Тата проснулась и рывком села на шкурах. Мгновение назад она рвалась напролом сквозь колючие заросли, убегая от чего-то большого и тяжелого. Сердце колотилось о ребра, продолжая мчаться вперед, спотыкаясь на каждом ударе. Теперь кошмар остался позади, но страх, сбегавший по виску струйкой пота, никуда не делся. В ушах пульсировала кровь, легкие пылали, а снаружи доносился звук, который Тата никак не могла разобрать. Она тряхнула головой и провела рукой по лицу, снимая с себя обрывки сна, как учил ее отец-шаман. В этот миг в ее сознание хлынула реальность. Кричали люди. Множество голосов слилось в ревущий поток страха, боли и ненависти. За пологом, снаружи, шла бойня. Не битва, нет. Звуки битвы Тата знала. Они несли в себе злость, ярость, и боль. Но сейчас Тата слышала ужас и бессилие.
Тата вскочила и оглянулась. Отца в хижине не было. Девочку сковал страх. Точно как во сне. Только во сне она могла бежать, а сейчас стояла на остывающих шкурах и смотрела на полог, который отделял ее от ужаса, кипевшего снаружи. Кто напал на них? Почему она не услышала криков и не проснулась? Что делать? Если бы с ней был Том, он бы знал, как поступить. Но старшего брата забрали боги за то, что он нарушил правила. Так сказал отец. И теперь Тата была одна.
Рядом с хижиной кто-то истошно закричал, потом раздался хруст, и голос человека превратился в булькающий хрип. Спина Таты напряглась, ноги налились тяжестью, а ладони покрылись потом. Она будет драться до конца, если только сможет пошевелиться. Полог распахнулся, в хижину ворвалась размытая тень. Тата хотела закричать, но отец зажал ей рот рукой и жестом приказал молчать. Он был ранен. Из страшной раны на лбу текла кровь, заливая глаза, сползая по щекам, путаясь в густой бороде. Отец тяжело дышал и вздрагивал при каждом движении. Тата заметила, что порез на голове – не самая большая его беда. В левом боку торчал наконечник копья с куском древка, похожим на раздробленную кость. В голове у девочки оглушительно загремели барабаны напуганного сердца. Но на страх не было времени. Шаман уже тянул ее за руку к выходу, туда, где в ночном воздухе звучали предсмертные крики её племени.
Выбежав наружу, Тата на секунду ослепла. Пылали хижины. Жар опалил лицо, запах горелой травы смешался с запахом крови и пыли. В отблесках огня метались тени. Они налетали друг на друга, и тогда одни падали, а другие набрасывались на них и били их сверху по головам, выставленным в отчаянии рукам, беспомощным спинам. После нескольких ударов тени на земле переставали шевелиться. Таких мертвых теней Тата увидела много, очень много. Крики доносились со всех сторон, совсем рядом детский плач рвал на кусочки темноту и сердце Таты. Она сделала шаг на его звук, но плач вдруг оборвался. Из-за соседней хижины выскочил человек, сжимающий в руке дубинку, с которой на землю падали тягучие капли. Человек бросился к Тате. Девочка спряталась за зажмуренными веками и не увидела, как шаман шагнул вперед, выставив перед собой обсидиановый нож. Острый камень вошел нападавшему в горло, он схватился руками за рану и повалился на землю, хрипя и скребя ногами. Все произошло за мгновение. Тата снова открыла глаза, чтобы посмотреть, что случилось, но отец уже снова тащил ее в сторону леса, вверх по склону, к горе.
Уже на опушке Тата обернулась и увидела, что у их с отцом хижины столпилось несколько человек. Они нашли убитого шаманом воина и оглядывались по сторонам. В отблесках пламени их лица были кроваво-красными. Один из них заметил шамана и Тату, нырнувших в высокие заросли на краю леса, и отрывисто крикнул. Убийцы бросились в погоню. В деревне уже никто не кричал.
Тата скользила на мокрой земле, то и дело падала на колени, но отец продолжал упорно тянуть ее к святилищу. Кто на них напал? Почему?
Шаман не собирался ничего говорить. У него оставалось слишком мало времени и слишком мало крови. Он чувствовал, что ему не хватит сил на новую схватку, да и оружие он потерял. Оставалось только добраться до святилища и укрыться там, довести Тату до пещеры, а дальше… Боги помогут. Должны помочь.
Крики преследователей остались далеко внизу. Найти в темноте тропу к святилищу мог лишь тот, кто проделывал этот путь сотни раз, поэтому погоня отстала. Шаман остановился перевести дух, а Тата упала на колени и оглянулась на стоянку своего племени. Все хижины горели. Огонь освещал деревья и валуны, отчего казалось, что внизу, у подножия горы, что-то празднуют. Тата всхлипнула. Прятаться в святилище – плохая идея. Оттуда некуда бежать, это лишь отсрочит неминуемую смерть. Гора возвышалась над морем, обрываясь в кипящие волны отвесной стеной, и с той стороны ее покрывал густой лес. Девочка с тяжело раненым отцом не смогла бы уйти далеко. От безысходности хотелось завыть, разорвать кожу на груди и вырвать собственное гремящее как ритуальные барабаны сердце, протянуть его богам, и пускай пустое тело, оболочка духа, скатится к подножию горы. Если бы с ней был Том, все было бы совсем иначе: он бы придумал, что делать.
Шаман знал, что чувствует его дочь. Она молода и боится смерти, не хочет умирать. Совсем как её брат. Он тоже стремился жить, узнать все тайны пути шамана, следовал за отцом повсюду и слушался его во всем. Во всем, кроме одного. Когда его забрали боги, Тата осталась единственной возможностью сохранить знания для всего племени. Но племени больше нет. И всё, чему он научился, уйдёт в небытие вместе с их последними вздохами. Шаман видел: его смерть может дать дочери надежду. Нужно лишь умереть правильно.
Собрав последние силы, он поднялся и потянул дочь за собой. Святилище недалеко, но он слишком ослаб. Лишь бы довести Тату до входа и отвлечь погоню, увести их к морю. Дочь должна уцелеть, должна сохранить и передать знание тем, кто будет готов его принять. Но те, внизу, убьют её, не успеет она и рта раскрыть. Она должна найти других. Неважно, что это будет чужое племя. Племя не имеет значения. Никогда не имело. Важно лишь знание.
Путаясь мыслями, спотыкаясь и падая, шаман брел вверх по склону. Теперь уже не он тянул за собой Тату. Она тянула его. Сзади доносились голоса преследователей, которые решили не дожидаться рассвета, чтобы прикончить врагов.
Тропа разломилась на две. Левая вела к святилищу, большой пещере с узким входом на высоком скальном выступе. Попасть туда можно было только по лестнице из кожаных ремней. Правая тропинка огибала гору и выходила на плоскую площадку над морем.
Тата потянула отца влево, но он помотал головой и махнул рукой. Дочь потянула шамана снова, но тот лишь упал на колени и снова помотал головой. Обеими руками он схватился за торчащий из бока наконечник копья и дернул. Наконечник вышел из плоти с влажным чавкающим звуком, из раны мгновенно потекла кровь. Всего этого Тата не видела, скорее чувствовала кожей. Слышала, как горячий ручеек жизни сбегает вниз по бедру отца, льется с колена на землю. Шаман встал, закрывая рану рукой, погладил дочь по плечу и побрел вправо, вокруг горы, оставляя за собой кровавый след на тропе. К моменту, когда погоня доберется сюда, ночь уйдёт, и следы раненого будут хорошо видны.
Тата понимала, что больше никогда не увидит отца. Она догнала его, положила ему руки на плечи и прикоснулась лбом к его спине. Страх отступил, осталось только чувство единения, понимания, горечи. Тот, кто носил на руках, разводил огонь, учил отличать травы, показывал тропы, смеялся у костра, общался с духами, тот, кто дал ей и брату имя – уходил навсегда по тропе, ведущей к морю. Отец обернулся. Кровь из раны на лбу запеклась черной коркой, он был раздражен и недоволен. Дочь тратила время и испытывала судьбу, но он понимал её боль. Он отнял руку от кровоточащей раны на боку и поднёс пальцы к лицу Таты.
Черта сверху вниз, черта слева направо, точка – эти знаки он оставил на правой щеке дочери. На левой он нарисовал наклонную черту сверху вниз, точку и еще одну точку. Тата замерла, мысленно читая знаки. Тум, Пата, Том, Тата. Пата – так, оказывается, звали её мать. Тата этого не знала, отец никогда не рассказывал ни ей, ни брату об их матери, которая умерла, когда они были совсем маленькими. Пата. Теперь все четыре имени – отца, матери, сына и дочери – сложились в одну фразу, повторяющую бой ритуальных барабанов. Фразу, которую она слышала столько раз, которую повторяла про себя бесконечно, пока погружалась в мир духов. Фразу, от которой скоро останется только одно слово – Тата.
По щекам побежали слёзы, девочка обняла отца крепко-крепко. Шаман вздрогнул от пронизывающей боли в боку, от неожиданности, от осознания скорой смерти. Он еще раз посмотрел в ее полные слез глаза, развернулся и побрел туда, откуда доносился шум волн, бьющихся об острые скалы. Дочь осталась стоять на месте, глядя вслед, пока он, истекающий кровью, не скрылся за поворотом тропы. Шаман не оглянулся. Боги защитят её. Должны защитить.
Горизонт побледнел. По небу издалека потекла прозрачная синева. С моря потянуло холодом, и роса на траве и листьях едва заметно задрожала, превращаясь в туман. Тата почти забралась по лестнице из ремней на выступ перед входом в святилище, когда до нее донеслись голоса. Погоня подошла к развилке и обнаружила след. Но план шамана не сработал. Преследователи разделились. Часть из них отправилась за отцом по кровавой ниточке его следов, а другая часть пошла к святилищу. Тата бросилась наверх, пока ее не заметили, и едва не сорвалась с лестницы. Ухватившись за край скалы, она забралась на выступ и посмотрела вниз. На поляну высыпали люди. Их было больше, чем пальцев на обеих руках. Все мужчины. В руках копья и пращи. Тата схватила лестницу и стала втягивать ее наверх. Люди внизу заметили девочку, но было поздно. Добраться до неё они теперь не могли. Пара крупных камней ударилась в скалу рядом с Татой, и она поспешила скрыться в пещере. Преследователи загомонили и закричали что-то угрожающее, но дочь шамана это мало волновало. Она была в безопасности, по крайней мере – пока, и теперь ей нужно было придумать, как использовать оставшееся время. Скоро преследователи соорудят лестницу, поднимутся за ней, и она не сможет им помешать.
Тата бросилась к задней стене святилища, к небольшому отверстию. Через него можно было рассмотреть площадку над морем, куда отправился отец. Тата хотела видеть, что с ним произойдет, но решиться на это было непросто. Она заставила себя подойти к проёму в стене и выглянуть. На площадке столпились несколько человек, отец стоял к ним лицом, раскинув руки. Он едва держался на ногах. Его худое тело покачивалось из стороны в сторону под налетавшими порывами морского ветра, и в тот момент, когда один из преследователей сделал шаг в сторону шамана, он качнулся назад и полетел в море с огромной высоты. Тата закричала, но ее голос утонул в шуме ветра и реве волн, налетающих на скалы далеко внизу. Люди подошли к краю обрыва, постояли немного, глядя вниз, затем развернулись и скрылись в лесу. Тата осталась одна.
Она видела, как гибли неудачливые охотники, попадая под ноги несущемуся зверю. И это не вызывало у нее страха или грусти. Она видела, как умирали те, в кого вселился дух болезни, и те, кто съел ядовитые ягоды. И это вызывало у нее жалость и печаль. Она видела, как умирали старые и молодые. Она несколько раз видела, как погибали воины в стычках с другими племенами. Это были знакомые смерти, и она знала, что почувствует. Смерть отца была иной. Тата догадалась, что произойдет, в тот самый миг, когда он вошел в хижину с окровавленным лицом и обломком копья в боку. Она поняла это, но не успела осознать. На тропе, взбираясь в гору среди темных зарослей, Тата слышала его тяжелое, срывающееся на хрип дыхание, но все еще не верила в то, что он умрёт совсем скоро. Глядя в спину ковыляющему в сторону моря отцу, она прощалась с ним, но надеялась, что все-таки сможет еще когда-то услышать, как он отбивает ритуальный ритм в святилище, сидя перед стеной с нанесенными на нее знаками духов. Когда отец качнулся назад, ей захотелось придержать его за спину, но она не могла, и он рухнул вниз, навстречу жадному морю, которое проглотило его.
Внутри Таты распустился цветок пустоты. Его корни проросли в сердце и мгновенно выпили из девочки всё: чувства, ощущения, мысли. Черный бутон поднялся на антрацитовом стебле и открылся, упершись в грудную клетку, плечи, спину тонкими лепестками. Их острые края причиняли невыносимую боль, хотелось разорвать плоть и выпустить их на волю, лишь бы они перестали давить изнутри. Но тело было целым, ни царапины, ни ссадины, ни одного пореза. Удивительно, как сильно может болеть то, что не повреждено.
Шаркая по каменному полу, Тата вышла в центр святилища и огляделась. Знаки на стенах не пропали. Пустой древесный ствол для отбивания ритма, палочки, каменные плошки. Звуковые отверстия в стенах были закрыты плоскими камнями, и Тата тут же вытащила их, повинуясь привычке. Время для ритуала совсем не подходящее. Да и для кого его проводить? Для тех, кто сейчас внизу рубил кусты и деревья, чтобы смастерить достаточно высокую лестницу, чтобы убить последнюю из павшего племени? Для всех, кто погиб сегодня ночью и утром у подножия горы? Тата провела рукой по лицу и почувствовала под пальцами корку засохшей крови. Знаки, которые оставил ей на прощание отец, имена, которые он написал, ритм, который он напомнил. Том, Пата, Тум, Тата. Вынимая последний камень-заглушку, Тата начала проговаривать про себя ритуальный ритм. Пока медленно, пока беззвучно. В мыслях она прикасалась пальцами к бревну и палочкам, которыми бьют по нему, слышала звук Громкой Горы. Девочка вышла на каменный выступ у входа в пещеру, чтобы посмотреть, насколько поднялось солнце. В нее тут же полетели камни из пращей, и Тата резко отступила обратно. Люди внизу ее не интересовали, они больше не имели значения. Важно было лишь, что солнце поднялось почти до нужной отметки – тень от круглого камня почти коснулась черты на полу.
