Лена Харт

Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 1

ВАСИЛИСА

Я всегда знала, что моя жизнь похожа на комедию. Просто до сегодняшнего дня искренне не подозревала, что это комедия ошибок, режиссер которой явно сидит на тяжелых антидепрессантах.

Три часа пополудни. Тридцать два градуса в тени. Асфальт плавится так, что подошвы моих стареньких кед грозят стать с ним единым целым, образовав новый химический элемент. Желтый короб за плечами оттягивает спину, словно там не два веганских бургера и капучино на миндальном молоке, а коллекция свинцовых слитков.

Мой желтый электросамокат, собранный, кажется, из деталей старой стиральной машины и чьей-то недоброй воли, дребезжит на каждой трещине. До зачета по античной литературе остается ровно двадцать семь минут. Если я не сдам его сегодня, стипендия помашет мне ручкой, а значит, в следующем месяце мы с бабушкой перейдем на диету из макарон и святого духа.

— Давай, родной, ну же! — шепчу, выжимая ручку газа до упора. Батарея мигает предательским красным. — Протяни еще пару километров, я тебя потом святой водой умою!

Ветер треплет выбившиеся из пучка волосы, лепит их к влажному лбу. Вдыхаю горячий воздух, пропитанный пылью и выхлопными газами. На перекрестке загорается зеленый. Лечу вперед, мысленно уже отвечая на билет про Гомера.

И тут реальность решает, что я слишком расслабилась.

Из-за угла, игнорируя все законы физики, здравого смысла и правила дорожного движения, плавно, но неумолимо выруливает черный мастодонт. Блестящий, отполированный до зеркального блеска «Гелендваген». Он перекрывает мою полосу так вальяжно, будто вся эта дорога, весь этот город и, возможно, вся планета принадлежат лично ему.

Мои пальцы вцепляются в тормозные ручки. Резина визжит по раскаленному асфальту.

— Куда прешь, идиот?! — мой крик тонет в гудках других машин.

Время замедляется. Переднее колесо моего многострадального самоката встречается с глянцевым черным боком. Удар несильный, но законы инерции неумолимы. Я слетаю с деки, делаю грациозный пируэт в воздухе, которому позавидовала бы любая балерина Большого театра, и приземляюсь на асфальт. Короб с едой с грохотом бьется о землю, а следом за ним — мое достоинство.

Капучино на миндальном молоке сдается первым. Бежевая лужа медленно растекается по асфальту, впитываясь в подол моей любимой секонд-хендовской футболки.

Секунд пять я просто лежу, глядя в раскаленное белесое небо.

Жива? Вроде да. Руки-ноги на месте. Голова цела, если не считать монотонного гула в ушах.

Рядом раздается хлопок тяжелой дверцы автомобиля. Идеальный звук, говорящий о том, что эта дверь стоит дороже всей моей жизни.

С кряхтением сажусь, потирая ушибленную пятую точку. Мой бедный самокат валяется рядом, согнутый пополам, как грустный кузнечик. А на бампере черного монстра... о боже. На бампере красуется царапина. Маленькая, но отчетливая белая полоса на идеальном черном глянце.

— Какого черта ты творишь? — раздается надо мной голос.

Низкий бархатистый голос звучит с холодной отстраненностью, и кажется, что воздух вокруг мгновенно становится ледяным, словно сама зима решила вмешаться в этот жаркий летний день.

Поднимаю голову. Грудь сдавливает спазмом, я не могу вдохнуть. Передо мной стоит парень, будто собранный в секретной лаборатории по производству идеальных мерзавцев. Высокий, широкоплечий, в безупречной белой рубашке и брюках. Его волосы уложены с легкой, небрежной дороговизной, а линия челюсти выточена с такой безупречной точностью, словно ее фрезеровали на станке с программным управлением.

Но главное — это глаза. Холодные, надменные, смотрящие на меня сверху вниз, как на досадное пятно грязи на его пути.

От него веет ледяным кондиционированным воздухом из салона джипа, терпким ароматом кедра, бергамота и очень, очень больших денег.

— Я творю? — мой голос срывается, но я быстро беру себя в руки. Адреналин взрывается в крови. — Это ты прешь на красный, как будто купил светофор!

Хотя, судя по тачке этого мажора, он реально мог его купить...

Пытаюсь встать, опираясь на покореженный самокат. Получается не очень грациозно. Футболка в пятнах от напитка, на щеке мазок машинного масла — я чувствую это по тому, как стянуло кожу. Идеальный контраст: принц из золотой клетки и чумазая Золушка, чья карета только что превратилась в металлолом.

Он окидывает меня сканирующим взглядом от грязных кед до растрепанного пучка, и его ноздри едва заметно дергаются.

— Камикадзе из трущоб, — цедит сквозь зубы. Идеальные зубы, разумеется. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит покраска? Твоей почки не хватит расплатиться.

— Моя почка работает отлично, в отличие от содержимого твоей черепушки! — парирую, выпрямляясь и скрещивая руки на груди. Желтый короб за спиной делает меня похожей на разъяренного черепашку-ниндзя, но отступать я не намерена. — Ты подрезал меня! Правила дорожного движения для всех одни, или у вас, мажоров, к ним идет VIP-подписка с правом игнорировать окружающих?

Он делает шаг ко мне, и я застываю на месте. Терпкий запах кедра, бергамота и самодовольства окутывает меня, и на секунду предательски кружится голова. Я злюсь на собственные легкие за то, что они так жадно втягивают этот воздух. Отвратительная, мерзкая, животная реакция.

— Послушай меня, курьер, — его голос становится тише, обволакивающим, но от этого не менее угрожающим. — Ты въехала в мою машину и испортила мне день. Ты сейчас же дашь мне номер своей страховки, паспорта или что там у тебя есть, прежде чем я вызову полицию и испорчу жизнь тебе.

— Полицию? Давай! Вызывай! — достаю из кармана свой треснутый смартфон и машу им у его идеального носа. — Пусть приедут и посмотрят камеры наблюдения! Там четко видно, как твой папочкин танк вылетает на перекресток на красный!

При слове «папочкин» он мрачнеет. Скулы напрягаются, желваки перекатываются под кожей. Я попала в какую-то болевую точку? Отлично.

— Не смей упоминать моего отца, — голос падает до опасного шепота.

— А что такое? Папочка расстроится, что его драгоценный сыночек поцарапал игрушку? — меня уже несет. Остатки веганского бургера из короба подозрительно пахнут, зачет провален, самокат мертв. Мне нечего терять. — Думаешь, если нацепил шмотки от Армани и сел в «Гелик», то стал властелином мира? Да ты просто избалованный сноб, который не может даже извиниться за свою ошибку!

Вокруг уже собирается небольшая толпа зевак. Кто-то достает телефоны.

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах нет ни капли веселья, только глухое раздражение и… что-то еще? Какая-то глубокая, загнанная внутрь злость, которая, кажется, вообще не связана со мной или этой царапиной.

— Знаешь что, — он лезет в карман брюк и достает зажим для денег. Отсчитывает несколько крупных купюр. — Вот. Купи себе новый самокат. И мыло. Тебе не помешает.

Он протягивает мне деньги с таким видом, словно подает милостыню прокаженной.

Внутри меня будто лопается натянутая струна. К горлу подкатывает горячая, едкая обида. Я бедна. Да, я считаю каждую копейку. Да, я работаю на трех работах. Но я никогда, ни за какие деньги не позволю такому напыщенному индюку унижать себя.

Смотрю на хрустящие купюры в его пальцах. Длинные, ухоженные пальцы белоручки.

А потом достаю из заднего кармана джинсов свои деньги. Три смятые бумажки по пятьсот рублей — всё, что осталось до стипендии, которой теперь не будет.

Комкаю их в кулаке и с размаху швыряю ему прямо в его идеальную грудь.

— Это тебе на полировку! — чеканю, глядя прямо в его ледяные глаза. — Сдачу оставь себе на курсы хороших манер!

