Большая часть растений, что нас окружает, – цветковые, они же покрытосеменные. Хотя появились они даже позже млекопитающих, цветковые сыграли наиважнейшую роль в нашей эволюции. Они изменили облик планеты, скрепили почву своими корнями, покрыли травами, дали кров и пищу общественным насекомым и новым растительноядным животным, а одновременно сами стали зависимы от них. Мы эволюционировали на цветковых деревьях в мезозое и продолжали укрываться и кормиться на них до конца миоцена. Мы делали из них орудия, когда стали людьми. И поныне мы строим из них дома, мы топим ими, мы едим их и с их помощью (во Вьетнаме «тушат» рис в кувшинчиках насекомоядных непентесов!), мы лечимся ими и развлекаемся с их же помощью. Цветы – это и образы, и символы, и общепонятные знаки. Человеческая цивилизация возникла силами покрытосеменных растений и непредставима без них. Цветковые прекрасны!
Покрытосеменные двудольные – дрова и ботва
Двудольные Dicotyledones, или Magnoliopsida – самая разнообразная группа цветковых. Они включают до двух десятков одних только надпорядков, в противовес одному у однодольных.
По одной из систематик в двудольных входят следующие надпорядки (от примитивных к прогрессивным): амборелловые Amborellanae, нимфейные Nymphaeanae, австробэйлиевые Austrobaileyanae, магнолиевые Magnolianae, роголистниковые Ceratophyllanae, лютикоцветные Ranunculanae, протейные Proteanae, троходендровые Trochodendranae, самшитовые Buxanae, миротамновые Myrothamnanae, диллениевые Dillenianae, камнеломковые Saxifraganae, розовые Rosanae, санталовые Santalanae, берберидопсисовые Berberidopsidanae, гвоздичные Caryophyllanae и астроцветные Asteranae. Они, в свою очередь, подразделяются на примерно пять десятков порядков. Впрочем, как обычно, существует множество иных вариантов систематики, в которых ранги и объединения групп оказываются совсем другими.
Некоторые систематики считают двудольными не все перечисленные группы. Примитивные надпорядки – амборелловые, нимфейные, австробэйлиевые и магнолиевые – отделились от прочих цветковых раньше выделения внятных дву- и однодольных, а потому рассматриваются особняком. Роголистниковые вроде как возникли уже после разделения дву- и однодольных, но слишком примитивны и одновременно специализированы, так что тоже стоят особняком. Прочие же надпорядки в таком случае называются «истинными двудольными». Они делятся на три большие группы, не имеющие нормальных линнеевских рангов: примитивные двудольные – от лютикоцветных до диллениевых, суперрозиды – камнеломковые и розовые, а также суперастериды – от санталовых до астерин.
* * *
Амборелловые Amborellanae – самая примитивная группа цветковых из нынешних. В неё входит всего один порядок Amborellales с одним родом и одним видом: амборелла волосистоножковая Amborella trichopoda – высокий кустарник, растущий на Новой Каледонии. Судя по всему, амборелла почти не поменялась с раннего мелового периода, когда остров стал островом и с тех пор не присоединялся ни к каким материкам. У амбореллы совсем нет трахей, только трахеиды, что может быть как примитивнейшей особенностью, так и поздней специализацией. Выглядит амборелла непримечательно, как и полагается всем архаичным существам: листья цельные или с зубцами по краю; цветы невыразительные, блеклые, с 5–8 частично сросшимися недолепестками, зато с большим нектароносным стаминодием для привлечения опыляющих жуков; плоды – маленькие костянки. Это тот самый невыразительный образцовый куст, на который обычные люди никогда не обратят внимания.
—
Нимфейные, или кувшинковые Nymphaeanae – ещё одна крайне архаичная, родственная амборелловым, но гораздо более распространённая группа цветковых. Сюда входит один порядок кувшинкоцветных Nymphaeales. Вероятно, они сохранили не только первобытный облик, но и исходный образ жизни. Тогда как голосеменные с самого начала были специалистами по засухоустойчивости, первые цветковые нашли своё место в водоёмах. В частности, для этого они обрели толстые подводные корневища, клубни и втягивающие корни, погружающее всё растение под воду на ночь. Корневой чехлик и корневые волоски кувшинковых больше похожи на таковые однодольных, что лишний раз демонстрирует и примитивность кувшинковых, и условность разделения двух главных групп цветковых.
Кувшинковые появились как минимум в середине мела, что определяет их большие яркие одноцветные цветы с неопределённым числом лепестков – тогдашние опылители были просты и незамысловаты, привлекать их надо было издалека и надёжно, большим фонарём, чтобы ни один примитивный жук не усомнился, что тут хорошо. Чтобы эта незамысловатость не выливалась в пожирание цветов и семян, кувшинковые умеренно ядовиты, хоть и без фанатизма. Примитивнейшие кувшинки – Brasenia schreberi и несколько видов рода Cabomba (например, жёлтая C. aquatica и белая C. caroliniana). Конечно, самые известные кувшинковые – кувшинки и кубышки; на самом деле, в обоих родах по нескольку десятков видов. Среди них названием замечательна Nymphaea lotus – не тот лотос, который священный в Индии, а тот, что священный в Древнем Египте, посвящённый Осирису и Изиде из‐за того, что открывается вечером и закрывается ранним утром, а с виду – достаточно обычная кувшинка. Умели древние египтяне навести пафосу на ровном месте.
Каждому жителю Средней полосы России знакомы кувшинка белая Nymphaea alba и кубышка жёлтая Nuphar lutea. Любопытно, что те же два вида росли в израильском озере 780 тыс. л. н., где ныне раскопано местонахождение Гешер Бенот Йяков. Список флоры оттуда вообще впечатляет и радует; среди прочего, он включает и эвриалу устрашающую Euryale ferox. Многочисленные семена и скорлупки этого вида в Гешер Бенот Йякове занимают второе место по численности среди орехов (всего определены пять наземных видов орехов и два – водяных). Кололи орешки местные питекантропы на плоских камнях, причём так старательно, что на плитках образовались характерные ямки. Радовались кувшинкам и кубышкам и неандертальцы: крахмальные зёрна с зубного камня Спи I в Бельгии с древностью 35,8 тыс. л. н. принадлежат какому‐то из их видов. Между прочим, мнения современных знатоков насчёт съедобности корневищ кувшинок и кубышек расходятся: одни уверенно говорят о их ядовитости, другие же незамутнённо вспоминают: «А мы в детстве ели – и нормально».
Обычные кувшинки скромны, а вот южноамериканские виктории Victoria бьют все рекорды. Три вида – V. cruziana, V. amazonica и V. boliviana – уникальны своими гигантскими круглыми листьями с высокими бортиками и рифлёно-армированным низом. У первых двух видов – более обычных – листья вырастают до двух метров в диаметре, а у редкостного боливийского – до 3,2 м! Такие листья выдерживают вес до 35 и даже до 50 кг, то есть не только ребёнка, но даже некрупного взрослого! А Дюймовочке хватило и обычной кувшинки… Цветок викторий тоже немаленький – до трети метра в поперечнике и с пятиметровой цветоножкой.
Ботанические путаницы
Виктория боливийская была описана лишь в 2022 году, хотя в британских Королевских ботанических садах Кью её выращивали уже 177 лет. Всё это время её не отличали от обычной виктории амазонской. Оказалось, что отличия, хоть и не яркие, но постоянные и многочисленные, всё же позволяют выделить новый вид. В природе ареал виктории боливийской оказался очень небольшим.
—
Гидателловые Hydatellaceae раньше считались однодольными родственниками злаков и выделялись в свой порядок Hydatellales, но оказались почти кувшинками. Растут гидателловые на озёрах Австралии, Тасмании, Новой Зеландии и западной Индии. Внешне несколько видов Trithuria крайне невзрачны и похожи на крошечную – 3 см – осоку. Неспроста один из видов называется гидателлой незаметной T. inconspicua (раньше – Hydatella inconspicua). Их розоватые «цветы» на самом деле представляют головчатые соцветия, собранные из множества крайне редуцированных настоящих цветов, даже без лепестков, окружённых лишь невнятной плёночкой. Мужской цветок состоит из одной-единственной тычинки, женский – из одного-единственного плодолистика, на коем может быть несколько столбиков, но развивается лишь одно семя.
—
Австробэйлиевые Austrobaileyanae почти столь же примитивны и, вероятно, родственны амборелле. Иногда в них включают лишь один порядок Austrobaileyales с австралийской австробэйлей Austrobaileya scandens, но в расширенном варианте сюда входят также бадьян Illicium (например, I. verum и I. floridanum), лимонник Schisandra (самый известный – китайский Sch. chinensis), кадсура Kadsura (в частности, K. japonica) и тримения Trimenia (одна из них – T. weinmanniifolia; иногда тримению включают в лавроцветных). Бадьян и лимонник имеют характерный разорванный ареал: часть видов пребывает в Юго-Восточной Азии, а часть – на юге Северной Америки. Всё это кустарники или лианы, растущие большей частью в субтропическом и тропическом климате. Все эти растения отличаются сильным запахом – неприятным у австробэйлии и сносным у бадьяна и лимонника. Конечно, исходный смысл выделения пахучих веществ совсем не тот, что кажется людям: австробэйлия вонью гнилой рыбы привлекает мух-опылителей, а бадьян и лимонник ароматом специй отпугивают вредителей – грибов, насекомых и грызунов (в том числе алкалоидом скиммианином, анетолом, анизатином, шикимином, сикимитоксином и большой группой эфирных масел и лигнанов). Как обычно, люди поставили всё с ног на голову: теперь характерные плоды-звёздочки бадьяна стали приправой, пригорошня красных ягод лимонника помогала нанайцам гнать соболя целый день без устали, а кадсура используется в народной китайской и вьетнамской медицине как тонизирующее снадобье.
Любопытное свойство австробэйлии – непостоянство членов цветка: невнятно отличающихся лепестков и чашелистиков может быть разное число (чаще двенадцать), тычинок – от двенадцати до двадцати пяти (причём среди них фертильных – от шести до девяти, а остальные – стаминодии между тычинками и плодолистиками), плодолистиков – от шести до четырнадцати (чаще восемь). При желании в такой неопределённости можно углядеть примитивность; она характерна и для прочих архаичных цветковых.
* * *
Магнолиевые Magnolianae – едва более продвинутые цветковые, нежели предыдущие группы. В них включают отряды-порядки канелловых Canellales, хлорантовых Chloranthales, перцевых Piperales, магнолиевых Magnoliales и лавровых Laurales.
—
В порядке канелловых Canellales два семейства имеют странные ареалы. Виды семейства Canellaceae – Canella winterana, Capsicodendron, Cinnamodendron, Cinnamosma, Pleodendron и Warburgia – растут во Флориде, на Карибах и атлантическом побережье Бразилии, а также в Восточной Африке и на Мадагаскаре, а представители семейства Winteraceae – Takhtajania perrieri, Drimys, Tasmannia, Bubbia, Pseudowintera и Zygogynum – на Мадагаскаре, Филиппинах, в Индонезии, Меланезии, на востоке Австралии, на Новой Зеландии, а также в Центральной и Южной Америках. Винтеровые крайне примитивны, они не имеют сосудов, а их плодолистики не подразделены на завязь, столбик и рыльце и имеют несросшиеся края, пыльца же улавливается волосками на этих краях. Опыляются винтеровые мухами, трипсами и жуками.
—
Порядок хлорантовых Chloranthales с единственным семейством Chloranthaceae распространён странно: в Южной Америке, Юго-Восточной Азии, Индонезии, Меланезии с Полинезией и на Мадагаскаре, но отсутствует в Африке и Австралии. Сюда входят одни из самых примитивных цветковых – бессосудистые Sarcandra (S. glabra и S. chloranthoides), растущие в Индии, Индокитае, Индонезии и Меланезии. У других родов этого порядка – Ascarina, Chloranthus и Hedyosmum – сосуды есть, но очень примитивные, со скошенными заострёнными концами. Цветы хлорантовых крайне невзрачные, то ли исходно примитивные, то ли сильно редуцированные. Зато плоды – красивые красные и чёрные ягодки, отчего саркандра очень похожа на рябину.
—
Перцы Piperales – ближайшие родственники канелловых и в несколько меньшей степени – магнолий. Обычно это травы, лианы и кустарники, большая часть растёт в Южной Америке и Индии, откуда люди расселили их по всему свету. Ксилема перцев сочетает примитивность со специализацией: проводящие пучки не образуют колец, а хаотично разбросаны, похоже на однодольных, но, в отличие от них, имеют действующий камбий. Листья, как у всех архаичных цветковых, простые цельнокрайние, довольно сочные, иногда с дуговидным жилкованием. Цветы перцев обычно мелкие и блеклые, опыление происходит как попало – и насекомыми, и ветром, и даже дождями; в этом бардаке можно углядеть наследие первобытной анархии. Плодоносят перцы чаще ягодами, иногда костянками, в любом случае семена очень мелкие, что помогает расселять их птицам, летучим мышам и даже муравьям. Филиппинский Piper myrmecophyllum даже образует специальные полости у основания листа – удобные квартиры для муравьёв.
Конечно, самый известный из всех перцев – чёрный перец Piper nigrum (из семейства Piperaceae), его ближайшие конкуренты – индийский длинный перец P. longum и узколистный матико P. angustifolium. Чёрные зёрнышки были наиценнейшей мечтой каждого богача Средневековья. Во времена, когда пища была однообразна, пресна, а часто и несвежа, мощные раздражители вкусовых рецепторов были в буквальном смысле на вес золота. Перец приходилось везти из Индии на кораблях по Индийскому океану, перегружать на караваны аравийских верблюдов, а потом опять на барках – но уже по Средиземному морю в Венецию и Геную (великолепие дворцов которых в немалой степени – заслуга перцев), либо же – по Великому Шёлковому пути через горы и пустыни Средней Азии и опять же в Италию.
Неспроста через все дневники Христофора Колумба проходят две сквозные красные нити: перец и золото! Великий мореплаватель вовсе не был романтичным мечтателем о западном морском пути в Индию, он был насквозь практичным искателем западного морского пути к источнику несметных богатств, о чём прямо и много писал. «Золото и пряности! Пряности и золото! Вот уж мы видели на туземцах золото, пусть немного, но дальше будет больше. Вот уж мы попробовали местный перец, он не такой, как мы ждали, но дальше будет лучше. А из индейцев рабы получаются что‐то совсем плохие, быстро умирают, неплохо бы завозить рабов из Африки – уж те‐то умеют вкалывать.» Да-да, идея африканских рабов тоже принадлежит Колумбу. Великие открытия велись жаждой наживы и беспощадным истреблением помех в лице карибских индейцев, кои на некоторых островах кончились ещё при жизни Колумба, хоть вроде он и не так уж много раз – всего четырежды – добирался до тех архипелагов.
Колумб так и не нашёл чёрного перца, так как приплыл не на тот континент. Местные перцы, принадлежащие к паслёновым, в то время были оценены средненько и как‐то не особо впечатлили спонсоров экспедиций, Колумб их разочаровал. Тем забавнее, что ныне американские паслёновые перцы стали главной пряностью; по объёмам выращивания, продаж и использования они далеко обгоняют азиатских классических перцев. Колумб этому уже не порадуется, но таковы извивы истории, экономики и человеческих вкусов. Чёрный же перец, столь драгоценный в Средневековье, теперь продаётся за сущие копейки в любом затёртом магазинчике. Для очень многих так и вовсе противен вкус чёрных зёрнышек, богато и непрошенно напиханных кулинарами в блюда, некстати попадающихся на зубы и портящих вкус еды. Невольные противники средневековой роскоши с отвращением вылавливают горькие шарики из пюре и супов, раскладывая на край тарелки и мысленно ругаясь, когда те скатываются обратно.
Люди нашли и иные применения ядовитости перцев. По всей Юго-Восточной Азии, Филиппинам, Индонезии и Меланезии распространён наркотик бетель. Это смесь перца Piper betle с семенами пальмы катеху Areca cathechu и гашёной известью; дополнительно туда же входит Uncaria gambir (из семейства Rubiaceae порядка Gentianales). От жевания бетеля слизистая рта становится ядовито-красной, а зубы сначала чернеют, а потом и вовсе разрушаются и выпадают. Вместе с общим одурением резко усиливается слюноотделение, так что все места обитания бетелевых наркоманов густо загажены красными плевками. Люди стали травиться таким образом как минимум в бронзовом веке, примерно четыре тысячи лет назад, по крайней мере, следы бетеля именно такого возраста показал биомолекулярный анализ зубного камня из таиландского Нонг Ратчавата. Во времена проклятого английского колониализма непреодолимое плевание даже было оригинальным способом протеста: когда сахиб в белом пробковом шлеме, шнурованных ботинках и со стеком прогуливался по кривым аборигенским улочкам, просто прибить его было чревато карательной экспедицией, а вот харкнуть ему на лакированные боты отвратительным красным пятном – вполне законно, ведь бетелевый наркоман не может не плевать, тут уж ничего не поделаешь, законы и возмущения белых господ совершенно бессильны.
В Полинезии местный перец P. methysticum шёл на производство ритуального одурманивающего напитка – кавы. Миссионеры поколениями боролись с кавой, но безуспешно; наркоманию ещё никто не смог победить убеждением. Ритуалы давно потеряли сакральность, а кава осталась.
Между прочим, не только люди заценили опьяняющие свойства ядовитых листьев. На полинезийском острове Норфолк попугаи-какарики Cyanoramphus cookii намазываются перцем P. excelsum. Для этого они размусоливают кусочки коры и тщательно втирают яд в перья (исследователи посчитали – 24 раза!). Перцевыми алкалоидами попугаи избавляются от насекомых, а заодно ловят наркоманские приходы.
О родственниках
Орнитологи периодически видят что‐то подобное и в иных вариациях: как минимум четыре других вида какариков из Новой Зеландии и ближайших островов натирают перья кунцеей вересковой Kunzea ericoides, тонкосемянником метловидным Leptospermum scoparium и каллистемоном Callistemon, когда кровососы очень уж одолевают. В Австралии лазурные травяные попугайчики Neophema pulchella в природе и в неволе иногда засовывают под перья или под крылья разорванные на полоски листья тонкосемянников. В апреле, на пике брачного периода, самцы дроф Otis tarda регулярно объедаются ядовитыми маком-самосейкой Papaver rhoeas и синяком подорожниковым Echium plantagineum. Рыжие воробьи Passer cinnamomeus, дабы извести клещей, тащат в гнёзда полынь Artemisia verlotiorum.
Вообще же, в род Piper входят 2100 видов! Это уверенное второе место среди всех цветковых растений. Каких среди них только нет! Некоторые перцы не полагаются на ядовитость, а обретают дополнительные гарантии. Например, коста-риканские P. fimbriulatum, P. cenocladum, P. obliquum и P. sagittifolium симбиотируют с муравьями Pheidole bicornis. Для этого они отращивают специальные одноклеточные питательные тельца на черешках листьев, которые служат основной пищей муравьям. Перцам же полагается защита в виде злых кусачек.
Кирказоны рода Aristolochia (из семейства Aristolochiacea) обладают очень странными и весьма разнообразными цветами, часто пёстро-бурыми, очень некрасивыми и, более того, вонючими с человеческой точки зрения. Но мухам именно это и нравится, они видят в этих полосатых смердящих трубках и отгибах гниющее мясо. Некоторые кирказоны заходят ещё дальше. Например, A. bridgesii и A. clematitis отращивают цветы-кувшинчики с белыми скользкими волосками внутри, направленными вниз, к камере с тычинками и пестиками: соскользнуть-упасть в такой смердящий бокал легко, а выбраться обратно – сложно. Пока муха барахтается там, она вся облепляется пыльцой, а потом, когда увядшие щетинки выпускают её на волю, не в силах устоять перед следующим цветочным унитазом, в котором история повторяется. У южноамериканских A. lindneri и A. grandiflora цветок состоит из трёх камер: пёстрого наружного раструба с длиннейшим хвостиком, тёмной ловушки со слизистыми волосками и, после узкого горлышка, как в верше, внутренней тюрьмы со светлыми стенками, тычинками и пестиками. У мух не остаётся выбора, как только скользить из тьмы к призрачному свету тюрьмы, в коей вынуждены провести два дня: на первый они опыляют пестики, а на второй облепляются новой пыльцой и по увядшим волоскам вылезают в посветлевшую ловушку и дальше – наружу. Для людей кирказоны ядовиты, отчего, конечно, богато использовались в народной медицине по всему миру с античных времён в самых разных целях: для исцеления мочевого пузыря, гастритов, артритов, гонореи, головных болей, выведения паразитов, похудения, против отравлений и змеиных укусов, для родовспоможения и стимуляции иммунитета. Наука показывает, что кирказоны действительно антибактериальны и антигрибковы, но все остальные эффекты эфемерны. Зато кирказоны и людей убивают не хуже, чем микробов и грибов.
Ботанические истории
Иногда люди травятся кирказоном, не зная этого. Порой это происходит случайно, а временами и по глупости. В китайских медицинских трактатах под названием «му-тун» подразумевались некие лианы, но какие точно – понять затруднительно. Скорее всего, это были акебии Akebia quinata, A. trifoliata и разные виды ломоноса Clematis. Однако в середине XX века под тем же именем стал использоваться кирказон маньчжурский Aristolochia manshuriensis, потому что по‐китайски он называется созвучно и внешне тоже похож на картинки из манускриптов. И вот жеж совпадение: с 1980‐х до 2010‐х годов на Тайване, где китайская медицина в большом фаворе, фиксируется бешеный – трёхкратный – рост рака мочевой системы. Каждый третий житель острова оказался отравлен кирказоном! Кто бы мог подумать, что древняя восточная мудрость может дать такой досадный сбой…
С 1950‐х по 1990‐е годы «балканская эндемическая нефропатия» поражала некоторые деревни в Югославии, а местами, вероятно, поражает и поныне. Долгие годы её причины были большой загадкой, а в итоге выяснилось, что причиной были растущие на влажных лугах кирказоны A. clematitis, вернее, их мелкие семена, примешивавшиеся в пшеничный хлебушек, тот самый домашний, свежевыпеченный, ароматный, который, без сомнения, гораздо лучше магазинного, куда ещё неизвестно что добавляют. Правда, от этого доморощенного хлебушка у местных жителей отваливаются почки, и никакое лечение, кроме пересадки органов, не помогает, зато всё как в старые добрые времена.
По Брюсселю с 1989 по 1997 годы прокатилась эпидемия почечной недостаточности, поразившая посетителей одного местного спа-салона. Выяснилось, что в травяные сборы для похудания вместо порошка из стеблей стефании четырехтычинковой Stefania tetrandra попал кирказон фаньцзи Aristolochia fangchi, поскольку их названия на китайском очень похожи, а кто‐то не шибко сведущий в китайской грамоте методично заказывал не то снадобье.
Причиной всех этих бед является аристолохиевая кислота, не только прямо разрушающая почки, но и приводящая к мутациям ДНК: в одном месте гена TP53 аденин и тимин в соседних цепочках меняются местами, отчего кодируемый этим геном белок p53 перестаёт нормально работать, а белок этот призван подавлять развитие опухолей.
На удивление близкородственны экзотическим кирказонам наши банальные копытни Asarum, чьи полукруглые листья покрывают подлески по всей северной Евразии и Северной Америке. Семена копытня снабжены белыми придатками, предназначенными муравьям, которые хватают их и тащут в муравейник, по пути вкусняшку съедают, а семя бросают, что и нужно копытню. Как и кирказоны, копытни применялись в народной медицине европейцами (A. europaeum), китайцами (А. sieboldii) и индейцами (А. canadense).
Родственные перцам африканско-мадагаскарские Hydnora (тоже из семейства Aristolochiacea; например, H. africana) и южноамериканские Prosopanche (например, P. americana) – паразитические растения крайне странного облика, и по логике «все растительные уродцы на один цветок» долгое время считались роднёй раффлезии. Нормальных стеблей и даже минимальных рудиментов листьев у гидноровых нет. Проросток гиднор и прозопанхе выдаёт во все стороны направляющие корни-ризоматоиды, которые ищут хозяев, а нашедши, – впиваются в них короткими корешками с присосками. Из-за этого поначалу они вообще были признаны за грибы, даже несмотря на цветы, а вернее благодаря чрезвычайно своеобразным цветам, похожим скорее на дольчатый гриб или яйцо ксеноморфа-чужого, откуда того и гляди должен бы выскочить лицехват («Уверяю Вас – это безопасно!»). Три, четыре или иногда пять толстых долей-чашелистиков цветка имеют бурую шероховатую наружность, белёсые ворсинки по краям и ароматно-гнилостную сочную розовую середину; лепестков нет вовсе; тычинки срастаются с странные синандрии, гигантское рыльце пестика закрывает шарообразную завязь со свисающими внутри неё бесформенными плацентами, усеянными бесчисленными семязачатками. Цветы обладают термогенезом – заметно нагреваются. Цвет, запах и тепло привлекают жуков и мушек, которые радостно заползают в щели между дольками, откладывают там яйца и даже питаются разлагающимися цветами. Жёсткие ягоды гидноровых содержат до 35 тысяч семян; их охотно едят павианы, шакалы и дикобразы в Африке и броненосцы в Южной Америке. Люди не хуже шакалов и броненосцев: и бушмены, и мальгаши, и индейцы тоже очень любят плоды гидноры и прозопанхе.
—
Порядок магнолиевых Magnoliales – образец примитивных цветковых.
Фиджийская Degeneria vitiensis, составляющая своё семейство Degeneriaceae, уже имеет сосуды, но крайне примитивные. Число лепестков, тычинок и плодолистиков в её цветах меняется индивидуально. Тычинки дегенерии крайне примитивны: лентовидные, без разделения частей, а между ними и плодолистиком расположены стаминодии, привлекающие жуков-опылителей. Края плодолистика не срастаются полностью и, подобно винтеровым, ловят пыльцу железистыми волосками-сосочками. Зародыш дегенерии имеет три или даже четыре семядоли, что выглядит как воспоминание о голосеменных предках.
Два вида австралийских эвпоматий – Eupomatia laurina и Е. bennettii семейства Eupomatiaceae – отличаются крайне примитивными сосудами, похожими на трахеиды, а также ситовидными трубками с заострёнными концами, как у ситовидных клеток. У них же роль отсутствующих лепестков в цветке выполняют большие, красивые и пахучие стаминодии. Нераспустившийся цветок до поры до времени закрыт аккуратным полусферическим куполом, коий открывается, как крышка, выпуская цветок на свободу.
Magnolia grandiflora
Магнолии семейства Magnoliaceae на фоне предыдущих растений выглядят даже вроде бы прогрессивно. Как часто бывает с архаичными растениями, их ареал разорван Тихим океаном: часть растёт в Южной и Юго-Восточной Азии (тут живут самые примитивные представители), а другая – на юго-востоке Северной Америки, в Центральной Америке и на Карибах. Наиболее известные магнолии рода Magnolia включают массу видов, например, M. liliiflora, M. obovata, M. campbellii, M. tripetala, M. stellata, M. denudata; в семейство входят и другие роды и виды. Магнолии, возможно, сохранили ещё один из вариантов древнейшего облика покрытосеменных – это большие деревья с большими цветами: тюльпанное дерево Liriodendron tulipifera вырастает до 75 м высотой и 10 м в обхвате, а у магнолии крупнолистной M. grandiflora листья до 1 м длиной и цветы в диаметре достигают 32–46 см, то есть от трети до почти полуметра! Чаще всего магнолии растут в горных лесах – ещё одно предполагаемое место возникновения цветковых. Как и у всех примитивных цветковых, листья магнолий самые простые, лавровидные, почти всегда с цельным краем. Цветы магнолий очень просты: огромные белые или розовые лепестки привлекают насекомых; внятных чашелистиков нет; тычинки очень многочисленные, примитивные, без выраженной нити, почти как у дегенерии. Плодолистики с пестиками собраны на выпуклом подобии шишки, так что и плод-многолистовка максимально похож на шишку с торчащими из продольных щелей красными семенами-«ягодками». Опыление, как у многих примитивных цветковых, совершается жуками, которые прилетают на цветы, чтобы поесть, причём грызут они всё подряд – не только нектар, но и цветоложе, и пестики, и пыльцу. Красные, ароматные и очень питательные (эндосперм наполовину состоит из масла) семена магнолий охотно поедаются и распространяются птицами.
