Что может случиться в понедельник? Да ровным счетом ничего хорошего. Особенно если это второе сентября, да еще и первый урок – литература. У восьмого «Б» это вызывало стойкую тоску, граничащую с паникой: Мария Степановна сейчас войдет, улыбнется своей «строго-доброжелательной» улыбкой и попросит:
– Ну что, расскажите, что вы успели прочитать за лето!
С ударением на «прочитать», чтобы никто не вздумал отделаться комиксами или постами в соцсетях.
И конечно, руку первой поднимет Марина Дементьева. Она всегда первая. Потому что Марина Дементьева читает все – и то, что задают, и то, о чем даже преподаватели забыли. По ней это видно сразу: темные волосы заплетены в идеальные косички, форма отглажена и только очков с толстой оправой не хватает для полного образа отличницы. Хотя зрение у нее, к сожалению, для стереотипа отличное.
Все было готово к ожидаемой трагикомедии понедельника, но в этот раз что-то пошло не так.
Первым сюрпризом стал Ян Пирожков, который вдруг сел за первую парту. Причем рядом с самой Дементьевой. Марина подняла на него изумленные глаза и тихо спросила:
– Ты чего?
Удивление было обоснованным: Пирожков стабильно оккупировал последнюю парту у окна и всегда мастерски прятался за спинами, едва учитель начинал задавать вопросы.
– Решил хорошо учиться, – с важным видом объявил Ян.
– Ага, – хмыкнула Полина Лебедева, устраиваясь на своем месте за второй партой. – Просто списывать решил у Марины.
Ян фыркнул и скорчил обиженную мину:
– Вот еще! Все сам делать буду. Вот увидишь – к концу года у меня троек будет меньше, чем у тебя.
– Ха, зато двоек прибавится, – не сдержалась Полина.
Ян уже открыл рот, чтобы огрызнуться, как в класс вошла Мария Степановна. Одновременно прозвенел звонок. Синхронность была пугающая, словно она и звонок давно заключили союз против школьников.
Учительница прошлась взглядом по классу и, не успев даже сесть, вдруг сказала:
– Ну что, восьмой «Б», – и сделала небольшую паузу. Казалось, вот-вот прозвучит ее фирменное: «Что вы прочитали за лето?» Но вместо этого прозвучало нечто совсем неожиданное: «Что вы думаете об экскурсии в Третьяковскую галерею?»
Класс замер. Все внутренне приготовились к литературной расправе, а тут – картины? В сентябре? Без угроз и пересказов «Капитанской дочки»?
– Да ничего мы не думаем, – буркнул Пирожков. – Картины, картины, еще раз картины… А еще экскурсовод – пожилая дама с вечным вопросом: «А знаете ли вы, что хотел сказать художник этим полотном?» В прошлом году в мае такое уже было, да и в позапрошлом тоже.
Мария Степановна выдержала паузу и сказала:
– Вот как… А я уже отпросила вас у директора и все организовала. Но если вы не хотите…
Тут восьмой «Б» взорвался, как кастрюля с борщом на плите.
– Да не слушайте вы этого Пирожкова! – громко возразил Мирон, подтягивая на запястье манжет. Со своими вечно растрепанными кудрями и вечным галстуком-бабочкой он походил на дирижера. – Мы за! Правда, ребята?
– Конечно! – раздались голоса. – Мы за!
– Мы любим искусство!
– Мы хотим в музей!
– И чтобы без контрольной!
Ян не стал спорить, лег на парту, уткнувшись в согнутые руки.
– Раз все за, кроме Яна, – подытожила Мария Степановна, – тогда собираемся.
– Сейчас? – удивленно переспросила Маринка, глядя на свой читательский дневник так, словно в нем сгорели страницы. Она вела его все лето: аккуратный, в клеточку, с названиями произведений, цитатами и цветными стикерами. Уже приоткрыла его и теперь готова была чуть ли не наизусть процитировать всех прочитанных русских классиков, как вдруг – никакой литературы.
– Да, Дементьева, сейчас, – кивнула Мария Степановна. – Но ты и Ян можете остаться. Я вам задание дам и договорюсь с вашим классным руководителем, чтобы проследила, что вы все выполнили.