Купюры ударяются о его белую рубашку и падают на асфальт. Он застывает, моргнув от неожиданности. Похоже, в его мире не принято отказываться от денег.

Разворачиваюсь, подхватываю свой мертвый самокат. Он с душераздирающим скрежетом волочится по асфальту, но я, высоко подняв голову, иду прочь. Колено ноет, жопа болит, а кофе липнет к спине.

Затылком ощущаю его тяжелый, как наковальня, взгляд, и все волоски встают дыбом, кожу покалывает от напряжения. Унижение и злость обжигают изнутри.

— Идиот, — бормочу, заставляя себя не оборачиваться и против воли представляя его холодные, надменные и до неприличия красивые глаза.

Черт.

Глава 2

ВАСИЛИСА

Если день начался с того, что тебя сбивает черный «Гелендваген», а заканчивается проваленным зачетом по античной литературе, логично предположить, что лимит неудач на сутки исчерпан.

Но у Вселенной на мой счет всегда были особые планы с пометкой «сюрприз».

Я вваливаюсь в нашу крошечную хрущевку, волоча за собой останки самоката. Воздух в коридоре кажется густым и тяжелым. Запах корвалола, смешанный с пыльной сладостью старых книжных переплетов, ударяет в нос, и у меня на мгновение темнеет в глазах. Вцепляюсь пальцами в раму самоката, холодный металл впивается в кожу, не давая ногам подкоситься.

— Бабуля! — бросаю рюкзак на пол и, спотыкаясь, мчусь в комнату.

Вера Павловна, моя любимая бабушка, женщина, которая цитирует Шекспира наизусть и печет лучшие в мире шарлотки, восседает на стареньком диване. Восседает с истинно королевским достоинством, несмотря на то, что её правая нога покоится на горе подушек и выглядит как гигантский белый зефир.

Рядом, словно коршун над добычей, нависает наш участковый врач — уставший мужчина в мятом халате.

— Сложный перелом лодыжки, — констатирует он, захлопывая свой видавший виды чемоданчик. — Месяц в гипсе минимум. Никаких нагрузок, полный покой. Вера Павловна, я же вам говорил — оставьте стремянки молодежи!

— Голубчик, — бабушка поправляет съехавшую шаль с таким видом, будто это горностаевая мантия. — Мой Байрон стоял на верхней полке. Юношам свойственно стремиться ввысь, даже если это всего лишь книжный шкаф.

— Бабушка! — опускаюсь на колени перед диваном. Воздуха не хватает, в горле встает ком. Мой единственный родной человек. — Как же ты так?

— Ох, Васенька, — она театрально вздыхает, прикладывая тонкую ладонь к груди. Её глаза на секунду встречаются с моими, и в их глубине нет ни боли, ни слабости. Только холодный, ясный и острый блеск, как у ястреба, высматривающего добычу. Этот взгляд длится всего мгновение, прежде чем она снова превращается в беспомощную страдалицу. — Моя координация подвела меня. Видимо, я уже не та легкая лань, что танцевала вальс в консерватории.

Врач уходит, оставив на столе рецепты и ворох наставлений. Я сижу на скрипучем паркете, глядя на её загипсованную ногу, и в голове вместо цифр бешено крутится одна-единственная мысль. Холодные, надменные глаза и губы, презрительно цедящие: «Тебе не помешает». Если бы не этот ублюдок и его чертов «Гелендваген», я бы успела домой раньше. Я бы была здесь.

Шок отступает, и в голове запускается безжалостный калькулятор последствий: разбитый самокат означает прощание с курьерской работой, проваленный зачёт лишает меня стипендии, а необходимость постоянно находиться рядом с бабушкой в гипсе ставит под угрозу и смены в кофейне, и выгул собак.

Мы по уши в яме с тем, о чем приличные люди в слух не говорят, и эта яма только что стала глубже и темнее, как Марианская впадина.

— Васенька, не хмурь лоб, у тебя появятся морщины, как у графини де Тромп, — бабушка гладит меня по растрепанным волосам. — Мы что-нибудь придумаем. В конце концов, у нас есть гречка.

Заливистая трель стационарного телефона взрывается в тишине коридора. Да, у нас до сих пор есть стационарный телефон.

Бреду в коридор и снимаю тяжелую пластиковую трубку.

— Слушаю.

— Василиса? Это Элеонора Карловна.

Невольно выпрямляюсь, будто перед строгим строевым смотром. Голос Элеоноры Карловны Завьяловой, старинной подруги моей бабушки, звучит четко и властно, словно автоматная очередь, где каждое слово — меткий выстрел. Эта женщина, похожая на генерала в юбке и жемчугах, держит в ежовых рукавицах и свою семью, и бизнес, с одинаковой холодной решимостью. Их дружба с бабушкой давно превратилась в бесконечную череду интеллектуальных дуэлей и азартных пари, где на кону неизменно оказывается бутылка их любимой наливки.

— Здравствуйте, Элеонора Карловна.

— До меня дошли слухи о пируэтах Веры со стремянки. Как она?

Как-то быстро летят слухи...

— Перелом. Месяц в гипсе.

В трубке повисает многозначительная пауза. Затем раздается сухой, деловой стук — видимо, она постучала идеальным маникюром по столу из красного дерева.

— Значит так, Василиса. Я не позволю своей подруге чахнуть в этой вашей... хрущевке. Духота, пятый этаж без лифта. В таких условиях не выздоравливают.

— Мы справимся, — упрямо выталкиваю слова, хотя голос предательски сипит. Я панически боюсь благотворительности, особенно такой, которая пахнет дорогими духами и снисхождением.

— Не неси чушь, девочка. Мой загородный коттедж сейчас пустует. Воздух, сосны, бассейн. Мой личный повар, горничная и физиотерапевт. Вера переезжает ко мне завтра утром.

На заднем плане, где-то в глубине ее мраморных хором, раздается молодой, чуть ленивый мужской голос. Звучит он приглушенно, но отчетливо:

— Здравствуй, ба. Хотела меня видеть?

Сердце замирает на мгновение, когда до меня долетает голос, смутно знакомый, с той самой бархатной интонацией, от которой у меня до сих пор сводит зубы. Нет, я наверняка просто схожу с ума от собственной паранойи.

Лицо обдает жаром. Вцепляюсь в телефонную трубку с такой силой, что суставы пальцев выступают белыми бугорками. Каждое слово Элеоноры Карловны хлещет по больному, заставляя меня сжаться.

— Элеонора Карловна, мы не можем... такая щедрость! Мы не нахлебники!

— О, оставь свою пролетарскую гордость при себе, — фыркает она. — Ты едешь с ней в качестве компаньонки. Будешь читать ей вслух своего Байрона, следить за диетой, помогать физиотерапевту и по дому. Считай это работой. Оплачиваемой. Я закрою ваши долги по коммуналке.

Мой внутренний счетчик замирает, сбитый с толку неслыханной щедростью предложения. Однако гордость, этот последний бастион моего упрямства, упорно продолжает сопротивляться.

— Я не...

— Вася! — из комнаты доносится страдальческий, но на удивление громкий голос бабули. — С кем ты там говоришь? Если это из банка, скажи, что я умерла от тоски в этих четырех стенах!

Закрываю глаза и прижимаюсь лбом к прохладным, шершавым обоям. Полная и безоговорочная капитуляция накрывает меня.

— Хорошо, — выдыхаю в трубку. Слово дается с трудом, будто обдирая горло. — Мы согласны.

— Отлично, машина будет завтра в десять, — чеканит Элеонора Карловна и вешает трубку, не прощаясь.

Я возвращаюсь в комнату, чувствуя себя так, словно только что продала душу дьяволу в жемчугах. Но бабушка, услышав новости, вдруг удивительно бодро садится на диване, и в её глазах снова мелькает тот самый озорной, заговорщицкий блеск.

— Загородный дом Элеоноры... — задумчиво тянет она, поглаживая свой гипс. — Знаешь, Васенька, мне кажется, этот перелом — просто знак свыше.

Знак свыше. Конечно.