Анноновые Annonaceae родственны магнолиям, только редко бывают большими деревьями, чаще это кустарники и лианы. Они крайне многообразны – 111 родов и 2300 видов, широко распространены по всем тропикам – как влажным лесам, так и сухим саваннам – и весьма разнородны во всех своих частях. Цветы анноновых обычно имеют толстые мясистые лепестки с завёрнутыми концами; из‐за этого, например, испанцы называют Cymbopetalum penduliflorum «orejuela» – «ушко». Очень часто цветы развиваются прямо на стволе или больших безлистных ветвях; такое явление называется каулифлория. Иногда такой цветок сидячий, а иногда висит на длиннющей цветоножке. Рекордны южноамериканские дугетии Duguetia: от основания ствола тянутся и стелются по земле огромные плети-цветоножки с соцветиями буро-розовых цветов (такой вариант называется флагеллифлорией). У D. flagellaris такие плети достигают десяти метров, у неё же и у D. cadaverica цветы издают мощное трупное амбре, привлекая и обманывая падальщиков-опылителей; так же воняют красно-бурые цветы североамериканской асимины Asimina triloba и центральноамериканских сапрантусов Sapranthus. Лучше дело обстоит с юго-восточноазиатскими иланг-илангом Cananga odorata, Artabotrys uncinatus и Desmos chinensis: из их лепестков добывают благоуханное масло для духов. Многие другие анноновые источают разные фруктовые ароматы; кстати, пахнут обычно именно лепестки. Замечательны плоды-псевдосинкарпии главного рода Annona: они похожи на яйцо дракона, так как отдельные сросшиеся плодики образуют подобие чешуи, иногда даже с колючками; внутри содержатся большие гладкие блестящие семена. Плоды анноны часто съедобны и даже очень вкусны; особенно знамениты среди них перуанская черимойя Annona cherimola, «сметанное яблоко» A. muricata, «сахарное яблоко» А. squamosa и «кремовое яблоко», оно же «бычье сердце» A. reticulata. Такие плоды обычно крайне привлекательны для плодоядных животных. Сплошь и рядом семена анноновых распространяются именно обезьянами: так обстоит дело с азиатским Cananga odorata, африканской Duguetia staudtii (она же Pachypodanthium staudtii) и бразильской Porcelia macrocarpa (она же P. goyazensis). Плоды этих же и многих других анноновых разносят также птицы, свиньи и летучие мыши.
У видов со стелющимися плетевидными соцветиями закономерно образуются лежащие на земле плоды (базикауликарпия), доступные для приземлённых существ, в том числе черепах, игуан и даже аллигаторов. Например, эти гады растаскивают плоды гладкой мангровой анноны, или «аллигаторова яблока» Annona glabra, которые для человека ядовиты – вызывают наркотический эффект. Между прочим, алкалоиды – артаботрин, берберии, лириоденин, альфонсеин и прочие – содержится и в стеблях, и в листьях анноновых; из корней и коры амазонского Unonopsis veneficiorum местные индейцы добывают курареподобный яд, коим смазывают стрелы. Только анаксогорея яванская Anaxagorea javanica не полагается на нюхачей с гурманами и справляется с расселением сама: её листовка высыхает и, растрескиваясь, выщёлкивает два семени-пули на 2–3 м. Семена, кстати, часто также содержат активные вещества: в преддверии открытия торговых путей в Индонезию и Америку и до торжества чёрного и красного перцев в Африке и Европе была очень популярна пряность «эфиопский», или «гвинейский перец» – перетёртые зёрнышки из стручков Xylopia aethiopica; это растение и ныне выращивается в Западной Африке. Заодно древесина ксилопии используется в строительстве, а в прошлом ветки шли на луки. Не только за рабами отправлялись португальцы в Гвинейский залив.
—
Лавровые Laurales – куда более привычные и при этом тоже примитивные родственники магнолиевых. Всем знакомы простые листья лавра, настолько типичные для архаичных цветковых, что такая форма называется «лавровидной», или «лавролистной». Другая дремучая особенность – ароматность; у лавровых она выражена особенно хорошо, душисты практически все части этих растений. Ещё 38–77,2 тыс. л. н. люди в южноафриканской пещере Сибуду выстлали спальное место листьями криптокарии Cryptocarya woodii, чтобы жилось приятнее. Кулинарный успех лавра Laurus nobilis стоит на том же. В античные времена приятный запах даже сделал лавр священным деревом: венками из лаврушки награждались самые выдающиеся деятели – поэты и атлеты, герои и полководцы. В особо торжественных случаях лавровый венок мог быть и золотым. Носил лавровый венок и Юлий Цезарь, хотя злые языки (всегда найдутся хулители великих, особенно после их смерти) плели, что им он скрывал плешь. Даже в русском языке закрепились стойкие выражения «увенчать лаврами» и «почивать на лаврах», а также слова «лауреат» и «бакалавр». Ныне же история с лавром повторяет историю с перцем: пакетик сушёных листьев может годами лежать забытым в кухонном шкафчике, а многие вовсе не любят их – как из‐за запаха, так и из‐за необходимости вылавливать жёсткие листья из супа.
Примитивная ароматность некоторых других лавровых, призванная привлекать примитивных мезозойских жуков, повлияла на цивилизацию ещё сильнее. Особенно мощно сказалась на судьбах человечества корица Cinnamomum verum (она же C. zeylanicum): в частности, именно за ней отправлялся Фернан Магеллан в своё великое и последнее путешествие. Первое в мире кругосветное плавание было совершено, чтобы привезти ящики с корой архаичного цветкового! И, несмотря на то, что плавание длилось три года – с 1519 по 1522 г., большая часть команды умерла в муках от цинги при тягостном преодолении заштилевшего Тихого океана, сам Магеллан был убит в стычке на Филиппинах, из пяти стартовавших кораблей с 265 людьми до желанных Молукк добрались два, а домой финишировала лишь одна «Виктория» с 18 измученными морячками, – несмотря на все эти ужасы, привезённых пряностей хватило, чтобы с лихвой окупить всё предприятие. Конечно, всю выгоду получили организаторы, которые никуда не мотались. А на вернувшихся бедолаг была наложена епитимья за то, что справляли церковные праздники не в те дни и читали молитвы не по воскресеньям, а субботам – о ужас, как евреи! Про смещение календаря кругосветных путешественников на сутки назад тогда никто не догадался. А не хотели бы пиренейские богачи вкушать свою полбу не пресной, а с корицей, так, может, и до сих пор Земля была бы блином на черепахе и слонах, а не шариком.
Ботанические истории
И Магеллан, и многие мореплаватели после него стремились на острова пряностей – Молуккские, бывшие в те времена главным источником ценнейших приправ. Из 1027 островов самые большие – Хальмахера, Серам и Буру, а самые богатые – Амбон и Тернате. Здесь, в восточной половине Индонезии и преддверии Меланезии, растёт огромнейшее количество экзотических растений, например, мускатный орех Myristica fragrans (из семейства Myristicaceae магнолиецветных Magnoliales) и гвоздика Syzygium aromaticum (из семейства миртовых Myrtaceae порядка Myrtales). Между прочим, именно благоуханность сих дивных берегов дало латинское название зелёному голубю с острова Буру – Treron aromaticus.
Стоимость пряностей была столь велика, что вызвала небывалый прогресс точных наук и механики, причём сразу по двум направлениям. Во-первых, было необходимо находить конкретные острова в бескрайних неведомых морях; так появились карты, астролябии и прочие секстанты. Во-вторых, надо было уметь сверхточно взвешивать купленные пряности, ведь они ценились в буквальном смысле на вес золота; так были разработаны скрупулёзные измерения и меры веса, созданы весы, способные определять доли грамма. Да и перебарщивать с пряностями бывает нехорошо: тот же мускат в больших дозах откровенно ядовит, а в крайних случаях – даже смертелен.
Другие виды того же коричного рода имеют схожие свойства. Китайская, или индонезийская корица-кассия Cinnamomum aromaticum выступает в качестве корицы едва ли не чаще, нежели настоящая корица. Торговля этими пряностями с Дальнего Востока через Индию и Аравию до Египта и Греции происходила ещё во времена Древних Египта, Греции и Рима.
Ещё одна версия корицы – также ароматное камфорное дерево Cinnamomum camphora. Получаемая из него камфора особенно ценилась в медицине. В Китае за самовольную вырубку камфорного дерева вообще полагалась смертная казнь.
Подобного накала исторических страстей вокруг американских лавровых никогда не было, хотя для древней экологии и современной экономики они значат куда больше. Например, авокадо Persea americana и в выращенных тоннах, и в деньгах примерно в 30 раз превосходит корицу. Это центральноамериканское дерево знаменито своими большими маслянистыми плодами с огромной гладкой косточкой. Такие косточки явно должен бы глотать кто‐то очень большой, но ныне в обеих Америках нет тварей с такой лужёной глоткой. Вероятно, ещё не так давно авокадо распространяли мастодоны, токсодоны, гигантские ленивцы мегатерии и милодоны, а может – гигантские броненосцы глиптодоны. Прекрасна была мегафауна обеих Америк плиоцена и плейстоцена! Только вот предки индейцев оказались слишком прожорливыми, а оставшиеся после их охотничьих успехов олени и капибары слишком мелки, чтобы расселять авокадо. Благо, эту задачу взяли на себя сами люди. А сколько других подобных растений исчезло до появления ботаников?
Как обычно, химическое богатство может быть применено по‐всякому: из семян и коры южноамериканской Ocotea (в частности, O. venenosa) индейцы племени кофан добывают алкалоид родиазин – один из компонентов ужасного яда кураре.
Конечно, в семье не без урода: лианы Cassytha (например, Cassytha filiformis) – единственные паразитические лавровые. Они прорастают в почве как нормальные растения и поначалу фотосинтезируют зелёными стеблями (листья у них редуцированы до мизерных чешуй), но тут же начинают искать растение-хозяина, а найдя, – присасываются гаусториями и получают всё нужное, от собственных же корней отсыхают. Описан даже двойной паразитизм: на листьях, стеблях и почках дуба Quercus geminata паразитируют осы и мухи, в том числе Belonocnema treatae и Callirhytis quercusbatatoides, они гормонами вызывают образование пузырей-галлов, в которые откладывают яйца, чтобы вылупившиеся личинки питались тканью галла; а уже на этих галлах паразитирует Cassytha filiformis, причём делает это хотя и редко, но вполне целенаправленно, выбирая галлы повкуснее.
* * *
Роголистниковые Ceratophyllanae с единственным порядком Ceratophyllales включают всего несколько видов одного рода Ceratophyllum, из коих самый известный – роголистник погруженный C. demersum. Внешне роголистник похож не то на харовую водоросль лучицу, не то на хвощ: тонкий стебель с многочисленными мутовками ещё более тонких веткоподобных листьев. Растёт роголистник под водой, отчего его проводящая система сильно редуцировалась: трахеиды вовсе не занимаются транспортом, а запасают крахмал. Нет у роголистника и корней, а закрепляется он особыми корнеподобными ветвями, которые даже покрыты листьями-якорями. Цветы, как и всё прочее в растении, сильно редуцированы, мелки и невзрачны, околоцветник весьма условный, тычинок может быть от трёх до пятидесяти, семязачаток всегда один. Опыление подводное, течением воды. В семени орешка нет ни эндосперма, ни перисперма, а питательные вещества запасаются в двух больших семядолях. Несмотря на простоту, роголистник весьма живуч и легко вытесняет другие растения из водоёмов, не зря он стремился к этому десятки миллионов лет.
* * *
Первая, самая примитивная группа «истинных двудольных» – надпорядки лютикоцветных Ranunculanae, протейных Proteanae, троходендровых Trochodendranae, самшитовых Buxanae, миротамновых Myrothamnanae и диллениевых Dillenianae.
—
Лютикоцветные Ranunculanae с единственным порядком Ranunculales – самые примитивные «истинные двудольные». У большей их части простота вполне зрима: классический и вездесущий лютик едкий Ranunculus acris – просто образец цветочка-цветочка. Больше шести сотен видов только этого рода, а также тысячи три других составляют цветочный фон лесов и лугов всей планеты. Например, в нашей флоре очень похожи на лютики горицветы Adonis, чистяки Ficaris, анемоны-ветреницы Anemone и калужницы Caltha. Большая часть лютикоцветных – травы и лианы, кустарников немного, а полноценных деревьев – совсем наперечёт. Редкостные лютиковые деревья – китайские Decaisnea fargesii и D. insignis с очень странными, но даже съедобными чёрно-фиолетовыми плодами – сочными листовками.
Decaisnea fargesii
Великие дела маленьких созданий
Чилийские лютиковые лианы Boquila trifoliolata (из семейства Lardizabalaceae) совершенно эксклюзивны. Сами по себе они невзрачны, но невзрачны уникально благодаря своей способности к мимикрии. Листья бокилы незамысловатые, лавровидные, но меняют свои показатели – размер (с разницей почти в 10 раз!), цвет, жёсткость, жилкование, вытянутость, форму края (цельную, вогнутую, извилистую или зазубренную, причём край геометрически может быть цельным, но за счёт рисунка по краю листа бокила создаёт впечатление зазубренности), закруглённость или приострённость кончика – в зависимости от формы листьев растений, мимо которых бокила тянется. Мимикрируют бокилы под самые разные растения, например, Myrceugenia planipes, Rhaphithamnus spinosus, Eucryphia cordifolia, Mitraria coccinea, Aextoxicon punctatum, Aristotelia chilensis и Luma apiculata. Более того, листья, расположенные на соседних ветвях бокилы, могут иметь разную форму, если они расположены напротив разных растений с отличающимися листьями. И ещё более того, бокила может изображать даже искусственное пластиковое растение, если ей его подсунуть.
Как так получается – совершенно непонятно. Некоторые ботаники предполагают, что дело в фитогормонах, испускаемых растениями, но соседей в тропиках много; непонятно, как бы это работало в таком богатом окружении. А возможно, бокила пользуется горизонтальным переносом генов, но это плохо объясняет изменчивость листьев на одном растении, и в таком случае была бы невозможной имитация искусственных растений.
Создаётся чёткое ощущение, что бокила видит и целенаправленно имитирует соседние листья. Но растения не имеют глазок! Конечно, фотосинтез – тоже фоторецепция, чисто гипотетически может как‐то восприниматься форма тени от чужих листьев, но, во‐первых, имитируются мелкие детали, а во‐вторых, нет никаких соображений о механизме, который мог бы перевести эту информацию в специфический рост листьев бокилы. А может быть, выпуклые клетки эпидермиса листьев передают изображение на нижние паренхимные слои – это уже совсем похоже на зрение. Показательно, что эту гипотезу впервые выдвинул ещё в 1905 году ботаник Готлиб Хаберландт, а после её поддержали Френсис Дарвин (сын Чарлза Дарвина) и Гарольд Уоджер. В принципе, технически в этом нет ничего невероятного. Оценивают же яркость и свет цианобактерии Synechocystis sp. PCC 6803 преломлением через выпуклую мембрану клетки и проецированием на противоположную клеточную стенку. Одноклеточные динофлагелляты так и вовсе имеют довольно сложные протоглаза-окелоиды, где аналогом роговицы служат митохондрии, хрусталика – эндоплазматическая сеть, а сетчатки – пластиды. Резуховидка Таля Arabidopsis thaliana (из семейства крестоцветных Brassicaceae) мало того что старается не расти в сторону соседей, так ещё и распознаёт родственников и неродственников по профилям красного и синего цвета, стараясь не конкурировать с родственниками и располагая листья так, чтобы не затенять своих, но так, чтобы превзойти чужих.
Отдельный вопрос – зачем бокила вообще имитирует чужие листья? Какие такие невероятные преимущества это ей даёт? Логично предположить, что это защита от растительноядных животных. В принципе, подобные примеры в ботанике известны: губоцветные яснотка белая Lamium album и чистец лесной Stachys sylvatica бывают необычайно похожи на листья крапивы, но с ними‐то всё понятно, тут действует обычный естественный отбор. Изображают чужие вкусные цветы некоторые безнектарные орхидеи, например, пальчатокоренник бузинный Dactylorhiza sambucina, а также разные виды Ophrys, Caladenia, Chiloglottis, Cryptostylis и Drakaea, но и тут механизм возникновения сходства вполне очевиден. Бокила же делает это куда хитрее. Очевидно, что у растений нет нервной системы и даже вообще какого‐либо центра обработки информации, так что бокила не может захотеть и решить закруглить лист или вырастить на его кончике пимпочку, но по факту мы видим эту разницу листьев.
Пример бокилы показывает, что мы ещё очень плохо понимаем поведение растений.
Яркость цветов лютикоцветных очевидно свидетельствует о насекомоопылении. Между прочим, лепестки лютикоцветных, судя по проводящей системе, не вполне настоящие, а переделанные тычинки. Тычинок и плодолистиков обычно много.
Ботанические путаницы
Всем известно, что лютики – жёлтые, даже само название говорит об этом: «luteo» – и значит «жёлтый». Однако регулярно встречаются отдельные пегие бело-жёлтые особи или даже с полностью белыми лепестками. Казалось бы, отчего бы не быть лютику и белым? Но тут начинается отбор, ведь на самом деле лютик вовсе не жёлтый: внутренняя часть его лепестков насыщенно-инфракрасная, а наружная – умеренно-ультрафиолетовая, ведь рассчитана такая окраска не на человека, а на насекомых-опылителей, у которых зрение настроено на другие, нежели наши, длины волн. В той части спектра, что доступна нашему глазу, лютик почти бесцветный, мы видим самый край спектра, отражаемого цветком. Если же пигмент пропадает, для насекомых белый лютик становится если и не невидимым, то уж всяко непривлекательным, так что вероятность его размножения резко снижается. Так и остаются отдельные белые лютики «белыми воронами» без особых шансов на эволюционный успех.
Между прочим, за счёт чашеобразного расположения лепестков и хитро-чешуйчатой структуры их поверхности цветок лютика работает как рефлектор – отражает очень много света и довольно ярко светится на общем травяном фоне. Если, например, поднести лютик к подбородку, он как лампочка озарит его жёлтым светом.
Оригинально решает проблему опыления барбарис Berberis (он же Odostemon). Его тычинки направлены пыльниками к центру, очень чувствительны и имеют спусковой механизм; как только пчёлка влезает лапками или рылом в цветок и касается основания тычиночной нити, тычинки подпрыгивают и стучат пчёлку по голове и лапкам, облепляя пыльцой. Пчёлы сразу обижаются и улетают, унося пыльцу на следующий цветок. И только твердолобые шмели готовы терпеть шмякания по кумполу раз за разом, упорно копошась в одном и том же цветке.
Некоторые лютикоцветные специализированы намного сильнее. Например, североамериканские водосбор прекрасный Aquilegia formosa и канадский А. canadensis опыляются колибри Selasphorus platycercus; для этого их цветы красно-жёлтые (такой цвет лучше видят пташки), поникшие (колибри могут подлететь и зависнуть снизу), с короткими шпорцами – сложенными в рожок частями лепестков с обильным нектаром внутри (длина клюва и языка пернатых соответствует длине цветка, а энергии высокозатратным колибри надо много), без запаха (птички не имеют обоняния). По соседству могут цвести водосбор голубой А. caerulea и опушённый А. pubescens, но их цветы заточены под бражников семейства Sphingidae: цветки белые или жёлтые, прямостоячие (бабочки подлетают сбоку), с длинными шпорцами и малым количеством нектара (у бражников очень длинный хоботок, а масса и обмен веществ у них сильно меньше птичьих), с приятным запахом (бабочки славны своей хеморецепцией).
Для пущей точности
Даже родственные лютикоцветные могут иметь две внешне совсем разные формы цветка: либо актиноморфную, правильную – радиально-симметричную, звездочкой, либо зигоморфную, неправильную – билатерально-симметричную, с явными верхом-низом и правой-левой сторонами. Обычно актиноморфные цветки располагаются по одному на верхушке цветоножки, чтобы опылитель подлетал сверху, а зигоморфные – по бокам вертикального стебля в составе соцветия, чтобы опылитель подлетал сбоку. Например, идеально актиноморфный цветок у лютика, а зигоморфный – у живокости.
Бывают и другие формы цветов: дисимметричные имеют две части, у каждой из коих есть вертикальная ось симметрии; спиральные закручены винтом; асимметричные циклические имеют вроде бы части, расположенные по кругу, но перекошенные. Иногда разные части цветка могут быть определены по‐разному: цветок камнеломки-лептарены вроде бы актиноморфный, но пестик состоит из двух частей, расположенных по отношению к лепесткам наискосок, а цветок фасоли вроде бы зигоморфный, но его нижний лепесток-лодочка закручен спирально, так что в целом такие цветы оказываются асимметричными.
Семена лютиковых распространяются самыми разными способами, иногда они отличаются даже у близких видов. Например, семена лютика едкого Ranunculus acris, полевого R. arvensis и мягкоигольчатого R. muricatus крючочками цепляются за шерсть зверей, а у длиннолистного R. lingua и ядовитого R. sceleratus специальные клетки-пузыри позволяют семенам плавать; семена лютиков ползучего R. repens, гиперборейского R. hyperboreus, ледникового R. glacialis, лапландского R. lapponicus, а также других видов и родов едят и распространяют северные олени. Семена многих лютиковых распространяются муравьями: например, у перелески благородной Hepatica nobilis в дубравах и адониса весеннего Adonis vernalis в степях.
Почти универсальная особенность лютикоцветных – ядовитость: их корни, кора и плоды содержат алкалоиды берберин, коклаурин, тетрандрин, даурицин, д- и л-тубокурарины и многие прочие. А стало быть – универсально и применение лютикоцветных для отравления стрел. Этим занимались самые разные люди в самых разных местах. Любили за это лютики айны, ительмены, алеуты и чукчи; как писал С. П. Крашенинников в «Описании земли Камчатки»: «Все объявленные народы толчёным корнем лютика намазывают стрелы свои, чтоб раны их неизлечимы были неприятелем; и сиё самая истинна, что раны от такой стрелы тотчас синеют, и всё вкруг оной пухнет, а по прошествии двух дней всеконечно и смерть последует, естьли не будет употреблено надлежащей осторожности, которая в одном том состоит, чтоб яд из раны высосать. Самые большие киты и сивучи будучи легко поранены, не могут долго быть в море, но с ужасным рёвом выбрасываются на берег и погибают бедственно». На Камчатке ительмены и айны знали как минимум три вида лютиковых аконитов – самый крупный, Aconitum maximum, самый распространённый A. fischeri и сравнительно редкий A. delphinifolium с альпийских лугов. Древние греки и китайцы травили стрелы ядом аконита Aconitum, аборигены Малайи – Coscinium fenestratum, Индии – Anamirta cocculus, Южной Америки – корой лианы Chondrodendron tomentosum (очередной вариант кураре с алкалоидом д-тубокурарином, вызывающим паралич скелетной мускулатуры) и других родственных видов и родов – Sciadotenia, Curarea, Telitoxicum, Abuta, Anomospermum… Робкие непальцы аконитом – то есть алкалоидом аконитином – отравляли колодцы при нападении врагов, а мясо коз и овец – при охоте на леопардов и тигров.
Aconitum maximum
Вредные советы
А ещё достоверно известно, что аконит (он же борец, он же волчий корень, волкобой, пёсья смерть, пёсье зелье, чёрное зелье) вырос из слюны адского трёхголового Цербера, а потому является стопроцентным средством против оборотней. Думается, лучший вариант из трёхсот видов – Aconitum lycoctonum vulparia.
Алкалоиды типа кураре есть и в банальной живокости Delphinium, растущей у нас повсеместно (например, D. elatum и D. dyctyocarpum). Ей же родственны и похожи на неё вороний глаз красноплодный Actaea erythrocarpa с многочисленными красными «ягодками» (на самом деле – сочными листовками), воронец колосистый A. spicata – с чёрными, вороний глаз четырёхлистный A. quadrifolia – с одной чёрной. Не надо есть все красивые ягодки, которые смотрят на Вас с травинок и кустов! Конечно, ядовитость можно использовать и иначе: название клопогона Cimicifuga (часто его тоже включают в род воронец Actaea) говорит само за себя.
Ботанические истории
Общеизвестны ядовитые свойства мака Papaver somniferum. О них люди узнали ещё в древности, как минимум в неолите, а скорее всего, намного раньше. Семена дикого мака найдены на израильском поселении Атлит Ям эпохи докерамического неолита C с датировкой 7,5–8 тыс. л. н. В раннем неолите мак знали в итальянском Ля Мармотта (7,48–7,62 тыс. л. н.), бельгийском Ремикур-Фон де Момалле (6,85–7,30 тыс. л. н.), французском Буше-лес Терри (6,55–6,84 тыс. л. н.), создатели поздней линейно-ленточной керамики в поселениях Альденховенер Платт на северо-западе Германии, Мейндлинг на юге Германии, в Зеславице, Смольск 4 и Волица Нова 1 в Польше и многих других местах. В швейцарском неолитическом свайном поселении Цюрих-Паркхаус Опера с датировкой 3170 лет до нашей эры обнаружена смесь семян дикого мака P. s. setigerum и уже окультуренного P. s. somniferum, так что можно видеть процесс одомашнивания. Существенно, что в неолите юго-восточной Европы и Ближнего Востока окультуренный мак нигде не обнаруживается; получается, он был одомашнен не в Плодородном Полумесяце, а во «втором круге» земледелия – в Центральной Европе и Западном Средиземноморье.
Как лекарство мак применяли в Древней Греции, да и сейчас морфий – одно из наилучших обезболивающих.
К сожалению, гораздо шире известен злой наркотик опий, о чём есть даже статьи 228 и 231 УК РФ. В истории человечества опий сыграл огромнейшую роль. Им торговали на Ближнем Востоке уже в Средневековье, а чем ближе к современности, тем эта зараза принимала только всё более катастрофичные масштабы.
В первой половине XIX века опийная наркомания захватила Китай настолько, что здоровые местами оказывались в меньшинстве. Бедствие искусственно подогревалось Англией, которая везла опиум из Индии в Китай и получала за него огромные деньги. Китайское правительство пыталось изображать независимость и бороться с чумой, но выходило плохо, в том числе потому, что в самом правительстве сплошь были либо наркоманы, либо те, кто зарабатывал на торговле и контрабанде опиума. Англия же, с поддержкой Франции, и вовсе устроила Китаю Опиумные войны 1840–1842 и 1856–1860 гг., главной целью которых был запрет запрета опиума. Окончательно победить опиумную наркоманию в Китае смогло лишь коммунистическое правительство спустя ещё сто лет. Зато к этому времени – в конце XX века – выращивание мака для добычи наркотиков стало основой экономики Афганистана. Особенно мощно оно развернулось после вывода советских войск – под чутким патронажем американцев, наладивших каналы сбыта в Европу и Россию через Среднюю Азию. Фантастические доходы и отравление целых поколений потенциальных противников – два в одном!
Впрочем, вся эта жуть не отменяет булочек с маком.
На фоне ужасных ядовитых родственников барбарис Berberis выглядит радостным исключением: его красные или чёрные плоды не только съедобны, но очень приветствуются и птицами, и людьми. Впрочем, и барбарис содержит берберин и ещё четыре десятка алкалоидов, просто не в плодах, а в древесине. Из шести сотен видов барбариса наиболее обычен B. vulgaris.
С другой стороны, всё те же растения и их родственники широко применяются в медицине – для наркоза, в психиатрии, как противолихорадочное и противоядие от змеиного яда. Например, в народной медицине широко известен прострел, он же сон-трава, он же – подснежник Pulsatilla; его низенькие весенние цветочки с узнаваемыми вытянуто-острыми пушистыми лепестками самой разной окраски радуют нас по весне (самые известные виды P. patens и P. vulgaris). Из многих лютиковых – включая косциниум, анамирту и барбарис – добывают жёлтую краску. Любопытно, что цвет задаётся всё теми же ядовитыми алкалоидами; всё же неспроста лютиковые носят своё название, даром что цветы у половины синие, а у части – красные или белые. За красивые цветы, кстати, садоводы очень любят лиану ломонос Clematis, причём любят настолько, что среди 300–400 видов некоторые известны только в культуре. Ломоносы весьма изменчивы: типовой C. vitalba усыпан белыми многолепестковыми цветами-звёздочками, C. alpina – цветами с четырьмя лиловыми вытянутыми лепестками, C. jackmannii – с четырьмя синими ромбическими лепестками, C. florida – с шестью бело-зелёными широкими лепестками, а C. rehderiana – мелкими желтоватыми колокольчиками.
О родственниках
Медицинские свойства лютиков известны не только людям. Один суматранский орангутан натирал листьями лютикового Fibraurea tinctoria (из семейства Menispermaceae) рану под глазом. Берберин помог, рана за пять дней полностью зажила. Используют лекарственные растения и шимпанзе в угандийском лесу Будонго, причём сразу приличный набор – 13 видов с антибактериальными свойствами, прежде всего древесину Alstonia boonei (из семейства кутровых Apocynaceae порядка горечавкоцветных Gentianales), а также кору и смолу дерева Khaya anthotheca (из семейства мелиевых Meliaceae порядка сапиндоцветных Sapindales). В частности, один шимпанзе, мучимый паразитами, ел кору Scutia myrtina (из семейства крушиновых Rhamnaceae порядка розоцветных Rosales). Другой самец с повреждённой рукой жевал листья многолетнего папоротника Christella parasitica, чтобы уменьшить отёк и боль.
Конечно, использование растений не обязательно сугубо реалистично-практичное, может быть и мистично-практичное. Например, достоверно известно, что в шарике цветка купальницы Trollius живёт тролль, который питается нектаром (хоть бы этот нектар и ядовитый, но на то и тролль – не человек). Если его поймать, можно заказать у него исполнение желаний.
—
Протейные Proteanae, включающие единственный порядок Proteales, – удивительные растения, крайне разнообразные и часто чрезвычайно экзотичные и красивые. Больше половины растёт в Австралии, на Тасмании и в Индонезии, примерно треть – в Южной Африке, прочие – в остальных частях Африки и в Южной Америке.
О родственниках
Капское флористическое царство – самое маленькое и самое удивительное из флористических царств. А их, между прочим, всего‐то и есть шесть штук: Голарктическое в Северной Америке, на большей части Евразии и крайнем севере Африки, Палеотропическое в Африке, Аравии, Южной и Юго-Восточной Азии и Океании, Австралийское в Австралии, Неотропическое в Южной Америке и Антарктическое в Антарктиде и на юго-западе Южной Америки.