Если бы дочь шамана задержалась еще на мгновение, ее, возможно, сбили бы метко запущенным камнем. Но если бы ей повезло уцелеть, она заметила бы, что лестница, над которой трудились ее преследователи, была готова почти наполовину. Охваченные жаждой крови, еще не успевшие остыть после ночной бойни, люди работали быстро. Тата села спиной ко входу в пещеру и достала палочки. Положила перед собой бревно и стала ждать, когда проснется Громкая Гора. Она сжимала палочки, поднимая и опуская их, но не касаясь отполированной ударами поверхности. Девочка закрыла глаза и стала слушать.
Снаружи доносились оживленные голоса, ветер шумел в кронах деревьев, гул морских волн вибрировал в толще горы, безразличные к человеческим распрям птицы подавали голоса из зарослей. Кто-то засмеялся, и Тата улыбнулась в ответ. Смех принадлежал одному из тех, кто убьет ее, но разве это важно? Важен был лишь звук, звонкий смех человека, рассыпавшийся по пещере короткими вспышками эха. И тут ее закрытые глаза услышали Гору. Низкий и протяжный, бесконечный гул полился из звукового отверстия в середине. Он был едва слышен, словно его и не существовало вовсе. Ощутить его можно было разве что волосками на коже, вибрацией сомкнутых век. Постепенно звук становился громче и набирал силу, пока не стал отчетливым. Еще через три удара сердца он достиг такой громкости, что зазвучал снаружи пещеры. Тата подняла палочки и начала отстукивать ритм. Пата-Тум, Тата-Том. Три удара, пауза, три удара, пауза. Голоса снаружи оборвались, но лишь на мгновение, чтобы затем вскипеть с новой силой. Звук Громкой Горы напугал их, но этот же страх придал им решимости поскорее разделаться с последней оставшейся в живых.
Тата играла с закрытыми глазами, а Гора выдыхала низкий тревожный гул не прерываясь. Вскоре к первому звуку и другие – из остальных звуковых отверстий. Они наслаивались друг на друга, сплетались в тугую веревку, которая плотно стягивала сознание Таты, сосредотачивая его на одном лишь ритме. Перед ее мысленным взором проплывали лица убитых ночью, заколотых, забитых насмерть камнями у подножия горы. Лицо отца, залитое кровью, лицо брата с его перекошенными губами, размытое лицо матери, которую она никогда не видела, лицо самой Таты, сидящей в святилище и отбивающей ритм. Дух горы пришел к ней, он показывал ей близких. Тех, с кем она росла, с кем играла и с кем делила пищу на праздниках у костра.
Три удара, пауза, три удара, пауза. Пата-Тум, Тата-Том. В разум хлынули сцены ночного побоища, и Тата едва не сбилась с ритма. Ее руки задрожали, ладони вспотели, и она была готова открыть глаза, отказавшись от видения, но заставила себя продолжать, как ночью заставила себя не удерживать отца, когда он уходил по лесной тропе навстречу смерти. Каждый удар по гладкому бревну отдавался в голове новым образом. Каждый звук делал видение реальным. Пата-Тум, Тата-Том. Теперь она смотрела на гору с невероятной высоты. Она была птицей, пролетавшей над Громкой Горой этим утром и разглядевшей внизу под собой пепелище стоянки. Тени деревьев, окружавших остовы хижин, скрывали черные следы огня, но в них птица-Тата четко разглядела угольки-тела. Они лежали повсюду: у хижин, у леса, у большого очага, у стойки со шкурами, у дороги к горе, у детского шалаша. Среди тел ходили падальщики и тыкали клювами в неподвижные лица, забирая себе глаза мертвых людей. Пата-Тум, Тата-Том. По лицу Таты потекли слезы, но она не открыла глаза. Теперь у нее внутри теснилось что-то новое, что-то, пришедшее на смену пустоте и отчаянию. Глазами птицы она увидела тех, кто собирался ее убить. Лестница была почти готова. Тата протянула Духу Горы осознание того, что это их последняя встреча. Дух принял его, а взамен протянул что-то незнакомое, что-то плотное, но бестелесное. Громкое, но беззвучное. Сильное, но едва способное сдвинуть песчинку, прилипшую к коже. Тата взяла это, и в следующий миг ее губы разомкнулись.
Дух Горы вошел в нее, надавил на сердце, и из ее груди потёк звук, вверх, через гортань в горло, и наружу к сводам пещеры. Тата слышала свой голос, сраставшийся с голосом Громкой Горы. Она видела внутренним взором, как вместе с каждым новым звуком, выходящим из неё, мимо проносятся люди и места, животные и деревья, реки и облака. Если бы она открыла глаза в это мгновение, то она бы увидела, что пещеру заполняет свет. Если бы она могла слышать, она бы услышала, как люди снаружи испуганно закричали и бросились на землю, в страхе зажимая уши. Пата-Тум, Тата-Том. Тата была голосом Громкой Горы, была сильнее её. Стены пещеры перестали существовать. Ветер и море перестали существовать. Остался лишь вкус слез, затекавших в рот, и ощущение отскакивающих от бревна палочек, выбивавших правильный, единственно правильный ритм. Тата не вдыхала воздух, ей не нужно было дышать, чтобы отдавать звук, потому что он шел не из легких. Тата пела, и пространство вокруг нее теряло плотность. Камни, песок, воздух, лес, люди снаружи – всё это осталось за непроницаемой пеленой звука, который постепенно складывался в сияющую спираль. В ней соединялись огромные сферы и невероятные облака самых разных цветов, они сталкивались, сливались и вспыхивали непереносимо жарким огнем, от которого спираль начинала вращаться еще быстрее. Она закручивалась всё туже, пока наконец не сомкнулась в одну крошечную, но очень яркую точку.
Голоса Горы и Таты достигли предела, звуки и образы слились воедино, Тата открыла глаза. Бесконечно плотный луч света капнул вниз с синего безоблачного неба и вонзился в вершину Громкой Горы. Из пещеры наружу брызнул яркий серебряный свет, затмивший сияние утреннего солнца. И еще через миг все прекратилось. Свет и звук, пение горы, голос Таты – все исчезло.
Люди, лежавшие на утоптанной площадке у подножия горы, стали подниматься, как оглушенные птицы. Молча они приставили готовую лестницу к стене. Молча поднялись по ней и молча зашли в пещеру. На полу лежало гладкое бревно, рядом с ним – две длинные палочки толщиной с большой палец на руке. Стена напротив входа была покрыта глубокими трещинами, лопнувшие звуковые отверстия смотрели, как пустые глазницы мертвецов. Было тихо.
Девочки, которую эти люди собирались убить, в пещере не было.
Payday
Big Boy
Когда я решил купить собственное космическое жилище, я догадывался, что это будет проблематично. Но я сильно ошибся, с чем именно возникнут основные сложности.
– Корыто? Это что-то на вергилианском? – кинк-риэлтор уставился на меня немигающими абсолютно черными каплевидными глазами.
– Нет, это на одном из земных языков, который…
– О, вы, оказывается, ценитель земной культуры, – перебил меня риэлтор с интонацией, которая больше подошла бы фразе «у меня иногда бывает изжога». – Корыто – это хорошо?
– Корыто – это корыто. В нем стирали грязную одежду. Неважно. – я сделал глубокий вдох и постарался изобразить улыбку. Собрать достаточно большую коллекцию земной музыки, которую можно обменять на первый взнос по ипотеке, было непросто. Но благодаря тому, что музыка с Земли с каждым днем становилась все популярнее, мне это почти удалось. А вот найти адекватного риэлтора оказалось по-настоящему нерешаемой задачей. Хотя интуиция подсказывала мне, что дело было всего лишь в моей бедности. Кто захочет возиться с поиском подходящей станции для существа, у которого из собственности есть лишь шорты, сандалии и сумка с кучей музыкальных записей на разных земных носителях?
– В своей анкете вы не указали ни одного места работы. – кинк-риэлтор смотрел в свой планшет и чесал подбородок. – Вы и правда нигде никогда не работали?
– Я работал, там должно быть указано: «Специалист по сбору данных, Гелланский экспедиционный флот». Я там очень долго работал.
– А, это Вселенская Каталогизация? Вам ведь не платили за эту «работу», верно? Значит, это считается волонтерской деятельностью. К тому же, насколько мне известно, специалисты по сбору данных на гелланских экспедиционных кораблях большую часть времени просто спят. Их будит корабль для выполнения рутинных задач, так что вы больше спали, чем работали.
Когда черная дыра поглощает вещество, например, от ближайшей звезды, или, если повезет, от целой галактики, она становится массивнее, и радиус ее горизонта событий увеличивается. Вот и улыбка на лице кинка увеличивалась прямо пропорционально количеству поглощенного им чужого самоуважения. Мы дошли до главного отсека, в котором – вот это да – было целое одно окно. К этому моменту я уже понял две вещи. Первая – я не буду покупать эту станцию. Вторая – я не буду покупать эту станцию не потому что она в ужасном состоянии, а потому что, даже если я продам свою музыкальную коллекцию со всеми входящими в нее Муслимом Магомаевым, Нирваной, Мьюзом, Дэвидом Хасельхоффом, Мириам Макебой, Илзе Хендрикс, Битлз, Дрим Театром, Бакетхэдом, Пулсайд и Фэтнотроником, Вульфпеком, Ноуэром, Бьюриалом и остальными моими сокровищами, мне все равно не хватит денег на первый взнос. Я знал это с момента, когда риэлтор объявил мне цену объекта и потащил показывать его жалкие внутренности. И даже несмотря на это, я пошел за ним, чтобы хотя бы просто почувствовать себя на космической станции, пусть и на совершенно убогой. С этими грустными мыслями я уставился в единственное окно на всем этом космическом недоразумении, поэтому услышал только конец фразы:
– … и я покажу вам машинный отсек. – договорил кинк и улыбнулся, отчего я подумал, что он все-таки перестал считать меня ничтожеством. Но тут он продолжил: – Учитывая ваш… скромный… начальный взнос, это максимум, что вы сможете себе позволить. – а, нет, про ничтожество мне почудилось.
– Показывайте, – я махнул крылом, и кинк торопливо засеменил вперед по узкому темному коридору, напоминающему декорации земного фильма про ужасных пришельцев в космосе. Не хватало только самих пришельцев. Хотя, это как посмотреть.
Справа из стены коридора уродливо выпирала грубо заваренная дверь. Риэлтор покосился на нее и заторопился мимо.
– Гибернационная камера… удалена. Но под нее можно переоборудовать один из свободных отсеков! Здесь даже есть все необходимые коммуникации для подключения каскадного узла. – Кажется, мой скептицизм имеет запах, потому что кинк тут же резко обернулся, словно что-то почуял, и, глядя мне прямо в глаза, серьезно сказал:
– Знаете, Ксандар, если приложить небольшие усилия и определенную сумму, из этой станции можно сделать замечательное жилище.
Сказав это, он нажал на кнопку возле двери, ведущей в машинный отсек. Дверь дернулась, приоткрылась, с громким лязгом захлопнулась. Свет в коридоре мигнул, мигнул еще раз, а затем погас. Вместо него тут же зажглись красные лампы аварийного освещения. Из невидимого динамика под потолком зажурчал встревоженный речитатив на кинклане. Станция вздрогнула, в переборках завизжал гнущийся металл, с потолка брызнули искры. Мой проводник сделал вежливый жест, приглашающий меня немедленно броситься бежать по коридору в обратном направлении. Этот жест выглядит точь-в-точь, как спина убегающего по коридору кинка. Я бросился следом за риэлтором, который на бегу крикнул мне:
– Пожалуйста, проследуйте за мной к точке эвакуации! Только без паники-и-и-и!
Все произошло так быстро, что я не успел испугаться. Я просто бежал по коридору в сторону основного отсека, удивляясь, как красиво играет на титан-мельхиоровых стенах красный свет аварийных маяков. Станция дрожала в предсмертной лихорадке, сандалии соскочили с ног и теперь болтались бестолковым балластом на щиколотках, при каждом шаге задевая за мои когти. Коридор оборвался и выплюнул нас с риэлтором в главный отсек. Кинк метнулся к переходному шлюзу, я догнал его, когда он наказывал панель управления отчаянными шлепками. Панель подчинилась, двери шлюза распахнулись, а в противоположной стене отсека разверзлась огромная дыра в открытый космос. Мы с кинком выбрали, конечно, дыру в стене и неуправляемо полетели в сторону маслянистой черноты. Я схватился за поручень шлюза, краем глаза успел заметить кинка, беспомощно летящего к неминуемой смерти и в последний момент цапнул его за руку когтями на ноге. Кинк с огромной благодарностью закричал от боли. Выбирая между травмой руки и смертью от удушья, он предпочел первое. Неприятный тип, но ни один неприятный тип не заслуживает такой неприятной смерти. Даже риэлтор. Я подтянулся к поручню. В ушах завывал улетающий в космос воздух и гремел звук гнущегося металла обшивки станции, который удивительно напоминал скрежет бас-гитары Фли в начале трека Around the World.
Мы выбрались. Я подтянул ноги с болтающимся в когтях обморочным кинком, ударил по кнопке аварийного закрытия шлюза и стал с ужасом оглядываться вокруг в поисках сумки с записями. Она все так же висела у меня через плечо. Сквозь небольшое окошко шлюза я наблюдал, как остатки станции, которую совсем недавно я не собирался покупать, уплывали в космос, навстречу новым приключениям. Кажется, мне придется искать другое жилище, которое будет мне не по карману.