Просто еще один поворот на американских горках моей жизни, и я почему-то уверена, что сейчас мы полетим вниз.

Глава 3

ЕГОР

Стою посреди гостиной своей бабки, и по ощущениям меня отчитывают за курение в туалете. Только ставки повыше, а вместо сигаретного дыма в воздухе застыло густое разочарование.

Элеонора Карловна восседает в кресле, словно императрица на троне из слоновой кости. Идеальная осанка, ни одного лишнего движения. В руке, унизанной перстнями, она держит чашку из тончайшего фарфора, отставив мизинец. Аристократка до мозга костей.

Мой отец, человек, считающий эмоции признаком непростительной слабости, замер у окна. Его неподвижный силуэт вырисовывается четким темным контуром на фоне слепящего дневного света. Он даже не смотрит на меня.

— Очередной скандал в прессе. Заваленная сессия. Твои бесконечные тусовки и пьяные выходки уже стали притчей во языцех, — ровно произносит отец. Он швыряет в меня слова, словно идеально отполированные, тяжелые камни. — Ты позоришь фамилию, Егор.

Мои пальцы сгибаются сами собой, ногти впиваются в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Черт. Значит, кто-то из «друзей» все-таки слил журналистам фотографии с последней вечеринки у бассейна. Нужно будет узнать, кто именно.

— Я был просто с друзьями, мы…

— Довольно! — голос отца бьет, как короткий удар кнута. Невольно вздрагиваю. — Я устал прикрывать тебя и решать твои проблемы. С этого дня все меняется. Я блокирую твои счета. Все. Ключи от «Гелендвагена» на стол.

Каждый вдох царапает легкие, горло сжимает спазм. Он не может. Наверняка это блеф. Просто очередной способ надавить, заставить прогнуться.

Но я смотрю на его каменный профиль и понимаю — не блеф.

В голове непрошено вспыхивает картинка из сегодняшнего дня. Раскаленный асфальт, визг тормозов. И эта девчонка. Чумазая камикадзе с растрепанным пучком волос и грязным пятном на щеке. Она влетела в мою машину, оставляет царапину на идеальном черном глянце, а потом… потом смотрела на меня не со страхом или подобострастием. С чистой, незамутненной яростью. До смешного яростные глаза, которые сканировали меня без капли трепета. И этот ее дерзкий голос с хрипотцой, когда она швырнула мне в грудь деньги. «Подавись, сноб». Меня передергивает от одного воспоминания. Ходячая катастрофа. Безвкусная и шумная. Если бы она только знала, что этот «сноб» через несколько часов лишится всего, что делает его таковым в ее глазах.

— Ты не можешь этого сделать! — выдавливаю из себя сдавленный хрип, который звучит жалко и слабо.

— Уже сделал. Ты поедешь в загородный дом бабушки на перевоспитание, — отец наконец поворачивается и подходит к столу. Он смотрит на меня в упор, и в его глазах нет ничего, кроме холодной стали. — Никаких клубов, никаких тусовок, никаких друзей. Будешь жить на карманные деньги, которые Элеонора сочтет нужным тебе выдать. За… работу по дому.

— Работу по дому?! Я?! — неверие заставляет меня повысить голос. Я, Егор Завьялов, должен буду копаться в саду, как какой-то придурок из мексиканского сериала?

Элеонора Карловна, до этого момента сохранявшая молчание, ставит чашку на блюдце. Резкий стук фарфора режет слух в напряженном молчании комнаты, как удар судейского молотка. Приговор вынесен.

— Именно, внучок. Мне как раз нужен садовник и чистильщик бассейна, а тебе, как я погляжу, отчаянно нужна дисциплина. И еще одно условие, — она пронзает меня взглядом своих выцветших, но по-прежнему хищных ястребиных глаз. — В доме не будет ни одной твоей девицы. Никаких вечеринок. Никакого женского пола, кроме прислуги. Ты понял? Если я узнаю, что ты притащил туда очередную пустоголовую куклу, вроде той своей последней… как ее… Карины? С губами, как два надувных матраса. То ты вылетишь оттуда без копейки. Я лично прослежу, чтобы твой отец вычеркнул тебя из завещания.

Молчу, с силой сжимая челюсти. Желваки на скулах ходят ходуном. Горький ком унижения подкатывает к горлу, мешая дышать. Карина. Эта старая ведьма знает всех.

Ирония судьбы. Всю жизнь я мечтал вырваться из этой золотой клетки, а теперь, когда меня из нее вышвыривают, как нашкодившего щенка, меня душит слепая, унизительная ярость. Они отбирают не просто деньги. Они отбирают единственную доступную мне форму свободы. Свободу плевать на их правила с высоты своего статуса. Они превращают меня в бесправного раба в их собственной игре.

— Я понял, — глухо произношу. Каждое слово дается с трудом.

Демонстративно медленно запускаю руку в карман брюк. Металл неприятно холодит пальцы, прежде чем я вытаскиваю ключи от «Гелендвагена» и с силой швыряю их на полированную столешницу. Звон кажется оглушительным. Хочется разнести этот стол, эту комнату, этот чертов дом, но я лишь разворачиваюсь.

— Вот и славно, — доносится голос бабки, и я спиной чувствую ее улыбку. — Мой водитель отвезет нас вечером. Добро пожаловать во взрослую жизнь, Егор.

Иду к выходу, не ускоряя шаг, чувствуя на спине два тяжелых, буравящих взгляда. Меня изнутри обжигает унижение, смешиваясь с бессильной яростью и холодным расчетом.

Хорошо. Вы сами этого хотели.

Я выдержу эту ссылку. Буду чистить ваш гребаный бассейн и стричь ваши вонючие розы. Докажу вам всем, что могу выжить и без ваших подачек. И я клянусь, в этом чертовом особняке не будет ни одной живой души, которая посмеет вывести меня из себя. Никаких женщин. Никаких проблем. Только тишина, покой и моя ненависть, которая поможет мне все это пережить.

Я буду один. И это, черт возьми, меня более чем устраивает.

Глава 4

Василиса (Вася) Полякова, 20 лет

Худенькая, жилистая девчонка с вечно растрёпанным пучком. Студентка-заочница, работает на трех работах (курьер, бариста, выгул собак), чтобы оплатить учебу и помощь бабушке. Ездит на убитом самокате. Одевается в безразмерные футболки и толстовки из секонд-хенда, под которыми прячется фигура, способная свести с ума любого. Но Вася об этом не догадывается — ей некогда смотреться в зеркало.

Острая на язык, гордая до зубовного скрежета. Просить о помощи? Скорее откусит себе руку. Сарказм служит ей щитом, а самоирония — мечом. А под бронёй колючего ежика скрывается девочка, которая панически боится потерять единственного родного человека.

Егор Завьялов, 22 года

Высокий, широкоплечий, с линией челюсти, о которую можно порезаться. Холодный взгляд, дорогой парфюм, лениво-растянутая речь человека, привыкшего, что мир вертится вокруг него. Типичный мажор. Сноб. Циник.

Так кажется на первый взгляд.

На второй — парень, задыхающийся в золотой клетке отцовских ожиданий. Ненавидит фальшь своего круга, но не знает, как из него выбраться. Втайне мечтает об архитектуре, а не о папином бизнесе. И больше всего на свете боится, что без фамильных миллионов он — никто.

Элеонора Карловна Завьялова, 66 лет

Вдова ресторатора, бывший директор гимназии на пенсии. Обожает внука-мажора, но считает, что ему нужна «девушка с огнём, а не очередная инстаграм-модель». Тайно мечтает о правнуках и домашней выпечке вместо ресторанных десертов.

Вера Павловна Полякова, 68 лет

Бывшая преподавательница литературы, вдова, живёт скромно. Острый язык, читает романы Джейн Остин и искренне верит, что её внучка заслуживает «мистера Дарси». Подруга Элеоноры со студенческих времён — когда-то они обе влюбились в одного профессора и чуть не поубивали друг друга, а потом стали неразлучны.

