бумагой. Подарок шефа на недавние именины.

На первой странице красовался набросок Антонины в ее любимой шали с брошкой, на второй – роза, растущая в окне нашей соседки через улицу. На третьей я быстро, стараясь не задумываться, изобразила свой новый ночной кошмар: бритую голову, квадратные плечи, жесткий подбородок… Слишком молодое лицо, облитое ночными тенями…

Глаза никак не удавалось вспомнить: они мне вчера показались просто черными колодцами. Но затушевать их углем было бы слишком драматично, а я не люблю ударяться в драму.

Подумав, я пририсовала ему свои собственные глаза: по крайней мере, их я вижу в зеркале достаточно часто, а потому хорошо помню.

Затем я захлопнула альбом и изо всех постаралась об этом рисунке забыть.

Глава 6. Сучья совесть – 1

В четыре пополудни перед нашим крыльцом явилось прекрасное видение.

Для начала на тротуар приземлился частный аэромобиль, суматошно махая лопастями набора высоты. Водитель щеголял в фуражке и кителе, выдающими в нем частного шофера. С единственного пассажирского места поднялась дама, одетая в элегантное кремовое платье, с высоко уложенными волосами, на которые, словно экзотическая птичка, присела маленькая элегантная шляпка.

Я как раз стояла у окна кабинета Василия Васильевича и поливала растущую на подоконнике герань, поэтому видела эту сцену отлично. У меня сразу зачесались руки эту особу нарисовать.

Гостья подняла голову, с любопытством разглядывая наш особняк, и я чуть было не выронила лейку – даже пролила немного воды мимо цветка. А все потому, что я узнала эту даму! Точнее, барышню: у нас в Необходимске принято именовать даже замужних дам барышнями, если они выглядят достаточно молодо – лесть, перешедшая в привычку. Гостью звали Полина Воеводина, и она не просто выглядела молодо, но и была молода, всего на пару лет старше меня. Я это знала точно, потому что мы вместе учились в пансионе для благоразумных девиц мадам Штерн!

Полина была моей подругой. Точнее, я так считала. Она выпустилась раньше меня, но не ответила ни на одно из моих пяти писем.

И вот теперь она явилась под наши окна! Интересно, зачем? Неужели пришла брать уроки музыки у нашего соседа? Ну, тогда она опоздала, Иван Анатольевич обычно начинает в час дня…

Словно по команде из-за стенки полились звуки бравурного марша. Значит, точно не к нему. Кроме того, насколько я помню, Полина играла на пианино отлично, гораздо лучше меня.

Пока я гадала и рассеянно протирала лужицу на подоконнике краем передника, моя бывшая подруга, очевидно, убедилась, что попала именно туда, куда надо, поднялась вверх по нашему крыльцу и решительно позвонила в дверь.

Тут же я как очнулась от ступора: ведь сейчас Антонина с приходящей служанкой развешивают белье на заднем дворе и стук вряд ли услышат, а Прохор ушел с Василием Васильевичем по деликатному делу – навестить «невесту» шефа, которая от него понесла.

Значит, мне стоит поспешить, чтобы открыть дверь.

Я уже торопилась к двери в прихожей, одновременно снимая передник, как вдруг застыла, пораженная простой мыслью: Полина, должно быть, приехала ко мне! Одно из последних писем я писала ей из этого дома, во время каникул…

Нет, не может быть! С чего бы она решила возобновить знакомство спустя столько лет? Наверняка явилась к шефу по какому-то делу.

Но поздно об этом раздумывать: я уже открывала дверь, стараясь, чтобы моя улыбка была вежливой и в меру отстраненной. Нет уж, не покажу, что я ее узнала!

– Ах, Анюта! – радостно воскликнула Полина. – Вот и ты! Ты ничуточки не изменилась!

На миг у меня возникло искушение притвориться, что я ее не помню, но такое проходит только в глупых романчиках. К тому же, мои губы уже сами собой говорили: