Я сама тебе помогу.
Вероника Тушнова «Надо верными оставаться…»
К вечеру снег совсем разбушевался, перешел в яростную метельную круговерть. Вон в свете фонаря как снежные вихри выплясывают! Можно только представить, что сейчас на дорогах творится… И как теперь домой ехать? Страшно ведь. Тем более она водитель никчемный, хоть и права есть. И машина хорошая, новая. Но что с того, что она новая, от этого ее умение водить не улучшится. Привыкла уже, что Митя всегда за рулем.
Ася вздохнула, отошла от окна, уныло глянула в сторону рабочего стола. Еще посидеть, что ли? Может, пока она документами занимается, и метель поутихнет? Хотя чего себя уговаривать, ничуть она не поутихнет. Говорят, на пять дней такая зимняя радость в город пришла. Снег, ветер, метель, гололед. Получите и распишитесь. И ладно бы накануне выходных, но сегодня еще понедельник! Значит, всю неделю ездить как-то придется! Вот спрашивается, зачем они квартиру продали, когда за город в свой дом переезжали? Мешала она им, что ли? А все Митя со своей занудной прагматичностью – зачем нам эта квартира, все равно там жить не будем, только расходы лишние.
Зря она его послушала. Сейчас бы нырнула в метро и через полчасика в квартире была. В тепле, в уюте, в беззаботности. Хотя можно ведь и к маме поехать. Да, и это было бы очень правильно, наверное. Именно сейчас – к маме, когда ей там плохо одной.
Правильно. Так надо. Но не хочется. Бессовестно не хочется, не по-дочернему! Эгоистически не хочется! Да и маме так удобнее – переживать свое горе одной. Неделю назад всего папу похоронили. А мама слишком его любила, чтобы впустить в свое личное горе еще кого-то. Даже родную дочь. Нет, не поедет она к маме. Лучше домой к Мите.
Митя… Митя-а-а-а… Я к тебе хочу… Ты слышишь, как я хнычу сейчас, как мне плохо и страшно? Ну Ми-и-ить…
И вздрогнула, когда услышала, как ожил вызовом телефон. Надо же, услышал! Почувствовал! А что? Так и должно быть, и никакой мистики!
– Ты еще на работе? Когда домой собираешься? Я тут с ума схожу один. Не знаю уже, куда себя приспособить. Такая тоска, блин.
– Да конечно, я на работе, где ж еще! Сам же знаешь, тут полный завал. С папиными бумагами никак не разберусь. Только сейчас понимаю, что он один все дела на себе тащил, а мы с тобой в фирме были как не пришей кобыле хвост. Еще и ты ногу сломал – так некстати!
– Да уж, некстати – это еще мягко сказано. Я бы покруче сказал. Сижу теперь, как дурак, маюсь бездельем, себя грызу. Надо опорой тебе быть в трудное время, а я…
– Перестань. Ты же не виноват. Я ж не хотела тебя упрекнуть, что ты…
– Да я понимаю. Тем более уж такой надежной опорой я тебе никогда и не был. Ты ж у нас девушка такая, особо в опоре не нуждаешься.
– Я нуждаюсь, Мить. Очень нуждаюсь. Вот сейчас смотрю в папин раскрытый сейф, на эти папки с документами. Ну почему, почему он никогда нас особо не напрягал, почему сам на себе все тащил? А вдруг мы теперь так не сумеем? Вдруг развалим все его дело, а? Боюсь я.
– А ты не бойся. Ты же умная, ты хваткая. И характер у тебя мужской. Это я рядом с тобой всего лишь подкаблучник, а ты…
– Ну зачем ты так, Мить? Никакой ты не подкаблучник! Перестань, пожалуйста!
– Ладно, не буду. А ты когда приедешь, Ась?
– Когда, когда… Ты в окно сегодня вообще выглядывал? Там такая метель! Как ехать-то? Боюсь я. Ты ведь знаешь, какой из меня водитель.
– Да нормально ты водишь, не прибедняйся! Другое дело, что в пробках надолго зависнешь. А может, такси вызовешь, а?
– Ой, какой прекрасный совет! – не удержалась она от сарказма. – Надо же, как все просто! Ты думаешь, один такой умный, да? Я ж тебе объясняю: на улице метель жуткая, все занесло. Какое, к чертовой матери, такси? Если к утру приедет, и то хорошо!
– Ну да, я как-то не подумал. Тогда к маме езжай, я уж тут один как-нибудь.
– Нет. Я приеду. Все равно другого выхода нет. И надо же тебя ужином накормить. Ничего, все едут, и я поеду. Только скоро не жди.
– Понял. Давай аккуратнее там. Ты прекрасно водишь машину, я уверен в тебе!
– Ага. Спасибо на добром слове. Я тронута. Ну все, я собираюсь, пока.
Нажала на кнопку отбоя, отодвинула телефон, решительно постучала ладонями о столешницу – готова, готова! Ничего страшного, не надо бояться! Ты прекрасно водишь машину, Ася! Твой муж Митя уверен в тебе!
Быстро оделась, выключила компьютер, сунула бумаги в сейф, деловито закрыла его, позванивая ключами. И усмехнулась неловко – деловая, блин. Наследница отцовского дела, бизнесвумен решительная, а машину водить боится.