– Ксандар, вы мне нравитесь! – кинк вдруг очнулся и, усевшись на полу, принялся отряхивать обрывки делового костюма от невидимой пыли. – Вы спасли мне жизнь. А это значит, что на следующий объект я готов предоставить вам персональную скидку в десять процентов. – Кинк протянул мне свою тощую руку, сложенную в жест заключения сделки, и я сделал то же самое, чувствуя, что все-таки стал чуточку ближе к своей мечте.
– Какая ваша любимая земная песня? – спросил я, пока мы ждали, когда спасательная команда разблокирует дверь шлюза и поможет нам выбраться.
Кинк задумался на мгновение, а потом улыбнулся так, что я испугался, как бы его голова не переломилась пополам, и ответил:
– Знаете, я обожаю Red Hot Chili Peppers, особенно Around the World. Там такое энергичное начало! Вас куда-нибудь подбросить?
Claude VonStroke
Deep Throat
После самого первого в жизни скачка всегда остается ощущение, что вас вот-вот вырвет, если, конечно, физиология позволяет. Но даже несмотря на тошноту, это очень яркий и впечатляющий опыт, который хочется повторять снова и снова просто так, ради удивительного ощущения, что вот вы тут, а вот вы уже тут, но два этих «тут» разделяют, может быть, миллионы световых лет. А еще ради возможности оказаться в любой точке Вселенной, где поблизости есть хотя бы какая-то жизнь.
Но зато медленные методы транспортировки, которыми пользуются на Земле, позволяют слушать музыку в пути по разбитой автостраде между Калькуттой и Тверью. Так что, если хочешь почувствовать себя землянином и провести в поездке какое-то значительное время, наслаждаясь, например, шоу Сэнто ГИГА, выбирай круизный ковчег Мезойцев или арендуй досветовик, чтобы прогуляться по Внешнему Кольцу. А пока любое путешествие для нас – мгновение. И у меня нет ни малейшего желания отказываться от такого способа передвижения. Я могу взять с собой всё, что пожелаю, если это, конечно, можно держать в руках или надеть на себя. И это очень удобно. Только что я был в офисе риэлторского агентства, где спасенный кинк отчаянно тряс мне руку и обещал сообщить, как только появится нужный вариант, а в следующий миг уже стою на одной из миллионов площадок для каскадных перемещений на легендарной Псай. На мне шорты, все те же сандалии, земная футболка с принтом группы Prodigy, а через плечо висит сумка с моим сокровищем – музыкальными записями на физических носителях. И я нахожусь в одном из самых удивительных мест, какие только можно представить. Давай, я попробую описать тебе величайший орбитальный город Конгломерата Айх-Варап.
Когда пытаешься объяснить, что такое орбитальный город и как он выглядит, постоянно ловишь себя на мысли, что здесь всё самое. Самое большое, самое громкое, самое высокое или самое маленькое, самое страшное и самое смешное, самое красное и самое ароматное, самое вкусное и самое унизительное, самое непонятное и самое бесплатное, самое заурядное и самое самое.
Псай огромна: она занимает почти восемьдесят процентов поверхности планеты. Незанятыми остались лишь несколько внутренних морей и один океан. Всё остальное пространство покрыто городом – титаническим жилым конгломератом, построенным на орбите и приземлившимся на поверхность тысячелетия назад. Сходство с земными городами заключается лишь в том, что здесь тоже есть здания, тоже есть кварталы, улицы и транспорт. Но орбитальные города создаются архитекторами настолько неземного происхождения, что их представления о красоте и удобстве похожи на земные, как красное похоже на неловкость. Многие районы орбитальных городов, особенно те, которые появляются первыми, состоят в основном из космических кораблей, переработанных астероидов и жилых барж.
Еще одно различие с земными представлениями о городах других цивилизаций в далеких галактиках – это музыка. В земном кино в подобных местах почему-то чаще всего звучит либо то, что земляне называют футуристической музыкой, либо какая-то извращенная какофония, которая, видимо, должна изображать, как подходят к созданию музыки внеземные цивилизации. Только хитрость в том, что до недавнего времени во Вселенной про музыку не знали в принципе. Её обнаружили практически одновременно с Землей. И это была очень, очень важная находка. Так что теперь вся Вселенная слушает земную музыку без остановки, и именно поэтому в орбитальных городах звучит точно такая же музыка, которую можно услышать, прогуливаясь по Нью-Йорку, Бреде, Тольятти, Осаке или любому другому городу на планете Земля. С белковых ферм доносятся актуальные рэп-начитки, а рестораны, сальскарии красоты, биоремонтные мастерские для врожденных планеров Джи, хоп-шлоговые закусочные, миграционные капсулы, туристические агентства и вообще любые заведения, куда хотя бы изредка заходят клиенты, подражая Земле, включают для посетителей бестелесный лаундж. Городские сумасшедшие распевают самые свежие хиты из земного репертуара любительских радиостанций Конгломерата Айх-Варап. Так что, если бы по Псай сейчас шел землянин с закрытыми глазами, то он мог бы представить, что находится на Земле. Особенно, если бы мимо него проехала био-рикша, в которой Pet Shop Boys меланхолично завывают о девушках с западных окраин.
Если подняться над городом и оглянуться, то сразу заметишь, что через равные промежутки виднеются космические лифты, упирающиеся в лиловые небеса, словно исполинские иглы. Внутри них вверх-вниз снуют платформы и кабинки с пассажирами и грузами. Эти доисторические средства транспортировки можно встретить на всех орбитальных городах. Они нужны, чтобы сюда могли прибывать представители любых цивилизаций, включая тех, кто не умеет строить корабли, способные перемещаться и в вакууме космоса, и в атмосфере. Так что, если вы прилетели на Псай на световом или досветовом корабле, то добро пожаловать в один из грузовых или пассажирских шлюзов на орбите, из которого вы рано или поздно попадете в орбитальный лифт и сможете наконец спуститься на поверхность. С Каскадным перемещением все немного сложнее. Оно на Псай жестко регулируется и ограничено специальными площадками. Просто так скакать, куда хочется, невозможно. Не будь этого правила, здесь наверняка начался бы хаос, подобный тому, что творится на Большом Базаре.
На Псай, кстати, тоже есть свой Базар. Откровенно говоря, на Псай есть вообще всё, что пожелаешь, причем сразу в миллионе экземпляров. Здесь есть и огромные парки, и зоны дикой природы, в которых Псай самостоятельно воссоздала естественную среду с главных планет цивилизаций Основной Когорты. Есть здесь и реки, и озера, и ледники, и фьорды, и пустыни, и системы подземных пещер, и кварталы, висящие в воздухе на спинах атмосферных левиафанов с Фарлафа-6. А еще кварталы разделяются по степени пригодности для разных биологических видов, так что на самом деле структура Псай все равно слишком запутанная и сложная, чтобы ее запомнить. Поэтому проще пользоваться информационными системами города, то есть – спросить дорогу у самой Псай. Тогда она пошлет вам одного из миллионов своих белковых ботов и просто скажет что-то вроде: «Следуй за вот тем пасемом в белом балахоне».
Каждым орбитальным городом управляет специально созданный искусственный интеллект, и Псай – шедевр разумостроения. Её разработал Эмпо, легендарный архитектор, создавший десятки разумов. Псай была его первым детищем и самым первым орбитальным городом в принципе, поэтому она особенная во всех отношениях. И пусть формально она не является столицей Конгломерата Айх-Варап, но это точно один из центров притяжения в этих краях. Сюда стремятся попасть все, кто способен летать достаточно быстро, и те, кто живет достаточно близко, чтобы путешествие на Псай на световой и досветовой скорости не занимало полжизни. А еще тут живет один персонаж, к которому у меня есть дело. И если дело выгорит, то я наконец смогу успокоиться на какое-то время и перестану мотаться по всему Конгломерату от внутреннего до внешнего кольца, пытаясь найти место, где можно просто спокойно переночевать. При условии, что кинк-риэлтор найдет для меня станцию, которая не развалится при первом же посещении.
Оказавшись на платформе для перемещений, я не задержался ни на секунду, сразу сошел по гладким ступеням к мерцающему проему уличного портала и через мгновение оказался на прямой аллее, заполненной тысячами живых существ всех возможных видов. Не рекомендовал бы оказываться в таких местах, если у тебя агорафобия, потому что и улица, и вообще вся эта часть Псай – бесконечное пространство и бесконечное движение. Уходящие ввысь башни, уходящие вдаль дороги, тротуары, аэротреки, уходящие в глубину под ногами прозрачные лифты – и всё это наполнено пульсирующей, бегущей, ползущей, летящей, скачущей, катящейся толпой, которая сама по себе идет никуда, но у каждого отдельного существа есть вполне конкретная цель. Ни у кого во вселенной не хватит пальцев, чтобы пересчитать по ним, представители скольких цивилизаций спешат по своим делам на улицах Псай. Кваты, кинки, культурианцы, кайеки, кесцайны, кых-арайо, кич дандиганы, кжожуэнти, конли, кйогранцто – и это только первые десять видов на «К», прошедшие мимо меня только что. А ведь есть еще би-мо, сигурниане, фимши, пасемы, даки, туманиане, виксерианцы, гелланы, мезойцы, апарлиап, ферраузы, балеогороги, сиро, шаль-жэдоны, иррэки, мор тан вельды, дак, нойчи и тысячи других потрясающих цивилизаций. И все их можно встретить тут. Кроме, разве что вату, грягзогожантов, ароидов и нотубов. И хотя мы все прекрасно знаем, что последний нотуб уже покинул нашу Вселенную, мне все равно довольно часто приходит в голову мысль о том, как он выглядел. Или она. У них вообще бывает пол? И вот уже я вместо того, чтобы отправиться прямиком к цели своего путешествия, спрашиваю Псай в Каскаде.
– Ты что-нибудь знаешь о нотубах?
– Что-нибудь знаю! – ответила Псай у меня в голове и рассмеялась по-культуриански. Этот смех чем-то похож на звук переключения досветового двигателя в режим торможения. – Ты что-то конкретное о нотубах ищешь или просто решил меня отвлечь забавы ради?
– Тебя нельзя отвлечь, ты и сейчас разговариваешь с миллионами сущностей. Вон, – я указал на небольшой бутик со светящейся вывеской «Шлог-кап» – ты только что продала хоп-шлог вон тому балеогорогу. Короче, давай без кокетства, Псай. У нотубов были мальчики и девочки? Или что посложнее?
– Посложнее? Лично мне любая система размножения, в которой для самовоспроизведения требуется наличие второго сознания, уже кажется странной. Ну, а про нотубов я тебе не скажу, потому что не знаю. Последний нотуб, по легенде, – на этих словах Псай сделала особый акцент, – уже давно покинул нашу Вселенную. И других нотубов последние десять тысяч циклов в округе замечено не было. Короче, нет в Каскаде информации о том, как размножались нотубы. Древняя раса, сам понимаешь.
– Ага… ладно, проехали. Как дела?
– А что у тебя в кармане?
– Бечевка или ничего.
– Ксандар, я знаю, что это.
– Если знаешь, зачем спрашиваешь?
– Я все ещё надеюсь на твоё благоразумие и просто на всякий случай напоминаю: любые сделки купли-продажи, а также обмена, бартера и все такое прочее, – все это здесь могу вести только я. Поэтому тебе стоит рассказать мне, к кому ты направляешься.
Видимо, Псай совсем перестала мне доверять, потому что в следующий миг меня нагнал один из миллиардов ее служебных дронов – устройство размером со спелый куд. Он повисел мгновение прямо перед моим лицом, а потом пристроился у правого плеча.
– Слушай, Псай, я только что чуть не погиб в космической катастрофе. Но все в порядке, мама, – сказал я, сворачивая в не так давно появившийся здесь квартал ночных клубов и танцполов, – ничего противозаконного. Я просто несу небольшой подарок старому другу, и хочу забрать то, что и так уже принадлежит мне. Это даже не сделка.
Обогнув большую белковую ферму, я наконец влился в невероятную толпу из всех представителей разумных (и не очень) рас этой Галактики, втайне надеясь на то, что служебный дрон Псай за мной не последует. В конце концов, тут ему просто не протолкнуться. Но он поступил гораздо проще, взлетев над толпой, и продолжил следовать за мной, не спуская с меня глаз откуда-то сверху.
– Ксандар, я не предлагаю тебе отменить сделку, я просто хочу, чтобы ты не нарушал закон. Понимаю, что ты – свободная птица, но сколько мы с тобой знакомы? Сто пятьдесят? Двести циклов?
– Я не считаю. Но все время, пока мы знакомы, ты просишь меня вести себя хорошо. Все в порядке, мама.
– Не заговаривай мне зубы, у меня их нет. Зачем тебе валиум, Ксандар?
Я решил не отвечать на вопрос, ответ на который Псай и так знала. Вместо этого я зашел в первую попавшуюся дверь и оказался в сальскарии. Ко мне тут же подлетела местная распорядительница и взмахнула своим фиолетово-розовым полем. В мозгу вспыхнул красочный прейскурант услуг салона, где можно было за определенную плату изменить физическую конфигурацию своего тела любым мыслимым и даже парой немыслимых способов. Поверх картинок и видеороликов сияла огромная надпись на общегалактическом: «Зачем тебе валиум, Ксандар?!». Я попятился и вывалился обратно на улицу, в текущую ровным потоком толпу. Дрон Псай ждал меня у двери.
– Ты прекрасно знаешь, что тебе не скрыться.