– Нет, ну как так-то? – возмутился Пирожков. Он с неожиданной решительностью захлопнул Маринин дневник, сунул его ей в руки, встал и махнул в сторону двери: – Если все идем, то идем все!
Маринка смотрела на него с выражением, с каким обычно смотрят на оживший памятник. Кажется, она даже забыла, как моргать. Ян поймал ее взгляд, вздохнул и проворчал:
– Ну чего ты смотришь? Собирайся и пошли. Не хочу я второго сентября сидеть и писать сочинение.
Полина не могла не вставить реплику.
– Пирожков, ты же хотел учиться, – подала она голос с прежним ехидством. Ее белая рубашка как будто даже ослепительно сверкнула от удовольствия.
– Ой, да ну тебя, – фыркнул Ян.
Класс начал собираться с такой скоростью, с какой обычно только выбегал на перемену. Уговаривать никого не пришлось – перспектива не сидеть за партой, а вместо этого куда-то идти, была настолько соблазнительной, что даже те, кто обычно не вылезал из учебников, первым делом схватились за рюкзаки.
Полина уже застегивала рюкзак:
– Только бы не тот экскурсовод с пучком на голове. В прошлый раз она так зло на меня посмотрела, когда я не ответила на вопрос.
Мирон хитро подмигнул Полине:
– А хочешь, я тебе устрою особую экскурсию по Третьяковке?
– Хочу! – Глаза у Полины моментально загорелись. – А какую?
– Главное – держись меня, – загадочно сказал Мирон. – А там увидишь.
До Третьяковской галереи они добрались быстро. Школа находилась всего в паре километров, так что маршрут был привычен – почти как классическая контрольная по русскому весной: регулярная, неизбежная и сопровождающаяся легким волнением.
Но все равно каждый раз, когда они выходили из подземного перехода, проходили по старому переулку и перед ними открывался фасад галереи, казалось, что попали в другую эпоху.
Перед зданием – статуя самого Третьякова. Строгий взгляд, каменные руки скрещены на груди, как будто он все еще решает, кому из художников быть внутри, а кому – нет. Дом-терем с белыми наличниками и мозаикой под крышей казался волшебным.
Над входом тянулись изящные надписи, полукруглые окна, золоченая линия кровли, а над аркой – барельеф с Георгием Победоносцем. Лицо у святого, конечно, не ласковое, но для галереи это было вовсе не главным – важнее то чувство торжественности, которое он придавал входу.
Внутри было тихо, как в библиотеке, только негромко шуршали шаги одноклассников. Уже у входа их встретил экскурсовод. К облегчению Полины, это была не та женщина с пучком и ледяным взглядом, а совсем другой человек. Мужчина лет сорока, в светлой рубашке и жилете, с веселыми глазами и блокнотом в руках.
– Добро пожаловать в Третьяковскую галерею! – улыбнулся он. – Меня зовут Алексей Петрович, и сегодня мы с вами не просто посмотрим на картины, а попробуем разгадать одну настоящую загадку.
Класс, который еще секунду назад думал о том, где бы поудобнее встать, вдруг замер.
– Загадку? – переспросила Марина.
– Именно, – кивнул Алексей Петрович. – В конце экскурсии я для вас подготовил интересную викторину.
Ян фыркнул:
– Неужели ты подумала, что мы прямо сейчас начнем расследовать загадку украденной картины? Или, скажем, блуждающего по галерее призрака?
– Тут есть призрак?! – вскинулась Света.
– А он по ночам появляется? – раздалось из глубины строя.
– А как он выглядит?
– Это не сам ли Третьяков?..
Вопросы посыпались со всех сторон. Кто-то уже повернулся к Мирону и шепнул, что слышал про лестницу, ведущую в подвал, где якобы хранят «неудобные» картины. Кто-то начал делиться сведениями о том, что однажды портрет моргнул.
Алексей Петрович попытался что-то сказать, но его мало кто услышал. Тогда он обреченно посмотрел на Марию Степановну с видом: «Ваши».
Мария Степановна вздохнула, выпрямилась и спокойно, но строго произнесла:
– Так, прекратить балаган. Не слушайте Пирожкова. Никакого призрака в галерее нет.