В коридоре было пусто и гулко. Прошла мимо закрытых дверей кабинетов, спустилась на первый этаж. Охранник дремал в своем закутке, но вскочил тут же, засуетился:
– Вас до машины проводить, Анастасия Ивановна?
– Не надо. Сама дойду. До завтра.
Вышла на крыльцо, поморщилась досадно – будто оплеуху получила от колкого снежного ветра. Прикрыв лицо козырьком ладони, быстро пошла к машине, плюхнулась на водительское сиденье, встряхнулась. Ничего, ничего! Жизнь такая! Все едут, и она поедет! Ничего…
И вздрогнула, услышав, как кто-то стукнул в окно. Кто это? Охранник все же решил ее проводить? Или ему сказать что-то надо?
Приоткрыла окно, глянула – нет, не охранник. Парень какой-то. И смотрит пристально так, будто с претензией.
– Вам чего? – спросила сердито, глядя на парня исподлобья. – Денег хотите попросить, что ли? Так я по понедельникам не подаю!
Он от ее грубости опешил слегка, моргнул растерянно. И сразу подумалось, будто она его знает. Лицо смутно знакомое, точно видела где-то. А может, показалось. Да и лица в темноте толком не разглядеть!
Хотела было закрыть окно, но парень спросил торопливо:
– Вы же Анастасия Ивановна Говорова, я правильно понимаю? Ведь это вы, да?
– Ну допустим, – ответила слегка озадаченно. – А что, мы разве знакомы?
– Нет, мы не знакомы. То есть это вы со мной не знакомы. Понимаете, мне очень надо с вами поговорить.
– О чем? Вы кто вообще?
– Меня зовут Григорий Говоров.
Он так значительно проговорил свое имя и так внимательно на нее посмотрел, будто требовал, чтобы она немедленно прониклась тем обстоятельством, что у них одинаковая фамилия. Хотя чем тут проникаться, интересно? Ну фамилия… Вполне себе распространенная.
– Говоров я, понимаете? – повторил он с нажимом.
– И что? Пусть будет Говоров. Мне ваша фамилия ни о чем не говорит. Я вас не знаю. Отойдите от машины, мне ехать надо!
– Да, вы меня не знаете. Но мне правда надо с вами поговорить. Я все объясню. Может, впустите меня в машину?
– Еще чего? С какой это стати? Может, вам еще номер моей банковской карты продиктовать?
– Да не нужна мне ваша карта. Я ж говорю, просто надо поговорить.
– Да кто вы вообще такой, чтобы я с вами разговаривала?
– Я… Я ваш брат, вот кто! – произнес он почти с отчаянием, и ей даже показалось, промелькнули в его голосе слезные нотки, как у обиженного ребенка.
И засмеялась нервно. Такой день был суетный, голова кругом идет, и в документах ни черта не разобралась, еще и непогода, и метель эта, и Митя ногу сломал, и впрямь ехать надо. А тут здрасьте вам, приехали! «Я ваш брат!» Еще и психов ей для полного счастья не хватало! Ну что это, а? Совсем ее этот ужасный день доконать решил?
Оборвала смех, проговорила почти злобно:
– Отойдите от машины, ну! Чего вы к ней припали, как к мамке родной? Отойдите! Ненормальный, что ли? Я сейчас охранника позову!
– Да вы не сердитесь. Я ж ничего плохого вам не хочу. Я же просто поговорить. Ведь ваш отец – Иван Васильевич Говоров, правильно? Он умер восемь дней назад? Завтра девятый день.
Она глянула на него ошалело и вспоминала вдруг: да, точно, она же его видела! На кладбище видела, когда с отцом прощались! И в церкви он был, когда отца отпевали. Стоял рядом с какой-то женщиной, она вся такая заплаканная была, едва на ногах держалась. Даже хотела у мамы спросить, кто это, мол. Но маме было так плохо, что все равно бы ничего не поняла, не услышала.
– Впустите меня, я очень замерз. Я так долго тут стоял, вас караулил, – почти проскулил парень, утирая лицо от растаявшего снега. А может, и не от снега. Может, от слез.
– Ладно. Садитесь, – произнесла неожиданно для себя миролюбиво. – Садитесь, сейчас все выясним. Тут явно какая-то ошибка, потому что у моего отца есть только один ребенок. Это я. Кто-то вам просто мозги запудрил. Сейчас во всем разберемся!
И сама понимала, что миролюбие ее происходило от уверенности, что все это не может быть правдой, что парень просто ошибся и надо ему объяснить, что и впрямь не было у ее отца других детей, кроме нее. Просто быть не могло, и все тут. Исключено. Причем объяснить как можно скорее, ехать ведь надо, дома ее Митя со сломанной ногой ждет! Каждая минута на счету, между прочим!
А парень тем временем плюхнулся рядом с ней на сиденье, снова отер лицо, не снимая перчаток, проговорил неловко:
– Метель такая… Снег прямо в лицо…
И замолчал, глядя прямо перед собой, будто и не собирался ни о чем говорить. Будто успокоился, достигнув своей цели – сесть-таки к ней в машину.