Капское же царство занимает самый кончик Южной Африки между морем и горами. На этой узкой и неширокой полоске обретаются не менее 210 эндемичных родов растений, а видовой эндемизм составляет 80–90 %! Как так получилось – загадка. Казалось бы, Капское побережье ничем особо не отделено от прочей Африки, однако в реальности изолировано жёстче, чем какой‐нибудь затерянный в океане остров. Дело в том, что около моря климат влажный, а севернее располагаются либо засушливые плоскогорья, либо вообще пустыни, из коих Калахари ещё хоть сколько‐то саванна, а Намиб так и вовсе бездна песка. В эпохи оледенений климат был заметно засушливее современного, так что пустыни простирались от Атлантического океана до Индийского и полностью отсекали юг Африки. Эта полоса работала не хуже, чем симметричная Сахара в Северном полушарии, только вот в Магриб проникали растения и животные с Ближнего Востока и из Европы, а на юг Африки проникать было неоткуда. Чуть менее, нежели флора, эндемична фауна капских насекомых и зверей. Но и они прекрасны: стебельчатоглазые мухи Diopsidae, голубые антилопы и бонтбоки, полуполосатые зебры-квагги и южноафриканские белые носороги, капские землерои и пескорои.
Приматов эндемизм тоже не обошёл стороной. Южноафриканские павианы-чакмы Papio ursinus – самые крупные и одновременно самые безгривые среди всех павианов. В прошлом тут возникали и иные локальные мартышкообразные – огромные ужасные и клыкастые Dinopithecus ingens и Gorgopithecus major, самый древний в своём роде Papio izodi, мелкий Cercopithecoides haasgati. Загадочный среднемиоценовый человекообразный Otavipithecus namibiensis был несколько похож на афропитековых проконсуловых, но очень своеобразен.
Наконец, и люди поддались на магию изоляции. Из местных грацильных австралопитеков Australopithecus africanus появились свои массивные Paranthropus robustus. Australopithecus sediba 2 млн. л. н. и Homo naledi 236–335 тыс. л. н. – вообще одни из самых загадочных видов гоминид. Их мозги не росли, зубы крайне уменьшились, а пальцы рук искривились до шимпанзиных значений, тогда как в прочей Африке тенденции были прямо обратными.
Современные бушмены с готтентотами тоже максимально генетически обособлены от остального человечества. Другими словами, современные люди делятся на две половины: бушмены-готтентоты и все остальные. Своеобразие южноафриканских аборигенов складывалось несколько десятков тысяч лет и настолько велико, что расисты прошлого регулярно предлагали выделять бушменов в отдельный вид, а байка о том, что они не могут иметь потомства с другими людьми, жива до сих пор. На самом деле, настолько преувеличивать обособленность южноафриканской расы, конечно, не имеет смысла. В Южной Африке живут как минимум пара миллионов метисов готтентотов и бушменов с самыми разными другими расами, у них есть даже официальное название «цветные». Рождаемость в их семьях больше, чем в среднем по стране. Генетически они оказываются самыми разнообразными среди всех людей планеты.
Только вот самым южным бушменам с Капского побережья совсем не повезло. Раньше эти береговые бушмены-страндлоперы представляли самую многочисленную группу южноафриканской расы, ведь именно тут климат идеален для человека. Только вот и голландцам, а за ними и англичанам местный климат тоже очень понравился, так что уже к началу XIX века от береговых бушменов остались только кости в могилах. Бушмены Калахари никогда не могли быть многочисленными, так как там ресурсов совсем немного, зато пустыня была никому не нужна, отчего именно здесь бушмены сохранились до сих пор.
Протейные неспроста получили своё название: как Протей не имел формы тела, так и протейные имеют крайне изменчивую форму стволов, листьев, цветов и плодов. Есть среди них и травы, и кустарники, и малые и большие деревья; часто, хоть и не всегда, они растут в засушливых местах. Листья меняются по форме и жилкованию по всему спектру возможностей. Цветы обычно собраны в соцветия наподобие сложноцветных: у южноафриканских Leucadendron они ещё вполне классические, внешне типа магнолии (например, L. discolor), у Protea центр соцветия уже заметно преобладает над околоцветником (например, P. caffra), а у Leucospermum бесчисленные жёлтые тычинки и красные плодолистики (в отдельном цветке всего четыре тычинки и один плодолистик, но цветов очень много) образуют причудливую не то шишку, не то огромную ёлочную игрушку, лепестки же становятся нектарниками (например, L. erubescens). У австралийских Banksia соцветия уже совсем не похожи на цветы, а скорее на цветной ёршик – красный у B. brownii, жёлтый у B. marginata, бело-зелёный у B. spinulosa; в одном таком ёршике может быть более четырёх тысяч цветов! Красота и вкусный нектар соцветий протейных существуют не просто так: опыляются они обычно насекомыми – мухами, жуками и бражниками, птицами – нектарницами, медососами, белоглазками и колибри, летучими мышами, а иногда и зверушками, например, австралийская Banksia – крысами Rattus fuscipes и сумчатыми летягами Petaurus, а Hakea laurina – хоботноголовыми кускусами Tarsipes spencerae. Взаимная специализация иногда приобретает характер мутуализма, то есть цветы не могут без специфического опылителя, а он – без этих цветов. Банксия выделяет нектара от души столько, что аборигены пили его не хуже кускусов. Часто либо тычинки, либо столбики пестиков с насыпанной на них пыльцой при прикосновении дрыгаются и щедро осыпают пыльцой сунувшего в цветок нос.
Плоды у протейных бывают самые разнообразные – листовки, орешки, крылатки, костянки; эндосперма обычно нет. Распространяются семена тоже самыми различными способами – ветром, насекомыми, на перьях, шерсти и в желудке птиц и зверей. Самый замечательный вариант размножения изобрела австралийская Banksia – она стала пирофитом: выделяющиеся эфирные масла увеличивают пожароопасность, вспыхивают на солнышке и выжигают всех соседей-конкурентов. А на пепле врагов отлично взращиваются собственные семена, собранные в щетинистую «шишку». Более того, створки семян трескаются и открываются только после обгорания. Судя по тому, что банксий насчитывают до 170 видов, способ этот весьма эффективный.
Великие дела маленьких созданий
Размножаться можно не только семенами. Королевский остролист Lomatia tasmanica цветёт, но никогда не плодоносит, а вместо этого даёт клоны, каждый из которых живёт примерно по 300 лет. Всего сейчас сохранилось порядка полутысячи таких клонов, живущих полосой длиной 1,2 км и шириной 25 м вдоль одного ручья на юго-западе Тасмании. Возраст же такого многажды-клонированного растения, по разным подсчётам, оказался не то 43,6 тысячи (судя по ископаемым находкам), не то даже 135 тысяч лет! Получается, что семечко этого конкретного цветочка проросло как минимум во времена ещё не самых последних неандертальцев, а по максимуму – самых ранних! Людей на Тасмании не было примерно половину этого срока, а первые аборигены застали уже многотысячелетнее растение, которое так и растёт до сих пор. Правда, самих тасманийских аборигенов англичане полностью загеноцидили в середине XIX века. А остролист растёт.
Красота протейных – их главная приятность. Ярко-красная телопея прекрасная Telopea speciosissima даже объявлена национальным цветком австралийского штата Новый Южный Уэльс, а Protea cynaroides расцвела на основании герба ЮАР. К некоторым протейным люди подходят более утилитарно: орехи австралийско-новокаледонских деревьев Macadamia integrifolia, M. ternifolia и M. tetraphylla не только съедобны, но даже культивируются в весьма приличных масштабах; в колониальные времена круглые орехи макадамий служили деньгами при общении европейцев с австралийскими аборигенами.
Протейные настолько своеобразны, что большой неожиданностью оказалась их генетическая близость с лотосами и платанами. Лотосовые Nelumbonaceae обычно выделялись в собственный порядок и считались родственниками кувшинок, а оказались протейными. Существует всего два вида лотосов – Nelumbo nucifera из Южной и Юго-Восточной Азии, Индонезии и северной Австралии (из него иногда выделяется ещё приамурский N. komarovii), а также N. lutea с юго-востока Северной Америки и из Центральной Америки. В меловом периоде и первой, тёплой, половине кайнозоя лотосы росли на куда более обширных просторах – практически по всей Евразии и Северной Америке (впрочем, среднемеловые Nelumbites похожи на лотосы цветами, но не похожи листьями, так что могут быть и не очень родственными растениями). Всем известно, что лотосы – водные растения с плавающими или торчащими над водой на длинных ножках круглыми листьями и цветами; на дне лотосы держатся большим корневищем с запасами крахмала и воздушными полостями. В Америке известна сеть корневищ, занимающая 4000 м2 и суммарно составившая длину 340 км. Цветы – розовые у евразийского и жёлтые у американского вида – очень большие, до трети метра в диаметре. Они обладают положительным геотропизмом – всегда разворачиваются к солнышку, что всегда служило явным доказательством волшебности. Многочисленность лепестков, тычинок и плодолистиков – примитивная черта. Соплодие лотоса весьма колоритно: зелёная полусфера с совершенно плоским верхом с множеством дырочек, из коих выглядывают плоды-орешки.
Великие дела маленьких созданий
Орешки лотоса удивительно живучи. С некоторыми усилиями садоводов, а иногда и без оных, удавалось прорастить и довести до цветения семена 1000‐летней давности из города Цзинин китайской провинции Шаньдун в 2017 году, 470–1580‐летние (в среднем 1300‐летние) из торфяников из деревни Сипаоци в долине Пулантин в южной Маньчжурии в провинции Ляонин в 1923 году и позже, 1400‐летние в японском городе Гёда в 1973 году и даже три пятитысячелетних семечка с японской неолитической стоянки в 1961 году. Не во всех этих случаях древность семян достоверна, но эксперименты с маньчжурскими семенами задокументированы очень хорошо.
Лотос как минимум с бронзового века считался священным растением в Индии, он окружён особым почётом в индуизме и буддизме; всем известно, что именно на нём восседает и Кришна, и Будда, и вообще все приличные божества. Неспроста лотос – национальный цветок Индии и Вьетнама. Менее экзальтированные жители Азии и Америки были практичнее и питались корневищами лотоса, а в Астраханской области ими вообще кормили свиней, чем было не уничтожили местные популяции.
Столь же неожиданное родство с протейными выявилось у платановых Platanaceae. Платаны Platanus (самый известный вид P. orientalis) – весьма обычные на югах Европы, Индокитая и Северной Америки большие раскидистые деревья с листьями почти как у клёна. Только у индокитайского P. kerrii листья цельные; такие же известны из отпечатков первой половины кайнозоя, причём с более широкого ареала. Соцветия платана выглядят как пушистые шарики, а соплодия – как пупырчатые шарики. Платаны за размер своей тени всегда были любимы жителями солнечных стран и часто поминаются в стихах и книгах; американский P. occidentalis известен как сикимор, а евразийский P. orientalis в Средней Азии – как чинара. Платаны доживают до возраста в несколько сотен лет и разрастаются до огромных размеров: дерево Тнджри в Нагорном Карабахе имеет возраст 2043–2044 лет, высоту 54 метра, даёт тень площадью 1400 м2 и ствол обхватом 27 метров и дуплом площадью 44 м2; в азербайджанском городе Агдаш пятисотлетний и пятиствольный платан вырос до 30 м высоты и такой же ширины кроны, в его дупле когда‐то была чайная с двумя немаленькими столами на десяток человек; в дупле платана в узбекском Шерабаде размещалось медресе.
* * *
Несколько чуть более продвинутых надпорядков по‐своему обособлены, но не представляют собой чего‐то чрезмерно выдающегося.
—
Троходендровые Trochodendranae представлены одним порядком Trochodendrales всего с двумя деревьями – китайско-непальским Tetracentron sinense и японо-корейско-тайваньским Trochodendron aralioides. Ископаемые виды известны из Японии, с Камчатки и запада Северной Америки. Внешне они довольно банальны, но примитивны в одних частях и специализированы в других: с ксилемой без трахей, но из очень примитивных – примитивнее большинства голосеменных! – длинных трахеид, с простыми листьями, мелкими цветочками в длинных соцветиях, совсем без околоцветников и крайне многочисленными тычинками и плодолистиками у троходендрона и с четырьмя чашелистиками, четырьмя тычинками и четырьмя плодолистиками у тетрацентрона, с плодами-многолистовками, разлетающимися по ветру.
—
Самшитовые Buxanae с одним порядком Buxales бывают и травами, и деревьями; расселены они в Центральной и Южной Америках, Африке, Южной Европе и Юго-Восточной Азии с Филиппинами и Индонезией. Мелкие цветы самшитовых без лепестков и с немногочисленными чашелистиками собраны в колосья или кисти; плоды – костянки или взрывающиеся и разбрасывающие семена коробочки. Самый известный из самшитов – самшит вечнозелёный Buxus sempervirens. Его и близких родственников садоводы любят за блестящие тёмные листья, растущие плотно, так что при некотором старании можно выстригать из самшитовой кроны всякие фигуры. Древесина тоже очень плотная – тонет в воде, почти без видимых годовых колец, отчего ценится токарями и столярами. Первыми заценили прочность самшита люди гейдельбергские ещё 171 тыс. л. н.: в итальянском Поджетти Веччи они копали палками-копалками из B. sempervirens; для удобства люди обжигали, ошкуривали и затачивали эти палки. В Новгороде найдены самшитовые гребни, привезённые с югов – по пути из грек в варяги. В гораздо более поздние времена прочность самшитовой древесины пригодилась для изготовления копировальных досок, коим не было износу. В итоге на большей части ареала самшит был вырублен, например, он полностью исчез в Италии.
—
Миротамновые Myrothamnanae с одним порядком гуннероцветных Gunnerales – кустарники засушливых областей Myrothamnus (например, M. flabellifolius) и травы влажных горных лесов Gunnera (например, G. insignis) с Мадагаскара и Новой Зеландии, из Африки, Австралии и Южной Америки. Листья у них фестончатые, но у миротамнуса они маленькие, появляющиеся только в краткий влажный сезон, а у гуннеры огромные – до 3 м в диаметре, типа лопуха. Щетинистые соцветия, аналогично, у миротамнуса мелкие, с цветочками без околоцветника, а у гуннеры высятся высоким бурым или зелёным ёршиком, с цветочками с сильно редуцированным околоцветником.
—
Диллениевые Dillenianae с одним порядком диллениецветных Dilleniales – деревья, кустарники, реже лианы и совсем редко травы, растущие на тропических островах от Мадагаскара до Фиджи и на всех материках вдоль экватора, большей частью в тропической Азии. Самые типичные диллении – Dillenia (например, D. aurea, D. excelsa и D. scabrella): их простые листья имеют гофрированную поверхность, жёлтый цветочек похож на лютик, а закрытый плод – на ягодку, прикрытую чешуйками-чашелистиками, открытый же – на звёздочку бадьяна с ярко-красными семенами внутри. Дилления сетчатая D. reticulata замечательна своими ходульными корнями высотой до двух метров, а также нестандартным изменением листьев с возрастом: молодые – огромные, вытянутые, до 1,3 длиной и 40 см шириной, а старые – почти круглые, всего 10 см в диаметре. Листья D. indica годятся в корм шелкопряду, хотя каноничная шелковица, конечно, лучше.
* * *
Огромная группа двудольных без приличного линнеевского ранга – суперрозиды. Сюда входят два надпорядка – камнеломковые Saxifraganae и розовые Rosanae.
—
Камнеломковые Saxifraganae с единственным порядком камнеломкоцветных Saxifragales богато изменяются от мелких травок типа камнеломки до больших деревьев типа ликвидамбра.
Многочисленные виды камнеломки Saxifraga (семейство Saxifragaceae) общи своей приверженностью к жизни на камнях, но могут заметно отличаться внешне: S. rosacea имеет узенькие листочки и довольно большие белые цветы, S. caesia – крайне мелкие листочки и маленькие белые цветочки с округлыми лепестками, S. cochlearis – мелкие плотные листочки и белые сердцевидные лепестки, S. rotundifolia – довольно большие почковидные листья и белые вытянутые лепестки, S. umbrosa – большие фестончатые листья и розовые цветы, S. oppositifolia – мелкие овальные листья и красные цветы, а S. tricuspidata – листья с красными кончиками и белые лепестки с жёлтыми и красными крапинками.
Представители семейства Altingiaceae, в отличие от своих скальных родственниц, часто бывают огромными деревьями. Ликвидамбры Liquidambar (например, L. styraciflua) вымахивают до 40–45 м высотой, а расамала Altingia excelsa (она же Liquidambar excelsa и Sedgwickia cerasifolia) и A. takhtajanii – до 60 м, отчего задают стиль высокоствольным лесам Суматры, Явы и Вьетнама. Листья ликвидамбра по форме часто похожи на кленовые и такие же ярко-оранжевые осенью. В миоцене и плиоцене ликвидамбры были распространены намного шире, но из‐за оледенения исчезли в Европе, на нашем Дальнем Востоке и на западе Северной Америки, сейчас же растут в Юго-Восточной Азии, Центральной Америке и Турции с Грецией. Особенно хорош ликвидамбр тем, что его повреждённая кора самозалечивается ароматичной камедью. Эта смола под названием стиракс (часто её обзывают «сторакс») вида L. orientalis издавна использовалась в парфюмерии и медицине, но оказалась куда ценнее: в 1839 году в ней обнаружился ареновый стирол, на основе коего удалось синтезировать первый в мире полимер полистирол. Теперь его используют в самых разных качествах: делают из него ударопрочные стаканчики для йогурта, чашки Петри, потолочную плитку, опоры кабелей, а особо злые химики нахимичили один из вариантов напалма.
Совсем особенно выглядят представители семейства толстянковых Crassulaceae. В подавляющем большинстве они живут в засушливых местах, а потому обладают выраженными ксерофитными чертами: толстыми мясистыми листьями и стеблями, прижатыми к земле, но при этом часто очень яркими цветами. При этом разнообразие внутри даже одного рода поражает. Например, бесчисленные виды толстянки Crassula внешне бывают совсем не похожи друг на друга: у C. umbella листья большие, круглые, с фестончатым краем, у C. perfoliata – большие языковидные асимметричные, у C. compacta – розовые сердцевидные с белой бахромой по краям, у C. tomentosa (она же C. barbata) – в виде толстых волосатых вертикальных полудисков, у C. capitella и C. pyramidalis – совершенно фрактальные, причём у первой с красными кончиками, а у второй – с сизым налётом; C. ovata выглядит как низенькое толстенькое деревце с толстенькими овальными листьями, C. barklyi – как мелкая чешуйчатая зелёная пумпочка, C. corallina – как кучка серых пористых овальных камушков, C. elegans – как грозди малиновых камушков, C. expansa – как грозди багровых толстых пуль, а C. ericoides – как пучок белых чешуйчатых верёвок; C. coccinea радует венцом очень ярких красных цветов, а C. aquatica (она же Tillaea aquatica) ломает все стереотипы и живёт на мелководьях, где вытягивает тоненькие стебельки с узенькими листочками и мелкими белыми цветочками.
В России там и сям на камнях и хоть бы несколько подсушенных местах растут толстенькие розетки, имеющие общее народное название «заячья капуста»: очиток Sedum (всего известно от 300 до 600 его видов, например, очиток едкий S. acre), молодило Sempervivum (например, S. tectorum) и очень близкий бородник Jovibarba (например, J. globifera). Все они, будучи суккулентами, запасают в себе всякие вещества, а потому порой используются в народной медицине. Ещё громче лекарственная слава родиолы розовой Rhodiola rosea; правда, она загнала бедный цветочек в Красную книгу. Огромное число действующих веществ в родиоле имеет массу влияний на человека, главное из коих – стимуляция нервной системы. Подобными свойствами обладают и другие виды, например Rh. quadrifida.
Чрезвычайно изменчивы по форме виды рода Aeonium с Канарских островов. Ae. nobile похож на пальму с одним вертикальным стволом и венцом листьев на верхушке, Ae. arboreum – развесистое дерево с большими и густыми языковидными листьями (у Ae. a. atropurpureum листья тёмно-багровые, а у сорта Ae. a. atropurpureum «Schwarzkopf» («Zwarzkopf», «Schwartzkopf», «Zwartkop», «Шварцкопф») – вообще иссиня-чёрные), Ae. ciliatum – скорее уже кустарник с невысоким главным стволиком и распластанными по земле боковыми побегами, Ae. saundersii расползается по почве множеством тонких ветвей с компактными розовыми кочанчиками на концах, Ae. glutinosum – трава, но ещё с коротким толстым центральным стеблем, Ae. smithii – трава чаще без выраженного главного стебля, с листьями, торчащими прямо из земли, а Ae. tabulaeforme выглядит как салатово-зелёная чешуйчатая круглая плоская плюха с чётко-спиральным расположением листьев-чешуй, из центра коей во время цветения вздымается высокий чешуйчатый колпак с завитушкой наверху.
Замечательны своей способностью к вегетативному размножению каланхоэ Кalanchoe и близкородственные бриофиллумы Bryophyllum (часто они объединяются вместе): по краю листа у них вырастают многочисленные детки, которые со временем отваливаются и укореняются. Как и прочие роды толстянковых, каланхоэ и бриофиллум невероятно изменчивы. Например, K. luciae и B. fedtschenkoi имеют розовые листья, K. marmorata – сизые в бордовую крапинку, а K. rhombopilosa – серые с бурыми пятнами-полосками. У родственного южноафриканского Adromischus cristatus (часто пишут «Andromischus») толстые серо-зелёные листья больше всего похожи на треугольные пельмени, поставленные извилистым краем вверх.
Ботанические редкости
Некоторые камнеломковые имеют широчайшее распространение (например, Crassula aquatica расселяется на лапках уток, а потому живёт по всей планете, хотя везде редка и даже краснокнижна), другие же узкоэндемичны. Один из рекордсменов – селезёночник щелистый Дежнёва Chrysosplenium rimosum dezhnevii был найден лишь однажды в 1970 г. на подножии южного склона одного-единственного известнякового холма в урочище Дежнёва в 18 км юго-западнее от мыса Дежнёва на берегу Берингова пролива. Росло тут несколько десятков особей, больше никто и никогда его не видел.
Другой подобный пример – Whittonia guianensis (из семейства Peridiscaceae), найденная единожды и лишь в единственном экземпляре около водопада Кайетур в Гайане в 1959 году.
Совершенно иной облик имеет уруть Myriophyllum (из семейства сланоягодниковых Haloragaceae; например, Myriophyllum spicatum): она очень похожа на хвощ своими мутовчатыми веточками-щёточками и мелкими соцветиями-шишечками на верхушке вертикального стебля. Это пресноводные растения-ёршики, растущие либо на топких берегах, либо вовсе на глубине до двух метров, отчего многие украшают ими аквариумы. Родственная южноафриканская полуводная Laurembergia repens почти полностью красная; зелёные у неё только верхние листья.
Камерунские Medusandra richardiana и M. mpomiana (семейство Peridiscaceae) удивительны своими четырьмя супер-длинными стаминодиями – белыми и пушистыми, извивающимися между тычинками из мелкого белого цветочка; учитывая, что цветов на веточках много, получается завораживающее зрелище. Подобную же пушистость соцветий создают пучки длинных – 2–3 см – белых тычинок безлепестковым цветам фотергиллы Fothergilla (семейство Hamamelidaceae; например, F. major), а «ведьмин орех» гамамелис Hamamelis (например, H. virginiana) привлекает мух нектаром из четырёх лентовидных стаминодиев, далеко торчащих между тычинками. За флавоноиды его ценят парфюмеры, а за обилие танинов – медики и любители ухаживать за своей жирной кожей, склонной к воспалениям.
Есть и более простые и знакомые всем камнеломковые, например, пионы Paeonia (семейство Paeoniaceae), из бесчисленных видов и сортов коего особо богаты формы P. lactiflora, а в народной медицине знаменит марьин корень P. anomala.
Medusandra richardiana
Совсем уж банальна смородина Ribes, 150 видов коей составляют семейство крыжовниковых Grossulariaceae. Самые общеизвестные смородины – белая R. niveum, красная R. rubrum и чёрная R. nigrum. Чашелистики смородин основаниями сращены, а у многих ярко окрашены и выполняют роль лепестков; лепестки же мелкие и образуют плотную чашечку вокруг тычинок и пестиков. Особенно красива калифорнийская R. speciosum с длинными гирляндами ярко-красных цветов-трубочек, из которых торчат по четыре сверхдлинных тычинки, чтобы подлетающая за нектаром колибри надёжно обмазалась пыльцой со всех сторон. Ягоды смородины – всем ягодам ягоды.
Ботанические путаницы
Крыжовник Ribes uva-crispa (он же Grosella espinosa и Grossularia reclinata) – тоже вариант смородины. Неочевидно, но слово «крыжовник» происходит от имени Христа: из немецкого «Christusdorn» – «венец Христа» – получилось нововерхненемецкое «Krisdohre», кое мутировало в польское «krzyżewnik», из коего, в свою очередь, вырос русский «крыжовник» и даже «крыж». В Азербайджане же он неожиданно превратился в «рус алчасы» – «русскую алычу».
Совсем особняком стоят Cynomorium coccineum и C. songaricum, составляющие собственное семейство Cynomoriaceae и растущие в засушливой полосе Южной Европы, Северной Африки, Аравии и Центральной Азии. Это странные растения-паразиты, сосущие соки из лебеды Atriplex, тамариска Tamarix, солянки Salsola, селитрянки Nitraria и других растений. Как часто бывает с паразитами, у циномория всё редуцировано: нет хлорофилла, листья превращены в мелкие чешуи, стебель и корневище почти никогда не ветвятся и выглядят как бесформенная кочерыжка, зато есть присоски-гаустории для высасывания соков из жертвы. Над землёй циномории появляются лишь в виде бурого или мясно-красного толстого овального шероховатого колоса, в коем множество микроцветов с убогим чешуевидным околоцветником, причём в мужском цветке всего одна тычинка, а в женском – лишь два сросшихся плодолистика с одной яйцеклеткой. До просвещённого XVIII века эту тварь вообще искренне считали грибом. Да и до сих пор ботаники не вполне определились, относя циноморий то к камнеломкоцветным, то к санталоцветным, то к розоцветным. Понятно, что такое чудище не могло не привлечь горе-лекарей: раз циноморий красный, значит, помогает от кровотечений! И вот уже «мальтийский гриб» пользуется огромным спросом в Средиземноморье и Западной Европе. Но европейская симпатическая магия хотя бы большей частью в прошлом, а вот китайские медики и ныне сушат циноморий и под названием «суоян» предлагают ценителям древней мудрости.
* * *
Розоцветные Rosanae – огромнейший надпорядок-надотряд цветковых растений, такой же подавляюще-огромный, как жуки среди насекомых, воробьиные среди птиц и грызуны среди млекопитающих, даже более впечатляющий, поскольку включает сразу множество порядков-отрядов: виноградовые Vitales, гераниевые Geraniales, миртовые Myrtales, кроссосомовые Crossosomatales, пикрамниецветные Picramniales, сапиндоцветные Sapindales, уэртеевые Huerteales, мальвовые Malvales, крестоцветные Brassicales, парнолистниковые Zygophyllales, бобовые Fabales, розоцветные Rosales, тыквенные Cucurbitales, буковые Fagales, бересклетовые Celastrales, кисличные Oxalidales и мальпигиевые Malpighiales. Уже из этого списка можно догадаться, что розоцветные крайне разнообразны; и действительно, в разных группах меняются практически все показатели. Всё же, чаще розоцветные имеют число чашелистиков и лепестков, кратное пяти, а тычинок обычно вдвое-вчетверо больше.
—
Виноградовые Vitales представлены всего одним семейством Vitaceae достаточно однотипного облика. Всё это лианы, вьющиеся по стволам иных деревьев по всем тропикам и субтропикам всех материков и всех главных островов. Для успешного лазания некоторые соцветия превратились в усики, которыми винограды цепляются за камни и ветки других растений; у Parthenocissus кончики усиков даже превратились в круглые присоски.
Ботанические путаницы
Русские слова «виноград» и «вино» происходят от латинского «vitis», а оно – от протоиндоевропейского «weytis», означающего ветер, колыхание, верчение, сплетение, изгибание. Витающий ветер веет, вертит развевающийся витой виноград, вьющийся винтом.
Виноградная лингвистика проникла и в анатомическую номенклатуру, хотя и с другой стороны: ацинус лёгкого – это латинский «acinus» – «виноградная гроздь». Вообще‐то, гроздь альвеолярных пузырьков на альвеолярном ходе больше похожа на веточку малины, но в Латинянии, очевидно, все грозди по умолчанию виноградные.
Самый примитивный представитель виноградовых Leea (например, L. indica) из Западных Гат в Индии и выглядит как недовиноград – с цельнолопастными листьями и кучками плотных зелёных ягод. Среди прочих первое место по разнообразию занимает циссус Cissus с его 350 видами, а первое по известности – виноград Vitis, среди десятков видов коего знаменит лишь один – V. vinifera. Его пальчатолопастные или даже пальчатораздельные листья и гроздья ягод не только легко узнаваемы, но и легконаходимы на самых разных предметах искусства – от капителей колонн до орнаментов. А всё дело, очевидно, в виноградном соке, а точнее – его сбродившей форме.
Люди начали квасить виноградные ягоды уже в неолите. Тогда дикий подвид V. v. sylvestris был окультурен и превращён в V. v. vinifera.