– Э-э-эх… – разочарованно протянул класс хором.
– Ребята, – вмешалась Мария Степановна, на этот раз чуть мягче, но с тем же хорошо знакомым «учительским» напором, – давайте проявим уважение и послушаем Алексея Петровича. Я уверена, он расскажет нам много интересного.
– Но не про призрака? – с тревогой уточнила Света, поеживаясь и озираясь на стены, ожидая, что оттуда в любой момент мог выглянуть кто-то с бородой и недовольным взглядом.
Мария Степановна устало выдохнула. Она уже пожалела, что затеяла этот поход.
– Не про призрака. А теперь – внимательно слушаем.
Алексей Петрович чуть склонил голову и с улыбкой продолжил:
– Ну что, восьмой «Б», начнем? Только одно условие: скучать запрещается. Иначе вся эта живопись обидится и отвернется. Поверьте, картины здесь с характером.
Класс оживился. Кто-то усмехнулся, кто-то даже убрал телефон.
– Первое, что вам нужно запомнить, – начал экскурсовод, ведя группу вперед, – каждый экспонат здесь ценнее, чем вы можете себе представить. Это не просто картины – это история. Куртки, зонты, рюкзаки и прочие громоздкие вещи мы сдаем в гардероб не потому, что музей жадный до пространства, а потому, что уважает свои сокровища. И, честно говоря, так вам самим будет удобнее.
Он подмигнул Свете, которая как раз прижимала рюкзак к себе, чтобы пройти с ним незаметно.
– Давайте же начнем. Годом рождения Третьяковской галереи считается тысяча восемьсот пятьдесят шестой. Представьте: молодой московский купец Павел Третьяков покупает две картины – «Стычка с финляндскими контрабандистами» и «Искушение». В голове у него уже был план: создать национальный музей русского искусства. Не просто коллекцию для богатых друзей, а музей, куда сможет прийти любой. Даже ученики восьмого «Б».
Алексей Петрович сделал паузу, ожидая, что его шутка будет смешной, но ученики молчали, и он продолжил:
– Павел Михайлович верил, что у страны должно быть собственное лицо в живописи. И в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году музей открыл двери для всех. На тот момент в коллекции уже было больше тысячи трехсот картин русских художников и восемьдесят с лишним – иностранных. Некоторые писались по заказу Третьякова – он знал, кого и зачем приглашает.
– Типа коллекционер с миссией, – шепнул Мирон.
– Коллекционер с мечтой, – поправила Марина.
Алексей Петрович одобрительно кивнул.
– Вот теперь вы меня понимаете. Сейчас нас ждут шестьдесят два зала, и начнем мы с верхнего этажа. Нумерация, кстати, начинается оттуда.
Он повел группу вверх по лестнице.
– Сначала мы окажемся в залах восемнадцатого века – это художники, которые писали русских аристократов, государственных деятелей, даже императриц. Представьте себе, в этих портретах – не только мода и парадные позы, но и целая эпоха. И поверьте, у многих из этих людей были свои секреты.
Ребята следом за экскурсоводом вошли в первый зал. Они ходили от картины к картине, Алексей Петрович коротко рассказывал о художниках. Плавно, не перегружая фактами, но цепляя внимание, как опытный рассказчик.
И вот они остановились у одной стены. На ней висело несколько портретов, но экскурсовод выделил один.
– А теперь, – сказал он, чуть понизив голос, – о картине, вокруг которой веками витает особая история. Владимир Боровиковский. «Портрет Марии Лопухиной».
Класс потянулся ближе.
– Казалось бы, портрет как портрет. Юная девушка, задумчивый взгляд, природный фон, мягкие линии. Но за этой работой тянется шлейф… не совсем живописный. Скорее – мистический.
Он сделал паузу. Марина подняла брови, Полина нахмурилась, Ян скептически покосился в сторону Мирона, но тот только кивнул, как бы говоря: «Интересно же».