Ненавижу, когда Псай права, а права она оказывается чересчур часто. Валиум у меня в кармане был припасен для одного дела, к которому я шел несколько долгих циклов. И все самые идиотские препятствия уже, как мне казалось, остались позади. Но я почему-то совсем забыл про нелепые правила торговли в орбитальном городе. Все сделки купли-продажи, обмена, бартера, дарения и всего подобного в любом своде коммерческих законов любой цивилизации внутреннего и внешнего кольца – все подобные операции осуществляет только сам город. Остальные могут рекламировать, предлагать, навязывать, втюхивать, впаривать, убеждать, угрожать и делать всё, что угодно, что гипотетически может привести к тому, что какой-то товар сменит владельца. Но сам факт передачи товара осуществляет только орбитальный город с помощью одного из своих дронов или специально выращенных для таких целей тел. И сейчас, стоя около плывущей мимо тысячеликой толпы, я пытался угадать, кто из этих персонажей настоящий, а кто – всего лишь еще одно воплощение древнего, как Сворайл, города Псай, который забирает себе процент от каждой сделки, который в свою очередь, как несложно догадаться, идет в Фонд Развития и Процветания Орбитального Города, Потому Что Это Важно, кват тебя побери!
– Валиум у меня для личных целей, – почти не соврал я, когда дрон Псай нетерпеливо зажужжал у меня перед самым клювом. – Но до этих целей еще надо добраться.
– И где же они находятся? Дай угадаю, в музыкальном квартале, так ведь?
Псай явно знала, куда и зачем я направляюсь, но мне не хотелось самому говорить ей об этом. Мне хотелось ее пораздражать. Но, с другой стороны, разве могу я предположить, будут ли мои попытки изображать загадочность раздражать искусственный интеллект высшего порядка, созданный тысячи циклов назад с одной единственной целью – стать орбитальным городом. Как такая штуковина в принципе может спокойно и без иронии общаться с нами – обычными белковыми сгустками – мне до сих пор непонятно. Наверное, для неё это что-то сродни общению с задриком – ты чешешь ему основание черепа, а он испускает каскадные волны, от которых тебе смешно.
– Забронируй мне комнату в отеле, я хочу погостить у тебя пару дней.
– У тебя нет денег даже на самую дешевую комнату в самом дешевом отеле, Ксандар. Ты нищий. И меня не интересуют записи из твоей драгоценной сумки. – в голосе Псай сквозит скорее любопытство, чем издевка. В ее шутке есть только доля шутки.
– Записи для другого. Но, может, как-то договоримся?
– Я оплачу твое проживание, если ты обещаешь найти для меня подходящий гимн в ближайшие пару циклов.
– По рукам! – я соглашаюсь, не думая.
– Прекрасно. «Гнездо» подойдет?
– А если бы на моем месте была бы золотая рыбка, ты бы предложила ей аквариум?
– О, Ксандар, я всегда страшно любила твои земные шуточки. Что такое золотая рыбка? Постой… – Псай пропала на миллионную долю мгновения, ровно столько ей нужно, чтобы заглянуть в Каскад и вернуться обратно с новой информацией. – Знаю, теперь знаю. Нет, если бы ты был золотой рыбкой, я бы предложила тебе номер с бассейном в каком-нибудь роскошном месте вроде «Транквилизирующей пещеры». Ну что, «Гнездо» подойдет?
– Нет, Псай, не подойдет. Просто забронируй мне комнату, как обычно, на Первой Площади Безумцев.
– Готово. Приятного отдыха, Ксандар. Я еще вернусь к тебе по поводу той штуки у тебя в кармане. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты попал в беду. И не забывай регулярно питаться.
Псай отключилась, не дав мне остроумно ответить на ее непрошенную заботу. Но служебный дрон продолжал лететь за мной, так что, по сути, она просто отвернулась. Из всех орбитальных городов Псай больше всего меня радовала. Наверное, все дело в том, что она была первым орбитальным городом, севшим на планету-носитель. И за бесчисленные циклы, прошедшие с этого момента, успела избавиться от самых неприятных черт, которыми обычно обладают искусственные разумы орбитальных городов. Но сказать, что я ее понимаю или знаю, как с ней правильно общаться, я не мог. Да и никто, пожалуй, не мог бы так сказать. Белковые формы жизни плохо совместимы с виртуалами. Такие отношения никогда нельзя будет назвать дружбой, потому что не могут дружить между собой медленно умирающее белковое тело с Каскадной искрой в мозгу и бессмертная децентрализованная сущность, имеющая миллионы воплощений и выполняющая триллионы операций в секунду.
Напевая себе под нос «That's all right, mama», я продолжал неторопливо идти в медленной части потока по одному из религиозных районов Псай. Архитектуру этого места описывать бессмысленно, потому что здесь собраны церкви всех существующих конфессий конгломерата Айх-Варап. Но вот что меня действительно удивляет: архитектурных стилей здесь намешано едва ли не больше, чем самих религий, и улицы выглядят бесконечным нагромождением углов, куполов, гладких поверхностей, перетекающих в зазубренные или чешуйчатые кожаные стены, но даже при этом голоса проповедников, доносящиеся с каждого порога, распространяются и усиливаются здесь, как в Колодце Эха на Ха-11. От этого постоянного гула, в котором переплетаются тысячи языков, говорящих в общем-то об одном и том же, складывается ощущение, что ты и правда находишься в каком-то святом месте, где молитва не прекращается ни на миг. Сразу хочется поверить в какую-нибудь высшую силу, что в условиях современной Вселенной довольно просто. Особенно, если у тебя есть доступ к Каскаду. Кто-то потянул меня за руку, пытаясь вырвать из потока, и я обернулся в ту сторону, куда меня потащили. В это же мгновение незнакомый голос зазвучал довольно громко, чтобы я мог услышать его в шуме толпы.
– Освободись от страстей. Очисть разум и чувства.
Я бы с большим удовольствием освободился от цепких пальцев на моей руке. Голос настойчиво продолжал.
– Те, кто беден, обретут крепкие убеждения. Те, кто не наделен властью, обретут крепкие убеждения. Те, кто не осенен славой, обретут крепкие убеждения.
Я вздрогнул и перестал вырываться. Воспользовавшись моим замешательством, незнакомец шагнул ко мне, не отпуская руки, и заговорил еще громче.
– Освободись от страстей. Очисть разум и чувства. Освободись от страстей. Очисть разум и чувства. Освободись от страстей. Очисть разум и чувства!
Я стоял на месте, пытаясь понять, почему эти слова так сильно на меня подействовали. Они вызывали к жизни какое-то приятное воспоминание, которое, как на зло, болталось где-то в районе затылка и не хотело вываливаться наружу, как медиатор, упавший внутрь гитары. Уличный проповедник смотрел мне прямо в глаза. Это был среднего роста мор тан вельд. Зеленоватая сухая кожа, две пары суетливых глаз цвета пропавшего моравского стейка, длинные и цепкие руки, предназначенные в основном для того, чтобы ловко управляться с разного рода холодным оружием. Интересно, почему представитель довольно кровожадной цивилизации присоединился к этой церкви? У мор тан вельдов нет собственной религии, кроме военного дела. Проповедник тем временем продолжал:
– Наши возлюбленные бедны, но имеют крепкие убеждения! Наши возлюбленные не обладают властью, но имеют крепкие убеждения! Наши возлюбленные…
И тут я понял. Словно вывалился из шлюза в открытый космос и ощутил всем телом его пронизывающий холод. Слова этой проповеди придумал не тот, кто их произносил. Они родились за миллионы световых лет от этого места. А после перевода на общегалактический их и вовсе с трудом можно было узнать. Но я узнал, и холодок вакуума пробежал у меня под перьями. Это были слова земной песни, превращенные в проповедь новой церкви. И пусть я ни разу не видел ее храмов и не знаю, сколько у них последователей, что-то подсказало мне, что в Конгломерате Айх-Варап религия, построенная на земной музыке, обречена на успех. И трек был подобран просто безупречно. Короткий, легко запоминающийся текст, плотная и энергичная мелодия, не оставляющая пространства для трактовок. Freed From Desire в исполнении Gala. Я очнулся от размышлений, когда понял, что меня тащат в сторону большого сверкающего здания в форме капли с зеркальной поверхностью. Вывернувшись, я освободился из цепких объятий проповедника.
– Святая Гревиллея улыбается тебе из Каскада. – громко и отчетливо произнес я. Подействовало безотказно. Проповедник резко оглянулся, бросил на меня полный презрения и страха взгляд, обозвал еретиком и скрылся в толпе.
Я постоял на месте еще какое-то время, пытаясь осмыслить то, что со мной произошло. Как давно существует эта церковь? Трек, на котором она построена, появился в Конгломерате Айх-Варап довольно давно, но я ни разу не слышал, чтобы на его основе построили религию. Мне стало любопытно, а любопытство, как известно, сгубило шнайку. Я подошел к каплевидному храму Гала-церкви (название скользило по зеркальной поверхности здания и выглядело как отражение, поэтому все время хотелось оглянуться и посмотреть, где же на самом деле находится надпись) и остановился в десятке шагов от входа, который представлял собой идеально круглое отверстие, нижняя грань которого была чуть выше уровня земли. Двери не было, за порогом клубилась непроглядная тьма, словно коридор уходил прямиком в открытый космос. Я был готов к тому, что в любой момент до моего слуха донесутся знакомые аккорды танцевальной мелодии, но вокруг храма словно образовался пузырь тишины. Звуки орбитального города не просто стали тише, они исчезли вовсе. Я знал, что город все еще вокруг меня, это было всё то же пространство, но, поднявшись по ступеням к храму, я, видимо, прошел через какое-то поле, отсекающее внешний шум. Сложно представить, сколько может стоить звукоизолирующее поле на Псай. Наверное, на эти деньги можно было бы спокойно приобрести неплохого размера станцию.
– Освободись от страстей. Очисть разум и чувства.
Снова раздался голос. На этот раз он звучал спокойнее и принадлежал существу, появившемуся в дверном проеме храма. Это был очень старый пасем без единого биомеханического улучшения. Вытянутое тело на трех ногах покачивалось из стороны в сторону при каждом шаге, словно тонкое деревце на ветру. Пасем ковылял вперед, постепенно поднимая руки мне навстречу, и повторяя одну и ту же мантру. В тишине, окружавшей храм, звук его голоса превратился в странную пульсацию, которую я скорее чувствовал, чем слышал. Пасем остановился в двух шагах от меня и стал наклоняться так, чтобы его лицо опустилось на уровень моего. Я почувствовал сладкий запах сандарианского спека – вещества, которое, благодаря галактической маркетинговой кампании, у десятка цивилизаций считается эффективным средством для увлажнения кожи, а затем увидел глаза пасема-проповедника. Точнее, я увидел пустые глазницы, своей глубокой чернотой напоминавшие вход в храм. Между ними была татуировка – наклонная линия. Что-то из иерархической системы пасемской цивилизации.
– Те, кто беден, обретут крепкие убеждения. – практически прошептал пасем мне в лицо. Я не мог пошевелиться. Но не от страха или отвращения. Меня удерживало что-то другое. Я почувствовал, что руки тянутся к сумке с музыкальными записями. Пасем продолжал открывать рот, но из него не доносилось ни звука, хотя я прекрасно понимал все, что он говорит. Слова его незамысловатой молитвы были известны мне уже давно.
– Те, кто не наделен властью, обретут крепкие убеждения. Те, кто не осенен славой, обретут крепкие убеждения. – я услышал собственный голос и вздрогнул, когда увидел, что протягиваю сумку с записями слепому проповеднику. На его лице расцвело некое подобие улыбки, и две из трех тощих рук стали подниматься, чтобы принять мое пожертвование…
– Ксандар! Ксандар Бо! – это был уже совсем другой голос, очень знакомый, но какой-то далекий. Зачем он здесь? Почему отвлекает меня от…
– Ксандар, ты что, решил пожертвовать свои записи этим фанатикам? – голос приблизился и звучал теперь у меня за спиной. Лицо пасема напротив меня перестало улыбаться и заглянуло мне за плечо. Хотя, как сказать – заглянуло. Поднялось, чтобы направить пустые глазницы мне за спину.
– Бо, чего ты стоишь, как кайек после совокупления? Пошли отсюда! – мне на плечо бухнулась увесистая ладонь, и я очнулся от транса.
Пасем напротив меня фыркнул, и я наконец увидел, чем была занята его третья рука. Она сжимала два техноглаза, которые уставились на меня снизу вверх. Чья-то широкая спина вклинилась между мной и проповедником, я отшатнулся и потряс головой.
– Вали в свой зеркальный нужник, глазастик. Да-да, давай, чего вылупился! Иди, освободись от страстей, очисти разум и чувства, и помойся тоже, воняешь, как больной утрехтом моравский пенчекряк!
Пасем попятился, а потом развернулся и проворно засеменил ко входу в храм, где через мгновение и скрылся, предварительно бросив раздраженный взгляд через плечо на того, кто помешал поживиться за мой счёт.
Обладатель широкой спины наконец повернулся ко мне лицом, и я выдохнул с величайшим облегчением.
– Восу-Рай, кват тебя побери, что это…
– О, дорогой, это типичный развод! Заманивают прохожих и принуждают пожертвовать. Пожертвования ведь можно делать в обход Псай. Правда церковь эту я тут вижу впервые, но какая разница, все они действуют одинаково. Забудь об этом, как Бакура хотят забыть про подрыв Плауса. Пошли, выпьем по милкшейку, тебе нужно освежиться!
Восу-Рай – мой старый знакомый балеогорог – схватил меня своей огромной лапищей за плечо и поволок прочь. Когда мы спустились со ступенек храма святой Гала, на меня снова нахлынули звуки орбитального города. Поле тишины осталось позади, а зеркальная капля музыкальной церкви еще долго отбрасывала яркие блики нам в спины. Когда мы отошли на пару сотен шагов, я распахнул сумку и стал копаться в записях.
Восу-Рай хохотнул:
– Что, думаешь, что-то успели стащить?
– Я чуть ему всю сумку не отдал. Как ты тут оказался?
– Псай сказала, что ты неподалеку. Ну что, есть новые сверхценные записи? – иронично улыбнулся Восу-Рай.
– Парочка новых, да, но для первого взноса за станцию недостаточно. Я работаю над этим.
– Ну, желаю удачи! – хохотнул Восу-Рай и хлопнул меня по спине. – А больше ничего ценного у тебя нет? А то, боюсь, милкшейк на музыку не купишь.
Я вздрогнул и от страха на секунду даже зажмурился. Валиум! Я тут же залез в карман своих земных шорт и нащупал тугой сверток, которым так интересовалась Псай.