Ботанические истории
В ранненеолитическом Китае смесь ферментированного винограда, мёда, рисового пива и ягод боярышника пили уже 7–9 тысяч лет назад создатели культуры Цзяху на реке Хуанхэ в провинции Хэнань; это показали как химические анализы содержимого сосудов, так и остатки тканей и косточек винограда. В ранненеолитической Грузии создатели шулавери-шомутепинской культуры сбраживали виноград в горшках 7,5–7,9 тысяч лет назад, что показали химические анализы донышек сосудов из Шулавери и Гадачрили – соли винной кислоты сами собой не образуются. В Иране в неолитическом поселении Хаджи Фируз Тепе с древностью 7–7,4 тысяч лет, а также в V периоде Годин Тепе – 4,9–5,5 тысяч лет – также были найдены характерные остродонные сосуды – в том числе девятилитровые – с подобными же солями. На севере Греции древнейшие виноделы начали спиваться 6,5 тысяч лет назад: виноградные косточки и соли на сосудах из македонских поздненеолитических поселений Макри, Макриялос, Логгас и Дикили Таш надёжно свидетельствуют об этом. В Армении аналогичные находки с древностью 6,1 тыс. л. н. сделаны в пещере Арени 1; тут, кроме косточек винограда, сосудов и кубков, обнаружены винный пресс и бродильные бочки. На Сицилии в пещерах Монте Кронио сохранились огромные сосуды с винным камнем на дне с древностью около 6 тыс. л. н.
В нескольких уникальных случаях сохранилось даже жидкое вино. Самый древний образец – пять литров в погребальной урне в римской гробнице Кармона (она была открыта случайно в 2019 году) на юге Испании с древностью 2 тыс. л. н. Несмотря на красноватый оттенок, химический анализ показал, что это было белое вино. В этом же сосуде были утоплены кремированные останки мужчины. Всего в гробнице сделаны восемь ниш, но урнами заполнены только шесть – три с останками женщин и три – мужчин; показательно, что в вине полагалось погребать только мужчин, женщинам пить было негоже. Несколько моложе – 300–350 гг. нашей эры – вино в бутылке-полторашке из римской гробницы около немецкого города Шпайер; её нашли ещё в 1867 году. Вино содержало травяной настой; поверх него было залито густое оливковое масло, а горлышко запечатано воском. Как и в Кармоне, в Шпайере находились два саркофага – мужской и женский, но в отличие от испанских родственников, германские положили не только десять бутылок легионеру, но и шесть – женщине. Варвары, что с них возьмёшь! Характерно, что оба сосуда – испанский и германский – очень красивые и дорогие: в Кармоне из сине-зелёного стекла с двойными фигурными ручками (причём этот горшочек был помещён в другой горшочек – свинцовый с крышкой), а в Шпайере из жёлто-зелёного стекла с ручками в виде дельфина.
В последующей истории человечества не счесть влияний винограда на человечество. Чего стоит хотя бы Дионис и бесчисленные посвящения ему в виде треугольничка – греческой «дельты» на керамических черепках по всему Средиземноморью (их легко спутать с посвящениями сельскохозяйственной Деметре). Вакхический культ с вакханалиями-дионисиями как появился, так никуда по факту и не исчезал.
Ботанические истории
Как‐то археологи копали одну стоянку на вершине живописного холма, располагающего к созерцанию, глубоким раздумьям и общению с близкими друзьями. Сверху там в обилии валялись современные бутылки, за что археологи прозвали этот слой «трёхзвёздочной культурой»; по пути археологи его не только раскопали, но и обогатили. Дальше следовал уровень с толстостенными зелёными бутылками с царскими клеймами. Ещё глубже земля содержала глиняные бутылки, ниже – гончарные корчаги, а в совсем уж недрах, уходящих чуть ли в каменный век – кривую лепную керамику. Похоже, традиции здесь сохранялись буквально тысячи лет. А называется это место и этот прекрасный археологический памятник – «Пьяная горка».
Неспроста во всех древнегреческих и древнеримских поселениях обязательным и центрообразующим элементом была винодельня. Оригинал и отличную реконструкцию винодельни можно видеть, например, в Тамани, бывшей Гермонассе. Вино было важнейшим товаром при общении с варварами: принцип «огненная вода за шкурки и всё полезное» не менялся с античности доныне. Всем известно: варвары пьют неразбавленное вино, а цивилизованные народы – истинные эллины – только разбавленное. По амфорам и особенно клеймам на их ручках отлично устанавливаются производственные центры и торговые пути, а самым обильным материалом на раскопках являются черепки винных амфор. Древнейшая русская надпись «Гороухша» нацарапана именно на винной амфоре-корчаге из одного Гнёздовского кургана около Смоленска.
О родственниках
Древность потребления алкоголя сказалась на биологии, естественный отбор никто не отменял, в ряду поколений выработалась способность хоть как‐то нейтрализовать яд: в печени этанол ферментом алкогольдегидрогеназой превращается в ещё более токсичный ацетальдегид, но тот ацетальдегиддегидрогеназой переводится в уксусную кислоту, разлагающуюся далее до углекислого газа, который, наконец, просто выдыхается. От группы к группе активность ферментов заметно различается. Особенно эффективны ферменты у обитателей Ближнего Востока, ведь именно там люди раньше всех стали травить свой организм. В итоге долгого отбора они могут пить очень много, получая минимальный вред от алкоголя, ведь тот быстро перерабатывается и выводится. Другие популяции могут быть не столь успешны. Самый грустный вариант – промежуточный: когда этанол перерабатывается медленно, а ацетальдегид – быстро; человек может пить достаточно много, но потом страдает от похмелья и рискует стать алкоголиком. Такая версия ферментов, к сожалению, типична для Средней полосы России. Если этанол превращается в ацетальдегид быстро, а ацетальдегид – медленно, то человек может принять лишь очень мало алкоголя, после чего наступает отравление, привыкание не успевает сформироваться, выпивоха не получает никакого удовольствия и вряд ли станет алкоголиком. Эта версия характерна для японцев, китайцев и корейцев. Если оба фермента медленны и неэффективны, человек травится и этанолом, и ацетальдегидом, а потому вообще не может пить, вырубаясь с мизерного количества.
Исходным толчком к подобной эволюции был даже не алкоголь, а упавшие на землю и слегка протухшие фрукты. Обезьяны, в общем‐то, не склонны питаться всякой кислятиной, в нормальном тропическом лесу и свежей еды вполне хватает. Поэтому у подавляющего большинства приматов – лемуров, южноамериканских широконосых, мартышковых, гиббонов и орангутанов – аналогичные ферменты работают на порядки слабее нашей версии. Но с тех пор, как мы стали велики и тяжелы, а джунгли в миоцене начали прореживаться, нам стало тяжелее лазать на высокие деревья, пришлось собирать забродившую падалицу. Уже у горилл и обоих видов шимпанзе ферменты заметно сдвинуты в человеческую сторону. Показательно, что у многих популяций людей биохимическая способность разлагать спирт скорее снижалась, чем прогрессировала: не было у них ни фруктов, ни алкоголя. На Мадагаскаре параллельно и независимо точно такую же способность нейтрализовать этанол, причём даже с такой же мутацией, развила руконожка ай-ай Daubentonia madagascariensis. Любопытно, что среди людей рекордсмены по устойчивости к алкоголю – вовсе не потомки шумеров, а южноамериканские индейцы, которые как раз больше и дольше всех ели тропические фрукты, полежавшие хотя бы пару часиков на земле в амазонском климате. Эти индейцы трезвеют быстрее всех (в отличие, кстати, от североамериканских, для которых огненная вода оказалась ужасным разрушительным ядом). Не исключено, кстати, что древняя традиция использования наркотиков именно в тропической Южной Америке растёт отсюда же: когда алкоголь уже не берёт, а с духами общаться хочется, начинается наркомания. Просто удивительно, насколько упорно-маниакально многие люди ищут, чем бы убить свою нервную систему да и себя целиком.
В культуре виноград пустил обширные ростки: лозы с характерными листьями и гроздьями синих ягод вьются по гербам многих городов, а Изюм и называется соответственно, и на гербе не имеет ничего иного, кроме трёх гроздей винограда. Ну уж лучше булочки с изюмом, чем алкашка. Кстати, определяющее свойство ягоды – многосемянность – селекционеры победили, выведя однокосточковые версии (тогда это уже формально костянка) и даже совсем бескосточковый киш-миш.
Ботанические истории
Очевидно, с виноградом и вином связано множество баек. Например, якобы Наполеон, захватив Бельгию, неожиданно узнал, что тут тоже растят виноград и квасят вино, возмутился, так как хотел, чтобы вино делали только во Франции, и повелел вырубить все бельгийские лозы. Загрустившие фермеры засеяли опустевшие земли сахарной свёклой и стали продавать сахар, отчего экономика страны неожиданно взлетела. Красивая история, только вот в реальности бельгийские виноградники пропали в основном из‐за похолодания, а не по воле злобного тирана.
На самом деле, существует множество иных видов винограда – V. acerifolia, V. amurensis, V. arizonica, V. labrusca, V. monticola, V. palmata, V. riparia, V. rotundifolia, V. rupestris, V. vulpina, – ягоды коих не только съедобны, но и используются для изготовления местных вин и ликёров. Виды эти не так давно разошлись, а потому могут гибридизоваться.
Некоторые винограды бывают оригинальны. Rhoicissus capensis (он же Rh. tomentosa) вроде бы выглядит почти как обычный виноград – лиана с пальчатыми листьями и усиками, но на самом деле немалая часть его стебля закопана в землю и превращена в водянистый клубень. Другие родичи уже совсем не похожи на винограды: Cyphostemma currori, С. juttae и С. bainesii (они иногда зачисляются в род Сissus) выглядят как большие толстые кривые стволы, бесформенные пеньки или даже мясистые водозапасающие шары с редкими веточками, цельнолопастными листьями и соцветиями-зонтиками на макушке. Cissus gongylodes отращивает красные воздушные корни несколько метров длиной. Саванные виды циссусов – сокотрийский C. subaphylla, африканские С. cactiformis и С. quadrangula – больше напоминают молочаи и кактусы своими толстыми прямыми членистыми гранёными стеблями, зелёными и фотосинтезирующими, тогда как листья у них либо быстро опадающие, либо мелкие чешуевидные, либо вовсе отсутствуют; у С. quadrangula к тому же воздушные корни заглубляются в землю и образуют там корневые клубни.
—
Гераниевые Geraniales – травы с розовыми, бордовыми, синими и голубыми цветочками, знаменитые в основном бесчисленными декоративными сортами. Среди сотен видов рода Geranium (из семейства Geraniaceae) можно помянуть, например, герань луговую (она же журавельник луговой) G. pratense и герань тёмно-бурую G. phaeum. На самом деле, гораздо интереснее смотрятся зигоморфные цветы Pelargonium: P. ignescens – красные с белыми пестиками-тычинками, P. carnosum – белые с красными пестиками-тычинками; собственно, именно этот род садоводы обычно называют геранью. Ещё любопытнее гераниевые семейства Francoaceae: чилийские «лопухи» с метровыми розово-сиреневыми соцветиями «колокольчиков» Francoa appendiculata, южноафриканское десятиметровое дерево с красными пушистыми от тычинок соцветиями Greyia sutherlandii, южноафриканский трёхметровый кустарник с перистосложными листьями и красно-бурыми щетинистыми нектароносными соцветиями Melianthus major, любимый колибри, но ядовитый во всех своих частях.
Некоторые герани, живущие в густых зарослях, где нет ветра, научились активно разбрасывать семена, например, герань болотная Geranium palustre – на 2,5 метра. Для этого наружная часть плодика сохнет быстрее внутренней, напрягается, закручивается и резко лопается, выстреливая семя; оставшаяся часть околоплодника становится похожа на развороченный взрывом изнутри ствол пушки. Семена острым кончиком втыкаются в землю и заякориваются там щетинками, а при раскачивании ветром только глубже самозакапываются: вниз их тянет сила тяжести, а наверх не пускают щетинки.
Для пущей точности
Способы распространения семян имеют свои умные названия.
Автохория – самостоятельное распространение семян, без участия внешних сил. Барохория – падение, самый простой, можно даже сказать, тупой вариант автохории; таким дубовым методом роняет свои жёлуди, например, дуб; семена далеко не укатятся, но само растение долговечно и плодовито – за сто-двести-триста лет пара желудей из тысяч рухнувших как‐нибудь да прорастёт. Автомеханохория – раскидывание семян напряжением околоплодника; так делают травы, растущие в густых травах, например, герани, а также дорстения противоядная Dorstenia contrajerva, у которой семечко помещено в набухающую ткань-катапульту и выщёлкивается оттуда на приличное расстояние. Баллисты тоже выбрасываются из плода под давлением; лучший пример – бешеный огурец Ecballium elaterium; очень весело вырастить его и попросить кого‐нибудь наивного потрогать кончик: шесть атмосфер внутри огурца – это не шутка, хватает на 12‐метровый выстрел! Ползучие диаспоры разбредаются во все стороны гигроскопичными щетинками; такими недоножками перебирают, например, семена крупины обыкновенной Crupina vulgaris.
Аллохория – распространение семян внешними силами. Зоохория – расселение семян животными; такой вариант типичен для 64 % семейств голосеменных и 27 % семейств покрытосеменных. Конкретных способов и подвариантов очень много: эпизоохория – прицепившись на тело, перья или шерсть (репейник), эндозоохория – через кишечный тракт (оболочки перевариваются, а семя остаётся), синзоохория – через запасы животных («раз горох, два горох»); орнитохория – птицами, заурохория – рептилиями, ихтиохория – рыбами, мирмекохория – муравьями (46 % среди трав дубрав). Антропохория – расселение семян человеком; в общем‐то, с точки зрения растений это та же зоохория, но гордость не позволяет нам скромно стоять в ряду мохнатых, так что мы для самоуспокоения делаем упор на сознательность и целенаправленность. Анемохория – расселение семян ветром; один из самых банальных вариантов, типичный для одуванчика, клёна и тополя, а среди степных и пустынных растений – «перекати-поле». Гидрохория – расселение семян водой; тут на морской волне качается кокосовый орех.
Показательно, что среди зоохорных растений распространение семян птицами составляет примерно 60 %, а приматами – 25–40 %. Обезьяны древесны и фруктоядны, а притом нетерпеливы, часто привередливы и расточительны: сплошь и рядом они скорее не едят, а лишь понадкусывают плоды и швыряют огрызки на землю. В отличие от грызунов, приматы редко разгрызают семена, так что те имеют отличные шансы прорасти. Для наших северных широт, где единственный примат – это Homo sapiens, всё это не очевидно, но на самом деле в тропиках наши ближайшие родственники – наиважнейшие садоводы. В Африке, тропической Азии и Южной Америке воспроизведение джунглей в огромной степени зависит от приматов, без них леса катастрофически беднеют. Северные же экосистемы – лишь погрешность от тропических.
Некоторые герани не похожи на знакомые нам цветочки-в‐горшочке: южноафриканские пустынные Sarcocaulon (они же Monsonia; например, S. patersonii и S. vanderietiae) представляют собой бесформенные пеньки или распластанные кривые толстые разветвлённые стебли с колючками и мелкими листочками на смолистой коре и толстым корнем под землёй, зато с весёленькими розовыми цветочками.
—
Миртовые Myrtales удивительно разнообразны. Собственно семейство Myrtaceae включает, например, мирт Myrtus communis – самый известный, богато поминаемый в мифологии, но и самый банальный. Самые богатые роды – южноамериканские Eugenia и Syzygium, каждый с более чем тысячей видов. А самые эффектные – пушистые красные соцветия Callistemon, Darwinia и Calothamnus. У австралийских Verticordia (например, V. ovalifolia) кончики увеличенных чашелистиков и уменьшенных розовых квадратных лепестков распушены белым пухом.
Callistemon citrinus
Прекрасны и австралийские эвкалипты Eucalyptus (больше 750 видов). Во-первых, они рекордны по массе показателей: высота больше сотни метров, длина листьев до полуметра, красные, белые или жёлтые пушистые от тычинок цветы с жёлтыми пыльниками выглядят бесподобно. Во-вторых, у радужных эвкалиптов E. deglupta кора облазит лохмотьями, отчего стволы становятся очень красивыми, с цветными – сине-зелёно-жёлто-оранжевыми – переливами. В-третьих, некоторые виды, например, E. tereticornis, являются пирофитами: они выделяют эфирные масла, австралийское солнышко зажигает такое газовое облако, соперники сгорают, а семена эвкалипта прорастают на их пепле. Каждый год в Австралии бьют набат: «Ой-ой-ой! Ай-ай-ай! Пожары, всё горит, куда деваться!! Бедные зверушки на деревьях страдают!! «Но горела Австралия с мезозоя, удивляться тут нечему; хотя, конечно, люди добавляют и свою толику. В-четвёртых, на эвкалиптах пасутся коалы, а они пушисты.
Великие дела великих созданий
Насколько высоки бывают эвкалипты – большой вопрос, так как самые большие деревья были безжалостно порублены в XIX веке, если не раньше. В статьях конца XIX века поминаются Eucalyptus amygdalina, превосходящие 120, 130 и даже 150–155 м, обхватом до 20–25 м, но неизвестно, как они измерялись, возможно, на глазок. Точно выше 100 м вырастает E. salicifolia.
Кроме прочего, эвкалипты очень быстро растут, за что их стали выращивать на древесину во многих тропических странах. Местами это даже стало проблемой: эвкалипты оказываются слишком крутыми конкурентами местным деревьям и вытесняют их. У эвкалипта железнодревесного E. syderoxylon из‐за кремния в клеточных стенках древесина особенно прочна и тяжела.
У близкородственных эвкалиптам австралийских же Corymbia (например, C. calophylla) цветы тоже пушистые – белые, розовые или красные, а плоды выглядят как компактные перевёрнутые грязно-розовые кувшинчики; вырастают эти деревья до 71 м.
Многие миртовые полезны благодаря своим эфирным маслам: и миртовое, и эвкалиптовое масло – известнейшие лекарственные средства. Правда, эти же масла делают эвкалипты ядовитыми и несъедобными, так что питаться ими могут только коалы. Кстати, из‐за этого же коалы почти всю жизнь либо едят, либо спят: на малопитательных токсичных листьях бодрости не наживёшь.
Лечебные качества новозеландско-австралийского тонкосемянника метловидного Leptospermum scoparium были известны уже Джеймсу Куку, который заваривал чай из его листьев. Даже местные попугаи – желтолобый прыгающий Cyanoramphus auriceps, новозеландский горный прыгающий C. malherbi и краснолобый прыгающий C. novaezelandiae – едят листья и размазывают их по перьям, чтобы избавиться от паразитов. Масло тонкосемянника используется в ароматерапии и медицине; в частности, тонкосемянниковый мёд хорошо справляется с Helicobacter pylori – бактерией, вызывающей язву желудка. А если коптить рыбу на опилках тонкосемянника, она обретает особый аромат.
Южно-центральноамериканские гуавы, или гуайавы – Psidium guajava и менее знаменитые родственные виды, например, P. acutangulum, P. cattleyanum, P. friedrichsthalianum и P. guineensis – хороши своими плодами, богатыми витаминами C и A; плоды едят свежими, давят из них соки и делают желе и джемы. То же можно сказать и про южноамериканские фейхоа Acca sellowiana (они же Feijoa sellowiana), и про ягоды южноамериканских евгений – Eugenia uniflora (они уплощённо-рифлёной формой похожи на патиссон), E. brasiliensis, E. stipitata, E. uvalha и E. victoriana, и про индийские, юго-восточноазиатские, индонезийские и австралийские сигизиумы – розовые, красные, пурпурные и фиолетовые Syzygium aqueum, S. cumini, S. malaccense, S. paniculatum и S. samarangense.
Ещё один сигизиум занимает особое место в истории человечества – гвоздичное дерево Syzygium aromaticum (оно же – Caryophyllum aromaticus, Eugenia aromatica и E. caryophyllus) с Молуккских островов. Его сушёные бутоны, похожие на гвоздики, – гвоздика, а из прочих частей растения добывается гвоздичное масло и ванилин. В Средневековье гвоздика была ценнейшей пряностью, именно за ней отправлялся в путь Васко да Гама. Тогда за гвоздику стоило открыть и захватить Индию, а после – доплыть до Индонезии и подчинить местные народы. Нынче же 90 % гвоздики выращивается в Танзании, а из‐за простоты культивации и обработки гвоздика является одной из самых дешёвых пряностей.
Садоводу на заметку
Похожие химические соединения запросто встречаются в самых разных растениях. Поэтому не странно, что отличным заменителем гвоздики может служить алтае-саянская колюрия Coluria geoides (из семейства розовых Rosaceae), в корнях коей содержится обильное эфирное масло, аналогичное гвоздичному.
Семейство дербенниковых Lythraceae также разнообразно. Одна из особенностей дербенниковых – диморфность или даже триморфность цветков. Например, некоторые виды Rotala, Pemphis и Nesaea имеют два типа цветов: одни с короткими тычинками с мелкой пыльцой и длинным пестиком с большими сосочками, а другие – с длинными тычинками с большой пыльцой и коротким пестиком с маленькими сосочками. А дербенник иволистный Lythrum salicaria имеет три варианта цветов: у одного есть две группы тычинок – короткие и среднедлинные, а пестик очень длинный; у второго две группы тычинок – короткие и очень длинные, а пестик среднедлинный; у третьего две группы тычинок – среднедлинные и очень длинные, а пестик короткий. Короткие пестики опыляются с коротких тычинок, средние – со средних, а длинные – с длинных; так получается автоматически, когда пчёлка или мушка ползёт по цветку: разной длины тычинки оставляют пыльцу на голове, груди или брюшке, а после, на другом цветке, с тех же мест пыльца прилепляется к пестикам соответствующей длины.
Гранат Punica granatum не только красив и цветами, и плодами, и семечками, но и вкусен, и даже полезен. Неспроста его изображения есть даже на древнеегипетских фресках и самой разной символике – как чисто декоративной, так и религиозной. Оригинально, но в гранатовом плоде съедобна сочная семенная кожура, а не сухой кожистый околоплодник.
Куда раньше граната наши предки распробовали водяной орех чилим, или рогульник плавающий Trapa natans: в уже поминавшемся израильском местонахождении Гешер Бенот Йяков питекантропы наколотили на камнях сотни их чашечек, причём среди всех орехов чилим был самым любимым.
Особо декоративна куфея Cuphea с её зигоморфными цветами: среди 260 её видов многие очень красивы, например C. lanceolata с четырьмя маленькими лепестками снизу и двумя огромными пурпурными крыльями сверху, C. llavea с чёрно-фиолетовым центром и красными крылышками, C. ignea в виде оранжево-жёлтых пламенеющих трубочек с контрастным чёрно-белым входом.
Семейство меластомовых Melastomataceae создаёт фон многих тропических лесов и саванн; это те самые глянцевые блестящие цельнокрайние листья с толстыми рельефными жилками, на которых так красиво блестят капельки дождя. У мадагаскарской Gravesia mirabilis листья ещё и очень красивые: бурые с тёмно-зелёными жилками, светло-зелёной полосой вдоль середины и множеством перламутровых пятнышек. В меластомовых входят и деревья (например, некоторые из тысячи видов Miconia), и кустарники (Astronia), и эпифиты (Gravesia mirabilis), и саванные травы (Dissotis), и мангры (Ochthocharis bornensis), и жители скал (Benna alternifolia). Многие амазонские меластомовые сотрудничают с муравьями, выращивая для них вздутые пузыри-формикарии, причём симбиотические злые мелкие мурашки защищают растения от больших муравьёв-листорезов. Перуанский Pterocladon sprucei отращивает такие формикарии на концах ветвей, а индонезийские Pachycentria – в двухсантиметровых корневых клубнях. Более того, муравьи Philidris и Crematogaster достают семена Pachycentria glauca из помёта птиц и затаскивают в щели, где растение может лучше прорасти. Пахицентрии – эпифиты и мирмекофилы в квадрате, так как они часто растут на других мирмекофильных эпифитах – папоротниках Lecanopteris, мареновых Hydnophytum и Myrmecodia. Tococa (например, T. guianensis) бывают обвешаны «муравьиными садами» – висячими муравейниками, на которых прорастают самые разные симбиотические с муравьями эпифиты. Большинство меластомовых опыляются животными: Rhexia virginica – пчёлами, андские Tibouchina grossa – летучими мышами, а Brachyotum ledifolium – колибри. Хитрые пыльники в виде мешков работают как мехи: когда зверушка надавливает на них лапками или клювиком, из них выдувается пыльца, густо обсыпающая тело любителя нектара. Сочные яркие плоды одних видов распространяются животными, сухие крылатые других – ветром.
Садоводу на заметку
Мирмекофилия – симбиоз или даже мутуализм растений и муравьёв – крайне широко распространена. Южноамериканская Cordia nodosa (из порядка бурачниковых Boraginales) имеет вытянутые полые вздутия на стеблях, где живут муравьи родов Azteca и Allomerus. Семена фиалки душистой Viola odorata (из мальпигиевых Malpighiales) распространяются исключительно муравьями, а семена южноафриканских протейных Mimetes cucullatus, M. fimbriifolius и Leucospermum conocarpodendron (Proteales) прорастают только в подземных гнездовых камерах муравьёв, например, Anaplolepis custodiens и Pheidole capensis, – и никак иначе.
Несколько других семейств миртовых также прекрасны. Сотня видов и бесчисленные формы центральноамериканских фуксий Fuchsia (из семейства Onagraceae; например, F. triphylla) радуют колибри и садоводов своими ярко-красными трубчатыми висячими цветами, в которых обычно нет лепестков, чью роль выполняют чашелистики. Наш родственник фуксий – иван-чай, или кипрей узколистный Epilobium angustifolium (он же Chamerion angustifolium, он же Chamaenerion angustifolium) – крестьянский заменитель дорого заморского чая, только ещё и ценный медонос, и со съедобными корнями, и с витамином C, и с целебными свойствами. Розовые цветочки-звёздочки Sonderothamnus speciosus (из семейства Penaeaceae) украшают концы длинных прямых стеблей, покрытых строго-геометричной чешуёй из листьев. Цветы андской Alzatea verticillata (из семейства Alzateaceae) сделаны из толстых белых чашелистиков и розовых пыльников, но не имеют лепестков. Очень необычны цветы Ruizterania (из семейства Vochysiaceae; например, R. esmeraldae): в них преобладает один огромный нижний лепесток и одна тычинка. Напротив, калимантанский Dactylocladus stenostachys (из семейства Crypteroniaceae) отличается крайне невзрачными цветами, зато сам – сорокаметровое стройное дерево, издали похожее на сосну. «Индийский миндаль» Terminalia catappa (из семейства Combretaceae) своей прямизной и строгой ярусностью ветвей напоминает араукарию, только низкую и расширенную, а семенами – миндаль.
Ботанические истории
Красивые цветочки под большими раскидистыми деревьями – основа парка. С античных времён, когда жизнь более-менее наладилась, выживание перестало быть ежесекундной сверхзадачей, и появились свободные время и силы, там и сям люди начали сажать растения не утилитарной пользы ради, а эмоций для.
Вероятно, первой или одной из первых любительницей садового искусства стала египетская фараонша Хатшепсут из XVIII династии Нового царства, жившая между 1504 и 1458 гг. до н. э. На террасах шикарного храма, украшенного барельефами, а также на огромной площади перед ним она приказала устроить сад с диковинными растениями.
Совсем уж чудом света оказались висячие сады Семирамиды. Правда, где, когда и кем они были устроены, мнения расходятся. Античные сведения обрывочны и недостоверны, а археологические раскопки достоверны, но их интерпретация гуляет в широчайших пределах. Возможно, уже на террасах первых ближневосточных зиккуратов едва ли не шумерских времён были высажены какие‐то растения.
По одной из версий, сады устроил ассирийский царь Ашшурнацирапал II (он же Ашшурнасирпал; правил в 883–859 гг. до н. э.), проложивший ирригационный канал и построивший очередной царский дворец в Кальху на реке Тигр. Впрочем, больше он известен как один из самых зверских царей, любивший отрубать головы, складывать пирамиды из живых людей, сажать на колья и сжигать заживо, да ещё и радостно похваляться этим в монументальных надписях. С образом милого садовника весь этот кровавый кошмар совсем не вяжется. С другой стороны, может, этот тот самый случай, когда «убийца – садовник».
Позже жила и властвовала собственно Семирамида – ассирийская царица Саммурамат (или Шаммурамат), мать и соправительница царя Ададнерари III, правившего в 810–783 гг. до н. э. Но, кроме имени, с садами её не связывает вроде бы ничего. Зато она знаменита мифом, согласно коему была классической Золушкой: дочкой сирийской богини Деркето, оставленной в горах, вскормленной голубями (пообщавшись с этими злюками, на этом месте становится видно, что это таки точно миф, а ассирийцы в орнитологии были слабы), воспитанной пастухами, затем оказавшейся рабыней, а после женой советника царя по имени Нин, а в итоге – вавилонской царицей, после смерти же превратившейся в голубку (опять же, сомнительная радость).
Синхронно с исторической Саммурамат жил урартский царь Менуа (810–786/781 до н. э.), который реконструировал «канал Семирамиды» около города Вана.