Глава 5

ВАСИЛИСА

Машина Элеоноры Карловны оказывается не просто транспортом, а капсулой для перемещения в другую реальность. Внутри пахнет не елочкой-вонючкой и чужим потом, как в такси, а новой кожей и едва уловимым, дорогим парфюмом. Я сижу на заднем сиденье, вжавшись в мягкую обивку, и чувствую себя контрабандой. Бабуля рядом, с ногой, вытянутой на специальную подушечку, смотрит в окно с видом королевы, обозревающей свои владения.

Дорога плавно перетекает из серого городского асфальта в изумрудный пригородный пейзаж. Деревья становятся выше, дома — больше, заборы — неприступнее. Наконец, мы сворачиваем к гигантским кованым воротам, которые беззвучно разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию, где действуют свои собственные законы гравитации.

Шелест шин по мелкому гравию становится единственным звуком в этом царстве покоя. Я сглатываю. Особняк не просто большой. Он огромный, под стать самолюбию его владельцев. Белоснежный, с колоннами и панорамными окнами, в которых отражается идеальный сосновый бор. Мысли услужливо прикидывают ценник на такую недвижимость, и глаз начинает предательски дергаться.

Водитель, молчаливый мужчина в костюме, открывает нам двери. Воздух здесь другой. Густой, чистый, пропитанный запахом сосен, свежескошенной травы и денег. Очень больших денег.

— Я помогу вам, Вера Павловна, — предлагает водитель.

— Васенька, будь моей опорой, дитя мое, — бабуля опирается на подставленный костыль и протягивает руку мне.

Подхватываю ее под локоть, и мы начинаем медленное, торжественное восхождение по гранитным ступеням к входной двери, которую словно сняли с декораций к фильму про Людовика XIV.

Элеонора Карловна встречает нас в холле. Настоящий генерал в юбке и жемчугах. Идеальная осанка, безупречная укладка, пронзительный взгляд.

— Верочка, наконец-то! — она обнимает бабушку, насколько это позволяет гипс. — Ужасно выглядишь. Тебе срочно нужен мой бульон и полный покой.

— Элеонора, дорогая, ты как всегда, само очарование, — парирует бабушка, и они обмениваются улыбками.

Я стою чуть позади, быстро стягиваю свои потрепанные кеды и ставлю их на белоснежный коврик. Мои кеды выглядят на этой роскоши как два грязных голубя на свадебном торте. Пальцы судорожно сжимают ручку нашего старенького клетчатого чемодана. Я ощущаю себя пылинкой, случайно залетевшей в операционную.

— Василиса, не стой столбом, — командует Элеонора Карловна. — Проходи. Альфред занесет вещи.

— Спасибо, я сама, — упрямо выдыхаю, подхватывая оба чемодана. Один весит тонну. Бабушка взяла с собой половину своей библиотеки.

Кряхтя, тащу их через холл в гостиную размером с наш школьный спортзал. Высоченные потолки, камин, в котором можно зажарить целого быка, и диван, обитый белоснежной, нежной на вид тканью, на которую страшно дышать.

И на этом диване, развалившись с ленивой грацией хищника, сидит он.

Тот самый. ПрЫнц на черном «Гелендвагене». Идиот с перекрестка.

Он закинул босые ноги на полированный столик. Этот столик из какого-то редкого дерева стоит, наверное, как три моих годовых зарплаты курьера, а он на него ноги закинул.

Варвар.

На нем серая футболка, идеально обрисовывающая широкие плечи, и спортивные штаны. Он скучающе водит пальцем по экрану телефона.

Мои руки разжимаются сами собой. Чемоданы с глухим стуком падают на мраморный пол. Грохот от удара оглушительной волной расходится по гостиной.

Мажор медленно поднимает голову. Его взгляд скользит по бабушкам, потом цепляется за меня. Сначала равнодушно, потом с легким недоумением. Взгляд ползет по моим растрепанным волосам, спускается по вытянутой футболке, задерживается на секунду на моих босых ногах на холодном мраморе.

А потом его глаза расширяются.

Ленивая поза мгновенно исчезает. Он садится прямо, словно его током ударило, и в его взгляде вспыхивает узнавание, смешанное с таким отвращением, будто он увидел таракана, ползущего по его безупречному белому дивану.

Воздуха вдруг становится меньше. Горло перехватывает спазм, а по спине, вдоль позвоночника, сбегает неприятно-холодная капля пота. Кончики пальцев немеют. Хочется тут же спрятать босые ноги под джинсы, хотя я никогда в жизни их не стеснялась. Под его взглядом я чувствую себя голой. И не в хорошем смысле.

— Ты, — цедит сквозь зубы.

— Ты, — эхом отзываюсь, чувствуя, как щеки обдает горячей волной.

Камикадзе из трущоб. Его слова до сих пор отдаются в ушах.

— Егор, — вклинивается Элеонора Карловна директорским тоном. — Познакомься. Это Василиса, внучка и компаньонка Веры Павловны на время ее реабилитации. Она будет жить с нами.

Егор переводит взгляд с меня на свою бабушку. На его лице шок сменяется яростью. Он медленно встает. До неприличия высокий и широкоплечий. Я непроизвольно делаю полшага назад.

— Что ЭТО здесь делает? — он указывает на меня пальцем, как на нежелательное насекомое.

— Егор! — отрезает Элеонора.

— Нет, вы издеваетесь? — делает шаг в нашу сторону, и я невольно отступаю еще дальше. Голос его становится ниже, сдавленным от ярости. — Ба, мы же договаривались. Ты сказала, что в этом доме не будет никого, кроме нас. Что это мое наказание, моя ссылка. Какого черта здесь делают посторонние?

ПрЫнц переводит взгляд на меня, и в нем столько презрения, что хочется съежиться и провалиться сквозь этот проклятый мрамор.

— Ты обещала никаких женщин. Никаких проблем. А ЭТО... — он запинается, ищет слова. — Это ходячая катастрофа! Городская сумасшедшая, которая бросается под машины, а потом швыряется деньгами!

— Ах, так вы знакомы! — вздыхает моя бабуля, картинно опираясь на костыль. Глаза ее сияют неподдельным восторгом. — Какая прелесть! Мир так тесен! Васенька, почему ты не сказала, что встретила такого очаровательного молодого человека?

Очаровательного? Я смотрю на перекошенное от злости лицо Егора и с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться в голос. Или не заплакать. Еще не решила.

— Мы столкнулись на дороге, бабуль, — чеканю, глядя прямо в его сощуренные глаза. — В буквальном смысле. Егор решил, что правила дорожного движения написаны для плебеев.

— Она поцарапала мне машину! — взрывается он.

— А ты чуть не отправил меня на тот свет! — огрызаюсь я. — Думаю, царапина на твоем ведре с болтами является справедливой ценой за мою пока еще целую шею.

— Ведре с болтами?! — его голос взлетает на октаву выше.

— ТИХО! — голос Элеоноры Карловны заставляет замолчать даже птиц за окном.

Она подходит к Егору. Смотрит на него снизу вверх, но в ее позе столько власти, что он, кажется, становится меньше ростом. Сжимается под ее взглядом, как провинившийся школьник.

— Мое решение не обсуждается, — произносит она тихо. — Василиса и Вера Павловна остаются здесь. А ты, — тычет пальцем ему в грудь, — будешь вести себя прилично. Иначе твоя «работа по дому» превратится в каторгу. Ты меня понял?

Егор молчит. Только желваки ходят на скулах. Он смотрит на меня с такой ненавистью, будто я лично украла его будущее, сожгла его дом и съела его любимую собаку.

— Я этого не понимаю, — глухо выдавливает, обращаясь скорее к потолку, чем к кому-то конкретно. — Я думал, в этом доме не будет ни души. А теперь тут... гости. Если Вере Павловне нужна сиделка, почему не нанять профессионала? Зачем тащить сюда... ЕЁ?

— Василиса гораздо лучше, — невозмутимо заявляет Элеонора. — У нее есть то, чего нет ни у одной сиделки. Мое доверие.