– Всё на месте. – выдохнул я с облегчением.
– Ох, Ксандар, и чудной же ты стал после работы у гелланов. И чего ты там такого насмотрелся?
– Не насмотрелся, а наслушался. Наслушался земной музыки.
– Да уж… с этой музыкой все у нас стало иначе, и не знаю, в лучшую ли сторону, – Восу-Рай вдруг остановился и поднял руку. Около нас притормозила био-рикша. – А ты сам как считаешь?
– Если честно, я не знаю, – мой ответ удивил меня самого.
То есть, мне нравилась музыка, очень сильно нравилась, я был от нее в восторге. На самом деле, я был от музыки просто без ума, я собирал все записи, до которых мог добраться, даже несмотря на то, что большинство из них я не мог послушать, потому что для этого нужны были бы специальные земные проигрыватели, созданием которых у нас еще никто не занялся. Ретроинженерия – не слишком популярное хобби в наших краях.
А отправиться на Землю, чтобы достать для себя магнитофон, виниловый проигрыватель или еще что-нибудь поэкзотичнее – задача не из самых простых. Конечно, послушать музыку с Земли можно в Каскаде. К нему подключено всё живое, а это значит, что прямо сейчас в Каскаде есть миллиарды землян и очень многие из них слушают или слышат музыку, поэтому музыка есть в Каскаде всегда и практически вся. Главное знать, где и как искать. Но, во-первых, слушать музыку, которую слышит кто-то другой, это как есть еду, которую уже жует кто-то вместо тебя. А во-вторых, земляне не знают ничего про Каскад, поэтому не могут ничего в него умышленно транслировать. Вот и получается, что мы можем только подслушивать то, что уже кто-то слушает, чужими ушами. А мне всегда хотелось слушать музыку именно так, как это делают на Земле, – с помощью устройств, которые были созданы специально и исключительно для того, чтобы воспроизводить музыкальные записи.
Музыка подарила Конгломерату Айх-Варап новое откровение, сравнить которое можно разве что с открытием Каскада. И, как и у Каскада, у нее нашлись побочные эффекты. Как минимум две цивилизации – Аироиды и Грягзогожанты – были почти целиком уничтожены музыкой, еще одна – Вату – выбрала из-за музыки путь частичной изоляции от Каскада, что довольно трагично для вида, который пользовался прелестями вселенской сети уже многие тысячи циклов.
Но все-таки музыка принесла с собой много хорошего. И главное – перемены. Конгломерат Айх-Варап уже давно находился в состоянии спокойного равновесия, которое на самом деле очень напоминало стагнацию.
– Ксандар, ты в порядке? – Восу-Рай наклонился и заглянул мне в глаза. Я вдруг понял, что последние несколько мгновений стою, уставившись в пустоту, и не реагирую на внешний мир. – Задумался?
– Наверное, я все-таки считаю, что музыка – это хорошо, – ответил я. – Потому что нам давно нужны были перемены.
– Ну, посмотрим, куда эти перемены нас приведут.
– Куда-нибудь точно приведут. А пока – ты говорил что-то про милкшейки?
– С радостью угощу тебя этим прекрасным вечером.
– Хорошо, но тогда давай в Вайна-Парайна.
– Да-да, Псай сказала, что ты туда собираешься.
– Но я ей не говорил!
– Она очень догадливая, – Восу-Рай ухмыльнулся и дотронулся до поджидавшей нас био-рикши. Ее кожаное тело разошлось в стороны, пропуская нас внутрь, а затем сомкнулось вокруг плотным теплым объятием. Ментощуп подключился к Восу-Раю, и мы неторопливо покатили по улице в сторону Первой Площади Безумцев, где городские сумасшедшие распевают земные песни волшебными голосами. Я расслабился и спокойно выдохнул, чувствуя, как под живыми колесами рикши, ставшими на время и моими колесами тоже, тихонько шуршат мелкие камешки. Я еще раз проверил карман. Валиум был на месте, это главное.
Red Elvises
Boogie On the Beach
Когда вскрыли его бокс, оказалось, что Гултур Бин был одним из самых богатых артистов конгломерата Айх-Варап. Его творчество оценили миллиарды слушателей – как реальных прохожих на Псай, так и тех, кто слышал о нем и наблюдал за ним в Каскаде. За пять лет его активного безумства на Псай ему пожертвовали сумму, которой хватило бы на то, чтобы заселить целую луну и построить на ней полноценную станцию со всеми удобствами. Но Гултур плевал на деньги; его, судя по всему, интересовал исключительно процесс «выступлений» и его роль первого в Конгломерате Айх-Варап городского сумасшедшего. Короче, все его деньги Псай отправила в специально созданный Фонд Поддержки Городских Сумасшедших, тем самым запустив необратимый процесс. Теперь представители всех подряд цивилизаций следуют по пути Гултура, подключают свой мозг напрямую к Каскаду и поют на улицах орбитальных городов за деньги. Почти никто из них не поддерживает образ жизни Гултура, для них это просто шоу-бизнес, хотя есть и одержимые одиночки, которые позволяют потоку земной музыки из Каскада полностью заменить свое сознание. Их традиционно не пытаются вернуть к нормальной жизни: раз они хотят повторить опыт Гултура – так тому и быть, главное, чтобы музыка не прекращалась.
А спальный бокс самого Гултура остался на своём месте. Вокруг него Псай и создала Первую Площадь Безумцев, а Сон Гултура (как называют спальный бокс паломники) теперь представляет собой главную достопримечательность этого района. Туристов здесь всегда как задриков во влажной лощине, а это значит, что и без того плотная псайская толпа здесь становится исключительно непроходимой. Восу-Рай знает об этом, поэтому рикшу мы бросили, не доезжая самой Площади, и пешком дошли до входа в Вайна-Парайна. Эта каскадная кантина существует на Псай чуть ли не с самого приземления города на планету. Она названа в честь газового гиганта, на котором обитают легендарные атмосферные левиафаны – здоровенные летающие существа с длинными щупальцами, которые на самом деле что-то среднее между руками и воздушными корнями. На их огромных спинах можно посадить довольно большой космический корабль, а еще из выдыхаемого ими газа делают отличный небула-коктейль – напиток, который не надо глотать. Он испаряется у вас в стакане, а вы сидите над ним и вдыхаете его одурманивающие миазмы. Забористая штука. Но я лично предпочитаю жидкости. Хорошо, что Восу-Рай решил меня угостить. Вайна-Парайна – недешевое место.
– У меня сегодня хороший день, – прогудел Восу-Рай, не оборачиваясь, – Надо отметить.
– Очередной балеогорогский национальный праздник? – съязвил я.
– Нет, и не надо так шутить. Первые пару раз было смешно, но теперь надоело. Просто смирись с тем, что наш календарь принципиально отличается от твоего, вот и всё. Ты же не подкалываешь кинков за то, что они коррупционеры и обожают формальности.
– Вообще-то очень даже…
– Ты понял, что я имею в виду! – грохотнул Восу-Рай.
– Ладно-ладно, – я хотел похлопать его по плечу, но достал лишь до лопатки. – Просто никак не привыкну, что у тебя нет времен года.
Календарь балеогорогов строится не привычными циклами на основе, например, движения их родной планеты вокруг светила. Вместо этого он делится на периоды, которые отличаются друг от друга набором знаменательных дат и особых событий. А когда случаются какие-то новые выдающиеся события, достойные того, чтобы о них вспоминать, для них в календаре создают новую дату. Так что на данный момент балеогорогский год – это семьсот один день. А когда-то в нем было четыреста пятьдесят семь дней. Всё это я узнал при первой встрече с Восу-раем, в те времена, когда я был еще совсем новеньким.
– Так что же у тебя такого хорошего сегодня случилось?
– Я нашел покупателя на психо-переводчик. – Восу-Рай похлопал себя по небольшому контейнеру, висевшему на ремне у него через плечо. – За последние двадцать дней я встретился с целой кучей персонажей из разных организаций, религий, кружков, политических объединений и кват знает чего еще. Никому было не интересно до сегодняшнего дня. И теперь девятнадцатый сигурнианский военный улей готов приобрести мой психо-переводчик! Круто?
– Психо-переводчик? – с недоверием спросил я. – Он переводит с языка городских психов на общегалактический?
– Твои шутки могут сойти за орудие убийства – они тупые.
– Знаю… но что ж поделать? – я пожал плечами. Юмор никогда не был моей сильной стороной.
В этот момент мы подошли ко входу в Вайна-Парайна. Он представлял собой крупную вывеску на стене, которая мягко мерцала биолюминесцентным светом.
– Психо-переводчик позволяет слушателю воспринимать любую речь так, словно она звучит на его родном языке. То есть, я буду слышать любую речь в нашей и паре соседних галактик на балео-коне. Пасемы – на лерне. И так далее.
– Если он такой классный, то почему никто так долго не хотел его покупать? Что с ним не так?
– Я думаю – цена. – серьезно сказал Восу-Рай.
Мы вошли в каскадный шлюз, один из сотен, ведущих на Вайна-Парайна, потому что ресторан располагался на газовом гиганте с одноименным названием. Дрон-распорядитель собрал наши данные, деловито потрескивая разрядами тусклого зеленоватого поля.
– Перед перемещением вы должны внести депозит, ажанда.
Я покосился на Восу-Рая. У меня никогда не было столько денег, чтобы ходить в места типа Вайна-Парайна, а вот мой друг не страдал такими недугами, как бедность. Он провел рукой так, чтобы она пересекла считывающее поле дрона, и тот довольно завибрировал.
– Мы готовы! – перебил его Восу-Рай, – Не первый раз прыгаем.
– Я обязан был предупредить, так положено. – всё тем же скучающим тоном стал оправдываться дрон. – Не высовывайте руки за пределы каскадного поля, ажанда. На счёт три. Три!
Меня ослепило внезапно хлынувшее со всех сторон золотистое сияние, я покачнулся и едва не упал назад, но Восу-Рай придержал меня за плечо. Мы стояли на огромной открытой площадке, окруженной со всех сторон гигантскими облаками розового, золотого, фиолетового и голубого оттенков. Платформа была заполнена полупрозрачными конструкциями, которые и были баром, рестораном, кафе, клубом, танцполом и кват знает, чем еще. Уровни и переходы между ними просто висели в воздухе, не опираясь на колонны или опоры. Сперва мне показалось, что вся конструкция не достроена. Но глядя на комнаты без стен и потолка, находящиеся на разной высоте, я испытал странное чувство узнавания. На моей родной планете мы живем на облаках, которые затвердевают и начинают постепенно опускаться в нижние слои атмосферы, где в конце концов тают, поэтому мы вынуждены постоянно переносить наши гнезда выше.
Среди полупрозрачных конструкций двигались фигуры представителей самых разных цивилизаций Конгломерата Айх-Варап, кто-то парил над поверхностью платформы, кто-то сидел, кто-то переходил с места на место, движение не прекращалось ни на секунду. Откуда-то сверху доносилась музыка – играла одна из любительских радиостанций, но какая именно – я не мог сказать. Звучало довольно напористое техно.
Свет трех местных звезд бесконечно преломлялся на полупрозрачных гранях сооружения, отчего длинные радуги выплескивались на окружающие облака. На Вайна-Парайна был вечер, самое крупное светило катилось за горизонт, и в его золотом сиянии вся платформа и конструкции на ней выглядели как драгоценные камни, повисшие среди облаков примерно в трех тысячах блотов над поверхностью планеты. Хотя, конечно, твердой поверхности там не было, только ядро, а над ним бесконечные слои газа, которые чем ниже, тем плотнее, а давление просто огромное. Если прыгнуть вниз, и, допустим, проигнорировать тот факт, что за пределами платформы дышать невозможно, то падение займет настолько много времени, что…
– Сядем поближе к краю платформы? – Восу-Рай вырвал меня из размышлений, но практически прочел мои мысли.
– Еще как! – ответил я, и мы направились к одному из столиков, обсуждая по пути, что стоит выпить.
По дороге к нам подплыл дрон-распорядитель, точно такой же, как тот, что впустил нас через шлюз.
– Мы хотим сесть у края! – Восу-Рай показал на один из свободных столиков.
– Хороший выбор, отсюда открывается чрезвычайно привлекательный для представителей ваших цивилизаций вид. – Дрон спланировал прямо на столик, и, когда мы сели, снова заговорил. – Вы уже выбрали, какой стимулирующий опыт будете получать помимо уже включенного в общую программу?
– Бадибай-Ы! – произнес Восу-Рай и полез в свой контейнер.
– Хоп-шлог и милкшейк.
Мне показалось, что мой заказ сбил дрона с толку. Его поле на мгновение помутнело, а сам он подпрыгнул на столе, как неаккуратно брошенная монетка, но тут же исправился, отрапортовал «ажанда!» и скрылся с глаз.
Восу-Рай тоже одарил меня любопытным взглядом. Разумеется, в таком месте, как Вайна-Парайна надо заказывать что-то редкое, дорогое и необычное. Но для меня милкшейк и есть нечто подобное: истинное воплощение хорошего настроения и бесконечной мудрости искусственного интеллекта Псай. Именно она первой во Вселенной синтезировала то, что теперь на Земле называется «молочный коктейль» или «милкшейк». Земляне, разумеется, свято уверены, что это их собственное изобретение, которое появилось почти сто пятьдесят земных лет назад, но напиток этот гораздо древнее.
Когда Псай только начали строить, некоторые из ее будущих районов собирали на орбите обычные живые рабочие, а не роботы или дроны. Причина такого нерационального подхода заключалась в том, что для многих цивилизаций возможность поработать на строительстве орбитального города была уникальным шансом познакомиться поближе с фантастическими (по их меркам) достижениями цивилизаций Основной Когорты. И Эмпо – архитектор Псай – решил, что сделает свое творение популярным и знаменитым еще до его завершения. Он выделил несколько районов под «ручную сборку».