Куда реалистичнее версия, согласно коей дивные сады устроил ассирийский царь Синаххериб (704–681 гг. до н. э.) в столице Ниневии на реке Тигр, рядом с нынешним Мосулом. Важно, что рядом с Ниневией Остин Лейард в середине XIX века раскопал дворец и руины 80‐километровой ирригационной системы из каналов, плотин и акведуков, с прилагающимися надписями, удостоверяющими, что сиё повелел отгрохать Синаххериб. В надписи Синаххериба в верховьях Бавиана (Хинниса) поминаются автоматические шлюзы. Долина в Джерване была пересечена огромным акведуком из более чем двух миллионов обработанных камней, с каменными арками и водостойким цементом. А на акведуке царь надпись написал: «Синаххериб, царь мира, царь Ассирии. На большом расстоянии у меня был водоток, направленный в окрестности Ниневии, соединяя вместе воды… По крутым долинам я протянул акведук из белых известняковых глыб и заставил эти воды течь по нему». По каналам вода спускалась с гор в Ниневию, а там водоподъёмными винтами непрерывно поднималась на верхние уровни садов. Синаххериб был, как и все ближневосточные цари, скромняшкой, а потому не мудря назвал свой дворец и сад «чудом для всех народов». Внук Синаххериба Ашшурбанапал (он же Ашшурбанипал) изобразил этот сад на двух барельефах, один из которых англичане увезли в Лондон, а второй находится неизвестно где. Что конкретно росло в садах, доподлинно не известно, но предполагается, что там были кедры и пихты, кипарисы и можжевельник, финиковые пальмы, миндальные и терпентинные деревья, чёрное и розовое дерево, оливки, дуб, тамариск, грецкий орех, ясень, гранат, груши, айва, инжир и виноград.
По иным данным, сады Семирамиды – это террасные поля рядом с Вавилоном, кои обустроил Навуходоносор II (правил в 605–562 гг. до н. э.) для своей жены – царевны Амитис. Эта дочь мидийского царя Киаксара, сидя на раскалённой глиняной сковородке Междуречья, скучала по зелёным горам Мидии, находившейся южнее Каспийского моря (по нашим меркам там полупустыня, но на фоне прочего Ближнего Востока вполне даже ничего). Роберт Кольдевей нашёл около Вавилона нестандартное строение со сводами особой формы, выложенными камнем, а не кирпичом, с подземными сооружениями, системой водоснабжения из трёх шахт и водоподъёмником для непрерывной подачи воды наверх. Грандиозное строение можно интерпретировать всяко, и вариант с садами тоже имеет право на существование.
В последующие времена сады и парки обустраивались и в Древней Греции, и в Риме, и в Китае.
Ближе к современности в мире возобладали две основные планировки парков – французская и английская.
Французская, она же регулярная, или геометрическая, несмотря на название «французская», впервые появилась в Италии в Эпоху Возрождения, а апофеоза достигла в Англии в XIX веке. Классически она представлена в Версале и Петергофе. Эта планировка предполагает строгую симметрию с разровненными прямыми дорожками, прямоугольными каналами с мощёными берегами, идеальными фонтанами и выставленными в заметных местах статуями, чётко-ограниченными клумбами и вазонами, чтобы растения не разбегались куда попало. Тут даже кусты и деревья часто подстрижены под шары, конусы и параллелепипеды. В эпоху, когда вокруг людей царил дикий мир, полный беспорядка, такие избыточно-неестественные формы воспринимались как торжество человеческой мысли и победа над хаосом.
Позже – в XVIII веке – появилась английская, она же пейзажная, ландшафтная, или иррегулярная планировка парка с принципиально иным подходом: тут тропинки загадочно петляют среди зарослей и горок; деревья подобраны разной высоты так, чтобы создавать впечатление гор даже на ровной местности; каналы с заросшими берегами и перекинутыми через них романтичными мостиками вьются, впадая в тенистые пруды, осенённые свисающими ветвями древ; кущи скрывают дома и беседки, так что ни одно здание целиком невозможно увидеть ни с какого ракурса, обязательно хоть угол крыши будет таинственно скрыт кроной; статуи тоже прячутся среди зелени, причём иногда имеют заметно-замшелый вид. Романтизм! При этом дикость такого сада кажущаяся; на самом деле, все кустики посажены с тонким расчётом и занимают продуманное положение. В этом‐то вся тонкость: продумать имитацию хаоса сложнее, чем разлиновать территорию прямыми линиями.
Примерно тогда же – в XVIII веке – стали создаваться и первые профессиональные ботанические сады – и во Франции, и в Англии, и в России, например, Аптекарский огород в Москве. Ботанические сады стали полигоном испытаний прежде всего лекарственных, а также технических и съедобных растений. Именно в это время все европейские империи вели бурную экспансию в Азии, Африке, Австралии и обеих Америках. С каждым кораблём в метрополии приплывали всё новые и новые экзотические растения, свойства коих надо было выявлять, осмысливать и систематизировать. Поскольку в XIX веке – во время оформления современной науки – самыми обширными колониями обладала Британия, английские ботаники оказались на первых местах в деле методического описания всех растений планеты. Они имели возможность тратить уйму времени и сил на долгое тщательное изучение вроде бы никому не нужных цветочков, а после ещё и издавать толстые красивые книги на хорошей бумаге с цветными картинками и в твёрдых обложках, а тёплый морской климат и дешёвый уголь для отопления оранжерей позволял выращивать тропические растения на месте. Так проклятый колониализм за счёт ресурсов Индии, Юго-Восточной Азии, Австралии, Океании и Африки создал и развил английские королевские ботанические сады Кью, сотрудники коих и ныне растят, исследуют и описывают зелёное богатство Земли.
—
Кроссосомовые Crossosomatales – кустарники и деревья весьма скучного вида. Примерами могут служить Crossosoma с её белыми цветами типа шиповника (например, C. californicum) и Staphylea с её белыми «колокольчиками» (например, S. colchica). Родство кроссосомовых устанавливается больше по генетике, чем морфологии.
—
Пикрамниецветные Picramniales – южно- и центральноамериканские кустарники и деревья с не слишком красочными висячими соцветиями (например, у Alvaradoa amorphoides) и овальными буровато-красными съедобными плодами (например, у Picramnia pentandra).
Ботанические редкости
Перуанская Gumillea auriculata была собрана в единственном экземпляре и описана лишь однажды в 1794 году, после чего гербарий был утерян, сохранился лишь один рисунок, а новых растений никто не видел. Исходно гумиллея была определена как кунониевая Cunoniaceae из кисличноцветных, потом относилась к имарубовым Simaroubaceae из сапиндоцветных, после предполагалось, что это Picramnia или, возможно, кроссосомовая Crossosomatales.
—
Сапиндоцветные Sapindales – богатая и разнообразная группа розоцветных. В подавляющем большинстве это деревья; лишь горная азиатская Biebersteinia из семейства Biebersteiniaceae – трава с толстым корневищем. Некоторые сапиндоцветные – Dracontomelon dao и D. vitiense (из семейства Anacardiaceae) – даже имеют досковидные корни.
Великое число сапиндоцветных – плодовые деревья, возможно, не так уж мощно повлиявшие на судьбы цивилизации, но значимо украшающие нашу жизнь. Это, во‐первых, представители семейства Anacardiaceae – всем известные манго Mangifera indica, окультуренные в Индии из M. sylvatica ещё пять тысяч лет назад, бразильские кешью Anacardium occidentale (их ложный плод сделан из костянки с семенем-«орехом», прикреплённой к грушевидной цветоножке-гипокарпию, тоже, кстати, съедобной), ближневосточно-среднеазиатские фисташки Pistacia vera (их щёлкали ещё жители неолитического Ирана) и индийские P. atlantica (а их лузгали аж неандертальцы в израильской Кебаре 60 тыс. л. н.); от китайских фисташек P. chinensis в салат используют молодые корни, а от средиземноморских P. lentiscus – смолу в качестве жевачки. А из плодов восточноафриканской марулы Sclerocarya birrea гонят ликёры.
Во-вторых, это «орехоягоды» семейства Sapindaceae с полупрозрачной белой мякотью – южнокитайские личи Litchi chinensis с чешуйчатой зелёной и краснеющей кожурой, родственные, но более экзотичные малаккские рамбутаны Nephelium lappaceum и пулазаны N. mutabile с мохнато-колючей сначала зелёной, а после красной и даже бурой кожурой, южнокитайские «драконьи глаза» Dimocarpus longan – с шероховатой желтоватой кожурой и блестящей чёрной косточкой в центре, южноазиатские Pometia pinnata и южноамериканские Melicoccus bijugatus с гладкой зелёной кожурой и жёлто-оранжевой мякотью, южноамериканские Paullinia cupana с дольчатой ярко-красной кожурой и чёрной косточкой, западноафриканские Blighia sapida с дольчатой жёлто-оранжевой кожурой и тремя чёрными косточками.
В-третьих, это растения семейства Burseraceae – калимантанский Canarium odontophyllum и филиппинский C. ovatum, чьи овальные ягоды напоминают консистенцией авокадо и применяются аналогично; их семена используются в изготовлении шоколада и мороженого, а проростки идут в салаты. А 45 тыс. л. н. на Шри Ланке обитатели пещеры Фа-Хиен Лена заедали плодами канариума цейлонских макак Macaca sinica, пурпурнолицых лангуров Trachypithecus vetulus, хохлатых серых лангуров Semnopithecus priam, большехвостых гигантских белок Ratufa macroura, летяг Petinomys и Petaurista, варанов Varanus и тигровых питонов Python molurus. Между прочим, эти люди были одними из первых пользователей лука, причём наконечники для стрел для охоты на обезьян они цинично делали из обезьяньих же костей.
В-четвёртых, совсем особое место занимают цитрусовые подсемейства Aurantioideae семейства рутовых Rutaceae: апельсин Citrus sinensis, мандарин C. reticulata, лимон C. limon, грейпфрут C. paradisi, помело C. maxima (его плоды вырастают до 30 см в диаметре и 10 кг весом!), лайм C. aurantifolia, померанец-бигарадия C. aurantium, кумкват Fortunella – известны всем. Цитрусовые – исходно растения исключительно Старого Света, но ныне выращиваются по всей планете.
Ботанические истории
Прародина почти всех культурных цитрусовых – Ассам, Индокитай и Южный Китай, но их дикие предки не известны. В IV в. до н. э., после походов Александра Македонского, из сказочной Индии через Персию с воинами и торговцами до Греции добрался цитрон, который, по свидетельству Теофраста, использовался только как средство от моли. В 314 г. до н. э. в Китай завезли апельсин, вероятно, с юга Вьетнама, а в 100 г. до н. э. – помело. В начале нашей эры в качестве декоративного дерева в Риме начали растить лимоны, а с III–IV вв. в слюдяных теплицах начали получать и плоды. В X–XII вв. арабы доставили из Персии на Ближний Восток померанец, лайм и помело, поначалу только как лекарственное средство; рецепты с померанцем и лимоном включал в свои манускрипты Ибн Сина – Авиценна; из Аравии с караванами эти культуры разошлись и по Северной Африке уже как плодовые культуры, откуда попадали в тогда арабскую Испанию. В XI–XII веках померанцы под названием «паринджи» в виде лекарственных растений поминаются в Грузии в медицинских книгах и «Витязе в тигровой шкуре». Только в XIV веке помело довезли в Европу, а с середины XV по начало XVI века генуэзцы и португальцы начали торговать апельсинами в Италии, а мандарины стали известны в Европе вообще лишь в начале XIX века. В Америке – на острове Эспаньола – первые семена апельсина посадил едва ли не лично Х. Колумб уже в 1493 году, после чего цитрусовые стали растить по всем тропическим колониям все кому не лень.
В сравнительно холодном европейском климате для выращивания тропических апельсинов стали строить специальные парники, тут же прозванные «оранжереями» от французского названия чудесных плодов «orange», возникшему, в свою очередь, из санскритского «наранга» и персидского «нарандж» (вообще‐то, индусы и иранцы называли так померанец, но кто будет разбирать диалекты варваров?); заодно и характерный цвет получил своё известное обозначение. У России, как всегда, был свой путь – торговый через Китай, но и пишущими учёные труды, и достаточно богатыми для покупки экзотических фруктов при пронемецком императорском дворе были голландцы и немцы, так что апельсины возникли из голландского «appelsien» и немецкого «Aplefsine» – «китайское яблоко».
По пути виды цитрусовых много и богато гибридизовались, так что нынче многие из них представляют собой сложные гибриды. Например, померанец – гибрид мандарина и помело, лимон – померанца и цитрона, рангпур C. limonia – лимона и мандарина, грейпфрут – помело и апельсина, клементин C. clementina – мандарина и апельсина-королька, оробланко-свити-помелит C. sweetie – помело с белым грейпфрутом, каламондин-каламанси-цитрофортунелла C. microcarpa (он же Citrofortunella microcarpa) – мандарина с кумкватом, танжело C. tangelo – мандарина с грейпфрутом.
Запах Нового Года и диета Чебурашки – очевидные ассоциации с цитрусовыми. С ботанической же точки зрения цитрусовые прекрасны своими белыми и розовыми цветочками и уникальны своим плодом гесперидием: в нём плотная кожистая оболочка экзокарпий-флаведо окружает белый рыхлый слой мезокарпий-альбедо, внутри коего мякоть состоит из волосков-пузырьков, заполненных соком и одной-двумя косточками. Сок, так любимый многими, на самом деле исходно был защитным; у диких C. trifoliata (он же Poncirus trifoliata) желёзки наполняют мешочки горьким эфирным маслом, совершенно несъедобным. Бергамот С. bergamia разводят именно за его эфирные масла, идущие на одеколоны и ароматизацию чая. Странная особенность, регулярно спонтанно проявляющаяся у разных видов цитрусовых – двухэтажность плодолистиков, приводящая к появлению маленького дополнительного близнецового недоплода на верхушке основного; у сортов пупочных апельсинов это даже закреплено.
Ботанические истории
Термин «гесперидий» отсылает к садам Гесперид, откуда Геракл стащил золотые яблоки, обманув доверчивого Атланта; двенадцатый подвиг – про мошенничество. Знали ли древние греки о цитрусовых – большой вопрос, но какие‐то байки об огромных оранжевых плодах из заморских земель вполне могли до них доходить через финикийцев и прочих торговцев Ближнего Востока.
Узнаваемая шарообразная зелёно-жёлто-оранжевая сущность цитрусовых может чудесным образом меняться: цитроны C. medica больше похожи на огромную сморщенную вытянутую грушу длиной в 20–40 см и диметром в 14–28 см, с толстым альбедо, многочисленными семенами и маленькой мякотью, а его вариация цитрон пальчатый, или «рука Будды» C. medica sarcodactylis выглядит совсем не как рука, а как пучок жёлтых скукоженных морковок, сросшихся основаниями, почти вовсе без мякоти (в древнем Китае даже делали фигурки бесформенных тентаклевидных «рук Будды» из нефрита по образцу цитрона; страшно подумать, как выглядит весь Будда, если у него такая рука!); у C. australasica на шипастых ветках растут красные кожистые колбаски, септированные внутри на продольные дольки и нашпигованные округлыми рубиновыми мешочками-капельками, выпадающими как икра; у грейпфрута C. paradisi, лимона ичанского C. cavaleriei, юдзу C. junos и шипастого C. hystrix листья часто подразделяются на два последовательных сегмента глубокой перетяжкой.
Ботанические истории
Все цитрусовые так или иначе кислы, но знаменитее всех в этом отношении, конечно, лимон. Кислый вкус обеспечивается обилием витамина C, а он крайне необходим человеку, так как участвует в синтезе коллагена – основной составляющей опорно-двигательного аппарата. Без витамина C развивается цинга – страшная болезнь, от которой стенки кровеносных сосудов становятся ломкими, дёсны пухнут и кровоточат, зубы выпадают, костеобразование нарушается, кости становятся хрупкими, возникают кровоизлияния под надкостницей, на коже появляются синяки и язвы, сухожилия чернеют, тело слабеет. Продолжается этот кошмар долго, а в итоге человек умирает. Особенно ужасно разгулялась цинга в эпоху Великих географических открытий. Обычно вспоминают моряков, проводивших месяцы на солонине и сухарях; показательны экспедиции Фернана Магеллана и Васко да Гама, в которых от трети до более чем половины команды погибли от цинги. От цинги умерли Витус Беринг и Георгий Седов, причём последний – уже в 1914 году. Но и казаки в Сибири страдали от цинги не меньше, особенно во время бесконечных зимовок. Даже во время Русско-Японской войны в нашей армии 18 % потерь приходилось именно на эту страшную болезнь. Да и ныне лёгкая кровоточивость дёсен многих городских жителей, особенно зимой, – та же история.
Эволюционно отсутствие эндогенного синтеза витамина C вызвано классическим дестабилизирующим отбором. Полуобезьяны-лемуры вполне успешно синтезируют этот витамин в своём организме, но как минимум с благодатного эоцена наши предки стали переходить на листо-фруктоядную диету. В линии пращуров Archicebus achilles – Eosimias sinensis – Aegyptopithecus zeuxis – Saadanius hijazensis – Rukwapithecus fleaglei – Proconsul heseloni доля фруктов постоянно возрастала. Если архицебус был ещё преимущественно насекомоядным, эосимиас – уже всеядным, то египтопитек и последующие питались большей частью свежей зеленью.
Между прочим, параллельно предки преодолели «границу Кая» – массу тела в 500 грамм, как раз разграничивающую маленьких ночных насекомоядных и больших дневных листо-фруктоядных приматов. Дело в том, что даже в тропическом климате маленький зверёк ночью быстро остывает, а потому должен восполнять калории по ночам, а лучшим их источником будут именно насекомые – это же чистый жир (ещё, конечно, можно есть сахаристые смолу и нектар, так делали, например, палеоценовые Zanycteris paleocena и делают современные игрунки Callithrix, но такая диета возможна только в очень богатых тропиках); питаться же растениями маленькому древесному зверьку невыгодно – нужен слишком большой пищеварительный тракт, как у копытных, а тогда не будешь маленьким, да и прыгать с толстым брюхом по веткам будет сложновато (вообще‐то, можно быть маленьким растительноядным, но надо иметь либо очень низкий обмен веществ, как у черепах и игуан, либо очень быстрый обмен веществ, как у зерноядных и плодоядных птиц типа голубей, либо очень эффективный жевательный аппарат, как у грызунов, однако приматы не осилили ничего такого). Когда же на границе палеоцена и эоцена появились новые враги по наши пушистые души – совы и хищные звери типа Viverravus и, хуже того, Vulpavus, – то пришлось уходить из ночного образа жизни, спать по ночам в дуплах и не привлекать внимания своей суетой. Да и хорошо бы увеличиться в размере, чтобы никакой мелкий хищник не покушался на тебя такого большого. Тут‐то и пролегает та самая «граница Кая». Обезьяне весом больше полукилограмма не выгодно ловить насекомых: на их поимку будет потрачено больше энергии, чем получено с них. Зато днём крупный толстопузый примат может позволить себе питаться сочными фруктами, благо именно в эоцене их количество знатно приросло, а деревья стали крупнее и начали выдерживать возросший вес.
И именно в этот момент мы и потеряли синтез витамина C: раньше такая мутация была смертельной, а теперь каждый спонтанный мутант легко компенсировал недостаток эндогенного витамина аскорбинками в виде свежих фруктиков. Кстати, учитывая, что наидревнейшие обезьяны найдены в Индии, Китае и Индокитае, а именно оттуда происходят цитрусовые, не исключено, что именно эти растения вложили немалый вклад в потерю приматами синтеза C.
Познавательно, что на другой стороне планеты тот же биохимическо-эволюционный путь прошли морские свинки, тоже нынче зависимые от свежей зелени, только травы, а не фруктов. Кстати, цингой могут болеть и свиньи, и коровы.
Понятно, что ничего этого не знали моряки, отправлявшиеся в кругосветки. Цингу лечили молитвами (странно, но совсем не помогало), пальбой из пушки поверх голов, «чтобы очистить воздух и разбудить Господа» (чуть веселее, но не здоровее), бегом по палубе с ядром (только увеличивало страдания), кровопусканием (помогало быстрее умереть).
Были и хорошие примеры. В 1536 году люди Жака Картье на реке Сент-Лоуренс в Северной Америке жутко страдали и умирали, пока не получили помощь от индейцев, снабдивших болезных веточками туи. Испанский адмирал дон Альваро де Базан убедил короля Филиппа II издать указ об обязательном питании на флоте сырым бататом и картофелем, а в 300 граммах батата содержится вся суточная доза витамина С. Правда, бататы были дорогими, считались женским афродизиаком да к тому же не нравились инквизиции, которая считала их нечистыми продуктами, вызывающими сифилис и проказу, а потому периодически пыталась запрещать. Де Базан аргументировал, что, раз батат усиливает женскую силу, а в корабельных командах одни мужчины, батат не будет на них влиять, а коли на кого и повлияет разлагающе, тут‐то мы, дескать, и прищемим богомерзкого содомита, во благо святой церкви, конечно. Английский врач Уильям Клоус в XVI веке предложил лечить цингу листьями жерухи Nasturtium officinale (она же Rorippa nasturtium-aquaticum из семейства капустных Brassicaceae); она и вправду содержит 43 мг витамина в 100 г, только вот исключительно в свежем виде, а при высушивании витамин теряется, так что в дальних походах жеруха оказалась неприменима. Доктор Джон Холл в начале XVII века рекомендовал противоцинготное пиво из настоянной на серебре воды, белого вина и сока ложечницы Cochlearia officinalis (из тех же капустных), также богатой витамином.
Конечно, и цитрусовые периодически попадали в поле зрения наблюдательных медиков. Ещё в 1227 году арабский врач Ибн-аль-Бейтар предлагал лечить зловоние изо рта и выпадение зубов при цинге семенами лимона, кожурой и соком. Перевели этот труд в Париже лишь в 1602 году, но не особо‐то применяли на практике. В 1593 году Ричард Хокинс закупил в Бразилии 200 апельсинов и 300 лимонов и выдавал цинготникам по штуке в день, причём за одну неделю выздоровели все 23 заболевших. Джеймс Вудалл в 1617 г описал чёткий рецепт использования сока лимона против цинги. Казалось бы, жизнь наладилась, но медицинские идеи оказались важнее реальности: считалось, что всё дело в равновесии «четырёх гуморов», раз от цинги помогает кислота, то неважно, какая, отчего лимонную кислоту стали заменять любой другой, вплоть до серной, но чаще – уксусной.
Отличный эксперимент поставил с декабря 1746 по июнь 1747 года шотландский врач Джеймс Линд: на линейном корабле «Солсбери» одну пару больных он поил яблочным сидром, вторую – разбавленной серной кислотой, третью – парой ложек уксуса, четвёртую – морской водой, пятую потчевал мускатным орехом со слабительным и шестую – парой апельсинов и одним лимоном в день. Результат был очевиден: через шесть дней потребители цитрусовых начали выздоравливать, а через пару недель полностью оправились. Рецепт был распространён на всю команду – и вот жеж чудо! – из 350 заболевших только у 80 к концу плавания ещё были симптомы цинги, но не умер ни один человек. Правда, плантации лимонов, как назло, находились в основном в колониях Испании и Франции, да и знатные врачи не хотели признавать ошибочность устаревших представлений. Лишь через полвека – в 1797 году – личный врач короля Георга III Гилберт Блейн обязал моряков потреблять лимонный сок. Лучшим методом скормить его матросам оказалось добавление алкоголя в нехилой пропорции – 5–10 галлонов бренди на 60 галлонов сока; думается, с точки зрения матросов, дивный вкус бренди непонятно зачем бодяжили кислятиной.
Всё же проблема промышленной доставки свежих лимонов никуда не делась. Замену нашёл корабельный хирург корабля «Резолюшн» Натаниэль Хулм: квашеная капуста тоже отличное противоцинготное средство. Впрочем, моряки наотрез отказывались потреблять этакую пакость. Джеймс Кук «…приказал подавать капусту на стол в кают-компанию и разрешил всем офицерам без исключения есть её. Каждый мог взять столько, сколько он хотел, или не брать вообще… Нравы и привычки матросов таковы, что любое не входящее в их рацион блюдо, которое им даётся, вызывает лишь сетования и проклятия по адресу того, кто первым предложил его, даже если это было сделано для их же пользы. Но стоит им заметить, что офицерам оно нравится, как тотчас же это блюдо станет лучшим на свете, а предложивший его человек стяжает славу доброго малого». Отсутствие смертей от цинги в плаваниях Кука оказалось более сенсационным, чем собственно сами кругосветные вояжи.
Многие сапиндоцветные – те же кешью и манго – вызывают аллергии, но ядовитые вещества, призванные отпугивать вредителей, нравятся некоторым людям, которые ввели в культуру бразильский розовый перец Schinus terebinthifolius, перуанский перец Sch. molle (Anacardiaceae) и японский перец Zanthoxylum bungeanum (Rutaceae) – не самые известные, но местного значения приправы; сок же розового перца запросто вызывает ожог кожи, а перуанского – отравление. Как пряность для ароматизации салатов на Ближнем Востоке и в Средиземноморье используют молотые семена сумаха Rhus coriaria (из семейства Anacardiaceae), а заодно его листья в прошлом применялись для дубления кож и изготовления пергамента. Плоды Rh. glabra и Rh. typhina в Северной Америке идут на изготовление специфического напитка. А ещё можно делать краску: из галлов, вызываемых тлями на Rh. chinensis, – синюю для шёлка в Китае и Японии, из фруктов Rh. copallina и Rh. glabra – красную, а из корней Rh. glabra – жёлтую.
О родственниках
Карликовые игрунки Cebuella pygmaea питаются большей частью насекомыми, чаще кузнечиками, но очень любят смолу-гумми лиан и деревьев. У игрунок толстые, долотовидные, торчащие вперёд резцы и клыки, которыми они надгрызают кору, откуда начинает сочиться смола, которую игрунки с чавканьем едят. Надгрызать стволы они начинают на высоте 5 м, потом же, по мере зарастания надгрызов, поднимаются всё выше – до 10 м; на месте погрызов нарастают большие защитные наплывы-шишки типа капа, так что всё дерево покрывается буграми. Семье маленьких игрунок одного большого дерева может хватить надолго. Когда замученное дерево истощается, игрунки переселяются на новое. Всего они окучивают аж 60 видов, но две трети рациона составляют момбины Spondias mombin (Anacardiaceae); в некоторых лесах те же две трети приходятся на зонтичные акации Parkia oppositifolia (Fabaceae). Несколько реже – в 44 % – игрунки потребляют смолу миртовой Vochysia lomatophylla (Vochysiaceae), из других смолоносных деревьев игрункам также нравятся мальвовые Quararibea rhombifolia (Malvaceae), сапиндоцветные Trichilia (Meliaceae) и бересклетовые Cheiloclinium cognatum (Celastraceae); до четверти диеты приходится на сок лиан.
Игрунки живут сплочёнными семьями и охраняют свои кормовые деревья. Но рядом живут тамарины Saguinus: своими маленькими вертикальными резцами они не могут сами надгрызать кору, зато они сами крупнее игрунок, а потому иногда прибегают толпой на игруночьи делянки и выгоняют бедных игрунок, которые с возмущением, щебетом и верещанием переселяются на другое дерево и принимаются грызть его.
Всё же ядовитость некоторых растений перевешивает: североамериканские сумахи Toxicodendron diversilobum, T. radicans, T. rydbergii и T. vernix совсем не полезны для здоровья: они выделяют фенольные катехолы, резорцинолы и всякие прочие аллергены, вызывающие ожоги кожи и отравления. Смола T. vernicifluum и T. succedaneum даже используется в Восточной Азии как лак для покрытия всяких деревянных резных штучек, только вот такая статуэточка или шкатулочка может потом оказаться источником мощной аллергии, вычислить которую будет не очень просто.
Многие сапиндоцветные – сухие кустарники пустынь. Часть из них ничем особо не примечательна, например, сомалийская Hirania rosea. Другие оставили основательный след в истории человечества.
Ясенец белый Dictamnus albus (из семейства Rutaceae), по одной из многочисленных версий, – это та самая неопалимая купина, что упоминается в Библии. По крайней мере, он выделяет вокруг себя эфирные масла, образующие в жаркий день ореол вокруг растения, который запросто вспыхивает, не оставляя при том следов на растении. Эфира так много, что, если просто погулять в зарослях ясенца, можно получить ожог с пузырями, после которого на коже остаются тёмные пятна. Зато цветы ясенца очень красивые и необычные: два лепестка торчат вверх, два по бокам и один вниз, причём на их светло-розовом фоне ярко выделяются тёмно-розовые прожилки, которые усиливают ассоциации с огнём. Плоды ясенца по форме похожи на звёздочки бадьяна, а пахнут лимоном. Правда, как раз на Синайском полуострове ясенец как раз и не растёт, хотя встречается дальше на восток, на Ближнем Востоке.
Ботанические истории
В монастыре Святой Екатерины под горой Синай растёт большой куст ежевики священной Rubus ulmifolius sanctus (она же R. sanctus, или R. sanguineus; семейство розовых Rosaceae), о котором всем паломникам и туристам экскурсоводы рассказывают, что это именно тот, из коего Моисею являлся бог; более того, что якобы он вообще один такой в природе. Правда, год от года куст подозрительно быстро меняет размеры, форму и даже расположение: каждый хочет отщипнуть веточку от святыни, так что есть основательное подозрение, что куст регурярно обновляется монахами. Более того, естественный ареал этой ежевики находится в Израиле, на склонах горы Кармел, так что в монастырь его точно принесли паломники или монахи.