– Ну что же вы замолчали? Вы же хотели что-то там мне объяснить! У меня времени очень мало, простите.
– Да, я понимаю. Я сейчас, только с духом соберусь. Я понимаю, что вам не хочется всего этого знать, очень даже все понимаю. И тем не менее! Я сын Ивана Васильевича Говорова! Он такой же мой отец, как и ваш! Просто он не хотел, понимаете? Не хотел, чтобы ваша мама…
– А вот про маму не надо! Это уж совсем не ваше дело! И вообще я уверена, что вы ошибаетесь. Как вас там, я забыла?
– Я Гриша. Григорий Иванович Говоров.
– Да не делайте вы уж такой акцент на свое отчество и фамилию! Уверяю вас, это ошибка! Не было у моего отца внебрачных детей, можете вы это понять или нет?
– Но… Вы же просто не знаете.
– Я знаю!
– А я знаю то, что я ваш брат! Да, отец не хотел, чтобы мы… Но теперь, когда его нет, я решил, что должен.
– Да что вы? – с тихим сарказмом спросила она. – Вы так решили, да? Как это мило с вашей стороны. Прям индийское кино, ни больше ни меньше! И что же дальше? Чего вы от меня ждете, интересно? Мне надо вам на шею кинуться, да? Какая радость, братец Вася нашелся!
– Я не Вася. Меня Григорием зовут. И мой отец – Иван Васильевич Говоров. Так в свидетельстве о рождении написано, между прочим.
– И это все ваши доказательства, да? Самому не смешно?
– Нет, не смешно. Я знаю, что это правда. Я любил своего отца, и он меня любил. А то, что вы обо мне не знали, не дает вам права. Даже юридически не дает вам права от меня отказываться! Объясняю же вам, что и в свидетельстве о рождении написано…
– Да мало ли, что там написано! На заборе тоже написано! Это еще не есть установленный юридический факт! В ту строку в свидетельстве о рождении кого угодно можно вписать! Хоть Билла Гейтса, хоть Илона Маска! Нет, я не исключаю, что ваша мама была каким-то образом знакома с моим отцом. Но записанный со слов матери отец юридически отцом не является.
– А вы что, юрист?
– Нет. Но я знакома с этой проблемой, у меня приятельница с ней сталкивалась! И я знаю, что говорю! Родительских прав и обязанностей у вписанного в строку мужчины не возникает, понимаете вы это или нет? Такая запись влечет ровно такие же последствия, что и отсутствие записи об отце ребенка. Ведь отцовство юридически не установлено, верно? Да и откуда?
– Да, это так. Но я, собственно, за этим и пришел к вам, чтобы вы помогли мне установить юридический факт отцовства. Ведь мы можем провести экспертизу. Если мы брат и сестра… Ведь можем?
– Ага, щас! Я все брошу и побегу проводить экспертизы! Делать мне больше нечего! Оно мне надо вообще?
Внутри у нее все бушевало от злости. Он что, ненормальный, этот мальчишка? Чего он себе придумал? Или его вразумил кто? Может, мать его придумала историю про якобы отца? Может, это какая-нибудь бывшая папина сотрудница, которая когда-то была в него влюблена безответно? А что, вполне может быть. Взяла и заморочила голову парню! Придумывают же некоторые несчастные мамаши про отцов – капитанов дальнего плавания, или летчиков, или агентов спецслужб. Но отец ведь не летчик и не агент! Он всего лишь бизнесмен, особо значительным капиталом не обладавший. И тем не менее, ведь точно парню голову заморочили! Явился этаким наглецом, требует генетической экспертизы.
Нет, в другое время она, может, и отнеслась бы к нему с сочувствием. Но сегодня, после тяжелого дня… Еще и дорога нелегкая впереди предстоит!
– Простите, если я вас обидел, – услышала она его тихое бормотание. – Я думал, вы пойдете мне навстречу. Это же и в ваших интересах тоже.
– В моих интересах? – снова взвилась она. – Это с какого же перепугу в моих интересах? Я что, похожа на идиотку?
– Ну ладно, что ж. Если вы не хотите, тогда я сам как-нибудь. И вы не думайте, я ведь прекрасно понимаю ваше нежелание, ваш сарказм.
– Что ж, и на том спасибо! – уже спокойнее ответила она. – Значит, мы все решили. А теперь прошу вас, выйдите из машины, мне ехать надо.
– Да, я сейчас выйду. Сейчас…
Он сглотнул нервно, и она увидела краем глаза, как дернулся кадык на его худой юношеской шее. Интересно, сколько же ему лет? Наверняка не больше восемнадцати-девятнадцати. Бедный, бедный пацан. Безотцовщина. Пришел ей что-то доказывать. Но что она может для него сделать? Вот, в машину пустила, пусть погреется. Замерз ведь, это видно. Но пора и честь знать.
– Я вот что еще хочу вам сказать, – вдруг с усилием проговорил парень, не глядя на нее. – Знаете, мне ведь по большому счету все равно, что вы обо мне сейчас думаете. Я к вам в родственники не навязываюсь.
– Да как же не навязываетесь, если навязываетесь! Вы ж сразу поспешили мне сообщить, что мы якобы брат и сестра, разве не так?