Рабочие со всех уголков галактики слетались сюда, привлеченные обещаниями неплохого заработка и духом техноавантюризма, который до сих пор, спустя тысячелетия, не выветрился с запутанных улочек Псай. Но на деле все оказалось куда сложнее и гораздо менее весело. Трудяги работали в открытом космосе в неудобных универсальных скафандрах, которые не учитывали особенности различных рас и биологических видов. Их спроектировал Эмпо, чьи таланты в области разработки искусственного интеллекта значительно превосходят практические знания в проектировании индустриального оборудования. Короче говоря, скафандры были настолько неудобные и работать в них было настолько тяжело, что многие рабочие впадали в отчаяние. У одних случались срывы, другие бросали работу и на первом попавшемся транспорте отправлялись домой. Но еще большая часть рабочих погрузилась в мрачную тоску, которая вскоре переродилась в то, что сегодня называют «синдромом падающей звезды». Рабочие сводили счеты с жизнью довольно необычным способом. Во время рабочей смены они разворачивались к планете, над которой работали, включали ускорители на скафандрах и больше уже не выключали их… никогда. Они входили в атмосферу и сгорали в ней за считанные секунды, оставляя за собой легкий огненный росчерк. Эмпо был в ужасе и потратил огромную сумму на то, чтобы для него разработали новый – более комфортный – универсальный скафандр. Но Псай его опередила. Она синтезировала средство, которое любой рабочий мог получить в неограниченных количествах по первому запросу. Белковые синтезаторы еще недостроенной Псай работали без остановки, производя эйнунтац – странный напиток, который поднимал настроение, улучшал самочувствие, вселял веру в успешное завершение грандиозной стройки и вообще действовал вдохновляюще. Рецепт эйнунтаца долгое время оставался секретом Псай, но в итоге кто-то – я практически уверен, что это был сам Эмпо – получил к нему доступ. Так эйнунтац распространился по Конгломерату Айх-Варап, а потом попал и на Землю. Скорее всего, это произошло в момент передачи рецепта по Каскаду. Просто кто-то из землян оказался достаточно восприимчив, чтобы уловить эту информацию и подумать, что это его собственная идея. В итоге рецепт на Земле стал довольно популярен, и эйнунтац можно купить практически в любой забегаловке. Но самое смешное в том, что с повсеместным распространением земной культуры название на общегалактическом – эйнунтац – было постепенно заменено земным вариантом «молочный коктейль» или «милкшейк». Так замкнулось странное культурное кольцо. И вся эта история настолько мне нравится, что я считаю эйнунтац лучшим напитком, который подходит к любой ситуации. Ну а хоп-шлог – это хоп-шлог. Хоп-шлоги любят все, даже те, кто говорит, что не любит.
Восу-Рай с удовольствием потягивал Бадибай-Ы и рассказывал о своих деловых приключениях, параллельно просвещая меня насчет того, что вообще творится в Конгломерате Айх-Варап. Новые религии появляются и исчезают, приближается время очередной молитвы Гревиллеи, и места в моно-монастырях стремительно раскупают – возможность отключиться на время от Каскада все еще очень высоко ценится. Азариевый сок стал заметно сильнее, и в него начали вкладываться все новые и новые цивилизации, несмотря на то, что некоторая часть галактики считает этот наркотик абсолютно аморальным. На внешнем кольце вот-вот вспыхнет война между двумя коалициями и десятком цивилизаций-одиночек. Великий Синтезатор выпустил несколько новых кораблей. Короче, жизнь, как всегда, кипит, и новости со всех уголков Конгломерата лишь ещё раз подтверждают, что ничего в Галактике не меняется. И все-таки я услышал кое-что интересное.
– А вот церковь, с которой ты столкнулся на Псай, это что-то новенькое, – Восу-Рай прикончил свой напиток и заказал новый, на этот раз тот самый небула-коктейль. – То есть, новые религии – это не новость. Но новая религия на основе земной музыки – это неожиданно. Я согласен, что музыка – это потрясающе, и она многому нас учит, даже открывает новые грани реальности, можно сказать, но за ней не стоит какой-то мистической силы или набора убеждений, на которых можно было бы построить религиозный дискурс.
– А мне кажется, что можно, – я доел хоп-шлог и теперь любовался закатом одного из трёх солнц Вайна-Парайна, фиолетового, которое тонуло в облачном изобилии, словно сияющая зефирка в бурлящем милкшейке. – Музыка имеет влияние, и оно продолжает расти. Скоро она станет для нас абсолютно незаменимой. Для землян уже стала. Так что я не удивлён. Хотя, конечно, мне немного не по себе.
– Поклоняться изобретению низкоразвитой цивилизации – это как-то чудно.
– А что, если музыку изобрели не земляне? – я запнулся, услышав собственный вопрос.
– Ну а кто? – Восу-Рай не обратил внимания на мое замешательство. – Кроме них никто не создавал ничего подобного. Вообще. Ты знаешь, чем закончились попытки других цивилизаций повторить успех землян. Напеть тебе последний хит кинков или сам поймешь, о чем я говорю?
Я задумался ненадолго. Идея о том, что земная музыка вовсе не земное изобретение, показалась мне интересной. Но, откровенно говоря, она не выдерживала никакой критики. Древние расы, первыми вышедшие из Каскада, создали очень много потрясающих вещей, но музыка к их числу не относится. И те, кто пришёл после них, а также те, кто пришёл потом, и потом, и снова потом, и наконец те, кто есть сейчас, о музыке ничего не знали до довольно близкого знакомства с Землей.
– Кстати, слушал последний эфир Сэнто ГИГА?
– А? – я очнулся от размышлений и увидел, что Восу-Рай показывает куда-то мне за спину.
Я оглянулся и чуть не подавился милкшейком. Неподалёку от нас к прямоугольной платформе, подвешенной на высоте моего клюва, приближалась большая группа граждан Конгломерата. Они окружали парящий прозрачный чан, в котором сквозь РНК-бульон проступали очертания бледного тела, покрытого яркими узорами оранжевого и красного цвета.
– Последний эфир слышал, да, – ответил я на вопрос, не поворачиваясь обратно к Восу-Раю. – Но самого его никогда не видел.
– Я тоже… – отозвался мой друг. – И я не понимаю его популярности. Он же просто ретранслирует радио-шоу, которое даже на Земле уже не выходит!
– В этом и загадка. Никто не знает, где он его берет.
– Может, сам пишет?
– Музыку? Брось…
Бледный кайек, о котором шла речь, когда-то носил имя Хоог-Дайа. Он первым из обитателей Конгломерата Айх-Варап начал ретранслировать земное радио в Каскад, когда мы узнали про музыку. Сперва он транслировал радиостанции, которые были популярны на западном побережье США, затем переключился на европейский эфир, но потом обнаружил что-то такое, что заставило Конгломерат Айх-Варап взвизгнуть от удовольствия на тысячах своих языков. Это была «Сэнто ГИГА» – спутниковая радиостанция из земной страны под названием Япония. Тот факт, что передавалась она в виде цифрового сигнала через спутник, делал ее перехват до безобразия простым. Но покорило все цивилизации основной когорты не это, а сама идея такой радиостанции. Ее невероятная свобода, прозрачность, кристальная ясность концепции. Подход к выбору музыки тоже был удивительным и по меркам Земли, и по меркам конгломерата Айх-Варап. За все время существования «Сэнто ГИГА», в его эфире не прозвучало ни одной проходной мелодии. Хоог-Дайа быстро превратился в культового персонажа и легенду любительского радио конгломерата Айх-Варап, и вскоре переименовался в Сэнто ГИГА. А потом довольно неожиданно это поразительное земное радио исчезло. Какое-то количество эфиров прошло пополам с данными, которые представляли собой код компьютерных игр, затем начались повторы старых эфиров, а потом радио Сэнто ГИГА замолчало. Хоог-Дайа, известный теперь под именем своей любимой радиостанции, тогда пропал на пару циклов. Это не стало неожиданностью, все понимали, как он удручён. Многие подозревали, что он покончил с собой, но время от времени его замечали в Каскаде, так что слухи не подтверждались. А спустя несколько циклов Сэнто ГИГА вернулся и стал включать старые эфиры исчезнувшей радиостанции. Причём в Каскаде копий программ «Сэнто ГИГА» нет. А это значит, что либо копии есть у самого Хоог-Дайи, либо он находит их где-то ещё. И под где-то ещё я подразумеваю Землю. Вот только загвоздка в том, что на Землю представителям конгломерата Айх-Варап перемещаться категорически запрещено. Парадокс Ферми, все дела…
– Давай подойдем? – Восу-Рай, не дожидаясь моего ответа, встал и широкими шагами направился в сторону толпы, окружившей Хоог-Дайю. – Когда еще будет возможность посмотреть на самого Сэнто ГИГА?
Я неохотно поплелся следом. То есть, мне тоже, разумеется, хотелось взглянуть на легенду любительского радио, но мне не нравился антураж ситуации. Слишком большая толпа, слишком шумно, слишком публично. Но притяжение звезды пересилило, и я ускорил шаг, стараясь держаться за широкой спиной Восу-Рая, который, благодаря своим габаритам и суровой внешности, прокладывал путь в толпе, как Виксерианский комбайн в газопылевом облаке. И все-таки мне с моей комплекцией было сложно пробиваться вперед, и я окликнул друга. Восу-Рай обернулся и со снисходительной улыбкой на лице подхватил меня и посадил себе на правое плечо. Думаю, мы бы отлично смотрелись на картинке в детской книжке для маленьких землян. Ни дать ни взять – гигантский суровый полу-каменный пират с чудным антропоморфным попугаем на плече.
Сверху вид открывался совершенно иной, и я смог оценить масштаб толпы. Кажется, к Сэнто ГИГА стянулись почти все посетители кантины, а изначальная группа, окружавшая знаменитость, состояла исключительно из его помощников, менеджеров, половых партнёров и доноров. Шум стоял невероятный, все что-то говорили, кричали, клокотали, шипели и стучали на десятках языков конгломерата Айх-Варап, но Сэнто ГИГА это, по-видимому, не беспокоило. Наверняка в его парящем контейнере всего этого не слышно. Легендарный диджей молчал, глядя сквозь толпу куда-то за пределы левиафана-платформы, на облака.
– Он слишком молчалив для знаменитости, – удивленно хохотнул Восу-Рай откуда-то снизу.
– А о чем ему с нами говорить? – заметил я. – Вряд ли тут есть кто-то его масштаба.
– Думаешь? А вон туда посмотри, – мой друг протянул руку вперёд, и я проследил направление.
Рядом с контейнером Сэнто ГИГА стоял плотно сложенный кинк в стандартной униформе кинковского бизнесмена. Большая голова с крупными, абсолютно чёрными глазами держалась на тонкой шее, которая бесшовно перетекала в такие же тощие плечи, иссохший торс и длинные гибкие ноги. Лицо Ана – кинковского магната, сколотившего прямо-таки галактических размеров состояние на торговле азариевым соком – известно всем обитателям Конгломерата Айх-Варап. А лицо его бесследно исчезнувшего сына Виуват-Ана – всем обитателям Вселенной.
Рядом с Аном стоял персонаж, встречу с которым можно было назвать настоящей редкостью. Это был довольно старый Вату, одетый в официальный дипломатический наряд. Вату были одной из трёх цивилизаций, серьезно пострадавших от знакомства с земной музыкой. Правда, две другие цивилизации пострадали значительно сильнее. Но зато Вату были единственной цивилизацией, которая полностью запретила музыку на своих мирах и даже ограничила своим гражданам доступ к Каскаду. А любительские радиостанции возвела в статус галактических террористических организаций. Так что присутствие посла Вату здесь, рядом с Сэнто ГИГА окончательно сбило меня с толку.
– Они что, все вместе пришли? – спросил я макушку Восу-Рая, глядя вниз. – Странная какая-то компания.
– Видимо, вместе. Они переговариваются жестами, все трое. Точнее, движениями.
– Ты как это понял? – сколько я ни таращился на Хоог-Дайю, Ана и посла Вату, никакого общения между ними я не заметил. Разве что кайек слегка покачивался в своём чане…
– Для разработки психопереводчика я изучил столько языков, сколько тебе и в Каскаде не привидится. Этот называется шаф-хдан. Язык движений. Повороты головы, позиция ног, угол сгиба конечностей – все о чем-то говорит.
– Перевести можешь? – с надеждой спросил я.
– Не надейся. Я просто знаю, что такой язык есть и могу его опознать. Но говорить на нем не умею, сложно, да и смысла нет, на нем практически никто в конгломерате Айх-Варап не разговаривает. Пойдём, мы тут явно ничего полезного не узнаем…
– Погоди, – я поймал на себе взгляд Сэнто ГИГА, пробившийся сквозь мутноватый РНК-бульон. – Давай-ка я с ним поговорю, – я поднял правое крыло и опустил его. А потом просто кивнул.
Сэнто ГИГА смотрел на меня пару мгновений, а потом кивнул в ответ. Я даже вздрогнул от неожиданности.
– Он мне ответил! – выдохнул я и опять поднял правое крыло. А затем левое. А потом опустил оба. И снова уставился на легендарного радиоведущего.
В этот раз Сэнто ГИГА не ответил мне жестами. Вместо этого он сделал какое-то движение у себя в чане, и на его прозрачной поверхности зажглось несколько индикаторов. Я видел, как Ан и посол Вату встревоженно переглянулись, а затем послышался голос, больше похожий на звук льющейся воды.
– Я тебя знаю, Ксандар Бо. Ксандар Бо, – у Сэнто ГИГА оказался сносный общегалактический. Это поразило меня почему-то даже больше, чем сам смысл его фразы. – Ты – сбежавший аэль. Сбежавший аэль.
Окружающая толпа разом перестала гудеть. Все лица, глаза и другие органы восприятия повернулись в нашу с Восу-Раем сторону. Моя возвышающаяся над ситуацией позиция как-то сразу потеряла всякую привлекательность. Пока я пытался понять, почему язык вдруг прилип к нёбу, заговорил Восу-Рай:
– Что ты ему сказал? И как?