Dictamnus albus
Лингвистические и теоретические изыскания позволили разным ботаникам и религиозным деятелям предположить, что библейская купина могла бы быть сенной александрийской Senna alexandrina (из семейства бобовых Fabaceae), одним из видов ремнецветника Loranthus (из семейства Loranthaceae порядка санталовых Santalales; например, ремнецветник европейский L. europaeus паразитирует на дубах и выдаёт огромное количество ярко-жёлтых цветов, как бы «зажигая» дерево), дерезой обыкновенной Lycium barbarum (из семейства паслёновых Solanaceae), зизифусом настоящим Ziziphus jujuba (из семейства крушиновых Rhamnaceae порядка розоцветных Rosales; его листья отбивают сладкий и горький вкусы, оставляя солёный и кислый), жостером слабительным Rhamnus cathartica (тоже из крушиновых), одним из многих видов цистанхе Cistanche (из семейства заразиховых Orobanchaceae порядка ясноткоцветных Lamiales; например, ближневосточные C. tubulosa – бесхлорофильные паразиты на чужих корнях, дающие ярко-жёлтые конические соцветия). А может, речь в Библии идёт вообще не о конкретном растении, а об абстрактных кустарниковых зарослях или даже минеральных кристаллах или камнях с дендритами – прожилками в виде веточек.
Некоторые южноаравийские и эфиопские деревья семейства Burseraceae повлияли на человечество существеннее. Boswellia sacra с первых шагов цивилизации была источником ладана, а Commiphora myrrha – мирры. Оба благовония широко применялись в обрядах самых разных религий по всему Средиземноморью, а потому были стратегическим ресурсом. Целые государства держались на добыче и торговле ладаном и миррой, тогда благовония были таким же источником процветания народов и городов, каким сейчас является нефть. Например, в некоторый момент основным их поставщиком было йеменское царство Саба, коим правила, что логично, царица Савская. В Ветхом Завете красочно описывается ей визит к Соломону, и как она восторгалась богатством и мудростью Соломона: «И пришла она в Иерусалим с весьма большим богатством: верблюды навьючены были благовониями…», «И подарила она царю сто двадцать талантов золота и великое множество благовоний и драгоценные камни; никогда ещё не приходило такого множества благовоний, какое подарила царица Савская царю Соломону.» Уже на этом месте можно усомниться, что она была поражена достатком местного царя, раз ему никогда ещё не доставалось столько, сколько она дала ему между делом. По тексту вполне очевидно, что тесное общение Соломона и царицы было вызвано вовсе не великой мудростью первого и не несказанной красотой второй, а чисто экономическими соображениями: каждый тогда хотел оказаться причастным к торговле стратегическим ресурсом. К крутой царице, контролировавшей первоисточник богатств, наверняка стояла очередь из женихов, и Соломон в ней был отнюдь не первым, она запросто могла и не обращать особого внимания на какого‐то далёкого и незначимого для неё северного дилера. Однако текст писали писцы Соломона, а сабская версия до нас не дошла; именно поэтому он в книге представлен великим и мудрейшим, а она – восхищённой; в реальности ситуация, скорее всего, была прямо обратной. Показательно, что писцы Соломона не удосужились даже записать реальное имя царицы.
Ботанические истории
Благовония занимают весьма основательное место и в другом тексте, приписываемом Соломону, – «Песне песней»: «От благовония мастей твоих имя твоё – как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя», «Губы его – лилии, источают текучую мирру», «Мирровый пучок – возлюбленный мой у меня», «Рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами». А в каждой второй строке и снова и снова про вино и виноградники в духе «Ибо ласки твои лучше вина». Да и прочая ботаника весьма богата: «Ложе у нас – зелень; кровли домов наших – кедры, потолки наши – кипарисы», «Вид его подобен Ливану, величествен, как кедры», «Носильный одр сделал себе царь Соломон из дерев Ливанских», «Я сошла в ореховый сад посмотреть на зелень долины, поглядеть, распустилась ли виноградная лоза, расцвели ли гранатовые яблоки?», «Поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки», «Чрево твоё – ворох пшеницы, обставленный лилиями», «Этот стан твой похож на пальму», «Смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние», «Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые».
Параллельно с Сабой существовали и другие центры добычи ладана и торговли им: на Сокотре, на плато Дофар в Омане, в Эфиопии, в Сомали, где собирается большая его часть сегодня. Сложился даже разветвлённый ладанный путь, или путь благовоний из всех этих мест через Египет и Красное море, с перевалочными пунктами в Адене, Кане и Шабве в Гадрамауте, на север – через Мекку, Медину, Петру, Газу и Александрию вплоть до Европы. Величие и известность этих и многих других ближневосточных городов были исходно завязаны именно на смолу невысоких пустынных сапиндоцветных деревьев.
Ботанические истории
Из вида Boswellia sacra получается аравийский ладан – самый качественный, но есть и другие: сомалийский ладан из B. papyrifera и индийский – из B. serrata. К ладану и мирре с некоторых пор стали добавлять ещё и благовоние стиракс из индонезийско-индокитайских растений стираксов Styrax benzoin, S. benzoides и S. tonkinensis (из семейства стираксовых Styracaceae порядка вересковых Ericales), но их за дальностью произрастания труднее достать. С другой стороны, когда христиане и мусульмане начинали очень уж враждовать, и ближневосточные торговые пути пресекались, везти стиракс из Индонезии оказывалось выгоднее.
Благовония используются в религиозных обрядах неспроста: в них есть биологически-активные химические соединения психотропного действия. Это достаточно очевидно из простого наблюдения, отчего даже возникли предположения, что ладан содержит каннабиоиды наподобие конопляных. Долгое время это никем не изучалось, чтобы не расстраивать верующих, но наука перешагнула и этот барьер. Выяснилось, что каннабиоидов в ладане нет, зато есть ацетат инценсола, вызывающий вполне заметные эффекты в психике. Конечно, дело в терминологии: можно сказать «дурманящий наркотик», а можно – «благоговение и благодать», а можно аккуратно и как бы даже научно – «антидепрессант». Есть данные, что ладан – канцероген, но, коли нельзя его запретить по политкорректным соображениям, можно упирать на антисептические и противовоспалительные свойства.
Свойства ладана проверялись на мышах: зверушки с нерабочим геном TRPV3, который в норме даёт чувствительность к ацетату инценсола, оказались невосприимчивыми к воскурениям и не реагировали на ладан, тогда как обычные мышки сильно меняли поведение и от ладана, и от чистого ацетата инценсола.
А чтобы ладан был ещё эффективнее, в самые дорогие его сорта уже искусственно добавляются каннабиноиды, так что эффект получается близкий к действию гашиша-марихуаны.
Ладанный путь лежал через Египет и в Египет, где об этом сохранилось довольно много свидетельств. Источником желанных благовоний неизменно называется царство Пунт. Впервые оно поминается ещё при Хеопсе из IV династии, правившем в середине III тысячелетия до нашей эры. Древнейшее подробное описание торговой экспедиции в Пунт сохранилось на Палермском камне (XXIII в. до н. э., возможно, 2392–2283 гг. до н. э., во времена V династии, возможно, фараона Сахура), когда оттуда на кораблях были привезены 80000 мер мирры, 2600 ценных древесных стволов, а также немеряно звериных шкур и слоновой кости. К ещё более поздним временам относится папирус «Сказка о потерпевшем кораблекрушение» Среднего царства XII династии XX–XVII века до н. э.: сановник, плывший к «неиссякаемым медным рудникам», потерпел крушение и «был выброшен на остров волнами моря», где встретился с хозяином острова – огромным Змеем, владыкой земли Пунт, который пожалел бедолагу и одарил его миррой, ладаном, чёрным деревом и золотом.
Уже помянутая египетская фараонша Хатшепсут известна тремя достижениями: во‐первых, тем что была одной из немногих женщин-фараонов; во‐вторых, строительством огромного храма, вписанного в живописные скалы; и в‐третьих, своим походом в страну Пунт, совершённым, вероятно, в 1477 году до нашей эры. На стенах храма сохранились многочисленные барельефы с изображениями египетских кораблей, отправляющихся в плавание, жителей и домов Пунта, а также тюков с товарами, привезёнными оттуда. Важнейшими продуктами полусказочного Пунта были как раз ладан и мирра. Более того, перед храмом и на террасах самого здания был посажен сад с экзотическими растениями, доставленными из‐за моря; корни одного такого растения сохранились на прихрамовой площади доныне, считается, что это корни миррового дерева.
Ботанические истории
Долгие годы шли споры – где же находилась страна Пунт? Очевидны два основных варианта – либо в Аравии, либо на Африканском Роге. Каких только доводов не приводилось, в основном топонимических и на основе барельефов храма Хатшепсут: внешний вид и одежда жителей Пунта, домик на сваях с лесенкой среди высоких пальм, экзотические животные. Например, длинноногая птица с хохолком и крючковатым клювом, привезённая из Пунта в Египет и изображённая на барельефе, – это почти наверняка птица-секретарь Sagittarius serpentarius или, возможно, боевой орёл Polemaetus bellicosus, в любом случае, – птаха, живущая в Африке южнее Сахары. Изучение изотопов стронция и кислорода из шерсти и генетические анализы мумий павианов, захороненных в Египте между 3750 и 40 годами до нашей эры, показали, что обезьяны были привезены с Африканского Рога – из восточного Судана, Эфиопии, Эритреи, Джибути и Сомали, но не из Йемена.
В Центральной Америке заменителем ладана и мирры стал копал – смола бразильских растений Protium (всё из того же семейства Burseraceae; например, P. heptaphyllum), одна из основ богатств местных работорговцев в прошлом. Стоит отметить, что ископаемый янтарь тоже часто называется копалом, но эта жёлтая окаменевшая смола ценится даже ниже, чем белая свежая ароматная.
Кому ладан с миррой, кому манго с мандаринами, а кому – конские каштаны Aesculus и клёны Acer, тоже относящиеся к семейству Sapindaceae. Из тринадцати видов конских каштанов известнее всех Aesculus hippocastanum: его листья служат образцом пальчатосложности, а плотные бело-розовые соцветия, столбиками украшающие кроны по весне, и приятные гладкие шоколадные семена, выпадающие из колючих околоплодников по осени, радуют всех, кому повезло жить в достаточно тёплом климате, доступном каштану.
Больше сотни видов клёнов растут по всему Северному полушарию – самый банальный клён остролистный Acer platanoides, ложноплатановый A. pseudoplatanus, ясенелистный A. negundo, полевой A. campestre, татарский A. tataricum и многие другие. Их узнаваемые пальчатолопастные и пальчатораздельные листья (у некоторых видов они, правда, простые заострённые), пламенеющие по осени, давно стали символом 1 сентября и «первый раз в первый класс». Индейцы Великих Озёр не ходили ни в первый, ни в какой иной класс, а потому без всяких сантиментов делали из кленового сока сахарный сироп и патоку, запасая их в промышленных масштабах, так что хватало на всю зиму. Индейцы почти кончились, но по‐прежнему до полусотни миллионов литров кленового сиропа ежегодно производится в Канаде, так что даже на её флаге красуется кленовый лист, а на гербе – так сразу три.
Aesculus hippocastanum
Садоводу на заметку
Для добычи кленового сиропа годятся разные виды: самые сладкие – клён сахарный Acer saccharum, чёрный A. nigrum, красный A. rubrum, остролистный A. platanoides – в их соке содержание сахара доходит до 2–5 %; реже идут в ход клёны ясенелистный A. negundo, серебристый A. saccharinum и крупнолистный A. macrophyllum.
Цветы клёнов крайне скромны и невзрачны, бело-зеленоваты, что ни разу не мешает насекомоопылению: главное – не красота, а обилие нектара. Кроме прочего, клёны прекрасны своими плодами-двукрылатками, вращающимися при падении и разносящими семена иногда довольно далеко от родительского растения. Клёны воспроизводятся очень активно, так что в лесах часто основной подрост состоит именно из них; только вот и смертность этого подроста крайне велика, отчего до большого взрослого дерева доживают единицы, и клёны не так уж часто образуют сплошные леса. Зато большая скорость роста позволяет широко использовать кленовую древесину в строительстве: «Сени новые кленовые решётчатые».
—
Уэртеевые Huerteales – достаточно незаметный порядок, включающий тропические кустарники и маленькие деревья самого усреднённого облика. Мексиканские Petenaea cordata приятны своими маленькими пушистыми красными цветочками и красными же ягодками, которые едят местные детишки.
Ботанические путаницы
Название Tapiscia (из семейства Tapisciaceae) – анаграмма Pistacia, так как эти деревья достаточно похожи друг на друга.
—
Мальвоцветные Malvales – крайне разнообразные растения, с весьма непохожими, но почти всегда очень красивыми цветами. Иногда они принимают причудливые формы.
Например, у мексиканских паразитических бесхлорофильных Bdallophytum americanum (из семейства Cytinaceae) цветы выглядят как обугленные шероховатые комки с толстой фиолетовой ножкой в центре, на которой торчит пучок толстых треугольных розовых щупалец типа морды звездорыла, цветы эти собраны в плотные соцветия, торчащие из земли, у B. oxylepis соцветия в виде пурпурной шишки с ярко-фиолетовыми пыльниками и белыми пестиками, а у B. andrieuxii – высокие мясо-красные. Цветы австралийских Lasiopetalum lineare (Malvaceae) – фиолетовые пушистые тонко-длиннолучевые морские звёздочки, а у Cola nitida – белые толсто-коротколучевые с шоколадной каёмочкой по краю и лучиками в центре. У австралийских и мадагаскарских Rulingia (иногда они разделяются на Androcalva и Commersonia; например, R. luteiflora) белые, жёлтые или розовые крошечные – меньше сантиметра – цветочки многоэтажны: сначала идут прицветники, потом большие чашелистики, далее – узкие языковидные или ложковидные лепестки, а в центре, между тычинками и вокруг пестиков, ещё и волосистые стаминодии, тоже похожие на лепестки. У Ceiba speciosa огромные лепестки имеют пёстро-жёлтые основания и пурпурные концы, а у Pachira aquatica цветок – это взрыв пяти узких тридцатисантиметровых лепестков цвета слоновой кости и 180–250 тончайших и длиннейших оранжевых и розовых тычинок (это дерево прекрасно ещё и ходульными корнями, иногда завивающимися вокруг друг друга в эффектные спирали). У гибискуса Hibiscus insularis лепестки широкие белые с чёрно-фиолетовым центром, из которого торчит богатоветвистый столбик-андрогинофор с тычинками по краям и пестиками на конце, а у африканского H. schizopetalus каждый из пяти красных лепестков рассечён на множество узеньких завивающихся язычков, андрогинофор же девятисантиметровый, тонкий, пушистый в средней части от жёлтых тычинок и с пятью тончайшими и длиннейшими пестиками на конце. У мадагаскарского Rhopalocarpus similis (Sphaerosepalaceae) чашелистиков и лепестков вовсе не видать за обильными длинными зелёными тычинками с жёлтыми пыльниками. У мадагаскарской Xyloolaena perrieri (из семейства Sarcolaenaceae) пять лепестков в цветке-«розочке» расположены по спирали, а у центральноамериканских Amoreuxia palmatifida (Bixaceae) хитро-внахлёст расположены не только жёлтые лепестки, но и пучки тычинок – по дюжине на лепесток, причём четыре лепестка имеют красно-фиолетовое основание и тычинки с жёлтыми пыльниками, а пятый – однотонный и с тычинками с тёмно-фиолетовыми пыльниками. У центральноамериканских аннато Bixa orellana (Bixaceae) пять овальных розовых лепестков окружают густой пух светло-сиреневых тычинок; цветок цветёт лишь один день, а плотно прижатые друг к другу плоды выглядят как короткие колюче-пушистые ёршики-коробочки или конические ёжики – жёлтые неспелые и ярко-красные спелые; потом ёжики буреют и раскрываются двумя створками, а из них высыпается множество мелких красных семян, из которых местные индейцы получали краску, коей радостно размалёвывали себя и в особенности губы, отчего растение даже иногда называется «помадным деревом». У пустынной ближневосточно-североафриканской Neurada procumbens (Neuradaceae) цветочки крохотные простенькие и беленькие, а плоды имеют вид махоньких круглых морских ёжиков с короткими толстыми шипами; плоды, кстати, поедаются местными бедуинами, но повышают кровяное давление.
Размеры и форма тела меняются в пределах порядка ещё масштабнее. Например, подладанник красный Cytinus ruber, подладанник жёлтый C. hypocistis и их родственнички (из семейства Cytinaceae) – мелкие мясистые паразиты с присосками, даже с листьями, но чешуевидными и без хлорофилла, зато с яркими соцветиями. Кстати, подладанники и родственные ему Bdallophytum из‐за паразитической сущности раньше включались в семейство раффлезиевых Rafflesiaceae, но оказались мальвоцветными. Южноафриканские Grielum grandiflorum (Neuradaceae) – плотно прижимающиеся к пескам мелкие кустарнички с микроскопическими листочками, на которых ярко светятся жёлтые цветочки. А вот Dipterocarpus (Dipterocarpaceae; например, малаккский D. kerrii) – огромные стройные деревья-эмергенты, вздымающие над прочим лесом свои широкие кроны.
Некоторые мальвовые семейства Malvaceae берут не высотой, а толщиной. Самые знаменитые и харизматичные из них, конечно, баобабы Adansonia. Восемь видов этого рода расселены совсем неравномерно: по одному в Африке и Австралии и шесть – на Мадагаскаре. Африканские баобабы A. digitata запросто достигают диаметра 8–9 м при ненамного большей высоте ствола, отчего кажутся только толще. Австралийский баобаб A. gregorii часто выглядит ещё приземистее африканского, почти круглым. Из шести мадагаскарских видов A. grandidieri – самые известные благодаря чрезвычайно колоритной «Аллее баобабов» около Морондавы на западном побережье. Недалеко от аллеи, кстати, в двух местах есть ещё «влюблённые баобабы» вида A. za, у которых пары стволов переплетаются друг с другом. Другие виды – A. madagascariensis, A. fony (он же A. rubrostipa), A. perrieri и A. suarezensis – менее знамениты, но увеличивают и без того рекордную эндемичность флоры острова: она составляет особое мадагаскарское подцарство палеотропического флористического царства за счёт 450 эндемичных родов и видового эндемизма в 89 %.
Будучи тропическими деревьями, баобабы не имеют годовых колец, так что определять их возраст трудно, но можно радиоуглеродным анализом. Поскольку баобабы живут в полупустынях, большую часть года они проводят без листьев, отчего выглядят погибшими; народ даже напридумывал баек о том, что они растут вверх корнями. На самом деле, эти растения чрезвычайно живучи, в немалой степени за счёт крайне обширных корней, собирающих воду для огромного дерева из сухой почвы.
Баобабы – чрезвычайно полезные растения: и в Африке, и на Мадагаскаре их плоды идут в пищу (например, у бушменов это четвёртое по важности растение после монгонго Schinziophyton rautanenii, бобов тсин Bauhinia esculenta и орехов марула Sclerocarya caffra), на изготовление сувениров, пива и сока (что может быть лучше, чем спозаранку хлопнуть рюмашечку… да что рюмашечку! – крепко засадить стаканюгу баобабского нектару и погнать в саванну ловить лёвопардов?!), кора – на крыши, древесина – на поделки и топливо, дуплистые стволы – на жилища, сараи и хранилища воды. В одном из таких деревьев на Лимпопо – высотой 22 м, окружностью 47 м и возрастом 6 тысяч лет – даже был открыт бар «Большой баобабовый паб». Правда, такое интенсивное применение привело к исчезновению баобабов с большей части недавнего ареала, так что ныне местами пытаются остановить истребление уникальных деревьев; например, на «Аллее баобабов» устроены микро-питомники баобабов, саженцы которых за небольшую денежку может посадить тут же рядом любой турист.
О родственниках
Семена мадагаскарских баобабов не прорастают иначе, как будучи съеденными или хотя бы обсосанными-обслюнявленными лемурами. Сейчас, когда на большей части острова лемуры истреблены, баобабы не могут воспроизводиться самостоятельно. Благо хоть люди – в сущности те же лемуры, так что и их слюны вполне достаточно для активации прорастания баобабьих семян.
А вот Маленький принц выпалывал баобабы, вместо того, чтобы их оберегать и сохранять. Экологическое мышление свойственно не всем!
Есть и другие подобные и родственные баобабам деревья, например, австралийское бутылочное дерево Brachychiton rupestris – с вздутым бутылковидным стволом и компактной полусферической кроной. Бальсовое дерево Ochroma pyramidale прекрасно чрезвычайно быстрорастущей и крайне лёгкой древесиной.
Многие представители семейства Malvaceae полезны в самых разных отношениях. На наших северных просторах таковы липы Tilia, например, самые банальные липы мелколистные T. cordata. Липа по универсальности у нас – как баобаб в Танзании: древесина шла на кадушки и игрушки, ложки и спички, плоды – на суррогат кофе, листья – на средство от цинги, цветы – «липовый цвет» – на лекарства и для ароматизации вин, луб – на мочало, липовая кора-лыко с древнейших времён использовалась для плетения всяческих коробов, туесков и лаптей. Это было столь обыденным и постоянным делом, что «лыка не вяжет» – крайняя степень недееспособности. «Ободрали как липку» – тоже не просто фигура речи, но суровая крестьянская реальность. Между прочим, лапти в Средневековье могли быть лучше, чем в XVIII–XIX веках, так как к позднейшим временам липы почти кончились, и крестьянам приходилось плести лапти и всё подобное из берёзовой бересты и прочих менее качественных заменителей. Как и у клёнов, цветы лип крайне невзрачные, но очень пахучие и богатые нектаром, так что занимают первое место по медоносности; привлекать пчёлок и прочих опылителей можно не только красотой, но и вкуснотой. При мелких размерах цветов они рекордно обильны: с одного цветка липы мелколистной выделяется 1,3 мг нектара, а липы широколистной T. platyphyllos – 2,3 мг, так что с гектара в сезон выходит полторы тонны нектара! Липовый мёд – всем мёдам мёд. Похожи липы на клёны и семенами-крылатками, только у лип одно крылышко, а семя соединено с ним тонким стебельком. Семена, кстати, вполне съедобны и даже запасаются разными зверюшками типа бурундуков на зиму.
Ботанические истории
На стоянке Костёнки 1/I с датировкой 21–23 тыс. л. н. был найден стержень из бивня мамонта с цилиндрической орнаментированной рукоятью и удлинённым закруглённым лезвием, с одной стороны плоским, с другой – выпуклым, размером намного меньше, чем стандартные для того времени мотыги. Есть мнение, что это не что иное, как кочедык – приспособление для плетения лаптей. Отчего бы кроманьонцам в разгар ледникового периода и не щеголять в шикарных липовых лаптях? «Эх, лапти мои – четыре оборки!..»
На удивление родственны липам и баобабам дурианы Durio (например, D. zibethinus). Их овальные супер-колючие плоды-ёжики достигают трети метра в диаметре и содержат внутри слизистую мякоть и несколько огромных семян. Дуриан иногда называют «королём фруктов», и не поймёшь – в шутку или всерьёз, ведь запах дуриана столь тошнотворен, что местами его запрещено перевозить общественным транспортом и вообще появляться с ним за пределами специальных зон. Несмотря на это, дурианы – любимое лакомство не только некоторых людей, но и орангутанов. На Калимантане, когда созревают дикие дурианы, толпы орангутанов собираются со всех сторон, вьют гнёзда на окрестных деревьях и бдительно отслеживают конкурентов, чтобы те не сожрали урожай. А поскольку дурианы неизбежно подгнивают на тропической жаре, получается алкоголь; именно такие больше всего ценятся рыжими обезьянами. Пьяные орангутаны очень ревностно берегут свою пивнушку и гоняют ещё трезвых родственников от вожделенного гигантского столба с шипастыми «бутылками».
О родственниках
Поскольку дурианы имеют жёсткую колючую кожуру, орангутаны, во‐первых, обладают мощными челюстями и большими выступающими вперёд резцами, которыми обдирают «благоуханные» плоды, а во‐вторых, на автомате делают то же и с прочей едой. Редко, но суматранские орангутаны охотятся. Показательно, что делают это только самки, видимо, восполняя белки и кальций при выращивании детёнышей. Ловят орангутаны медленных лори Nycticebus coucang. А тонкость заключается в том, что лори – одни из немногих ядовитых млекопитающих: на сгибе локтя у них есть железа, выделяющая особый пот, коий сам по себе безопасен, но вот в смеси со слюной становится ядом, достаточно смертельным, дабы покусившаяся на лори кошка или собака умерла. Лори слизывают пот с руки и обмусоливают ядом всю шкурку, обеспечивая себе безопасность. А орангутаны едят лори и не травятся, так как, привыкши ошкуривать дурианы, делают то же и с несчастными лори, а мясо бедных полуобезьянок не ядовитое.
Между прочим, лори не полагаются только на яд: при появлении врага они поднимаются на ножках, а ручки сцепляют над головой, раскачиваются и шипят. На человеческий взгляд это выглядит крайне забавно, но на самом деле это – имитация кобры. Сходство дополняется кругами вокруг глаз, продолжающимися на темечке и спине длинной полосой, как круги и полосы у очковой кобры. Мимикрия примата под змею – это весьма необычная адаптация!
Не только орангутаны используют зубы для сдирания жёсткой кожуры с плодов. В Южной Америке так же делают саки Cacajao, отчего их очень крупные резцы тоже резко выступают вперёд. Толстыми клыками саки тоже разгрызают жёсткие фрукты; большие клыки можно было бы принять за свидетельство особой агрессивности, но нет – это просто хороший пример того, что внешне схожие признаки запросто возникают по разным поводам; разницу хорошо видно по характеру стёртости. А 38 млн. л. н. в Бирме примитивная амфипитековая обезьяна Ganlea megacanina уже имела подобную же зубную систему, когда особая нагрузка также приходилась на толстые, сильно сточенные клыки. Это яркий пример перехода ранних обезьян от насекомоядности к фруктоядности.
Куда как приятнее другие мальвовые. Всемирно известно южноамериканское какао Theobroma cacao, из семян которого, очевидно, делают какао и шоколад. Семенами нашпигованы большие бурые плоды, похожие на рифлёные жёлто-бурые дыни с приострёнными кончиками; для какао типична каулифлория, так что плоды кучками сидят прямо на стволах. Действующее вещество какао – алкалоид теобромин, не такой ядрёный, нежели кофеин из кофе. За это какао больше любят одни люди и меньше – другие. Исходно перуанские инки из растения какауатль (откуда взялось слово «какао») делали весьма концентрированный чоколатль (откуда взялось слово «шоколад»), мешая туда от души перец и ваниль, так что на вкус и действие это было скорее ядрёное наркотическое зелье, нежели детское лакомство. С XVII века и позже какао получило широкое признание в испанских и португальских колониях и соперничало с чаем из английских колоний и кофе из голландских, потом французских, а потом и английских. Какао как напиток, думается, всё же проигрывает чаю и кофе, но как источник шоколада – вне конкуренции. Его плантациями засадили в итоге почти все тропики, а производство и торговлю перехватили совсем нетропические страны, и вот уже «своим» шоколадом гордятся бельгийцы, швейцарцы и даже казахи, а мы‐то, ясно дело, знаем, что лучший шоколад делают в России.
Ботанические истории
Если Швейцария (чей шоколад, кстати, скорее знаменит, нежели хорош), Казахстан (чей шоколад скорее хорош, нежели знаменит) и Россия – просто страны с удачно построенными заводами, то Бельгия дала пример жутчайшего колониального геноцида, устроенного в Бельгийском Конго в XIX и XX веках. Население «Свободного государства Конго» сократилось вдвое, а огромному числу выживших были отрублены кисти и стопы во славу шоколада, хлопка и личного богатства бельгийского короля Леопольда II, который тем временем разводил цветочки у себя в садочке, а уже в 1908 году умудрился продать «своё» Конго своей же Бельгии. Ныне же бельгийцы бахвалятся шикарными дворцами и картинными галереями, которые, конечно, построили «всё сами, всё своими руками, своим умом и на свои средства».
В Западной Африке обилием кофеина знамениты кола блестящая Соlа nitida и кола заострённая C. acuminata, чей экстракт вошёл в исходный состав и названия агрессивно-разрекламированных американских напитков. Более мирна суданская роза Hibiscus sabdariffa, из бутонов коей сушат красный чай-каркадэ.
Иные мальвовые полезны не съедобностью, а пушистостью семян. Центрально-южноамериканские сейбы Ceiba (они же Chorisia) – часто огромные деревья-эмергенты. Например, C. pentandra вырастает до 45 м высоты и 4 м толщины, стволы C. speciosa, усеянные шипами, опираются на колоритные досковидные корни, а у невысокой C. parvifolia корни имеют тридцатисантиметровые водозапасающие вздутия. Семена сейб разносятся ветром, для чего внутренние стенки плодов-коробочек усеяны тончайшими волосками, прилипающими к мелким семенам и поднимающие их в воздух. Эта вата-капок собирается и используется для набивания подушек, спасательных жилетов и прочего, долженствующего быть лёгким, мягким и ненамокающим. Капок получают также из плодов родственных азиатских Bombax ceiba, прекрасных также своими ярко-красными цветами и огромными досковидными корнями.