– Да, но я не это хотел сказать. То есть… Я просто предупредить вас хотел. Да, я считаю себя сыном Ивана Васильевича Говорова! Вы можете мне не верить – ваше дело! Но я-то знаю. У меня все доказательства есть.
– И какие же, интересно?
– Да всякие. Я часто общался с отцом, он приходил к нам. Он помогал нам.
– Кому это – нам?
– Мне и моей матери. Я понимаю, что вам это ужасно не нравится, но ведь это правда! Он был в моей жизни! Он любил меня! Я его родной сын. И мне очень просто будет установить это по закону. То есть его отцовство. Юридически установить. Просто я хотел, чтобы мы сами, я и вы, безо всяких споров.
– Скажите, а зачем? Зачем вам все это нужно, а? – задумчиво спросила она, глядя в окно.
И краем глаза отметила: а снежная буря-то утихает, кажется. Надо ехать. Чего она тут сидит, время теряет!
– Так зачем? – переспросила быстро, повернувшись к парню.
– Но это же понятно должно быть. Я хочу вступить в наследство. Я такой же ребенок моего отца, как и вы. Имею право!
Несколько секунд она молчала, глядя на него пристально. И ругала себя: с чего вдруг взялась жалеть этого наглеца? В машину к себе пустила, а он про наследство заговорил, надо же! Ну это уж ни в какие ворота.
И проговорила тихо и зло:
– А ну, пошел вон отсюда. Пошел, я сказала! Выметайся!
– Да не злитесь, я сейчас уйду. Но я имею право…
– Пошел вон! – уже крикнула она в истерике, и даже протянула руку, и сильно толкнула его в плечо. – Пошел вон, я сказала! Наследства он захотел, надо же! Хрен тебе, а не наследство! Убирайся же, ну? И чтоб я тебя больше никогда не видела, понял?
Парень вышел из машины, отступил на несколько шагов, развернулся. Стоял и смотрел, как она нервно выруливает с офисной стоянки на большую дорогу. Ей даже показалось, что он улыбается грустно.
Как потом ехала, не помнила. Конечно, попала в пробку, стояла со всеми в ряду, нервно сжимая пальцами руль. Зазвонил телефон, и ответила раздраженно:
– Да, Мить! Чего ты звонишь?
– Да ничего. Просто узнать хотел, как ты там. Скоро приедешь?
– Нет, не скоро! К маме еще заеду!
– Зачем? Ты же не собиралась?
– Значит, так надо, Мить! Обстоятельства поменялись! Хочу ей пару вопросов задать.
– Каких вопросов? И чего у тебя голос такой? Что-то случилось, чего я не знаю?
– Потом, Мить, потом… Потом все расскажу. Не мешай мне сейчас, ладно? А то еще въеду в кого-нибудь. Потом, все потом.
* * *
Ася решила не звонить в дверь – вдруг мама спит? Мало ли как у нее день сложился. После похорон она будто в другом измерении живет, путает день с ночью. Никак не может принять, что отца больше нет.
Да, трудно принять. Ей и самой трудно. Так хорошо, так весело и легко было с ним, так удобно было прятаться за его спиной, ничего не бояться, не ждать подвохов от жизни. Плыть по ней, сидя в легкой лодочке беззаботности, не думать испуганно об этом пресловутом «а вдруг…» Вдруг что-то случится, и жизнь изменится в плохую сторону. Не будет бизнеса, не будет достатка. Вот зря все-таки отец ничему ее не научил! Сидели у него на фирме вместе с Митей на номинальных должностях, ни к чему не обязывающих, а теперь надо вникать во все дела. И никто не подскажет, не надоумит, а наоборот, палки в колеса будет вставлять! Вот как этот юный наглец – пришел наследство себе требовать, поганец! Такой сопляк, а уже аферист, надо же!
Все это промелькнуло у нее в голове, пока открывала дверь, пока снимала куртку в прихожей.
В квартире было пугающе тихо – мама не вышла ее встречать. Прошла в гостиную, заглянула на кухню, потом осторожно приоткрыла дверь в спальню.
Уф, слава богу. Мама дома, с ней все в порядке. Лежит на кровати, подтянув к себе колени и сунув меж них сложенные ладони. Смотрит отрешенно.
– Мам! Ты чего меня не встречаешь? Ты же не спишь? А вдруг это не я пришла, а кто-то другой?
– Да кто, кроме тебя, может прийти, Асенька. Кому я нужна… Да и не надо мне никого, сил на общение нет.
– Люся, домработница, может прийти!
– А я ее уволила. Зачем мне теперь домработница?
– Да ты что? Жалко… Столько лет она у вас была. Можно сказать, свой человек, почти родственница. Не надо было с ней расставаться, мам. Ты же совсем одна, даже подруг у тебя нет.
– Да, нет у меня подруг. Мне они не нужны были. Папа мне всех подруг заменял. Я только им жила. Провожала его на работу, ждала с работы. Нет, никто мне больше не нужен был. Я так жить привыкла.
– А я, мам? Я тоже тебе не нужна?
– Ну что ты глупости говоришь, Асенька. Мы же сейчас о папе, не о тебе.
– Ладно, прости. И впрямь глупости говорю. Ты как себя чувствуешь, мам? Ты ела сегодня что-нибудь?