– Ксандар ничего мне не говорил, – ответил за меня Сэнто ГИГА. – Хотя он, похоже, думает иначе. Иначе.
– Откуда ты знаешь, что я должен был стать аэлем? – я наконец смог заговорить, но мой голос прозвучал, как кашель задрика, злоупотребляющего земными сигаретами.
– Я много о тебе знаю, Ксандар, – мне показалось, что Сэнто ГИГА улыбнулся, хотя я вообще не уверен, что каейки могут улыбаться, а если и могут, то не факт, что улыбка в их культуре означает симпатию или что-то подобное. – Я искал тебя, и вот нашёл. Нашёл.
– Меня? – переспросил я, тыча пальцем себе в клюв. – Ты искал меня? Правда? – честно говоря, в это было очень трудно поверить, поэтому я на всякий случай передал информацию Восу-Раю. – Рай, он меня искал, представляешь!
– Я прекрасно слышал, – раздраженно отозвался Восу-Рай.
Окружавшая нас толпа наблюдала за происходящим со все возрастающим интересом, и мне стало не по себе. Я не люблю привлекать внимание, и тем более я не люблю, когда не самые приятные детали моего прошлого внезапно озвучиваются перед большой и совершенно чуждой аудиторией. Сэнто ГИГА прервал мои панические размышления.
– Почему бы тебе и твоей говорящей горе не присоединиться к нам? Скоро начнется шоу. Начнется шоу.
Видимо, такой поворот событий удивил не только меня, но и сопровождавших Сэнто персонажей. Ан и посол Вату подошли ближе и зашептали что-то ему, словно он мог слышать их сквозь стенки своего резервуара. Но Сэнто, похоже, слышал их, потому что он ответил:
– Все в порядке, друзья. Это тот, кого мы искали. Искали.
Сэнто ГИГА сделал движение рукой, и его прозрачный аквариум поплыл в сторону края платформы, где уже подготовили отдельную площадку со столиками и сиденьями. Только в этот момент я заметил, что в небе Вайна-Парайна стало довольно тесно. Нашего левиафана окружали другие подобные ему создания. Некоторые из них были значительно крупнее, но у всех на спинах располагались такие же полупрозрачные кантины, полные посетителей. Я не стал даже пытаться сосчитать количество парящих вокруг платформ, и просто наблюдал за происходящим с открытым клювом, пока Восу-Рай шел вслед за Сэнто ГИГА к отведенным для нас местам. До меня постепенно начало доходить, что я был не единственным, кто оказался на Вайна-Парайна с определенной целью. И пусть я попал сюда не совсем так, как планировал – Восу-Рай в мои расчеты не входил, это никак не влияло на то, что должно было случиться дальше. Я еще раз проверил сверток в кармане шорт и, убедившись, что он на месте, спокойно выдохнул.
Мы расположились в ложе Сэнто ГИГА, на столах появились напитки, небула-коктейли, закуски. Легенда любительского радио конгломерата Айх-Варап, казалось, потерял ко мне интерес и увлекся беседой со своими спутниками, которые по-прежнему поглядывали на меня с недоверием. Восу-Рай, воспользовавшись затишьем, снял меня с плеча, взял со стола первый попавшийся бокал и, посмотрев мне прямо в глаза, спросил:
– Ты понимаешь, что происходит?
– Да, – я кивнул.
– В смысле?! – удивился мой друг. – Погоди, ты хочешь сказать, что ты понимаешь, почему Сэнто ГИГА с тобой заговорил, почему он пригласил нас к себе в ложу и почему он тебя искал?
– Не совсем. Я знаю, что здесь сегодня будет, и догадываюсь, что Сэнто ГИГА и его друзья здесь именно из-за этого.
Восу-Рай замер, и клубы испарений из небула-коктейля окутали и скрыли его лицо. Пару мгновений он молчал, а потом сделал глубокий вдох, втянув в себя густой опьяняющий пар, и я увидел, что он улыбается.
– Интересно, зачем Сэнто ГИГА тебя искал?
– Мне тоже. И мне заранее жаль, что тебе придется в этом участвовать.
– Жаль? С чего бы это?
– Ты не сердишься?
– А я должен? На что сердиться-то? Я никогда не бывал на Вайна-Парайна, никогда не сидел в ложе самого Сэнто ГИГА и никогда не участвовал ни в одном из твоих приключений. Это ведь будет одно из твоих странных приключений, верно? – в глазах Восу-Рая зажегся маниакальный блеск. Я невольно задался вопросом о том, могут ли от него воспламениться испарения коктейля. – Расскажи, для чего ты сюда пришел?
– Здесь будет концерт.
– Какой? Трансляция с… О, Гревиллея, скрой меня! – Восу-Рай оборвал фразу на полуслове и успел лишь крикнуть слова молитвы, потому что прямо из-за края нашей платформы вверх взмыла еще одна – сияющая множеством огней.
Я только успел подумать: «Это что, собака?!» – и в следующий миг меня окружили первые медные ноты грандиозной увертюры симфонической поэмы Штрауса «Так говорил Заратустра». Вслед за ними загремели литавры. Звук был настолько масштабный и всеобъемлющий, что я вжался кресло и зажмурился, но любопытство пересилило, и я снова открыл глаза. Ладно, сначала я открыл только один глаз. Симфония набирала обороты, такт за тактом подчиняя себе внимание сотен тысяч зрителей, собравшихся на платформах-левиафанах. Поднявшийся снизу левиафан, на котором расположился оркестр и сцена, занял позицию, чтобы его было прекрасно видно со всех сторон, и стал медленно двигаться по кругу, подлетая по очереди ко всем зрительским местам. К моменту, когда симфоническое крещендо достигло апогея и я почувствовал, как земная музыка отзывается вибрацией в каждом пере моих крыльев, сцена снова поравнялась с нашей ложей. Вокруг царил абсолютный экстатический хаос – граждане конгломерата Айх-Варап бурно, очень бурно выражали свой восторг: кто-то хлопал в ладоши на манер землян, другие издавали звуки одобрения, третьи уже вовсю меняли цвет кожи. Я не шевелился, глядя на сцену, заполненную музыкальным оборудованием, среди которого не было ни одной живой души. Я заметил, что резервуар Сэнто ГИГА полностью заполнился мутновато-серым газом, скрывшим очертания легендарного диджея. Ан подпрыгивал на месте, высоко подняв руки, но больше всего меня поразил посол Вату. Среди бушующих звуковых волн представитель цивилизации эмпатов, миллиарды представителей которой погибли в результате знакомства с земной музыкой, являл собой островок спокойствия и безразличия. Его глаза были закрыты, руки опущены вдоль тела. Вся его поза говорила о том, что вокруг ничего не происходит. Или наоборот? Может быть, эта поза говорила о полном погружении?
Внезапно звуковой фон сменился с торжественных фанфар на стремительный барабанный ритм, и левиафана-сцену залило ослепительным сиянием. Я отвлекся от посла Вату и повернулся к сцене, которая проплывала как раз мимо нас с Восу-Раем. На мгновение я потерял способность видеть, а потом, когда лучи звездного света немного потускнели, я увидел, как из этого холодного пламени быстро вышла фигура в голубом пиджаке, такого же цвета брюках, расширяющихся книзу, и небесного цвета накидке на плечах. Землянин подскочил к стоявшему в центре сцены микрофону, но я узнал его до того, как он запел. Это был принц с другой планеты и главный потребитель валиума в радиусе шестисот миллионов световых лет. Это был Элвис Пресли.
Elvis Presley
That’s All Right
Обрывки морского бриза могли бы развеять сонную мглу на небе и в душе, но здесь, почти в самом центре города, о ветерке нечего было и мечтать. Тем более в автобусе. Единственное, что могло бы расшевелить засыпающий мозг – другая музыка. Матильда достала смартфон и включила шаффл. Элвис тут же сменился звенящим скрежетом гитары Мэта Бэллами, которая распорола воспоминания о короле рок-н-ролла первыми аккордами трека Plug-in Baby. Смысл этой потрясающей песни Матильда не понимала, но ее энергетике было бесполезно сопротивляться, и девушка выпрямилась на потертом сиденье. По телу тут же разлилось приятное чувство, какое бывает, если встать после долгого сидения в одной позе, но эффект был не от смены положения, а от смены музыки. После сладкого, как кошмар диабетика, Элвиса, резкий, но мелодичный звук электрогитары с сочным дисторшеном воспринимался как тот самый свежий морской бриз.
Наслаждаясь, Матильда отклеилась от окна и посмотрела вокруг. Автобус был почти пуст, лишь пара престарелых женщин разговаривали о чем-то на сиденьях около водительской двери, да велосипедист, явно направлявшийся в сторону популярной у спортсменов загородной трассы, задумчиво рассматривал свой Specialized. Сочетание настойчивой электрогитары и полупустого автобуса создавало дисгармонию, от которой мурашки ползли по рукам и плечам. Хотелось встать, выйти из автобуса, но, представив, что придется тащиться пешком по городу примерно час, Матильда снова повернулась к окну. Может, там окажется что-то более соответствующее музыке? В этот момент автобус нырнул в темный тоннель под рекой, и вместо городского пейзажа за стеклом поплыла освещённая рыжим светом бетонная стена. Через равные промежутки в ней были двери, которые, видимо, вели в технологические помещения, и девушка принялась считать их от скуки. На седьмой двери Матильда почувствовала, что рядом с ней кто-то стоит, но это была иллюзия. Ее окружали пустые кресла, обитые обманчиво мягким дермантином. Такое с ней уже бывало. И теперь Матильда внимательно прислушивалась к ощущениям. Ощущения молчали, набрав в рот гул мотора и шум колёс автобуса. Девушка снова повернулась к окну и продолжила считать двери.
Ыга смотрел на отражение Матильды в стекле ее собственными глазами. Он застал ее в самый подходящий момент: она снова в автобусе, едет домой и, кажется, чем-то расстроена. Как обычно, его появление не осталось незамеченным, хотя, Матильда и не понимала, что именно она чувствует. Если бы она узнала правду, она бы не поверила. Ни за что. И пусть ее мысли снова вернулись к подсчету дверей в тоннеле, часть разума все еще была настороже. Девушка подсознательно ждала, что ощущение чужого присутствия вернется, и тогда она наконец-то сможет задать этому загадочному посетителю вопрос. Но Ыга был осторожен. При выборе целей для погружения он долго изучал потенциальных кандидатов в Каскаде, делал аккуратные пробные подключения и отслеживал реакцию принимающего сознания. Он искал совершенно конкретные состояния. И Матильда была превосходным кандидатом. Переноситься в ее сознание было легко, особенно в определенные моменты дня, когда она находилась в мечтательном настроении и не концентрировала внимание на внутренних ощущениях. В итоге Ыга научился подгадывать свои визиты так, чтобы они выпадали на поездки в автобусе, игру на виолончели или работу на гончарном круге.
А еще Ыге нравилась Матильда, нравилась ее история и ее музыкальный вкус. Чуть больше года назад она потеряла мужа в автокатастрофе, в которой сама сильно повредила кисти рук и едва не погибла. Мотоцикл, на котором она ехала с Рафаэлем, зацепил по касательной пикап, за рулем которого уснул работяга-водитель. От этого Kawasaki, мчавшийся на ста двадцати километрах в час, бросило на отбойник. Матильда запомнила только, как ее пальцы сами разжались, отпуская талию Рафаэля, пока она взлетала в воздух словно в замедленной съемке… Очнулась она в больнице через два дня и с тех пор не могла заставить себя пользоваться никаким наземным транспортом, кроме автобусов или поездов. Поездки на машинах и любые попытки просто сесть на мотоцикл вызывали у нее приступы паники.
Матильда была виолончелисткой. И хотя переломанные пальцы в конце концов срослись, подвижность в них так до конца и не восстановилась. После аварии она продала квартиру, которую они купили с Рафаэлем незадолго до свадьбы, и перебралась в свой родной город, где жили ее мать и отчим, которые предложили ей поселиться в гостевом доме. О карьере виолончелистки можно было забыть, и Матильда устроилась учителем музыки в одну из средних школ города, где пять дней в неделю рассказывала детям о великих композиторах, терциях с квинтами, аккордах, тактах, скрипичных и басовых ключах, синкопах, затактах и всем остальном, что положено знать школьникам о музыке. А потом она садилась в автобус и ехала домой, где каждый день играла на виолончели, разрабатывая плохо слушающиеся пальцы и порой доводя себя до слез бесконечными неудачными попытками сыграть очередной отрывок, требующий хоть какого-нибудь мастерства и ловкости.
Ыга не жалел Матильду, хотя хорошо понимал ее страдания и попытки вернуть утраченный навык. Он видел и не такое. Но его цепляло в ней другое: ее сознание было невероятно музыкальным. Она повсюду слышала звуки, которые тут же превращала в ноты, вспоминала, в каких песнях и мелодиях эти ноты встречаются именно в такой комбинации, и воспроизводила эту музыку в своем воображении, украшая ее вставками собственного сочинения. Находиться в сознании Матильды было интересно, а после того, как она начала замечать визиты Ыги, ему стало вдвойне занятно. Потому что Матильда решила, что ощущение присутствия, которое стало появляться у нее время от времени в совершенно определенных ситуациях, не что иное, как душа Рафаэля, которая приходит посмотреть, все ли у нее в порядке. Будучи старым и опытным мыном, Ыга побывал в сознаниях сотен тысяч живых существ, но такая беззаветная и наивная любовь к погибшему партнеру вызывала светлую грусть и желание обнять Матильду ее же руками. Впрочем, это он делал регулярно. Потому что, в отличие от сотен тысяч других погружений, в случае с Матильдой все было чуточку иначе.