Но сейбы чересчур монументальны и тропичны. Куда эффективнее и значимее для цивилизации хлопчатники Gossypium. Существуют полсотни диких и сельскохозяйственных видов хлопчатника. Из некультурных видов можно помянуть галапагосский хлопчатник Дарвина G. darwinii. Культурные американские хлопчатники – обыкновенный G. hirsutum и барбадосский G. barbadense – тетраплоидны, а индийские – древовидный G. arboreum и травянистый G. herbaceum – диплоидны, что в немалой степени определяет их продуктивность. Хлопчатник обыкновенный получил наиширочайшее распространение по всему миру, в том числе в Средней Азии и Закавказье; он удобной высоты – в рост человека, однолетен. Зато хлопчатник травянистый самый морозостойкий, хотя и самый низкорослый, и тоже однолетний. Древовидный же вымахивает до 4,5–6 м высоты и растёт много лет, но живёт только в тепле, да и собирать его коробочки с большой высоты не так удобно. Гораздо более локален хлопчатник перуанский, или барбадосский G. barbadense, выращиваемый только в юго-восточных штатах США – Южной Каролине, Джорджии и Флориде. В отличие от сейб, у хлопчатника волоски отходят от семян; сухая коробочка раскрывается, и из неё выпирает комок ваты, который должен бы разнести семена вдаль, но тут его уже поджидают ловкие крестьяне, хватают и пакуют в мешки. Из ободранных же семян получают техническое масло.
Хлопок с некоторых пор стал таким важным продуктом, что мощнейшим образом повлиял на историю человечества, особенно в Америках и Африке. Хлопковые плантации по всем тропическим колониям – в уже помянутом Бельгийском Конго, на Карибах, в южных штатах США – стали синонимом мрачных мест рабовладения и жесточайшей эксплуатации. Гражданская война в США в основном бушевала вокруг хлопковых плантаций и из‐за доходов с них. В более поздние времена в гораздо более мирном варианте хлопчатник стал основой сельского хозяйства советской Средней Азии и закономерно оказался на гербах Узбекистана, Таджикистана, Туркмении и Киргизии, равно как и многих других стран. Сейчас четверть мирового хлопка выращивается в Китае, почти столько же – в Индии, а на третьем месте находится США, которые, впрочем, ни с кем не делятся, а всё выращенное используют сами.
—
Крестоцветные, или капустоцветные Brassicales – большой и важный порядок розоцветных. Среди пары десятков входящих сюда семейств однозначно преобладают капустные Brassicaceae (они же Cruciferae) с их четырьмя с лишним тысячами видов. В большинстве своём крестоцветные – травы Северного полушария, хотя африканская Boscia albitrunca (из семейства каперсовых Capparaceae) – среднего размера дерево.
Цветы крестоцветных в большинстве весьма однотипны – маленькие жёлтенькие, с четырьмя чашелистиками, четырьмя лепестками, шестью тычинками (из коих две наружные покороче прочих; такая частичная асимметрия вызвана тем, что цветы обычно находятся на вертикальном соцветии, к которому пчёлка подлетает сбоку, а не садится сверху) и двумя сросшимися пестиками. Куда интереснее цветы некоторых каперсовых Capparaceae: у Crateva religiosa и Maerua cafra красота цветочков не в четырёх простеньких лепестках – молочных и зелёных, соответственно, а в множестве длиннейших фиолетово-белых извивающихся тычинок и длинном пестике; у Steriphoma cleomoides (она же Morisonia paradoxa) красные зигоморфные цветочки-колбочки тоже выпускают из себя длинные-предлинные тычинки и пестики.
Плоды крестоцветных – либо длинные стручки (две створки коих расходятся по двум швам, открывая перегородку в середине, на которую прикреплены семена), либо короткие стручочки, иногда становящиеся нераскрывающимися орешками.
Иногда плоды гетерокарпны, то есть на одном растении образуются разные плоды с разными способами расселения. Например, у двоякоплодника торчащего Diptychocarpus strictus верхние плоские стручки созревают рано и раскрываются легко, рассеивая семена по ветру; средние созревают после и раскрываются трудно, оказываясь на земле с увядшим растением, не отрываясь от него; а нижние созревают поздно и вообще не раскрываются, но отваливаются вокруг растения, прорастая только после сильных дождей. У серпоносика песчаного Spirorhyncus sabulosus верхние изогнутые стручки сцепляются клубочками и разлетаются по ветру, а нижние веретёновидные падают и самозакапываются в песок. У вайды Буасье Isatis boissieri верхние стручочки крылатые летучие, а нижние – бескрылые опадающие вокруг растения. Вариация гетерокарпии – амфикарпия – развита у бразильского сердечника марьелистного Cardamine chenopodiifolia и гетерокарпуса фернандесского Heterocarpus fernandezianus: из верхушечного соцветия с обычным опылением получаются раскрывающиеся стручочки (кои, впрочем, созревают не каждый год), а прикорневые цветы клейстогамные, то есть нераскрывающиеся и самоопыляемые, каковые закапываются в землю и там дают нераскрывающиеся стручочки (успех которых гарантирован).
Иногда плоды крестоцветных гетероартрокарпны, когда различаются две части одного плода. Например, у морской горчицы Cakile maritima верхний членик плода с губчатой оболочкой снаружи и одним семенем внутри отваливается и уплывает по морским волнам, а нижний со вторым семенем остаётся на стебле, который высыхает и в виде перекати-поля уносится ветром по прибрежным дюнам. Неспроста морская горчица оказалась первым цветковым растением, заселившим свежеиспечённый вулканический остров около Исландии: вылупился он в ноябре 1963 года, а в июле 1965 его берега уже зазеленели горчицей.
Дикие капустные весьма однообразны и невзрачны. Их прямые стебли с простыми или перисторассечёнными листьями, жёлтыми или белыми соцветиями-кистями и тонкими длинными стручками составляют травяной фон и совсем не бросаются в глаза. Сурепка Barbarea (например, B. vulgaris), пастушья сумка Capsella (C. bursa-pastoris), бурачок Alyssum (A. alyssoides), рыжик Camelina (C. microcarpa), жеруха Nasturtium (N. officinale) и многие другие выглядят «на один стебелёк». Лишь некоторые несколько выбиваются из общего фона: лунник однолетний Lunaria annua для разнообразия цветёт фиолетовыми цветочками и плодоносит стручочками в виде круглых блинов приличного размера.
Тем интереснее, что именно из капустных в последние полтысячи лет перед нашей эрой где‐то в европейском Средиземноморье было получено великое изобилие культурных овощей, первое место среди коих занимает, конечно же, капуста. Её предок – средиземноморская капуста критская Brassica cretica, а всё обилие одомашненных форм помещается в один вид – капуста огородная B. oleracea. Капуста – растение уникальное съедобностью всех своих частей. Бесчисленные вариации капусты имеют гипертрофию то листьев, то стебля, то корней, то соцветий, но в любой версии она полезна целиком. Листья увеличены до состояния кочана у белокочанной капусты B. oleracea capitata и её краснокочанной формы B. o. c. rubra; а у савойской B. o. sabauda ещё и крайне рельефно-пупырчаты. У капусты-коллард B. o. viridis овальные листья просторно расходятся и чуть‐чуть не смыкаются в кочан. У китайской брокколи кай-лан B. o. alboglabra листья скорее похожи на салат, у джерсийской B. o. palmifolia поднимаются мятым фонтаном, похожим на банановое дерево, у ветвистой капусты-добантон B. o. ramosa венчают низкий прямой стебель, а у португальской B. o. costata – высокий тонкий ствол. У брюссельской капусты B. o. gemmifera высокий ствол покрыт множеством микрокочанчиков, а верхушка увенчана большими листьями. Листья крайне широки и бесконечно фестончаты у капусты-кале B. o. sabellica, а в декоративной версии ещё и окрашены в жёлтый и фиолетовый цвета. Стебель важнее у круглых кольраби B. o. gongylodes и пальмообразных стеблемозговых B. o. medullosa. Соцветия выходят на первый план у брокколи B. o. botrytis и B. o. italica; прекрасна фрактальная брокколи-романеско B. o. botrytis «Romanesco» с бесконечно повторяющимися в себе коническими соцветиями-конусами. Кстати, можно помянуть, что брокколи по неведомой причине иначе называется цветной капустой, хотя листья её банального капустного цвета, а соцветия либо зелёные, либо белые; в исправление этой лингвистической бессмыслицы огородники озаботились и вывели оранжевые и фиолетовые сорта.
А ещё в капусте находят детей.
Несколько других близких видов полезны корнеплодами: репа Brassica rapa rapa, кормовые турнепс B. r. rapifera и брюква B. napus napobrassica (или B. n. rapifera), редис Raphanus sativus radicula, редька белая R. s. sativus и чёрная R. s. niger (систематика их запутана, иногда они рассматриваются как вариации подвида R. raphanistrum sativus, так как возникли из дикой редьки R. raphanistrum), редька-лобо R. sativus lobo и зелёная редька R. caudatus (или R. sativus caudatus), японская редька-дайкон R. raphanistroides и хрен Armoracia rusticana, который, как все знают, редьки не слаще.
Все эти культуры вроде бы всю историю были вспомогательными, но при неурожаях зерновых становились вполне себе главной едой. Квашеная капуста, как уже упоминалось, была отличным средством от цинги, что было актуально не только для моряков-кругосветников, но и для обычных крестьян с их ограниченным зимним рационом. Окультуренная в Европе, репа крайне нетребовательна к почве и до картофельного триумфа в конце XVIII века часто была основным блюдом в неплодородных северных землях, где далеко не каждый год был хлебным. Приятные свойства капусты и репы – неприхотливость, значительные размеры, съедобность в любом виде – сыром и варёном – и простота хранения. Присказка «проще пареной репы» возникла не просто так. А ещё труд на огороде сплачивает семьи, что знают все дедки, бабки, внучки, жучки, кошки и мышки.
Ботанические истории
Именно из турнепса, а вовсе не из какой‐то тыквы, был вырезан первый фонарь для Дня Всех Святых. Кузнец ирландец Джек-пропойца, обманувший дьявола и оказавшийся из‐за этого неуместным ни в раю, ни в аду, получил уголёк прямиком из преисподней и поместил его в головообразный корнеплод – земляной и вроде бы съедобный, но вроде бы и не предназначенный для человека. Хэллоуинская тыква получила известность только благодаря американской рекламе, а к исходной традиции не имеет никакого отношения.
Культурные крестоцветные в большинстве своём происходят из Средиземноморья, но мака Lepidium meyenii является исключением. Этот сморщенный корнеплод культивируется по крайней мере четыре тысячи лет в Андах. Он способен расти на беднейших почвах на высоте между 3900 и 4500 м над уровнем моря; там вообще почти все полезные растения – клубни, корнеклубни и корнеплоды. Воины инков ели маку перед битвой, так как считали, что она даёт силы и выносливость. Правда, от Франсиско Писсаро мака как‐то не помогла, испанские железки оказались эффективнее высокогорных крестоцветных.
Редис, редька и хрен были приятным дополнением к пресной средневековой пище, куда более дешёвым, нежели заморские пряности. Заодно в них немало бактерицидных эфирных масел и витамина C, так что лучше горькая редька, чем «хуже горькой редьки». Редис плохо хранится, зато он однолетен и поспевает гораздо быстрее, чем двулетняя, но хорошо сохраняющаяся в подполах редька. Европейские редис и редька лучше, когда они маленькие, так как большие содержат слишком много грубых волокон. А вот японская редька-дайкон Raphanus raphanistroides (иногда её считают всё той же R. raphanistrum sativus) отращивает корнеплоды до 80 см и весом до 30 кг, правда, у неё и вкус как у капустной кочерыжки.
Как и капуста, её родственники полезны разными своими частями. Если брюква знаменита корнеплодами, то её более простой вариант – рапс Brassica napus napus – масличное растение, источник масла канолы. Про рапс в XXI веке придумано много пугалок: дескать, это страшная-ужасная культура, невероятно истощающая почвы и едва ли не ядовитая; ясно, что подобные вбросы делают конкуренты, производители других масел. По вкусу, примесям, содержанию витамина E и отсутствию трансжиров современная рапсовая канола ничем не хуже подсолнечного или оливкового масла, а по некоторым показателям даже лучше. К тому же рапс холодолюбив и традиционен для северной России, чем выгодно отличается от прочих масличных культур. Так что чёрный пиар со стороны продавцов других масел призван просто уничтожить соперника и набить собственную цену.
Ботанические истории
Рапс – это амфидиплоид, имеющий полные диплоидные наборы двух гибридизовавшихся родительских видов: сурепицы Brassica campestris (с диплоидным набором в 20 хромосом, геном АА) и капусты B. oleracea (с диплоидным набором в 18 хромосом, геном CC).
Подобные гибриды выводились и искусственно. В 1927 году советский генетик и селекционер Георгий Дмитриевич Карпеченко скрестил капусту с редькой, получив рафанобрассику Brassicoraphanus; особо стоит отметить, что это даже не межвидовой, а межродовой гибрид. До этого подобные помеси всегда оказывались стерильными, так как слишком различные хромосомы капусты и редьки не вступали в конъюгацию и не могли совершить кроссинговер. Однако против молодой советской науки биология пойти не смогла. Георгий Дмитриевич получил тетраплоидных амфидиплоидов, в которых было по два диплоидных набора; хромосомы капусты стали конъюгировать с капустными, а редьковые – с редьковыми, так что мейоз успешно завершался. Правда, практическая цель не была достигнута: исходная задумка была в получении растения и с кочаном, и с корнеплодом, а в итоге получилась бестолковая ботва и без кочана, и без внятного корнеплода.
Самые банальные приправы – тоже капустные: горчицы сарептская Brassica juncea, жёлтая B. rapa trilocularis, чёрная B. nigra и белая Sinapis alba, а также более экзотичная японская васаби Eutrema japonicum (она же E. wasabi и Wasabia japonica). У горчиц в ход идут семена и листья, а от васаби – корневище. А вот горчица полевая Sinapis arvensis, хоть иногда тоже идёт на салат, во время цветения выделяет синигрин, ядовитый и даже смертельный, в том числе для лошадей, коров и свиней. Дополнением ко всему этому прилагается кресс-салат Lepidium sativum.
Резуховидка Таля Arabidopsis thaliana – внешне самый банальный белый цветочек – оказался первым цветочком-космонавтом, выращенным на советской станции «Салют-7» в 1982 году; в 2022 году второй раз её вырастили в космосе китайцы на «Шэньчжоу-15».
Ботанические редкости
В большинстве своём крестоцветные – самые обычные растения, иногда даже сорняки. Но есть и среди них уникальные эндемики. Резушник чукчей Arabidopsis tschuktschorum (из семейства Brassicaceae) растёт на единственной небольшой луговине – в центре «столовой» хищных птиц – посреди покатой вершины невысокой известняковой горы на левом берегу реки Чегитун при устье реки Путукунейвеем на северо-востоке Чукотки. В 1972 г. тут были найдены буквально несколько особей. Что мешает резушнику чукчей вырасти на соседних горах – науке неизвестно. Есть, правда, мнение, что резушник чукчей – то же самое, что и гораздо шире распространённая резуха пушистоногая Crucihimalaya bursifolia.
Похожи на капустных резедовые Resedaceae, в том числе полсотни видов резеды Reseda (например, резеда жёлтая R. lutea, жёлтенькая R. luteola, R. phyteuma и прочие), а также Cleomaceae, в том числе треть тысячи видов Cleome (например, C. graveolens, C. serrulata) и несколько других родов типа Isomeris arborea с достаточно красивыми цветочками.
В порядок крестоцветных входят и более экзотические, чем сурепка с капустой, растения.
Сальвадора Salvadora persica (из семейства Salvadoraceae) – внешне ничем не примечательный кустарник или низкое деревце, но засветился в истории трижды. Во-первых, полтора миллиона лет назад его корой обматывали рукоятки ашельских рубил в танзанийском Пенинже; рубили же этими рубилами акации, что установлено по различным фитолитам на рабочих краях и плоских поверхностях. Во-вторых, в арабских странах палочками из сальвадоры – мисваком – чистят зубы; в её коре есть антисептические вещества, полезно действующие на дёсны. В-третьих, есть мнение, что помянутое в Библии «горчичное зерно» – оригинальная мера веры – это на самом деле семя сальвадоры, а не горчицы; плоды сальвадоры имеют размер примерно 5 мм, что любопытно – больше цветов, которые достигают длины всего 4 мм.
Обычны в средиземноморской кухне, но редки в нашей каперсы колючие Capparis spinosa (из семейства каперсовых Capparaceae). У них очень колоритные цветы – белые с многочисленными длинными фиолетовыми тычинками, а также необычные плоды – зелёные с красной внутренностью, а иногда красные с зелёной внутренностью рифлёные «дыньки» с большой полостью и обилием мелких семян в ней. Однако испанцы, итальянцы и французы не дают появиться этой красоте, рвут нераскрывшиеся бутоны, вялят их, солят, маринуют и едят.
Ещё удивительнее другие каперсовые: у Capparis flexuosa белого цветка не видно за ворохом длиннейших белых тычинок, у Steriphoma cleomoides из скопища коротких оранжевых колбочек тянутся длиннейшие жёлтые тычинки и пестики, у Euadenia eminens соцветие выглядит как ворох узких длинных жёлто-зелёных перьев.
Садоводам хорошо знакомы южноамериканские настурции Tropaeolum (семейство Tropaeolaceae), чьи цветы зигоморфны, удивительно разнообразны и состоят большей частью из пяти крупных ярких чашелистиков, но и пяти лепестков. Верхний и два боковых чашелистика вместе с цветоложем образуют шпорец, отдалённо похожий на монашеский капюшон, что дало альтернативное название семейству – «капуциновые». Впрочем, это должны быть какие‐то очень жизнерадостные монахи, так как цветы настурций обычно жёлтые, оранжевые и красные, у T. tricolor – малиново-оранжевые с синим краем, а у T. azureum и T. violiflorum – синие. Столь же разнообразны и листья: от идеально-круглых у Т. majus до пальчатосложных с овальными листочками у T. speciosum. Настурции не только красивы: цветы и листья самой обычной настурции большой Т. majus идут в салат, её же бутоны и семена являются специей типа каперсов, а клубни андских T. tuberosum и Т. Ieptophyllum заменяют картошку.
Capparis spinosa
Moringa (из семейства Moringaceae) могут быть огромными деревьями (например, M. hildebrandtii), да ещё и полезными. M. oleifera даже целенаправленно культивируется: её листья до невозможности питательны – кальция в них больше, чем в молоке, витамина C – чем в апельсине, железа – чем в шпинате, белков больше, чем в большинстве растений Земли, семена применяются для очистки воды, из масла из семян делают крем для кожи и мыло, а из волокон коры – верёвки и канаты.
Папайевые Caricaceae внешне ничем не напоминают редьку с репой, хотя родственны им. Дикая Carica peltata стала предком культурной папайи C. papaya. Это прямые деревья с венцом характерных растопыренных перисторассечённых листьев на макушке, чаще двудомные, со сравнительно крупными белыми или жёлтыми цветами, причём у папайи есть аж пять разных типов цветов. Мелкие мужские цветы сидят на длинных цветоножках; длинные чашелистики изображают собой лепестки, а лепестки срастаются в трубку, окружающую нектарники и два круга из десяти тычинок. У больших женских цветов цветоножки резко укорочены (каулифлория); лепестки срастаются только основаниями, а длинная свободная часть закручивается в спиральку; в центре находится пестик с пятью плодолистиками и тремя рыльцами. Третий тип обоеполый с пятью тычинками и пестиком, а ещё два – переходные с тычинками от 2 до 10 и либо развитым, либо недоразвитым гинецеем. Деревья бывают чаще отдельно мужские и отдельно женские, но иногда и с обоими типами цветов или с обоеполыми цветами. Плоды папайи большие, с 300–700 семян внутри, обычно гроздьями свисают с верхней части стебля. В мякоти плода и листьях содержится папаин – гидролаза, действием схожая с желудочным соком, отчего готовящееся мясо можно сдабривать кусочками папайи или заворачивать его в листья, чтобы оно стало мягче (кстати, у незрелой папайи млечный сок плодов смертельно ядовит, так что ешьте только зрелые папайи).
Очень странно выглядят представители австралийского семейства Gyrostemonaceae: у кустарника Tersoonia cyathiflora и деревьев Gyrostemon (например, G. ramulosus или G. racemiger) и Codonocarpus (например, C. cotinifolius) женские цветы – маленькие оранжевые или розовые шарики с венчиком коротких толстых щупалец, а мужские – приплюснутые маленькие оранжевые или зелёные шарики с плотно утрамбованными коротенькими тычинками.
Совсем уж чудны пустынные Tiganophyton karasense, найденные в 2010 и описанные лишь в 2020 году и сразу получившие ранг целого нового семейства Tiganophytaceae. Найдены они всего в трёх местах южной Намибии. Выглядит этот карликовый кустарник как скопище длинных вертикальных буроватых чешуйчатых стеблей, облепленных пупырчатыми микрокочанчиками, превращающимися в новые стебли. Цветы тиганофитона крайне невзрачны и сильно редуцированы, зато многочисленны и покрывают некоторые стебли целиком. Описание целого семейства показывает, что в ботанике совсем ещё не прошли времена крупных открытий; трудно представить обнаружение нового семейства млекопитающих или птиц, тем более в открытой местности, для растений же такое вполне возможно.
—
Парнолистниковые Zygophyllales – небольшой порядок, включающий всего два семейства, причём одно из них – центрально-южноамериканские Krameriaceae – содержит всего один род Krameria (например, калифорнийская K. bicolor с весёленькими розовыми цветочками), да и второе – Zygophyllaceae – не чересчур разнообразно. У некоторых парнолистников, например, Zygophyllum fabago, листья сдвоенные, то есть парноперистые.
Большинство парнолистниковых – кустарники засушливых областей, а иногда, более того, солончаков, отчего, во‐первых, запасают много воды в листьях и стеблях (например, южноафриканская Augea capensis и австралийский Zygophyllum iodocarpum), во‐вторых, накапливают в клетках соли (например, у Z. stapfii – до 70–80 % хлоридов в клеточном соке), в‐третьих, сбрасывают листья в сухой сезон (например, ближневосточный Z. dumosum), в‐четвёртых, имеют длиннющие корни (например, у Z. rosowii – до 1 м при высоте кустика в 10 см), а в‐пятых, эфемеры (например, Z. lehmannianum). На корнях некоторые парнолистниковые (например, якорцы Tribulus macropterus и Fagonia arabica) отращивают клубеньки с азотфиксирующими бактериями, подобно бобовым.
Сложности пустынной жизни доводят одних до однолетности, других же закаливают до неубиваемого состояния. В пустыне Мохаве найден креозотовый куст Larrea tridentata возрастом 11700 лет; за это время он вырос в виде кольца 14–20 м диаметром. В этом случае не знаешь, чему больше удивляться: долговечности растения или чутью ботаников, выбравших для исследования возраста именно сей конкретный куст. В пустыне их полно – до горизонта, какие мысли навели учёных на изучение этого – не очевидно; вероятно, если долго общаться с креозотовыми кустами, начинаешь интуитивно угадывать их возраст. А кто знает, может, по соседству растут и более древние кусты, просто до них изыскатели ещё не добрались или не обратили на них внимания.
—
Бобовые Fabales тоже входят в надпорядок розоцветных, так что горох – тоже немножко роза. Бобовые включают всего четыре семейства, причём Quillajaceae включает всего один род Quillaja с тремя видами, Surianaceae – пять родов с восемью видами, Polygalaceae – уже около трёх десятков родов с примерно 900 видами, а Fabaceae (они же Leguminosae) – примерно 745 родов с более чем 16000 видов! Получается, бобовые – один из самых богатых порядков и одно из самых богатых семейств растений, уступающие разве что сложноцветным и орхидным. При этом четверть видов помещается всего в пять родов: Astragalus, Acacia, Crotalaria, Indigofera и Mimosa. На один астрагал приходится примерно 2400 видов – это абсолютный рекорд среди цветковых растений!
Ботанические редкости
Обилие видов бобовых не гарантирует обилия особей. Астрагал арийский Astragalus arianus известен лишь по двум экземплярам сборов 1927 года в одном месте южной Туркмении. Род и вид Dinizia jueirana-facao, открытый в 2004 году, сохранился в составе всего 25 деревьев в заповеднике Вале на севере штата Эспириту-Санту в Бразилии.
Только в 2025 году описано огромное дерево Tessmannia princeps с танзанийских гор Уджунгва. Дерево-эмергент 35–40‐метровой высоты, с досковидными корнями выше человека и огромной кроной, живущее по 3000 лет – казалось бы, как такое можно не заметить? Однако найдены всего около сотни экземпляров на очень небольшом клочке земли, куда до сих пор не забредали ботаники. К тому же ветви свежеоткрытого дерева начинаются лишь на 15–20‐метровой высоте, так что до листьев и белых цветочков добраться весьма сложно, а по стволу-столбу понять что‐либо проблематично. И, конечно, сходство с ранее описанным танзанийским видом T. densiflora отводило взгляд ботаников. Да и вообще, кому могло прийти в голову, что после пары-тройки сотен лет развития науки можно найти новый вид столь огромных размеров? В поисках сенсаций ботаники присматриваются к травкам, а мимо исполинских деревьев могут пройти, как по колонному залу, ботаники – не лесорубы.
Телом бобовые крайне изменчивы – от мелких травок до огромных деревьев типа африканских Pericopsis elata и Afrormosia excelsa высотой до 55–60 м, бразильских Cedrelinga catenaeformis – до 70 м, юго-восточноазиатских компассий Koompassia excelsa и K. malaccensis – до 82,4 м. Такие титаны часто подпираются в основании досковидными корнями. Подобные гиганты росли и в прошлом: в таиландском парке Бан Таке найден нижнеплейстоценовый окаменелый 72‐метровый ствол дерева Koompassioxylon elegans, аналога нынешней Koompassia malaccensis. Африканские энтады Entada – деревья или лианы с крайне причудливо извивающимся стволом, часто завитым в уплощённую ленту-спираль. Некоторые бобовые удивительно живучи, как, например, дерево тамаруго Prosopis tamarugo, неплохо себя чувствующее в чилийской пустыне Атакама – одной из самых бесплодных на всей планете; его также пустынный родственник мескит P. glandulosa был основной пищей некоторых племён калифорнийских индейцев.
Вместе с тем, бобовые никогда не бывают паразитами, эпифитами и манграми, а по воде плавает только один вид Neptunia oleracea.
Характернейшие черты бобовых – сложные листья, тройчатые или перистые, обычно зигоморфные цветы в густых соцветиях, а также плод боб.
Листья бобовых легко-узнаваемы, все видели ветки акаций с двумя рядами маленьких овальных листочков-пёрышек, но бывают и очень большие, например, у южноамериканских Alexa листья метровой длины с полуметровыми листочками. У африканского Colophospermum mopane листья двойные в виде слоновьих ушей; забавно, что среди этих деревьев запросто могут разгуливать слоны; сходство, конечно, случайное, слоны не маскируются в кустах, им не надо. А двойные листья Christia vespertilionis срастаются в широкое треугольное самолётное крыло – зелёное, жёлтое или бордовое с фиолетовыми полосами между жилками.
Вредные советы
Тройчатость листьев – первый шаг к перистости или пальчатости, и некоторые бобовые этот шаг делают. Общеизвестно, что у клевера Trifolium обычно три листика, но изредка – раз на десять тысяч – развивается четырёхлистник – отличное средство против Леприкона; кстати, крайне редко, но встречаются пятилистные и даже шестилистные клеверы, такие, думается, должны разрывать Леприкона на части. Так что, если увидите начало радуги, не спешите бежать за горшочком с золотом, сначала поползайте по ближайшей клеверной полянке и найдите патентованное средство от владельца клада, обычно примерно за полчаса-час это удаётся.
Мифологически знаменит и ракитник русский Cytisus ruthenicus: под его невысоким кустом обычно назначаются разборки богатырей со всякой нечистью. Впрочем, ракитой, или ракитником зовутся в народе и ивы, например, козья Salix caprea и ломкая S. fragilis.
Южноамериканская травка мимоза стыдливая Mimosa pudica умеет двигать листьями, если к ним прикоснуться. Если потрогать кончик, пёрышки сжимаются последовательно, то есть происходит очевидная передача сигнала. Это яркий пример того, что «нервная деятельность» и «нервная система» – ни разу не синонимы. У мимозы деятельность есть, а системы и даже отдельных нервных клеток нет. Есть даже привыкание или усталость: если тыркать бедное растение много раз, оно перестаёт реагировать. Листья Desmodium motorium рывками двигаются по кругу.
Для пущей точности
Цветы бобовых обычно имеют пять чашелистиков (иногда сросшихся) и пять лепестков: верхний парус (или флаг), боковые вёсла (или крылья) и пара нижних соединённых, слипшихся или полностью сросшихся в одну лодочку. Морская терминология – изыск одних ботаников, другим же в цветке бобовых видятся бабочки, отчего один из синонимов всей группы – «мотыльковые». Тычинок обычно десять, причём девять срастаются в единый желобок, с которого на пушистое пузо и бока пчёлки, ползущей за нектаром, налепляется пыльца, а десятая свободная нависает сверху и лупит зверушку по маковке, облепляя ей пыльцой ещё и загривок. Если бы срастались все тычинки, по узкой трубочке прополз бы не каждый толстый зверь, а так всякий может попробовать пролезть по раздвигающейся системе тычинок, и каждый будет обмазан пыльцой. Правда, некоторые несознательные и жадные насекомые не мудря прогрызают цветок сбоку и воруют нектар, не опыляя цветка. Пестик у бобовых обычно один, но семязачатков в завязи много, так что семян получается богато.