– Нет. Я ничего не хочу. Даже думать о еде не хочу.
– Так и лежишь весь день?
– Да… Я ж никому не мешаю, правда? Лежу и лежу. Иногда мне кажется, что я так папу с работы жду. Что еще немного – и он дверь откроет.
– Но так же с ума можно сойти, мам!
– И пусть.
– Ну знаешь… Так тоже нельзя! Что значит «пусть»? И каково мне все это слышать, подумай?
– Ладно, не волнуйся. Не сойду я с ума. Только оставь меня в покое, ладно?
Ася вздохнула, не зная, что еще ей сказать. Как заставить подняться с кровати и жить дальше. Ведь надо как-то заставить?
– Может, на кухню пойдем, хотя бы чаю выпьешь? Давай, а?
– Нет, не хочу. Вы идите с Митей, найдите там что-нибудь в холодильнике. Он ведь голодный, наверное.
– Мам, я без Мити. Он же ногу сломал, он дома. Я же тебе говорила.
– Да? А я не помню. Ну тогда поезжай к нему. Он же один там?
– И все-таки, мам, давай на кухню пойдем, ты съешь что-нибудь! При мне съешь! Тем более мне у тебя спросить кое-что надо! Ну пожалуйста, мам. Давай, давай, поднимайся.
Шагнула к матери, почти силой заставила ее встать. Ухватила за талию, повела за собой, чувствуя, какой тонкой стала эта талия, почти прозрачной. Мама и раньше была худенькой, но то была худоба другого рода – нежная и гибкая, как веточка ивы, а в последние годы эта худоба стала хрупкой, болезненной. Но в общем и целом годы маму щадили: в свои пятьдесят выглядела очень молодо. И если бы отец не умер… Уход его будто вернул маме ее законный возраст и даже добавил несколько лет. Сейчас Асе казалось, что она ведет на кухню не прежнюю маму, а ветхую старушку на дрожащих ногах.
– Мам, ну ты чего, в самом деле. Надо же вставать, надо ходить, надо жить как-то! – виновато бормотала она, усаживая ее за кухонный стол. – Папа бы этого не одобрил. Вот он на тебя смотрит сейчас и сердится!
– А для чего мне жить, Асенька? Кому я теперь нужна? Для кого жить?
– Ну для меня хотя бы.
– У тебя своя жизнь. Ты даже внуков нам с папой не родила.
– Мам, мне всего тридцать! Успею еще!
– Не всего тридцать, а уже тридцать! Вот родила бы мальчика, назвали бы его Ванечкой.
– Хорошо, мам. Договорились. Будет у тебя внук. Сегодня же мы с Митей займемся этой проблемой.
– Шутишь, да? Как ты можешь шутить, не понимаю? Как силы на это находишь?
– Мам, надо жить. Надо жить дальше. Вот просто так надо, и все.
Мать подняла на нее глаза и чуть наморщила лоб, будто не понимала, о чем она говорит. Ася поставила перед ней чашку с зеленым чаем, подвинула блюдце с нарезанным бананом, другое блюдце с сыром.
– Съешь хотя бы это, мам. Пожалуйста…
– Хорошо. Я съем. Только ты отстань от меня, ладно? И вообще… Ты же меня хотела о чем-то спросить? Ведь ты же за этим приехала?
– Да, я хотела. Только я не знаю, как у тебя спросить. А может, и вообще не стоит.
– Нет уж, спрашивай, если начала! Что за манера у тебя такая – вечно увиливать?
– Ну хорошо, я спрошу. Только ты восприми это нормально, ладно? Без эксцессов?
– Хорошо. Обещаю воспринять без эксцессов. У меня на них просто сил не хватит. Давай, спрашивай.
– Скажи, у папы был кто-нибудь, кроме тебя?
– В каком смысле? – вдруг зло спросила мама, отодвигая от себя чашку с чаем. – Что ты имеешь в виду?
Ася видела, как она напряглась, как сжалась вся в нервный комок. Сглотнула трудно и отвернулась. Помолчала немного, потом проговорила с той же злобной досадой:
– Тебе что, больше спросить у меня нечего, да? Почему такой идиотский вопрос вдруг пришел тебе в голову?
– Мам, ну что особенного я у тебя спросила? Есть же всего два варианта ответа на этот вопрос – да или нет! Трудно ответить, что ли?
– Да, трудно! Мне очень трудно. Я просто не ожидала, что ты… Что ты так можешь. Так жестоко.
– Ну почему сразу жестоко, – виновато пробормотала Ася, глядя, как набухают у мамы слезы в уголках глаз, как дрожат губы. – Во-первых, я и не думала ни о чем таком спрашивать, просто обстоятельства так сложились. А во-вторых, я думала, что ты просто удивишься и скажешь что-нибудь такое: мол, с ума, что ли, сошла. Я не думала, что тебе так трудно будет ответить.
– А мне трудно, Ася! Да, мне очень трудно! Потому что… Как я могу? Еще девяти дней не прошло. Еще душа его с нами. Вот здесь, сейчас я ощущаю его присутствие. И при этом я должна отвечать на твои дурацкие вопросы? Должна ворошить нашу с ним жизнь?!