Она разворачивается ко мне, и выражение ее лица смягчается.

— А теперь к делу. Вера, с твоей ногой таскаться по лестницам — безумие. Я распорядилась приготовить для тебя гостевую спальню на первом этаже. Там и ванная комната рядом, и выход на террасу. Свежий воздух, солнце, покой.

— Ах, Элеонора, ты так заботлива, — начинает было бабушка, но Элеонора поднимает руку.

— Не обсуждается. Твое дело — отдыхать и восстанавливаться. Василиса, пойдем, я покажу твою комнату.

Завьялова разворачивается и направляется к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Бабуля, оставшись в гостиной, бросает на меня быстрый, торжествующий взгляд и едва заметно подмигивает. Я застываю на секунду, переваривая этот жест.

Стоп. Она что, специально?..

Нет, не может быть. Моя бабушка не стала бы меня так подставлять. Или стала бы?

Похоже у меня развивается паранойя...

Проходя мимо застывшего столбом Егора, я буквально физически ощущаю его взгляд, буравящий мне спину. Кожу покалывает, как от разряда статического электричества. Волосы на затылке встают дыбом, реагируя на невидимую угрозу. Каждый мой шаг по мраморному полу отдается эхом в тишине.

Мы поднимаемся на второй этаж, в длинный светлый коридор с рядом одинаковых дверей. Паркет здесь тоже идеальный, не то что наш скрипучий в хрущевке. На стенах висят картины, которые, наверное, стоят как квартира в центре Москвы.

— Вот, — Элеонора Карловна распахивает одну из дверей. — Я подумала, тебе нужно будет место для занятий, так что выбрала комнату потише. Здесь окна выходят на бор, а не на бассейн. Меньше шума.

Заглядываю внутрь. Светлая, просторная комната с огромной кроватью под белоснежным пуховым одеялом. У окна стоит письменный стол из светлого дерева, на нем уже примостилась настольная лампа. Просто идеально для моих ночных занятий и онлайн-пересдач.

— Спасибо, Элеонора Карловна, — говорю я, и в голосе проскальзывают искренние нотки. — Это очень кстати. Перед отъездом я успела написать профессору, он пошел навстречу и разрешил пересдать античную литературу онлайн.

— Отлично, — в уголках ее губ мелькает тень улыбки. — Образование — это то, чего у тебя никто не отнимет. Здесь тебе никто не помешает.

И в этот момент снизу доносится тяжелый, злой топот. Егор поднимается по лестнице. Босые ступни глухо бьют по ступенькам. Он не смотрит на нас, идет прямо, как танк, напролом.

Подходит к двери, которая находится точно напротив моей.

Наши взгляды встречаются. Между нами всего несколько метров пустого пространства, но в воздухе словно потрескивает от невидимых искр. Его глаза темные, почти черные от ярости. Губы сжаты в тонкую линию.

Поднимаю подбородок выше, будто это единственное, что сейчас удерживает мою гордость на месте. Взгляд остаётся намертво прикован к нему, и пусть он хоть лопнет от злости, но я не отвожу глаз.

Егор резко распахивает дверь своей комнаты, заходит внутрь и захлопывает её с такой силой, что звук разносится по коридору, словно удар в барабанную перепонку. Внизу, едва уловимо, доносится слабый вскрик бабушки — слишком театральный, чтобы быть настоящим.

— Ну вот и устроились, — удовлетворенно говорит Элеонора Карловна, будто ничего не произошло. — Чувствуйте себя как дома, Василиса. Обед в час. Одевайся свободно, без формальностей.

Она легко касается моего плеча и уходит. Ее бесшумные шаги по лестнице звучат для меня как победный марш.

Я остаюсь одна в коридоре. Смотрю на закрытую дверь напротив. За ней гробовая тишина. Но я чувствую его присутствие, как чувствуют приближение грозы.

Медленно захожу в свою комнату и тихо прикрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза. Грудную клетку сотрясают частые, нервныеудары. Руки мелко дрожат.

Что же это было?

Вся ситуация кажется нереальной. Абсурдной. Я, бедная студентка-курьер, заперта на три недели в особняке с мажором, который ненавидит меня всеми фибрами своей избалованной души. Мы будем жить в комнатах напротив друг друга. Видеться каждый день. Пересекаться в коридоре, на кухне, за обеденным столом.

Бабушку стратегически разместили на первом этаже, как королеву в штабе, подальше от линии огня. А меня забросили на передовую, в окоп, прямо напротив вражеского генерала.

Меня пригласили не в гости. Меня бросили на поле боя.

И до меня наконец доходит, кто в этой войне пешка.

Добро пожаловать в ад, Вася. Ад с видом на сосновый бор, мраморными полами и личным цербером напротив.

Глава 6

ВАСИЛИСА

Ночь в чужой постели проходит тревожно. Я проваливаюсь в сон, как в вязкий кисель, а просыпаюсь от непривычной, давящей тишины. За окном не ревут сирены, не лает соседский шпиц, не громыхает мусоровоз. Только сосны шелестят так умиротворяюще, что хочется немедленно встать и пойти кому-нибудь нахамить для восстановления душевного равновесия.

Кровать подо мной напоминает не матрас, а какое-то зефирное облако. Я вытягиваю руки, ноги, слыша, как хрустят позвонки, и понимаю, что отчаянно, до дрожи в коленках, нуждаюсь в кофе. Мой единственный утренний ритуал, единственная константа в вечной суматохе.

Натягиваю первое, что выпадает из чемодана: старые, выцветшие джинсовые шорты с торчащими нитками и растянутую футболку с дурацким принтом кота-астронавта. Не для парада приехала. Я здесь в роли бесплатного приложения к бабушкиной сломанной ноге.

Босые ступни касаются холодного паркета, и я на цыпочках крадусь из комнаты. Взгляд цепляется за дубовую дверь напротив, молчаливую и угрожающую, ведь за ней спит моё личное чудовище. Прислушиваюсь, но в ответ звенит тишина. Видимо, местные прЫнцы предпочитают дрыхнуть до обеда, переваривая вчерашние унижения.

Спуск по беззвучной лестнице превращает каждый мой шаг в кощунственное вторжение в этот храм покоя и денег. Возникает ощущение, будто я мешок с картошкой, который по ошибке доставили в Лувр.

Гостиную внизу пронзают золотые солнечные лучи, заставляя пылинки танцевать в воздухе и оседать на мебель, настолько массивную, словно ее выковали из цельного чугунного моста.

И на этом мосту, а точнее, на белоснежном диване, развалился он.

Егор.

Босые ноги вытянуты на полированном журнальном столике, как будто это его личная подставка для отдыха, а длинные ступни, кажется, нарочно демонстрируют абсолютное безразличие к чужому имуществу. На столе рядом с ним стоит вазочка с фисташками, из которой он лениво достает орехи, вскрывает скорлупу с негромким щелчком и, не утруждая себя взглядом, отправляет её прямо на пол, словно это не требует ни извинений, ни объяснений.

Варвар. Дикарь в брендовых спортивных штанах.

Его увлеченность телефоном дает мне несколько секунд, чтобы впитать картину. Волосы взъерошены после сна, на лице — тень щетины, которая делает его не таким смазливым, как вчера. Футболка обтягивает широкие плечи и руки, на которых проступают вены. От него даже на расстоянии веет какой-то ленивой, хищной силой.

Делаю шаг в сторону кухни, стараясь быть невидимкой.

— А вот и служба доставки, — раздается за спиной его ленивый, бархатный голос.

Замираю, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику, и медленно оборачиваюсь.

Его взгляд, оторвавшийся от телефона, лениво скользит по мне, словно он изучает экспонат в музее. Сначала он цепляется за мой растрепанный пучок, затем с неохотным вниманием перемещается на футболку с котом, будто пытается понять, насколько нелепой может быть моя одежда. Глазами задерживается на голых ногах, и наконец останавливается на босых ступнях, как будто это финальный штрих в его картине презрения. Один уголок его губ поднимается в кривой ухмылке, от которой я чувствую себя так, будто меня вежливо, но безжалостно размазали по полу.