– Лопухиной было всего восемнадцать, когда ее написал Боровиковский, – продолжил Алексей Петрович. – Дочь генерала Ивана Толстого, красавица, умница, только что вышла замуж. Счастлива, здорова. Этот портрет заказал ее муж, придворный егермейстер. Все казалось идеальным. А через пять лет – чахотка. Девушки не стало. И вот с тех пор пошли слухи. Поговаривали, что дух Лопухиной живет в портрете. Что она завораживает взглядом, а потом… уводит за собой. В салонах того времени даже рассказывали о девушках, которым становилось плохо после посещения дома, где висел этот портрет. Якобы они начинали чахнуть. Случаев было не меньше десяти.
– Бред, – буркнул Ян.
– Есть версия, – продолжал экскурсовод, – что недобрая слава пошла не от художника, а от отца Марии. Иван Толстой был известным мистиком, членом масонской ложи. И кто-то верил, что он «переселил» душу дочери в это полотно.
Некоторые ребята отступили на шаг. Но Полина осталась стоять, пристально глядя на лицо девушки с картины.
– Знаете, что удивительно? – Алексей Петрович выпрямился. – Павел Третьяков, когда приобрел портрет, не верил в мистику. Он считал эту работу вершиной русского сентиментализма. Поэтичной, тонкой. Ее красота вдохновила многих. Даже поэт Яков Полонский написал строки, посвященные этой работе.
Алексей Петрович прикрыл глаза и прочитал вслух:
Она давно прошла, и нет уже тех глаз,
И той улыбки нет, что молча выражали
Страданье – тень любви,
и мысли – тень печали.
Но красоту ее Боровиковский спас…
– Кстати, с тех пор как картина попала в галерею, прошло больше ста лет. Сотни тысяч людей ее видели – и оставались живы. Но… – он чуть прищурился, – кто знает, может быть, она теперь просто выбирает внимательнее?
– Давайте пойдем дальше, – сдавленно сказала Света, – я не люблю жуткие истории.
Алексей Петрович кивнул:
– Конечно. Переходим в следующий зал.
Толпа медленно потекла вдоль стены, кто-то еще задержался, чтобы сделать фотографию.
Полина уже хотела задать вопрос, но Мирон вдруг слегка дернул ее за рукав.
– Идем, – прошептал он.
Полина нахмурилась, перевела взгляд с картины на его лицо – и с минуту колебалась.
– Куда? – все же спросила она. – У нас экскурсия, ты забыл?
– О, туда, куда пускают только избранных, – ответил он с заговорщицкой улыбкой
– Мирон, ты серьезно?.. – протянула она с долей укоризны. – Мы вообще-то в музее. Нас заметят.
– Серьезно. Все увидишь. Только тихо, ладно?
Он уже начал отходить; Полина огляделась: никто из группы их не видел, экскурсовод увлеченно рассказывал о символике на очередной картине. Никто не обращал на них внимания.
Они незаметно отделились от группы и вышли из главного зала. Пройдя мимо соседнего – с портретами, где лица в овалах выглядели столь же суровыми, как и век, в который они были написаны, – они свернули в узкий коридор.
– Ты уверен, что мы не заблудимся? – шепнула Полина, но Мирон лишь усмехнулся.
– Поверь, здесь я ориентируюсь очень хорошо.
И точно – он свернул в неприметный поворот и остановился у двери с надписью: «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен».
Полина дернулась назад:
– Эй, ты с ума сошел? Нам туда нельзя.
К дверям подошла женщина лет сорока с небольшим: аккуратно собранные в высокую шишку волосы, строгий жакет с тонкой полоской, а на лацкане бейджик и крошечная винтажная брошь в форме веточки оливкового дерева. От нее пахло нежно мятными леденцами.
– Эльвира Тимофеевна, добрый день! – произнес Мирон вежливо. – Можно я пройду?
Женщина посмотрела на него, и ее лицо расцвело. Улыбка получилась теплая, искренняя:
– Мирон, конечно. Думаю, бабушка будет рада тебя видеть. А они с тобой?
– Они?
Глава 2
Мирон обернулся, и его брови тут же поползли вверх.
– А вы чего тут? – недовольно спросил он, увидев рядом с Полиной Марину и Яна.
– Я услышала ваш разговор, – виновато сказала Марина. – Алексей Петрович рассказывает интересно, но мы многое уже слышали. Хотелось… чего-то нового.