Многие из бобовых выглядят просто очень красиво. Всю Евразию и Северную Америку украшают сиреневые соцветия мышиного горошка Vicia cracca. Шикарны мадагаскарские Delonix regia – большие деревья с раскидистой кроной, красной от огромных цветов с растопыренными лопатковидными лепестками, причём красна даже передняя сторона чашелистиков. Схож и не схож цветок бирманской Amherstia nobilis – с огромными красными чашелистиками, веерообразным верхним парусом, пёстро-красным с жёлтым квадратом наверху, двумя длинными красными же вёслами с жёлтыми концами и свисающим вниз канделябром тычинок, в основании сросшихся, но с длинными загнутыми вверх кончиками; цветы эти, ко всему прочему, собраны в длинное висячее соцветие. Австралийская Swainsona formosana (или Clianthus formosus) усыпана ярко-красными вертикальными цветами с глянцевым выпуклым чёрным центром; цветы Dichrostachys cinerea представляют собой пушистый светло-фиолетовый помпон с пушистым же жёлтым помпончиком на конце; лимонно-жёлтые цветы североамериканской Hoffmannseggia glauca имеют небольшой парус, большие поднятые вверх вёсла и широкую веерообразную лодочку снизу с лежащими на ней тычинками с толстыми коричневыми пыльниками; китайское дерево Saraca indica усажено ветвистыми пучками оранжевых цветочков на длинных ножках; у Amorphus цветок украшен единственным лепестком-парусом. Clitoria ternatea выглядит как синяя сжатая с боков трубочка из огромного свёрнутого паруса, перевесившего и оказавшегося снизу, с пёрышком-лодочкой сверху; эти цветы заваривают, получая ярко-синий чай. Маленькие цветочки кенийской Polygala ehlersii машут двумя фиолетовыми крылышками, горизонтально простёртыми над белой лодочкой-трубочкой с многажды-тонко-фестончатым фиолетовым кончиком. Соцветия Strongylodon macrobotrys выглядят как ожерелья из когтей удивительного бирюзового цвета. Австралийские Crotalaria cunninghamii похожи на зелёных птичек, собравшихся вокруг цветка: цветоножка подобна изогнутому клювику, чашелистики – головке, а лепестки – крылышкам и хвостику; остаётся гадать – то ли такая форма должна привлекать птичек для опыления («Что дают, за чем стоим? Раз все тут собрались, суну‐ка и я сюда свой нос»), то ли это люди видят птичек, а птички‐то и не в курсе. Совсем не похожи на прочих бобовых актиноморфные цветы Quillaja saponaria (из семейства Quillajaceae) с пятью большими треугольными зелёными чашелистиками в виде звезды, чередующимися с пятью молочно-белыми ложковидными лепестками, тогда как пять толстых треугольных нектарных дисков в виде маленькой звёздочки в центре цветка прирастают к чашелистикам.
Delonix regia
Очевидно, что всё это великолепие предназначено для привлечения насекомых-опылителей; людям же в радость медоносность многих бобовых.
Удивительны бывают и плоды-бобы. У Pterocarpus (например, P. soyauxii или P. erinaceus) бобы круглые, плоские, блинообразные и включают всего одно-два семени. У некоторых бобовых плоды просто очень большие. Например, у пакай Inga изогнутые стручки, извините, бобы выглядят как бумеранги. Совсем уж огромны чёткообразные бобы Entada, например, E. africana, E. rheedii – длиной до 1,2–1,3 м, а особенно E. scandens – до полутора метров – и E. gigas – до двух метров, с глянцевыми семенами, похожими на скруглённое шоколадное сердечко. Южноамериканская Mora oleifera имеет не самые большие бобы-стручки, но самые большие бобы-семена – до 17x14x7,5 см, объёмом 709 см2 и весом 645 г! Короткий толстый боб сейшельской лианы чёточника молитвенного Abrus precatorius раскрывается треугольником с изящно-лирообразно загнутыми кончиками створок, внутри коего лежат несколько овальных красных «фасолин» с чёрными головками; его семена использовались как чётки, но ядовиты, а вот корень в десятки раз слаще сахара из‐за глицирризиновой кислоты, отчего вполне используется в пищу. Стручок южноамериканской Dipteryx alata похож скорее на ноздреватую шероховатую комковатую картошку, висящую на дереве; наполовину он состоит из сладкой съедобной мякоти, а наполовину – из вытянутых семян с толстым одревесневшим эндокарпием.
Зёрна бобовых обычно очень устойчивы ко всяческим воздействиям и могут долго храниться. Рекорд, как считалось, принадлежит люпину арктическому Lupinus arcticus, семена коего из вечной мерзлоты с древностью не менее 10000 лет оказались вполне всхожими и проросли. Правда, передатирование самих семян показало, что они‐то были современными, просто оказались в древних отложениях.
Семена бобовых распространяются самыми разными способами: разбрасываясь растрескиванием створок, ветром, по морским волнам, на шерсти зверей, прожорливыми птицами, мышами, муравьями и даже крабами – у Inocarpus edulis, чьи зелёно-жёлто-оранжевые плоды больше похожи на пожухлые груши, чем на бобы.
Ботанические путаницы
Нормальные люди называют стручки гороха стручками, а отдельные горошины – бобами, но ботаники не таковы! Нельзя же использовать обычные слова в обычном смысле, тогда получится ненаучно. Настоящая наука – это когда всё очень непонятно, лучше всего, чтобы термины были на чужом языке, а если и на своём, то чтобы имели свой особый потаённый смысл. Поэтому в ботанической классификации плодов «стручок» – это вовсе не про бобовых, а про крестоцветных. Ботанический стручок имеет две створки и перегородку с семенами между ними; все они при созревании расщепляются друг от друга по двум швам. А у бобовых плод – боб, у него только две створки с одним швом, то есть это по факту сложенный лист; семена же – горошины – крепятся на края этого шва. Не надо при ботаниках говорить «стручок гороха», ботаники от этого начинают нервничать.
Вообще, с названиями в ботанике бывают всякие чудеса. Похожий на клевер лядвенец со своими жёлтенькими или розовыми цветочками имеет гордое латинское название Lotus, хотя ни к каким лотосам, конечно, не имеет ни малейшего отношения. В древности слово «лотус» могло применяться к самым разным растениям, включая, кстати, и клеверы.
Древовидные зонтичные акации вроде Parkia, Brachystegia и Vachellia (самая распространённая – V. tortilis, она же Acacia tortilis) сыграли в нашей плиоценовой эволюции важную роль. Под ними свершался прогресс грацильных австралопитеков, которые, как ранее говорилось, уже не могли скакать по тонким колючим веткам, отчего теряли древесные адаптации, но всё ещё жили под древесной сенью в достаточно закрытых местообитаниях. Да и пожевать в акациях особо нечего, отчего диета грацильных австралопитеков всё больше акцентировалась на травах, корневищах и орехах. Менялись ноги, руки и челюсти с зубами.
Вообще, акаций в Африке растёт несметное множество, значительная их часть так или иначе полезны. Например, у танзанийских хадза на каждую болесть есть своя акация: сок некоторых помогает от солнечных ожогов у младенцев (взрослые африканцы с их чёрной кожей не обгорают никогда, а светленькие новорожденные могут), сок других используется как экстренное противоядие от яда отравленных стрел, густой млечный сок третьих легко скручивается в тонкие длинные белые липкие нити, которые охотники развешивают среди кустов и на которые ловят цесарок (иначе эту вроде бы наземную курицу поймать почти невозможно, больно уж быстро бегает, а при необходимости и шустро летает).
Намного большую роль сыграли бобовые в становлении цивилизаций. Горох Pisum sativum в Европе (он же Lathyrus oleraceus; исходно окультурен был ещё при царе Горохе в Передней Азии), нут Cicer arietinum в Африке и Южной Азии, соя Glycine max в Китае, арахис Arachis hypogaea в Южной Америке, фасоль Phaseolus vulgaris в Центральной и Южной Америке – все они были и остаются хоть и второстепенными, но столпами благосостояния земледельцев. В Евразии горох и соя были добавкой и чрезвычайными заменителями хлеба, в Центральной Америке – кукурузы, а в Южной – картошки. Целые цивилизации типа Тиауанако и Теотиуакана в немалой степени держались на бобовых. Бобовые прекрасны во многих отношениях: они крайне неприхотливы, быстро зреют, урожайны сами и повышают урожай других культур за счёт симбиотических азотфиксирующих бактерий, очень хорошо хранятся – засыпал кадушку гороха, и он будет лежать хоть много лет, до хлебного недорода, а главное – содержат очень много белка и незаменимых аминокислот. Для землепашцев с их углеводной диетой и вечной нехваткой животной пищи, а уж тем более во время религиозных постов, белковая сытность бобовых – важнейшее свойство. Потому‐то гороховый суп, соевая похлёбка, арахис и фасоль во всех видах часто были вроде и обычными, но оттого не менее желанными блюдами на столах бедняков.
Садоводу на заметку
Огромное количество страшилок придумано про сою: дескать, она ужасная-вредная, от неё люди становятся бесплодными и рано помирают. Вместе с тем, в Китае уже пять тысяч лет, а в Корее и Японии меньше, но тоже долго соя используется в самых разных видах. Из неё делают салаты, масло, сыроподобные продукты тофу, темпе, юба, эдамамэ и натто, пасты кочхуджан, твенджан и мисо, «молоко», «мясо» и массу всего остального, включая биодизельное топливо. Ни китайцы, ни корейцы с японцами от этого как‐то не вымирают. Наверное, можно переборщить и с соей, но это надо сильно постараться. Нынче примерно половина мирового производства сои приходится на Бразилию, едва меньше – на США, заметно меньше – на Аргентину, а в остальных странах её растят совсем немного.
Показательно, что фасоль Phaseolus vulgaris была окультурена в Центральной Америке, а потом разнесена на юго-запад Северной Америки в культуры пуэбло в одну сторону, на север Анд в Южной Америке – в другую, и на юг Анд – в третью, где возникли свои генетические линии, которые после очень долго не пересекались. Более того, в Мезоамерике и Андах фасоль, вероятно, была одомашнена дважды независимо, а в разных местах Америки дополнительно были окультурены как минимум ещё четыре вида – фасоль-тепари Ph. acutifolius, лимская фасоль Ph. lunatus (тоже дважды и тоже в Мезоамерике и Андах), Ph. coccineus и Ph. dumosus. Аналогично, дважды приручали тыкву Cucurbita pepo и красные перцы Capsicum annuum и C. chinense – по разу в Центральной и Южной Америках, а также марь Chenopodium berlandieri – независимо в Центральной Америке и на юго-востоке США. Изоляция американских земледельческих центров была очень жёсткой, в основном, очевидно, по географическим причинам, что повлияло на судьбы американских культур. Изоляция тормозила развитие, так что к моменту прибытия испанцев в Америках существовало множество разрозненных государств и городов-государств, но на уровне неолита, иногда – халколита, в лучшем случае – ранней бронзы. Каждая из них была специализирована под свои узколокальные условия. За то же время европейская цивилизация, контачившая с культурами Ближнего Востока, Азии и Африки и аккумулировавшая достижения огромного числа поколений самых разных климатических зон, уже ушла далеко вперёд. Потому‐то теперь Латинская Америка – именно Латинская, и большинство людей тут говорят на испанском, а не на юкатекском, науатль или кечуа.
Ботанические путаницы
Южноамериканский арахис замечателен тем, что это земляной орех. Закономерен вопрос: а как плоды оказываются под землёй? Опыление происходит вполне себе на воздухе, причём почти исключительно в виде самоопыления, а цветок цветёт лишь один день. После же стебель загибается и втыкается в землю, где опутывается симбиотическим грибом и, подальше от превратностей жаркого сухого внешнего мира, спокойно созревает до состояния известного всем орешка, который с точки зрения ботаники, конечно, совсем не орешек, а всё тот же боб.
Кроме помянутых, людьми возделываются и другие бобовые: чечевица Lens culinaris – чёрная, тёмная, красная, жёлтая и зелёная (известно, что «за миску чечевичной похлёбки» можно с голодухи и старшинство продать, коли духом не силён; первыми же их освоили неандертальцы из пещеры Кебара), среднеазиатский маш Vigna radiata, восточноиндийский голубиный горох Cajanus cajan, малаккская Parkia speciosa, африканские змеиный горох Vigna unguiculata sesquipedalis и крылатый горох Psophocarpus tetragonolobus, конские бобы Vicia faba (они же Faba bona), а также большой список бобовых, идущих на корм скоту: вика посевная V. sativa и озимая V. villosa, горох полевой Pisum arvense, клеверы Trifolium (например, александрийский T. alexandrinum, луговой T. pratense и подземный T. subterraneum), люцерны Medicago (например, M. sativa), люпин Lupinus luteus, чина луговая Lathyrus pratensis и многие другие. Верблюжья колючка Alhagi pseudalhagi не выращивается нарочно, но незаменима для караванщиков азиатских пустынь.
Есть и немало «фруктовых» бобовых со съедобной мякотью, окружающей семена, широко распространённых в субтропиках и тропиках, но почти неизвестных в северной России: средиземноморское рожковое дерево Ceratonia siliqua, восточноафриканский тамаринд Tamarindus indica, западноафриканские Detarium senegalense и Dialium guineense, малаккский ням-ням Cynometra cauliflora, меланезийский Inocarpus fagifer, североамериканская Gleditsia triacanthos, центрально-южноамериканские кассия Cassia grandis, Hymenaea courbaril, Pithecellobium dulce, Samanea saman, сахарный горошек Inga edulis, Dialium guianense и Geoffroea decorticans (с уникальными для бобовых оранжевыми сочными односемянными плодами-костянками). Мякоть каулифлоричных бобов аравийской Ceratonia siliqua используется как заменитель шоколада и основа для ликёра. А у центральноамериканского ямсового гороха Pachyrhizus erosus в пищу идут репообразные сладковатые клубни.
Для земледелия незаменим симбиоз бобовых с азотфиксирующими бактериями: как уже несколько раз поминалось, растения отращивают на корнях клубеньки – специальные домики для бактерий. Тем удивительнее, насколько поздно люди осознали связь бобовых с плодородием и стали её целенаправленно использовать. Только в начале XVI века в северной Бельгии и Голландии появился многопольный севооборот (ныне он обычно известен как «норфолкский четырёхпольный севооборот», или «английская система»: англичане украли название новой технологии уже в XVIII веке): при нём поочерёдно высеваются пшеница (у неё корни мелкие), корнеплоды типа репы (у них корни глубокие), ячмень, а под конец – бобовые типа клевера или люцерны. Последние – самые важные, так как они и обогащают почву азотом, и заодно идут на сено для коров. Так можно использовать землю наиболее эффективно, без пара и простаивающей земли. Ко всему прочему, при такой системе уменьшается число насекомых-вредителей, поскольку год от года культуры меняются. Этот подход произвёл вторую (или третью, смотря как считать, до этого были появление производящего хозяйства, подсечно-огневое земледелие, двуполье и трёхполье) сельскохозяйственную революцию (опять же, известную как «британская аграрная»): урожайность при той же площади задействованных земель увеличилась вдвое при одновременном уменьшении задействованных в сельском хозяйстве людей вдвое, в XVII веке на 60 %, а потом и на порядок. Освободившиеся люди стали горожанами, начался рост фабрик и заводов, настала эпоха пара и электричества, стекла и бетона, понеслась промышленная революция, начались научно-технический прогресс и подъём цивилизации.
Ботанические редкости
Дерево торомиро Sophora toromiro было вполне обычным в лесах острова Пасхи-Рапануи. Но вырубки и убогое подсечно-огневое земледелие уже в первой половине XVII века изничтожили всю эндемичную флору, так что, когда европейцы добрались сюда, тут уже не было больших деревьев. А после заселения на остров крыс, коз и лошадей у рапануйской экосистемы вообще не осталось шансов. До XX века чудом дожили один-два кустика торомиро, которые никто не берёг. Тур Хейердал привёз семена с последнего куста в Швецию, где их удалось прорастить в Гётеборгском ботаническом саду, после чего потомки этого растения оказались и в Британии в садах Кью, а на самом Рапануи торомиро исчезло в 1950‐х годах. Позже торомиро были возвращены на родину, причём таинственным образом оказалось, что генетика нынешних рапануйских торомиро происходит от двух индивидов; откуда взялся второй – непонятно; то ли Тур Хейердал собрал семена с двух растений, то ли где‐то на острове всё же рос ещё один никем не замеченный куст.
Для сохранения уникальных растений был организован заповедник и постановлено извести крыс, коз и лошадей, однако рапануйцы не признают чилийской власти, а потому – это же очень логично! – не соблюдают заповедный режим и продолжают добивать жалкие остатки своей природы. Как это часто бывает, шведским и английским ботаникам сохранение торомиро оказалось нужнее, чем «близким к природе» островитянам.
Не все бобовые полезны исключительно кулинарно. Уже поминавшийся западноафриканский Pericopsis elata имеет самую дорогую в мире древесину. Индийское красное сандаловое дерево Pterocarpus santalinus знаменито среди производителей и ценителей мебели (кстати, это не тот сандал, что ароматический). Aeschynomene virginiana уникальна рекордно-лёгкой древесиной, а Albizia falcataria – рекордной скоростью роста среди всех деревьев.
Бывают и ядовитые бобовые, но, как обычно, это свойство люди тоже используют. Корни Derris eliptica содержат сильный яд ротенон, предназначенный для защиты от насекомых-вредителей. Фиджийцы и новогвинейские папуасы толкут такие корни и бросают их в воду для отравления рыбы; это проще, чем строгать удочки, плести сети, городить заколы или изобретать динамит.
Ядовитыми калабарскими бобами Physostigma venenosum проверяли виновность в африканском Калабарском королевстве: оправдывался выживший, а виновным считался умерший или же тот, у кого не случалась рвота, а начинались судороги, в последнем случае бедолагу забивали палками. Думается, главную роль тут играла дозировка, определяемая судьями, на которых, очевидно, можно было слегка повлиять всяческими подарками.
Ботанические истории
Древние судебные системы бывали удивительно бессмысленными с современной точки зрения. Например, в позднесредневековой Голландии у мужчин была замечательная юридическая возможность избавиться от надоевшей жены. Если жена слишком болтлива, нетрудолюбива, расточительна, мало ходит в церковь и много – в гости к подругам, то наверняка она ведьма. Но это надо проверить и достоверно подтвердить. Такую муж имеет право привести в специальную весовую башню, где жену взвешивают. Если она весит меньше определённого, то сто процентов ведьма, худая она точно потому, что шибко много отплясывает на шабашах на Лысой горе по ночам. Тогда можно с чистым сердцем спалить её на костре. Если же жена упитанная, то это повод проверять дальше – бросить её в канал тут же под башней. Если она не тонет, то точно ведьма, только бесовская сила может держать её на плаву; такой дорожка только на костёр. А вот если утонула, то была не ведьма, оправдана! Весовая башня в Амстердаме и сейчас стоит на своём месте, её не сносят, мало ли, вдруг ещё пригодится по назначению, когда уровень образования и сознания скатится до прежнего уровня, когда «раньше было лучше».
Из той же серии судебные поединки, бывшие очень модными в самых разных странах и временах. Победа в бою была очевидным указанием на божественную благосклонность и, стало быть, невиновность. Но люди были не дураки и прекрасно понимали, что тренировки успешнее молитв. У купца против дворянина, с детства размахивающего саблей, шансов в таком суде было немного. Посему, например, в XVI веке в Италии можно было ставить вместо себя профессионального поединщика. Поскольку на другой стороне с большой вероятностью оказывался такой же наёмник, они устраивали из судебного разбирательства эффектное представление с минимальным кровопролитием, достаточным для вердикта, но не смертельным, так как запросто могли быть друзьями.
В Южной Америке ядовитость бобовых использовали иным образом. Из коры и семян деревьев Anadenanthera colubrina (она же Piptadenia colubrina), содержащих буфотенин, диметилтриптамин, 5‐метоксидиметилтриптамин и иные производные триптамина, амазонские индейцы получали наркотики, которые тащили в Анды, где обменивали на морские раковины Spondylus и Strombus, добываемые прибрежными племенами Эквадора. Муиски, жившие в горах Колумбии, на хлопчатобумажные ткани и соль выменивали наркоту из родственного вида A. peregrina с тропических низменностей, равно как и золото, перья тропических птиц, калебасы и мёд. Как видно, в южноамериканском ассортименте были большей частью престижные и религиозные предметы. Вызвано это было тропическим климатом, который не позволял далеко транспортировать быстро-портящуюся еду типа фруктов или рыбы (хотя в последующем инки умудрялись по горным тропам поднимать с моря рыбу к столу Верховного Инки), а все основные бытовые потребности и так вполне покрывались натуральным хозяйством. Такие торгово-обменные отношения в корне отличались от сложившихся на Ближнем Востоке, где в качестве товаров выступали в основном вполне практичные вещи – кедр менялся на пшеницу, овчина – на ячмень, медь – на горшки. В плоском плодородном Междуречье было много зерна и глины, в гористом Загросе – деревьев и баранов, а прибрежные финикийцы могли привезти что угодно из самых разных мест Средиземноморья. К тому же Левант совсем маленький, все центры находились рядышком. Было – что менять, было – зачем менять и было – как менять. Потребности и возможности сошлись, и вот на Ближнем Востоке расцвёл целый куст мировых цивилизаций. Это ещё одна из многих причин торжества общительного евразийского образа жизни перед изолированными американскими. И вообще наркотики никогда никого до добра не доводили.
Бобовые полезны не только людям. Известно огромное множество примеров симбиоза акаций и муравьёв. Часто эта связь принимает достаточно хитрые формы.
Муравьи Crematogaster mimosae, живущие на акации Vachellia zanzibarica (или Acacia zanzibarica) очень чутко реагируют на вибрации от срывания веток растительноядными, бегут в сторону вибрации и яростно защищают дерево. Муравьи чётко отличают колебания от жевания животными от трясучки, вызванной ветром.
Африканская акация серполопастная Vachellia drepanolobium (она же Acacia drepanolobium) отращивает в основании колючек специальные пузыри, внутри коих тусуются муравьи Crematogaster mimosae, C. sjostedti, C. nigriceps и Tetraponera penzigi. Муравьи прогрызают дырочки внутрь пузырей, заселяются туда и живут, поживают, добра наживают, а заодно защищают дерево от посягательств листоядных копытных и вредных насекомых. Кроме прочего, свист ветра, задувающего в полые пузыри, может дополнительно отпугивать животных. Показательно, что когда на местности мало копытных, то акации перестают выращивать пузыри и привлекать муравьёв нектаром (в одном эксперименте деревья даже специально огораживали проволокой с электричеством, и растения среагировали через 5–10 лет). Правда, тогда некоторые муравьи могут даже вредить дереву. Например, черноногие C. nigripes, лишившись нектара, отгрызают пазушные почки и тем заметно уменьшают крону акации. Другие виды муравьёв воюют с черноногими, гоняют их рабочих и разоряют гнёзда. В местностях без копытных, где акации перестают кормить и поселять муравьёв, C. mimosae на треть реже живут на акациях, а те, что остаются, перестают защищать деревья и становятся из злобных воинов пасторальными пастушками, разводящими тлей, которые сосут соки из акаций и кормят своих хозяев «молоком». Акациям, понятно, от тлей лучше не становится. В то же время место ушедших видов муравьёв занимают другие – менее требовательные, но и менее ответственные разгильдяи C. sjostedti, которые относятся к своим охранным обязанностям спустя рукава и не гоняют красноголовых усачей Oberea erythrocephala, которые вредят деревьям. В итоге, вроде бы избавленные от поедания копытными акации растут хуже и гибнут вдвое чаще, чем в саванне со слонами и жирафами.
Не все муравьи одинаково полезны. Иногда пришлые виды не дружат с деревьями, но вытесняют аборигенных мурашек. Например, в начале XXI века люди занесли с какого‐то острова Индийского океана в материковую Африку муравья Pheidole megacephala. Этот монстр неспроста назван большеголовым: он запросто лопает личинок мелких видов, симбиотических с акациями, так что бедные деревья остаются беззащитными перед жадными копытными пожирателями веток. Скорость выедания слонами обезмуравьиненных акаций в областях с вражьими большеголовыми муравьями вырастает всемеро! Это зримо меняет облик местности, тем более, что под сенью акаций гуще растут и другие растения, теперь же и они пропадают, а саванна становится гораздо более открытой. А акации серполопастные, между прочим, местами составляют от 70 % до 99 % всех деревьев африканских саванн. На плоском травяном столе львы не могут нормально подкрадываться, эффективность их охоты падает втрое. В акациевой саванне 67 % погибших зебр оказывается добычей львов, а в нарушенной травяной – только 42 %. С горя и голодухи львы переключаются на буйволов: в акациевой саванне кошки вообще никогда не покушаются на быков, а в травяной на долю львов приходится 42 % буйволиных смертей.
Акации взаимодействуют с муравьями достаточно активно. Например, при опасности деревья испускают феромоны, усиливающие агрессию мурашек. Акация выделяет нектар на ветках ниже цветов и одновременно издаёт вонючие для муравьёв запахи в самих цветах, чтобы доблестные защитники их не жрали, а кормились своим хрючевом в специальной столовке на дальних задворках. Вкусные же цветочки на кончиках веток предназначены для привелегированных летающих опылителей.
В Центральной Америке акации Vachellia cornigera (она же Acacia cornigera) и V. collinsii отращивают в основании листьев полые шипы-домики и внецветковые сахарные нектарники, а на концах листочков – овальные жёлтые тельца Бельта – специальные белково-жировые кормушки для муравьёв Pseudomyrmex ferruginea. Муравьи злобно охраняют своё дерево не только от посягательств растительноядных животных – от насекомых до зверей, но даже от соседних растений: собирают чужие семена из‐под акации, не давая прорасти конкурентам; если же ветка ближайшего дерева прикоснётся к обиталищу фанатичных псевдомирмексов, они обгрызают на ней все листья, пока та не засохнет. Акация уже и не может без муравьёв; если её в молодости не заселят псевдомирмексы, она погибает. Но и муравьи не могут без акации. В нектаре, которым дерево подкармливает своих охранников, содержится хитиназа – фермент, подавляющий выработку у муравьёв инвертазы – фермента, необходимого для разложения сахарозы на фруктозу и глюкозу. У личинок инвертаза выделяется, но стоит наивной мурашке хоть разок попробовать волшебного сиропчика, как она уже не может без него жить. Сахарозы в акациевом нектаре полно, только вот без этого же нектара переварить её невозможно, и питаться чем‐то, кроме этого нектара, тоже уже не получится. Так и бегают одуревшие муравьи-наркоманы по своему дереву, хищно кусая всё, что приблизится к их вожделенной кормушке.
О родственниках
На тех же акациях Vachellia collinsii в Мексике живут ещё и особенные пауки Bagheera kiplingi. Они необычны многими особенностями. Во-первых, название «Багира Киплинга» – уже оригинально (кстати, существуют и иные пауки из киплинговской «Книги джунглей»: Akela, Nagaina и Messua). Во-вторых, описаны они были ещё в 1896 г., но ровно сто лет были известны только по единственному самцу, а самок нашли лишь в 1996 г. Возможно, правда, никто особо и не искал, так как самки, на самом деле, встречаются вдвое чаще самцов. Кстати, багиры нетипично для пауков общительны и устраивают коллективные гнёзда, куда откладывают яйца разные самки.
Самое же главное, багира – единственный в мире паук-вегетарианец. Его диета на 90 % состоит из акациевых телец Бельта. Муравьи Pseudomyrmex ревностно охраняют свои столовые, так что пауки предусмотрительно держатся на самых концах веток да к тому же внешне похожи на муравьёв, чтобы сходить за своих. Правда, в сухой сезон, когда соков у акации немного, паучья природа берёт своё, и багиры скатываются в каннибализм. Таковы уж веганы в голодные времена.
—
Розоцветные Rosales – если и не самые многочисленные, то самые известные двудольные и, возможно, вообще цветковые. Они удивительно разнообразны, их жизненные формы, цветы и плоды до невозможности изменчивы, но общее происхождение позволяет проследить их родство.
На первом месте в порядке розоцветных, конечно, стоит семейство розоцветных Rosaceae. Оно состоит из примерно трёх тысяч видов, не считая тысяч апомиктических видов, то есть таких, у которых нет полового размножения, отчего и нет обмена генами, что бесконечно разводит их друг от друга. Растут они по всей планете в самых непохожих условиях, а потому и сами внешне сильно различны, хотя обычно это – травы или кустарники.
Часто розоцветные – это общий фон лесов и полей. Например, к таким относятся тысяча видов манжеток Alchemilla (например, A. vulgaris) и треть тысячи – лапчаток Potentilla (например, P. erecta). Не столь обильны видами, но очень заметны кровохлёбки Sanguisorba (например, S. officinalis), широко применяемые в народной медицине, а также репейнички Agrimonia (например, A. eupatoria) с цепляющимися к шерсти животных и одежде людей плодиками.
Входят в семейство и все знаменитейшие растения, которые нас радуют. Самые очевидные из них – шиповник Rosa canina