— Раз уж ты на ногах, будь добра, прибери здесь, — небрежно машет рукой в сторону ореховой катастрофы. — Прислуга сегодня что-то не торопится.

Кровь ударяет в голову горячей волной. Служба доставки. Прислуга. Он даже не пытается завуалировать оскорбление.

Невольно сжимаю руки в кулаки. Делаю глубокий вдох, пытаясь удержать на лице маску безразличия.

— Кажется, у тебя руки не сломаны, — цежу сквозь зубы.

Мажор откладывает телефон и садится, упираясь локтями в колени. Теперь он смотрит на меня в упор, и в его взгляде появляется насмешливое любопытство.

— Руки у меня для другого. А для грязной работы есть специально обученные люди. Или… — он делает паузу, растягивая слова, как жвачку. — Благотворительные проекты моей бабушки. Я все пытаюсь понять, кто ты. Компаньонка по вызову? Приживалка? Или просто заблудившаяся сиротка, которую Элеонора решила облагодетельствовать?

Он бьет точно в цель, в самое уязвимое место. В мой статус бедной родственницы в этом дворце.

Горло сжимает спазм. Хочется развернуться и высказать ему все, что я думаю о нем, его манерах и его родословной. Но я смотрю в его самодовольные глаза и понимаю: он этого и ждет. Хочет, чтобы я сорвалась, закатила истерику, показала свою «плебейскую» натуру.

Нет, не дождется.

Расправляю плечи, изображаю на лице самую милую, самую покорную улыбку, на которую только способна.

— Конечно, сейчас все уберу.

Его брови удивленно ползут вверх. Он явно не ожидал такого ответа. На его лице проскальзывает тень разочарования, которая тут же сменяется торжествующей гримасой. Победитель.

Разворачиваюсь и иду к хозяйственному шкафу у лестницы. Внутри, среди арсенала чистящих средств, находится изящный веник и совок, больше похожие на реквизит для фотосессии.

Возвращаюсь в гостиную. Егор наблюдает за мной, откинувшись на спинку дивана, как падишах, созерцающий танец наложницы. В его взгляде сквозит самодовольство. Он уже предвкушает мое унижение, уже смакует победу.

Начинаю медленно подметать. Скрежет веника кажется единственным звуком во вселенной. Собираю каждую скорлупку и крошку, старательно обходя его длинные, небрежно вытянутые ноги. Егор лениво ставит ступни со столика на пол, освобождая мне пространство.

Собрав весь мусор в совок, выпрямляюсь.

— Готово, — говорю все с той же приторно-сладкой улыбкой.

— Молодец. Можешь взять орешек, — кивает на вазочку. — Заслужила.

Приближаюсь к нему, делая вид, что направляюсь к мусорному ведру на кухне. Его холодные глаза скользят вверх, встречаясь с моими, и в этом взгляде столько неприкрытого высокомерия, что хочется рассмеяться или швырнуть в него ближайшую кастрюлю.

— Знаешь, — шепчу заговорщицки, наклоняясь к нему. — Бабушка учила меня, что нельзя разбрасываться вещами. Особенно едой. Все нужно возвращать на свое место.

Расстояние между нами сокращается до считанных сантиметров. Я почти нависаю над ним, и внезапно в ноздри ударяет его запах. Не вчерашний дорогой парфюм, а что-то другое. Простое. До одури мужское. Запах чистой кожи, свежего белья и едва уловимый аромат хорошего мыла. Что-то глубинное, первобытное, от чего на долю секунды в легких заканчивается воздух. Так, Вася, соберись!

Его лицо выражает недоумение. Он приподнимает одну бровь, явно не понимая, к чему я клоню.

И в этот момент я плавно, одним отточенным движением, переворачиваю совок ему на колени.

Россыпь фисташковой скорлупы и пыли с сухим шуршанием осыпается на его серые спортивные штаны. Несколько скорлупок отскакивают на белоснежную обивку дивана.

Время на секунду замирает.

Его рот приоткрывается. Глаза, до этого лениво-насмешливые, становятся круглыми от шока. Он смотрит то на свой пах, теперь украшенный мусором, то на меня. На его лице отражается полное неверие.

— Приятного аппетита, — произношу громко и отчетливо, выпрямляясь во весь рост.

Разворачиваюсь на пятках и, не оглядываясь, иду в сторону кухни. Спиной чувствую, как шок на его лице сменяется яростью. Я почти физически ощущаю волну гнева, которая исходит от него. Сердце колотится в груди, как сумасшедший барабан, но это стук адреналинового триумфа.

— Ты… — доносится мне в спину глухой, задушенный голос. — Ты высыпала мусор… мне на штаны?

В его тоне столько оскорбленного недоумения, будто я только что плюнула в священную реликвию. Для него случившееся равносильно крушению мироздания. Нарушение всех законов вселенной, в которой люди вроде меня должны стелиться перед людьми вроде него.

Раздается резкий шорох. Он вскакивает с дивана так стремительно, что скорлупки разлетаются во все стороны.

— Да я тебя… — его голос срывается на хрип, полный такой неприкрытой ярости, что по спине пробегает холодок. — Я тебя в асфальт закатаю на том проклятом перекрестке!

Отлично. Теперь Элеонора Карловна точно узнает, что её «благотворительный проект» начал войну на её территории.

Ну и плевать.

Не оборачиваюсь. Просто победно вскидываю руку со средним пальцем в воздух, и скрываюсь за дверью кухни.

Значит, война.

Что ж, первое сражение я, кажется, выиграла.

Глава 7

ВАСИЛИСА

Утро встречает меня ароматом свежеобжаренных зерен и предчувствием грандиозной катастрофы. Я стою на кухне Элеоноры Карловны, больше похожей на пульт управления межгалактическим крейсером, чем на место для варки борща. Кофемашина сияет хромированными боками, отражая мой сонный вид и воинственный блеск в глазах.

Вчерашняя победа с орешками до сих пор греет душу, словно глоток горячего шоколада в промозглый день. Конечно, я понимаю, что ответка прилетит. Егор Завьялов не из тех, кто подставляет вторую щеку, если ему на первую высыпали мусор. Но пока счет один-ноль в мою пользу, и это чертовски приятно.

Тяжелые шаги по мрамору заставляют меня выпрямиться. Егор вваливается в кухню ровно в тот момент, когда я настраиваю помол. От него пахнет кедром, бергамотом и бесконечным, невыносимым самомнением. Он не идет — несет свое тело в пространстве так, будто каждый атом кислорода обязан ему за аренду.

На нем только черные спортивные штаны, сидящие опасно низко на бедрах. Никакой футболки. Голый рельефный торс, на котором кубики пресса прорисованы четче, чем мои планы на жизнь. Широкие плечи, узкая талия, эта идеальная V-образная линия, которую так любят фотографировать для обложек глянцевых журналов.

Стараюсь не смотреть ниже его подбородка, но предательский взгляд сам собой соскальзывает по гладкой коже, по дорожке темных волос, исчезающей за резинкой штанов. Щеки мгновенно заливает краска. Проклятье. Мое тело меня предает.

— Эй, курьерша, — бросает он, не утруждая себя приветствием. Голос у него после сна хриплый, густой, как патока, и это раздражает еще сильнее, потому что звучит до неприличия сексуально. — Хватит пялиться на мои мышцы, ты их не заслужила.

Оборачиваюсь к нему, сжимая в руке холдер с такой силой, будто это рукоять меча.

— Твое самомнение скоро вытеснит нас всех из этого дома, — чеканю каждое слово. — Я просто пытаюсь понять, сколько времени тебе понадобится, чтобы надеть одежду в приличном обществе.

Завьялов хмыкает, усаживаясь на высокий барный стул. Его поза — воплощение ленивой грации хищника, который знает, что находится на вершине пищевой цепочки. Он барабанит длинными пальцами по полированному дереву столешницы, и я невольно отмечаю, какие у него красивые кисти. Руки человека, который никогда не держал ничего тяжелее айфона последней модели.