Слезы уже лились ручьем из маминых глаз. Встала с трудом, опираясь на спинку стула, ушла в гостиную. Ася хотела было пойти за ней, но мама махнула рукой сердито – сиди!
Вздохнула, снова опустилась на стул. Чувство вины внутри боролось с обидой – ну что такого она спросила? Хотя, может, и правда грубовато получилось. У мамы натура нежная, чувствительная. Иногда и не поймешь, на что может обидеться. На ерунду какую-нибудь. Вот она ее дочь, а природа у нее совсем другая! Попробуй ее обидь! Себе дороже обойдется!
И отец тоже говорил, что у нее характер жесткий. Что она пошла не в мать, не в отца, а в деда Василия. Тот якобы тоже любил с плеча рубить. И ответы любил прямые: или да, или нет. Презирал меж ними всякие рассудительно успокоительные промежутки. Хотя сама она считала себя копией отца: и внешностью в него пошла, и характером.
А вот мама… Если судить о характере, то казалось, и характера у мамы никакого не было. Зачем ей характер? Она при отце была. Тенью. Ниточка за иголочкой. Нежное создание, которое нужно защитить от грубостей жизни. Одно слово – Машенька. Отец ее иначе и не называл, всегда была для него Машенькой. Глядел на нее ласково, снисходительно. Не дай бог чем обидеть.
Но выходит, все-таки обижал? А иначе почему мама так странно на ее вопрос прореагировала? Значит, все-таки что-то было в их жизни, постороннее какое-то вмешательство под названием «другая женщина»? Тем более если верить этому юному нахалу.
Но с другой стороны, почему она должна ему верить? Да и вообще, это же будет катастрофа, если она ему вдруг поверит! Вон как он заявил нагло: хочу, мол, на наследство моего отца претендовать! Это что же выходит такое, а? Надо ему половину доходов от бизнеса отдавать, а то и половину бизнеса?
Ага, щас! Размечтался! Да мало ли кто он такой! Может, засланный казачок какой-нибудь! Аферист с большой дороги! И она тоже хороша – всполошилась, засуетилась! Маму до слез довела. Она и так едва живая, не знает, как ей дальше жить, а доченька явилась ее добить своими дурацкими расспросами! Тоже нашла время.
Да, надо пойти к маме и прощения у нее попросить. И впрямь, как она могла хоть на секунду усомниться в том, была ли мама единственной женщиной у отца. Конечно была! Он же ее так любил, с такой нежностью к ней относился. Она даже ни разу не слышала, чтобы он ее Машей назвал. Всегда только Машенька.
Гневные мысли ее запнулись вдруг об это – Машенька. Не Маша, а Машенька. Да-да, что-то было такое, связанное и с Машей, и с Машенькой.
И тут же память вынесла на поверхность давнюю историю. Такую давнюю, что с годами она о ней напрочь забыла.
Она тогда у тети Риты гостила, папиной сестры. Уж не помнится, по какому поводу. Кажется, тогда папа с мамой вдвоем в отпуск уехали, а ее не взяли. И обиду свою вспомнила: да как они могли, мол. И утешительный говорок тети Риты вспомнила:
– Да брось, Аська, на них обижаться! Вон какая коровушка вымахала, а все в тебе детские обидки пляшут, ей-богу! Понимать же должна, не маленькая. Им ведь вдвоем побыть охота, погулять на воле.
– Я маленькая, теть Рит! Мне всего десять лет!
– Да какая ж маленькая, окстись! Раньше в этом возрасте девкам женихов приглядывали! А ты…
– Да каких женихов, чего ты такое говоришь, теть Рит!
– Ладно, ладно, хватит губы надувать! Лучше помоги мне, гостья к нам сегодня приедет!
– Какая еще гостья?
– Хорошая гостья. Тетей Машей ее зовут.
– А она кто? Подруга твоя, да?
– Ну и подруга тоже. А вообще она первая жена твоего папы.
– Как это? У него только мама моя жена, и все!
– Нет, не все. Первой женой Маша была. Красивая, умная, добрая. Очень твоего папу любила.
– Да какая еще Маша… Это мама моя – Маша! Ты что-то перепутала!
– Мама твоя – Машенька. Уж больно ей это имя подходит. А Маша – это Маша.
Ей тогда показалось обидным, с каким уважением произносит тетя Рита это имя – Маша. И Ася пробурчала себе под нос:
– Не хочу я знать никакую Машу. И вообще, ты меня обманываешь, я знаю! Не было у папы никакой жены! Всегда только мама была! И пусть эта Маша к тебе не приезжает, я не хочу!
– Да она ж всего на часок и зайдет повидаться. Дела у нее. Вечером обратно к себе уедет. Она далеко живет, не в нашем городе.
– Все равно не хочу! Я тогда к Светке с третьего этажа пойду, мы мультики будем смотреть!
– Ну иди, раз ты такая вредная.
– И пойду!
– Иди-иди. Я разве держу? Вот что у тебя за характер? Вся в деда Василия пошла. Как решила-постановила, так и сделает!
Потом, когда родители вернулись из отпуска, она не утерпела, задала-таки маме вопрос:
– А правда, что у папы кроме тебя еще одна жена была?