– Ну а ты? – Мирон перевел взгляд на Яна.
Тот пожал плечами:
– Увидел, что Дементьева куда-то идет, и пошел. Она не из тех, кто просто так что-то пропускает.
– Ага, – протянул Мирон, скрестив руки на груди. – Замечательно. Теперь мы всей толпой пойдем туда, куда вас вообще-то не звали. Отличная идея, правда?
– Перестань, – вмешалась Полина. – Вместе интереснее.
– Интереснее – это когда нас потом всех выгонят из музея, – буркнул он. – Я их не звал, я только с тобой хотел.
Марина нахмурилась:
– Ну извини, что мы испортили приключение.
– Или свидание, – засмеялся Ян.
Мирон хотел было что-то резко ответить, но Полина шагнула ближе и тихо сказала:
– Не злись, давай все вместе сходим?
– Ладно, – наконец пробормотал Мирон и вздохнул.
Он снова повернулся к Эльвире Тимофеевне:
– Да, они все со мной.
Женщина чуть прищурилась, и в глазах ее блеснуло что-то искренне доброе и немного заговорщицкое.
– Вас сейчас такое ждет… – сказала она и подмигнула троице.
Она отступила в сторону и открыла перед ними неприметную белую дверь. Мирон прошел первым, остальные следом. За дверью начинался другой мир. Не музей – закулисье. Где картины не просто висят на стенах, а дышат, стареют, требуют заботы, как живые.
– Пожалуйста, будьте максимально аккуратными, – предупредил Мирон, остановившись у следующей двери. – Старайтесь ничего не трогать.
Он толкнул дверь, и та мягко открылась, впуская их в совсем другой мир.
Внутри – тишина лаборатории и рабочий гул мастерской. Пространство напоминало одновременно кабинет ученого, студию художника и операционную. Длинные столы были уставлены микроскопами, кистями, баночками с пигментами, подогревателями, лупами, сверкающими стеклами. Воздух пах чуть сладковато – старой краской, лаком, бумагой.
– Вау, – выдохнула Полина. – Это все… здесь?
– Это реставрационная лаборатория, – кивнул Мирон. – Тут оживляют картины. Исправляют трещины, возвращают краски, исследуют, что спрятано под слоями. Сюда пускают только сотрудников. Или… – он многозначительно улыбнулся, – почти сотрудников.
– А ты откуда все знаешь? – спросила Марина, все еще осматривая помещение, боясь вздохнуть слишком громко.
– Моя бабушка – одна из реставраторов, – ответил он. – Почти вся жизнь у нее прошла среди рам и пигментов. Я тут с детства. Иногда разрешали заходить. Сначала – только смотреть, потом – помогать передавать инструменты. А сейчас…
Он махнул рукой в сторону стола, за которым женщина в белом халате с серьезным лицом разглядывала темное полотно под микроскопом.
– Это она, – сказал Мирон. – Бабушка. Ясмина Родионовна.
– А что они делают? – шепнула Полина.
– Исследуют подлинность. Иногда – скрытые слои. А иногда… – Он сделал паузу. – Иногда находят совсем другое.
Ян, до сих пор молчавший, вдруг подошел ближе к столику, где в свете лампы лежал черный холст.
– Это же… – Он наклонился, прищурился. – Это «Черный квадрат»?
– Почти. Это один из аналогов. Тоже Малевич. Его работы всегда изучают особенно внимательно – там под слоями краски могут скрываться другие картины. Буквально: одно поверх другого. А еще – подписи, надписи, цифры.
Полина повернулась к однокласснику:
– А ты сам… когда-нибудь что-нибудь находил?
Но Мирон не успел ответить. К ним подошла его бабушка. Двигалась она неспешно, с достоинством. В манере держаться было что-то от дирижера и старой актрисы. Волосы аккуратно заколоты, на шее – тонкий серебряный кулон, а голос… Голос был удивительно мягким, немного бархатным.
– Здравствуйте, молодые люди, – сказала она, складывая руки перед собой. – Позвольте узнать, с каким намерением вы оказались в реставрационной мастерской?