— Приличное общество — это моя бабушка, — щурится, глядя на меня в упор. — А ты здесь для сервиса. Так что сделай мне двойной эспрессо на миндальном молоке. Температура пены — ровно шестьдесят пять градусов. Сверху присыпь корицей. И не дай бог он будет горчить. Я чувствую малейшее отклонение в экстракции.

О, как мы заговорили. Бариста-самоучка в пятом поколении. Кофейный сомелье со стажем две недели.

— Желание господина — закон для прислуги, — приседаю в издевательском реверансе, едва не задевая краем своей растянутой футболки край плиты.

Ухмыляется, ничего не отвечая, и с демонстративной небрежностью берется за телефон, лениво прокручивая ленту, будто меня и вовсе нет. Я для него не человек, а часть обстановки — что-то вроде стула или кофемашины на заднем плане.

Ну что ж, игра началась. Посмотрим, кто выдержит дольше.

Я приступаю к магии. Кофемашина послушно урчит, наполняя кухню божественным ароматом. Перемалываю зерна, утрамбовываю таблетку в холдере с профессиональной точностью. Тонкая струйка густого, темно-золотистого крема наполняет маленькую чашку. Совершенство. Миндальное молоко под паром превращается в шелковую, глянцевую пену идеальной консистенции. Я бариста со стажем, работала в трех кофейнях, и этот кофе мог бы стать лучшим в его никчемной, избалованной жизни.

Если бы не одна маленькая деталь.

Достаю из шкафчика баночку. Вчера вечером, пока все спали, я провела небольшую ревизию специй. Красный кайенский перец самого тонкого помола выглядит почти идентично коричной пыли. Почти.

Открываю крышку. Острый, въедливый запах щекочет ноздри. Пульс учащается, а к кончикам пальцев прилипает влага. Я понимаю, что иду на огромный риск. Затея граничит с чистым безумием. Если Элеонора Карловна узнает, меня выставят отсюда быстрее, чем можно сказать «саботаж».

Но образ Егора, который унижал меня, швырял мне деньги как нищенке, всплывает перед глазами. И рука сама тянется к баночке.

Щедро, от всей души, посыпаю белоснежную пенку «корицей». Красноватая пыль ложится изящным, почти художественным узором. Красота, достойная нельзяграма. Красота, которая через минуту превратится в персональный ад для одного мажора.

Ставлю чашку перед ним на блюдце. Наши пальцы случайно соприкасаются на холодном фарфоре. Короткая искра пробегает по моей руке до самого плеча. Жар от его кожи кажется невозможным. Егор замирает, откладывая телефон. Его зрачки на мгновение расширяются, превращая радужку в узкое кольцо вокруг бездны.

Мы замолкаем и смотрим друг на друга. Воздух между нами натягивается, как струна.

— Ваш кофе, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он берет чашку, и я замечаю, как напряглись мышцы на его предплечье. Красивые руки с длинными пальцами. Черт. Сосредоточься, Вася.

Егор делает глубокий вдох, втягивая аромат. Его ноздри трепещут. Глаза прикрываются на секунду в удовольствии. Потом он прищуривается, глядя на меня поверх фарфорового края, словно пытается просканировать мои мысли, добраться до самой сути. В его взгляде на долю секунды мелькает подозрение.

В груди на мгновение становится пусто. Все. Сейчас раскусит. Сейчас откажется пить. Или, что еще хуже, заставит меня сделать глоток первой, как в средневековых фильмах про отравителей.

Но нет.

Искушение перед идеально приготовленным напитком и собственное высокомерие побеждают. Он уверен, что я не посмею. Уверен, что он здесь главный.

И эта его уверенность сейчас сгорит синим пламенем.

Егор подносит чашку к губам. Делает уверенный глоток.

Я задерживаю дыхание, считая удары собственного сердца. Раз. Два. Три.

Лицо Егора меняется, как в замедленной съемке. Сначала на нем застывает выражение почти религиозного блаженства — глаза закрываются, губы расслабляются. Секунда. И это блаженство сменяется первобытным ужасом.

Кожа приобретает пугающий пунцовый оттенок, стремительно переходящий в свекольный. Глаза распахиваются так широко, что, кажется, сейчас выкатятся из орбит. Наполняются слезами. Вены на шее вздуваются.

— Кхм… а-а-а-а! — он выплевывает остатки кофе обратно в чашку, но поздно.

Слишком поздно.

Капкан захлопнулся. Пожар внутри него уже начался, и его не потушить.

Егор вскакивает так резко, что опрокидывает тяжелый дизайнерский стул. Грохот дерева о мрамор сливается с его задушенным, хриплым воплем. Он хватает ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. Его кадык ходит ходуном, он пытается что-то сказать, но из груди вылетает лишь свист, похожий на звук уходящего пара из неисправного котла.

Лицо становится мокрым от слез и пота. Он царапает горло пальцами, словно пытается вырвать оттуда огонь.

— Во…ды… — наконец выдавливает, указывая дрожащим пальцем на кран.

Потом хрипит, упираясь руками в столешницу и глядя на меня горящими от слез и ярости глазами:

— Полякова… ты что… совсем дикая? Из какой подворотни ты вылезла? У нас так… даже крыс… не травят!

Я стою, прислонившись к противоположной столешнице, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этим представлением с невозмутимостью буддийского монаха. Снаружи — сама невинность. Внутри меня все танцует джигу и запускает фейерверки. Дофамин бьет в голову, как игристое.

— Ой, кажется, я перепутала баночки, — произношу, разглядывая свои ногти. — Какая досадная, непростительная оплошность. Должно быть, это из-за раннего подъема. Знаете, мы, представители низших классов, не привыкли к комфорту и часто путаем специи. Особенно когда они так похожи по цвету.

Завьялов бросается к раковине, жадно глотая воду прямо из-под крана. Его кашель сотрясает стены кухни, отражается эхом от мраморных поверхностей. Он фыркает, разбрызгивая воду, и пытается буквально вымыть язык пальцами.

Проклятия, которые он пробует выговорить между глотками и приступами кашля, становятся для меня лучшей музыкой этого утра. Лучше любого топ-чарта. Лучше симфоний Моцарта, которые так любит моя бабуля Вера Павловна.

Наконец он отрывается от крана, весь мокрый, красный, трясущийся. На его торсе блестят капли воды. Волосы растрепались. Он выглядит так, словно только что пережил стихийное бедствие.

— Считай это объявлением войны, Полякова! — рычит, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Войны!

Глаза у него красные, влажные, но в них горит такой дикий азарт, такая ярость, что по моим рукам бегут колючие искорки.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Сокращает дистанцию до минимума. От него теперь пахнет не только кедром и бергамотом, но и жгучим перцем. Странная, дурманящая смесь.

Нависает надо мной, заставляя задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Блокирует пути к отступлению, упираясь ладонями в столешницу по обе стороны от меня. Я оказываюсь в ловушке из его рук, тела и запаха.

— Ты хоть представляешь, что я с тобой сделаю? — шепчет, наклоняясь к моему уху.

Его дыхание, все еще горячее и острое, обжигает чувствительную кожу на шее. Колени предательски слабеют. Между ног пульсирует неуместное тепло.

Что со мной не так? Почему меня заводит этот высокомерный, невыносимый мажор?

— Жду с нетерпением, — бросаю ему прямо в губы, хотя голос дрожит.

Его зрачки расширяются еще сильнее. Взгляд падает на мои губы. Задерживается там. Пространство между нами сжимается, давит, мешая дышать.

Мы стоим так близко, что я чувствую жар, исходящий от его голого торса. Вижу каждую каплю воды на его коже. Чувствую, как напряглись его мышцы. Наша игра перешла на новый уровень. Теперь это открытый вызов. Объявление войны.

И я готова принять его, даже если в итоге сгорю в этом пламени сама.

Егор резко отстраняется, словно его ударило током. Вылетает из кухни, на ходу вытирая лицо ладонью. Его шаги гулко отдаются по мраморному полу, потом раздается хлопок двери наверху.