Мама долго смотрела на нее растерянно, потом произнесла тихо:
– Да, Асенька, правда. Откуда ты знаешь?
– Она в гости к тете Рите приезжала, когда вы в отпуске были.
– Ну приезжала… И пусть. Они ведь подругами были. А ты ее видела, Ась?
– Кого?
– Ну эту подругу тети Риты, то есть Машу.
– Нет. Не видела. Я на весь вечер в гости к Светке ушла. А что?
– Да нет, ничего. Просто интересно. Нет, ничего, Асенька.
Больше они с мамой к этому разговору не возвращались. Да и не было по сути никакого разговора. С годами эта информация о существующей где-то тете Маше выветрилась из головы, да так напрочь выветрилась, будто ее и совсем не было.
И вот память таки подсунула ее обратно. Была Маша, первая папина жена. И сейчас она есть, наверное. Никуда не делась.
Стоп! Стоп. А вдруг этот юный нахал – сын той самой Маши? Хотя нет, не может быть. То есть может и быть, конечно, и ради бога. Только сыном папы он быть не может. Он же моложе ее лет на десять! Если бы сыном от первой жены был, то, наоборот, был бы старше. Да и не стал бы отец своего сына скрывать – зачем? Не такой он был человек.
И вообще, чего ее опять зациклило? Это ж понятно, что нет у отца других детей! Никого нет, кроме нее! Зря, зря она маму обидела. Надо идти извиняться. И ехать пора. Митя там изволновался уже весь, наверное.
На цыпочках прошла по коридору, заглянула в гостиную. Мама лежала на диване в любимой позе – свернувшись калачиком, спиной к двери. Села рядом, провела по этой спине ладонью, ощутив под пальцами выпирающие позвонки. До чего ж она хрупкая, господи. В чем только душа держится.
– Мам, прости меня, ладно? Я не хотела. И впрямь веду себя как слон в посудной лавке.
– Да ладно, не извиняйся, Асенька, – не поворачиваясь к ней, тихо произнесла мама. – Наоборот, это ты меня прости. Надо, надо было тебе все рассказать в свое время, да только не смогла я. Слишком тяжело было. И страшно.
– Что рассказать, мам? Что? – Снова провалилось в пропасть успокоившееся было сердце.
– Не спрашивай, пожалуйста. Не сейчас. Потом. Я все, все тебе расскажу, ладно? Потом.
– Мам, но я ведь должна знать. Лучше бы сейчас. Это очень важно.
Мамины плечи дернулись под ее рукой недовольно. И уже другим голосом, более решительным, она проговорила, опуская ноги с дивана и садясь прямо:
– Вот-вот будет девять дней! Надо ведь готовиться, ты права! Надо, чтобы все достойно прошло! Народу ведь много придет, наверное!
– Да, много, – вздохнула Ася, понимая, что мама сейчас таким способом уходит от неприятного разговора. – Надо всех папиных друзей и знакомых обзвонить, наверное.
– Нет, никого не надо обзванивать, я думаю, – быстро проговорила мама. – На такие мероприятия не приглашают. У кого есть потребность, тот сам придет.
– Но откуда люди узнают, где мы будем поминать – дома или в кафе?
– Кому надо, все узнают! Не стану я никому звонить! Да и какое еще кафе? У нас что, места в квартире мало?
– Да, мам, да. Я поняла. Ты скажи, что от меня требуется. Продукты купить? На кухне помочь? Ты скажи.
– Ничего не надо, Асенька. Я ж понимаю, у тебя сейчас очень забот много. Надо с документами разбираться, надо Мите помочь. Не надо, Люся придет, все сделает.
– Так ты же ее уволила, сама же сказала!
– Нет, мы договорились, что они с Катенькой придут на поминки, помогут.
– А Катенька – это кто?
– Это ее дочь. Очень приятная молодая женщина. Покладистая такая, добрая.
– Может, не будешь увольнять Люсю? Столько лет ты с ней. Она тебе верой и правдой…
– Нет, Асенька, я теперь уж сама как-нибудь. Не стану тебя обременять. Папа ведь хорошо Люсе платил, она привыкла. Вера и правда тоже ведь на хорошей оплате держатся, просто так ниоткуда не возьмутся.
– Так все дело в деньгах, да? – с нажимом спросила Ася, разведя руки в стороны. – Ну ты даешь, мам. Ты что думаешь, я денег не заработаю, что ли? Думаешь, я такая бестолковая и загублю папин бизнес?
– Нет, я вовсе так не думаю, Асенька, что ты. Я просто не хочу тебе быть обузой.
– Мам, перестань! Ты сейчас меня обижаешь! И давай закроем эту тему, ладно? Завтра же скажешь Люсе, что ее никто не увольняет! Пусть она при тебе всегда будет, мне так спокойнее!
– Что значит спокойнее? По-твоему, я совсем немощная?
– Ой, не придирайся к словам, пожалуйста! Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать!
– Ладно, ладно, не наседай на меня! Разошлась. И вообще, поздно уже, езжай домой. У тебя там Митя один. А я попытаюсь уснуть, иначе у меня голова от боли разорвется. Ничего уже не соображаю, не понимаю.