– Мы… – начала было Полина, но Мирон ее опередил:
– Это мои друзья, бабушка. Все в рамках мирного визита.
– Мирон? – Она чуть вскинула бровь. – И вы сбежали с уроков?
– Думаешь, мы бы стали так явно светиться? – усмехнулся Мирон.
Ясмина Родионовна рассмеялась негромко, мелодично, чуть иронично:
– А вдруг? Вам дерзости не занимать!
– Не до такой степени, – отозвался он. – У нас сегодня внеплановая экскурсия. Сама Мария Степановна привела в Третьяковку.
– Ах, Мария Степановна… – кивнула Ясмина Родионовна. – И экскурсовод у вас, вероятно, Алексей Петрович?
– Да, – кивнула Марина.
– О, Алексей Петрович – редкий энтузиаст, – сказала Ясмина Родионовна с улыбкой. – Он мастер рассказывать истории. Если захочет, достанет из шкафов художников такие скелеты, что мало не покажется. Зря ушли.
– Ну вот, – вздохнул Мирон. – Начинается. Вы сговорились, что ли?
– Можно… посмотреть в микроскоп? – тихо спросил Ян, не отрывая взгляда от холста.
– Посмотри, – ответила Ясмина Родионовна, пододвигая к нему стул.
Ян уже собирался наклониться к микроскопу, как Ясмина Родионовна вдруг приподняла палец:
– Подождите. У меня есть кое-что свежее. Хотите посмотреть?
Ребята переглянулись. Мирон ответил за всех:
– Конечно!
– Вчера вечером нам принесли картину на реставрацию. Пойдемте, я покажу.
Ясмина Родионовна уверенно зашагала вглубь мастерской, за перегородку. Ребята двинулись следом. И вот – перед ними картина.
На мольберте, обрамленная мягким светом лампы, была закреплена картина – портрет женщины, одновременно строгой и величественной. Она сидела в кресле с высокой спинкой, чуть склонив голову, задумавшись о чем-то своем, важном. Особое внимание притягивало платье. Оно было из тяжелого мерцающего шелка – темно-синего, почти серебристого цвета, с богатым узором, в котором угадывались цветы, травы и даже листья. Ткань лежала мягкими складками. По вырезу платья шла широкая планка, расшитая рубинами, а на лифе – сложный драпированный узел, подчеркивающий талию. Через плечи небрежно был накинут мех – темный, пушистый, с бархатистой глубиной. На шее – нити жемчуга, массивные, но не вычурные. А на левой руке, чуть согнутой в локте и опущенной к подлокотнику кресла, красовалось кольцо.
– Посмотрите внимательно, – сказала Ясмина Родионовна, сделав шаг в сторону. – Именно на это украшение. Что вы видите?
Ребята присмотрелись: на тонкой, изящной руке девушки было старинное кольцо с овальным сапфиром в центре, обрамленным двумя рубинами. Камни были написаны так точно, что казалось – они действительно сияют, несмотря на краску и холст.
Марина взяла и посмотрела на украшение через лупу. Среди витиеватых узоров и вкраплений рубинов и сапфиров вдруг угадывалась… буква V? Или это казалось?
– Там… что-то выгравировано, – прошептала Марина.
– Или зашифровано. Символ? – спросил Ян.
Ясмина Родионовна кивнула:
– Мы тоже обратили внимание. Кольцо выполнено очень детально… – Она замолчала и сделала паузу. – Мы пока все изучаем.
– А сама картина? – спросила Марина, не отрывая взгляда. – Она сильно повреждена?
– Сейчас мы на первой фазе, – ответила Ясмина Родионовна. – Подготовительной. Это значит, что картина еще не реставрируется в прямом смысле, мы только изучаем ее.
– Как это? – спросила Полина, разглядывая кольцо.
– Мы проводим научные исследования, – пояснила Ясмина Родионовна. – Смотрим под микроскопом, делаем инфракрасную и ультрафиолетовую съемку, рентген. Иногда это позволяет увидеть, как картина выглядела раньше, что под верхними слоями, были ли исправления. Важно понять, что именно требует вмешательства и какие материалы использовал художник. Только после этого решается, как реставрировать.