Я остаюсь одна. Слышен только гул холодильника и стук моего собственного сердца. Смотрю на брошенную чашку, мокрые следы на столешнице и опрокинутый стул.

Мои руки дрожат — мелко, едва заметно, но этому дрожанию явно не хватает страха, чтобы оправдать себя. Это адреналин. И еще что-то, что застряло в груди, как заноза. Что-то от того, как близко было его лицо, от того, как аромат его кожи заполнил все пространство между нами, от того взгляда, что скользнул по моим губам, будто невидимая рука.

На какую-то жалкую долю секунды, когда его голос задел мое ухо, вместо того чтобы оттолкнуть его, мне вдруг захотелось притянуть ближе. Узнать, каковы его губы на вкус, дотронуться до них, провести пальцами по этим идеальным линиям пресса, почувствовать силу, с которой его пальцы обхватят мою талию.

Тьфу, Вася! Соберись, немедленно!

Он враг. Горячий, полуголый, пахнущий как гребаный эдемский сад, но враг. Мажор, который смотрел на меня как на прислугу. А реакция моего тела — всего лишь химия. Гормоны. Инстинкт размножения, который не разбирается в социальных статусах.

Ничего личного.

Выпрямляюсь, приглаживаю футболку, собираю волосы в пучок покрепче. На губах играет торжествующая улыбка, которую я не могу сдержать.

Второй раунд за мной, мажор.

Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Глава 8.1

ЕГОР

Мой язык официально объявил независимость и покинул чат. Он превратился в кусок обгоревшего гипсокартона, который я безуспешно пытаюсь реанимировать ледяными сливками прямо из пакета. Кайенский перец — это не приправа, это орудие массового поражения в руках городской партизанки.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу панорамного окна в своей комнате. В горле полыхает филиал ада, а в голове зреет план кровавой мести. Я, Егор Завьялов, человек, который разгонял скуку на закрытых вечеринках Монако, только что был унижен девчонкой в футболке с котом-астронавтом.

Унижен. И, что самое паршивое, заинтригован.

Её взгляд в тот момент, когда я горел заживо, был полон такого искреннего триумфа, что на секунду я даже забыл, как дышать. И дело было не только в перце. В этой курьерше огня больше, чем во всех моделях из моей телефонной книги вместе взятых. Те были как диетические хлебцы — красиво упакованы, но на вкус как пенопласт. А Полякова... она как этот чертов перец. Обжигает до слез, но хочется еще.

— Егор! — голос бабушки Элеоноры доносится с первого этажа, прерывая мои мазохистские раздумья. — Хватит любоваться своим прессом в зеркале, у нас забился слив в садовом фонтане! Альфред уехал за продуктами, так что твой выход, мой юный реставратор.

Рычу в пустоту. Наказание продолжается.

Оставшуюся часть дня я провожу в самом унизительном положении, какое только можно представить для наследника империи. Я стою на коленях в грязи у фонтана, пытаясь выковырять из трубы какую-то слизистую дрянь. Солнце печет затылок, пот катится по спине, и с каждым движением гаечного ключа я чувствую, как мои мышцы наливаются усталостью.

В какой-то момент наклоняюсь ниже, чтобы достать застрявший комок листвы, и вижу свое отражение в мутной воде. Лицо в грязных потеках, волосы слиплись от пота, руки по локоть в иле. Не наследник империи, а чумазый работяга. Обычный человек, который не стоит ни копейки без папиных денег и бабушкиных связей.

На смену привычной злости приходит пустота. Я заперт не просто физически в этом доме, а в безвыходной ловушке между навязанной мне ролью и тем, кем отчаянно хочу стать.

— Эй, мастер! — голос Поляковой разносится с террасы. — Не перетрудись, а то вдруг еще одна баночка с «корицей» случайно откроется от твоего тяжкого вздоха.

Её слова бьют не по гордости. Они бьют по свежей ране, которую я только что себе вскрыл, глядя в эту проклятую воду. Потому что она видит меня именно таким — жалким, униженным, беспомощным. И смеется.

Разворачиваюсь, вытирая пот предплечьем. Она сидит рядом со своей бабушкой. На ней эти дурацкие короткие шорты, и когда она наклоняется, чтобы поправить подушку, моя челюсть непроизвольно сжимается.

Где-то на периферии зрения постоянно мелькает она. Василиса. Я чувствую её взгляд на своей спине. Ощущаю его почти физически, как прикосновение теплой ладони. Она смотрит, как играют мышцы на моих плечах, как я вытираю пот. Я знаю это. Чувствую, как в воздухе между нами сгущается электричество.

— Занимайся своей литературой, Полякова! — кричу в ответ, не оборачиваясь. — А то пересдачу завалишь и придется тебе до пенсии коробки на велосипеде возить.

— Уж лучше коробки, чем чужие капризы за бабушкин счет! — парирует она.

Эта девчонка методично уничтожает моё самолюбие, заставляя стискивать зубы до онемения в челюсти, так что к вечеру я остаюсь выжатым как лимон, злым как чёрт и насквозь пропахшим тиной.

Душ приносит облегчение, но не покой. Я лежу в темноте своей комнаты, глядя в потолок, и слушаю звуки за дверью. Шорох шагов, скрип половиц, приглушенный смех бабушек внизу. И её присутствие. Она прямо там, через три метра коридора.

В голове сам собой складывается план, простой до примитивности и оттого совершенно идеальный. Говорят, месть хороша холодной, но в моих обстоятельствах подойдет и просто грязная.

В полночь, когда дом погружается в сонную одурь, бесшумно выскальзываю из комнаты. В руках у меня мои «рабочие» кроссовки — те самые, в которых я сегодня штурмовал фонтан. Они покрыты слоем подсохшей грязи, пахнут тиной и выглядят как два дохлых енота.

Идеально.

На цыпочках подхожу к двери Василисы. Устанавливаю их прямо на пороге, под углом сорок пять градусов. Если она выйдет из комнаты в своей обычной манере — то есть со скоростью пушечного ядра — она гарантированно зацепится за эти «артефакты» моего трудового дня.

Представляю, как она спотыкается, как ругается своим тихим шепотом, и на моих губах расплывается хищная ухмылка. Спи спокойно, курьерша. Завтрак будет по моим правилам.

Утро начинается с того, что я просыпаюсь раньше будильника. Азарт подстегивает лучше любого кофе. Быстро натягиваю домашние штаны, те самые серые, с которых вчера соскребал фисташки, и замираю у двери, прислушиваясь.

Жду.

Пять минут ожидания растягиваются в десять, превращаясь в маленькую липкую вечность, от которой сердце колотится где-то под самым горлом. Наконец, за дверью напротив раздаётся движение. Сонное бормотание сменяется скрипом шкафной дверцы, и вот уже тяжёлые шаги направляются прямо к выходу.

Пора.

Медленно нажимаю на ручку своей двери, рассчитывая время до секунды. Дверь Поляковой распахивается одновременно с моей.

— Да чтоб тебя… — слышу её вскрик.

Глухой удар о мои кроссовки. Звук споткнувшегося тела. Василиса вылетает, взмахнув руками, как подбитая птица. Её инерция огромна, глаза расширены от испуга, рот приоткрыт в немом «о-о-ой».

Я выхожу в коридор в тот самый миг, когда она теряет равновесие.

Всё происходит как в замедленной съемке. Она летит прямо на меня. Я инстинктивно выставляю руки, чтобы поймать этот снаряд.

Глава 8.2

Удар.

Василиса врезается в меня на полном ходу. Мои ладони смыкаются на её талии, удерживая от падения. Она впечатывается грудью в мой голый торс, и весь воздух из моих легких выходит с коротким хрипом.

Весь огромный мир вдруг теряет звуки и краски.

Она теплая. Намного теплее, чем я ожидал. От неё пахнет каким-то детским мылом, карамелью и сном. Её растрепанные и мягкие волосы щекочут мне подбородок. Мои пальцы тонут