– Надо успокоительное выпить, мам. И таблетки. Ты про таблетки не забываешь? Давление давно мерила?
– Да все я знаю, не волнуйся. Иди. Иди уже, ради бога.
– Давай хоть до постели тебя провожу? Помогу раздеться?
– Да что ж я, сама не смогу? Я ж не старуха! Мне пятьдесят всего! Завтра утром встану и буду жить, если так надо. Иди, Ась, иди. Не надо было и приезжать.
Всю дорогу ее одолевало непонятное чувство – смесь вины, стыда и тревоги. Как она так жила, что ничего не знала об отце с матерью? Почему так бездумно пряталась за его широкой спиной? Теперь вот выясняется, что не все так просто в их жизни было. А может, до такой степени сложно, что маме об этом и рассказать трудно. И теперь надо еще все это разворошить.
А может, не надо? Может, ну его к черту? Чего она так всполошилась на пустом месте? Подумаешь, заявился юный нахал, а она и завелась как дурочка!
Да, правильно. Плюнуть надо. Забыть. Не было никакого… Как бишь его там? Григория, что ли? Не было, не было. Не было! И скорей бы приехать домой и услышать, как Митя скажет ей: «Не было! Забудь!»
Подумала так, но легче отчего-то не стало. Наоборот, напала необъяснимая злость на Митю. Ну да, конечно, он скажет именно то, что она хочет услышать. Но разве это ей сейчас нужно? Разве это?
А что ей сейчас нужно? Чего она хочет от мужа? Она ведь сама выбрала такого Митю – послушного, управляемого, ведомого. Даже отец ей тогда сказал:
– Аська, ну зачем? Зачем тебе такой муж? Что ты с ним станешь делать? Разве он мужик? Нет, он хороший парень, не спорю. Но ты же задавишь его своим мужским характером!
Она рассердилась, ответила ему что-то грубое. Мол, это мой выбор, не лезь! А отец только пожал плечами и продолжил, будто рассуждал сам с собой:
– Женщине такой муж нужен, чтобы можно было за спиной его спрятаться. Чтобы он был сильнее, понимаешь? Чтобы умный был, умел принимать самостоятельные решения. А твой Митя – он кто? Кем он себя видит в будущем?
– Да неважно, пап. Главное, я люблю его. И он меня любит.
– Да, любовь – это хорошо, конечно. Нет, я понимаю. Но рай в шалаше – это мечты двух глупых романтиков, которые потом превращаются в злобных ненавистников этого самого шалаша. Ты ведь у меня не романтик, Аська? Ну скажи, как вы собираетесь жить? Какая у твоего Мити профессия?
– Не знаю. Он платный вуз какой-то окончил.
– Понятно. Значит, нет профессии. Та, что нарисована в платном дипломе, за профессию не считается. И где он собирается работать?
– Он будет работать вместе со мной, пап.
– Но ты работаешь у меня.
– Значит, и он будет работать у тебя. Ведь ты не откажешь своему зятю в трудоустройстве?
– Ох, Аська, Аська… Ну хоть убей меня, не понимаю, зачем тебе это нужно? То есть зачем тебе такой муж, который добыть в семью ничего не сможет?
– Я сама все добуду, пап. Да, я такая, ты же знаешь. Ты и сам всегда говорил, что у меня мужской жесткий характер. А если сойдутся рядом два жестких характера, что это будет тогда, представляешь? Нет, мой Митя вполне меня устраивает как муж.
– Ну что ж, тебе виднее.
– Значит, берешь его на работу, да?
– А куда ж я денусь? Никуда и не денусь. И квартиру вам на свадьбу подарю, и денег дам на строительство дома. Надеюсь, руководить стройкой твой Митя сумеет?
– Ну пап, конечно, сумеет! Не такой уж он никчемный. Вполне себе приличный мужик. Да ты с ним еще подружишься, я уверена! Он добрый, начитанный, слушать умеет. По крайней мере, от него подвоха не ждешь. Он очень преданный.
– Да, характер у тебя точно мужской. Наверное, так любой мужик рассуждает, когда присматривается к потенциальной подруге жизни: добрая, мол, слушать умеет, очень преданная. Еще скажи, что твой Митенька замечательно умеет борщ варить и пироги печь!
– Не, насчет борща и пирогов врать не стану. А что? Надо, чтобы умел, да?
Они рассмеялись оба: отец грустно, она от души. И больше к этому спору не возвращались. Так Митя и вошел в их семью – будто на цыпочках. Маме он сразу понравился, отец тоже к нему привык. Как она и предсказывала: даже подружиться сумел. Вместе на рыбалку ездили, по выходным на даче в бане парились, выпивали. Обычная дружная семья, все друг другом довольны.
И она была довольна. Тогда почему теперь появилась эта злость на Митю? Потому что много всего навалилось после папиной смерти? Вон даже машину в метель приходится самой вести! Да что машина… Машина – это ерунда. Дело в другом. Ведь стоит только подумать о том, что теперь самой придется встать у руля отцовского дела, сразу все холодеет внутри от страха! Да если еще и делиться придется. Если этот Григорий не фантом, а настоящая угроза. Она еще и сама не понимает, что там делить! Может, и нечего!