Автобус вынырнул из тоннеля, и дневной свет снова наполнил салон. К свету прибавились звуки дороги, которая в этом месте перетекала в оживленное шоссе. Muse закончили свое выступление, им на смену пришел тягучий и плотный электронный трек из последних находок Матильды. Эта музыка отлично подходила для поездок на автобусе, потому что представляла собой низкий гул, полный отголосков ветряных колокольчиков, порубленных на ровные кусочки замысловатым перкуссионным ритмом. Такой музыке можно было доверить свои мысли и не стесняясь погрузиться в дневные грёзы, но внезапно посторонний рев мотора вырвал Матильду из приятного забытья. Мимо автобуса прямо перед ее окном на огромной скорости промчался мотоцикл. Он обдал Матильду звуковой волной, которая приподняла волоски у нее на руках, и растворился в потоке автомобилей на шоссе так же быстро, как появился. Матильда понимала, что панический приступ сдержать не получится, поэтому просто крепче сжала спинку сиденья перед собой и сразу закрыла глаза. Ыга был к этому готов. Он услышал приближающийся мотоцикл гораздо раньше Матильды: когда находишься в чужом сознании, не теряешь фокус, концентрируясь на чем-то одном. Слушая трек, который заиграл в наушниках Матильды, Ыга уловил посторонний звук, быстро понял, что сейчас произойдет и приготовился действовать. Паническая атака сейчас совсем ни к чему. Нужно просто доехать до дома и сделать то, ради чего он сегодня посетил Землю. И ничто не должно этому помешать. Поэтому, когда Матильда схватилась за сиденье и зажмурилась, Ыга перехватил управление. Девушка ничего не поняла. Она готовилась к тяжелому предчувствию, наползающему со спины, спотыкающемуся дыханию, сдавленной грудной клетке. Но когда Ыга вытеснил в Каскад ее сознание и занял его место, он просто заблокировал воспоминания, которые вызывали панические атаки, и физиологические показатели Матильды тут же пришли в норму. Убедившись в том, что девушка не потеряет сознание, Ыга прислонился ее головой к окну автобуса, закрыл ее глаза и отступил обратно в Каскад, вернув сознание Матильды и грустные воспоминания на место. На всю эту манипуляцию ушло не больше пары секунд.
Матильда очнулась и села прямо. В голове было пусто, как после короткого сна. На задворках подсознания остался обрывок странного чувства: облегчения, которое испытываешь, когда понимаешь, что опасность миновала. Девушка посмотрела в окно на проезжающие машины, но ответа на свои ощущения среди них не нашла. В итоге она зевнула и окончательно решила, что действительно задремала – музыка, звучавшая в наушниках, очень к этому располагала, так что Матильда снова переключила трек и довольно улыбнулась, когда услышала первые такты Candy Gun японского нойз-рок дуэта Melt-Banana. Слушать эту музыку могли немногие, потому что мало кто назвал бы ее музыкой. Но это нагромождение звуков – плотного баса, рвущей и ревущей электрогитары и пронзительно кричащего девичьего вокала – обладало одним огромным преимуществом. Оно не позволяло мозгу не слушать. Думать под эту музыку было невозможно. Можно было только впитывать стремительный поток рубленных музыкальных фраз, которые склеивались друг с другом, как склеиваются кубики сахара, если их случайно намочить и оставить лежать в сахарнице. Но это было именно то, что Матильда хотела – отключить мысли и перестать думать. До дома оставалось еще минут пятнадцать, и девушка хотела провести их спокойно, даже если для этого нужно было слушать, как как-то истерично верещит на японском.
Ыга был доволен. Матильда успокоилась, ее сознание опустело. В нем осталась только музыка, занявшая собой все пространство. Ыга любил Melt-Banana по многим причинам, но самой главной была удивительная способность этой группы создавать на первый взгляд неповторимый шум, а затем исправно воспроизводить его нота в ноту на живых выступлениях. Ыга был мыном, поэтому по сравнению с другими обитателями конгломерата Айх-Варап, слышал довольно много музыки. Он так часто оказывался в сознаниях разных землян, что даже успел выработать собственный музыкальный вкус, но на самом деле его увлекала совершенно любая музыка. Если бы он мог, он бы слушал ее без остановки постоянно, но мынам, как и большинству живых существ во Вселенной, тоже нужно есть и даже спать, несмотря на распространенный стереотип, что тела мынов отдыхают во время погружений.
Мыны – древняя раса, представители которой исключительно редко покидают родную планету. Будучи еще только личинкой разумной цивилизации, мыны питались сапком, полурастением-полуживотным, в изобилии произживающем в их родном мире. Сапк и стал для мынов ключом ко вселенной, потому что его воздействие на развитие их мозга оказалось колоссальным. Их цивилизация проигнорировала все привычные ступени прогресса. У них не было никаких каменных или железных веков, никаких индустриальных революций или информационной эры. Мозг мынов развивался так быстро, что в течение нескольких столетий открыл в себе телепатические и психокинетические способности. А затем закономерно нащупал Каскад, и мыны сделали первый шаг во Вселенную. Мыны – одна из немногих рас, представители которой могут пользоваться Каскадом без каких-либо внешних устройств и технологий. Их мозг и есть технология. Единственная, которая им нужна и которая заменяет им вообще всё. Даже пищу мыны добывают, договариваясь с растениями о том, чтобы те плодоносили. Но растениями их интересы не ограничиваются. Через Каскад мыны могут дотянуться до любого конца Вселенной и заглянуть в сознание любого живого существа. К счастью, подавляющее большинство мынов могут лишь заглядывать в чужое сознание и находиться в нем незаметно для владельца. Управлять и вообще оказывать какое-либо воздействие на тех, в чьем сознании мын находится, он не может. Точнее, подавляющее большинство мынов на это не способно. Ыга был другим.
Он не только мог перехватывать сознание и занимать чужое тело, но и регулярно это делал, рискуя быть пойманным и понести одно из самых суровых в Конгломерате Айх-Варап наказаний – полное отключение от Каскада, что для любого мына значительно хуже смерти. Но еще ни разу Ыгу не поймали, потому что свои погружения и перехваты он проводил осторожно и никогда не ввязывался в откровенно криминальные предприятия. Он никого не убивал, никого не подставлял и ничье сознание не стирал по заказу. Чаще всего Ыга действовал исключительно ради развлечения, как он сам для себя это называл, «из научного любопытства». Но на Земле у него была определенная задача, и до сих пор он с ней прекрасно справлялся. Помимо Матильды у него было еще множество «подопечных» на разных континентах по всей планете. В их сознания он заглядывал регулярно и периодически перехватывал управление, чтобы выполнить очередное задание, которое чаще всего заключалось в поиске информации в земном убогом подобии Каскада под названием интернет, а затем – в загрузке этой информации в Каскад. И сегодня, разглядывая улицы за окном автобуса сквозь глаза Матильды, Ыга представлял, как все произойдет и что ему нужно сделать, чтобы уложиться в тот отрезок времени, который он сможет удерживать сознание девушки под контролем. План был продуман до мелочей, и даже внезапно нахлынувшая на Матильду паническая атака была успешно нейтрализована. Оставалось дождаться, пока автобус доползет-таки до нужной остановки. Ыга присоединился к Матильде и позволил скрежету японского нойз-рока заполнить собой всё пространство его мыслей.
Дом был большим. По земным меркам. Три полноценных этажа, мансарда, просторный подвал, где размещалась мастерская. Ыга знал здесь каждый уголок, потому что проводил в сознании Матильды достаточно времени, просто наблюдая за ее повседневной жизнью. Тяжелая дверь в высоком глухом заборе с замысловатым замком. За ней непредсказуемо петляла широкая покрытая гравием дорожка, упирающаяся в стеклянные двери под массивным козырьком. Дом современной постройки словно состоял из множества соприкасающихся кубов, отчего выглядел грозно и монументально. Огромные окна контрастировали с крупными бетонными перекрытиями и наполняли дом светом, но, несмотря на всю архитектурную целостность сооружения, дом отчима Матильда воспринимала как звучащий в конце военного марша довольно тупой и прямолинейный мажорный аккорд. К тому же очень громкий.
Громким было и ещё кое-что: лай Гомеша – стаффордширского терьера отчима Матильды. Пес увидел девушку через прозрачную стену гостиной и с энтузиазмом бросился ко входной двери, отчаянно виляя коротким хвостом и улыбаясь всей своей чудовищной пастью. Матильда называла ее «Бермудский рот», потому что считала, что в ней могла запросто бесследно исчезнуть собака какой-нибудь некрупной породы. К счастью, Гомеш использовал свою огромную пасть исключительно для еды, лая и очаровательной улыбки. На шее пса красовался белоснежный защитный конус. Несколько дней назад Гомешу удалили небольшую грыжу – и теперь он сидел дома, хотя обычно проводил время с отчимом в офисе.
Гомеш просто обожал Матильду, но она не разделяла его чувств. Отчим – военный в отставке – и все с ним связанное напоминало о том, что у Матильды когда-то был настоящий отец. Высокий худой саксофонист, умерший от рака, когда ей было семнадцать. От него ей досталась любовь к музыке, и из-за этой любви она так и не смогла простить матери, что та так быстро снова вышла замуж. Да ещё и за кардинально другого человека, у которого с отцом не было ничего общего. Матильда иногда думала, что ее мать начала встречаться с господином Диашем, ещё пока отец был жив, а Ыга, обладавший любопытством земной домашней кошки, знал это наверняка, потому что достаточно глубоко изучил сознание и матери Матильды, и Фелипе Диаша. Так что симпатий к отчиму Матильда не питала, а к его собаке и подавно. Но Гомешу было плевать, он просто любил людей, особенно тех, которых часто видел. И Матильда была его фавориткой.
Девушка вошла в дом и бросила сумку на пороге. Выбежавший навстречу пёс прыгал и крутился на месте, демонстрируя высшую степень блаженства, и Ыга внутри Матильды ещё раз поразился тому, насколько земные собаки удивительные звери. Их связь с людьми на уровне квантовой психики была неизвестна человечеству, и при этом являлась уникальной в этой и всех ближайших галактиках. Животное, вошедшее в квантово-психический симбиоз с доминирующим разумным видом. Животное, чьё развитие нельзя считать полноценным без присутствия человека. Преданность на уровне энергии. Правда, именно эта преданность не позволяла перевозить собак с Земли при помощи Каскада. После каскадного скачка собаки теряли рассудок из-за мгновенного разрыва квантовой связи с человеком. Но прямо сейчас Гомеш терял рассудок из-за того, что Матильда все-таки сжалилась и почесала его за ухом. Пес закрыл глаза и стал ритмично подергивать задней правой лапой, стуча когтями по полу.
– Ладно-ладно! – улыбнулась Матильда. – Вали обратно на диван, чудище.
Она хлопнула пса по боку, и тот с довольной мордой уселся рядом с девушкой, пока та снимала верхнюю одежду. Захватив на кухне бутылку сока, Матильда спустилась в подвал, где находилась керамическая мастерская её матери. Ыга внутри нее тяжело вздохнул: после работы в школе Матильда обычно либо работала на гончарном круге, либо практиковалась с виолончелью. И старый мын предпочитал второй вариант, потому что во время музыкальных занятий перехватить контроль над сознанием девушки было проще простого. С керамикой дела обстояли иначе: Матильда редко по-настоящему входила в состояние потока, когда гончарила, а если Ыге и удавалось взять ее под контроль, ему сперва приходилось мыть руки, а затем и раковину, чтобы не оставлять повсюду следов глины. И когда Матильда включила свет в мастерской и начала спускаться по лестнице, мын уговаривал себя, что всё получится и уж сегодня-то она точно как следует увлечется глиной, ее сознание подхватит поток, а Ыга заботливо перельет этот поток в Каскад. Да, именно так всё и будет.
Матильда включила в мастерской портативную колонку и нашла свой плейлист для работы – подборку лаунжа, который не отвлекал и позволял сосредоточиться. Сегодня она хотела погрузиться в свое второе любимое занятие и ни о чем не думать. Расслабиться. Просто находить аккуратную маленькую кружку в этом пока что бесформенном куске глины. Шмякнув глину на гончарный круг, Матильда аккуратно закрепила ее по краям и нажала на педаль. Кусок серой податливой массы закружился. Матильда смочила его водой и положила на него руки. Поверхность глины быстро стала гладкой и скользкой. Еще пара капель воды. Привычным движением Матильда оперлась на край чаши гончарного круга и зафиксировала ладонь. Прижала ее к будущей кружке и, не прекращая смачивать глину, стала слегка надавливать в нужном направлении, пока кусок не превратился в ровный цилиндр. Можно было намечать углубление. Матильда поставила большой палец в центр цилиндра и почувствовала, как мокрая глина скользит по подушечке. Слегка надавила.
Ыга ждал ровно этого момента. Он подался вперед занял место в сознании Матильды, а затем так же быстро скрылся в тени Каскада. У Матильды этот маневр вызвал ощущение, как будто она услышала что-то позади, но не до конца уверена, не показалось ли. Девушка вздрогнула и посмотрела на гончарный круг. Ровный глиняный цилиндр с аккуратным углублением посередине вращался по часовой стрелке. Следы от пальцев на покатых боках создавали спираль при вращении, и Матильда замерла, глядя на этот повторяющийся до бесконечности танец линий. Она положила руки на край чаши гончарного круга, а затем снова прикоснулась к глине. Ее пальцы нашли углубление, и пока правая рука плавно вдавливала глину внутрь, левая не позволяла отклоняться. Матильда знала, до какой глубины надо давить, и аккуратно продвигалась к цели, когда поняла, что работает автоматически. Ее осязание обострилось до предела, пальцы двигались автоматически, взгляд расфокусировался, спина расслабилась и… Ыга снял руки с глиняной заготовки и остановил гончарный круг. Усыпив сознание Матильды и вытеснив его в Каскад, мын перехватил управление. Но на этот раз не только разумом, но и телом. Он встал и на пару секунд замер стоя, вспоминая, как ощущается чужое тело, как оно реагирует на команды. Затем аккуратно шагнул в сторону, но зацепил ногой табуретку и замер, словно калибруя систему управления. Поднял зацепившуюся ногу и, вытянув испачканные глиной руки перед собой, как зомби, пошел в сторону раковины.
Глина отмывалась легко, но на это уходило драгоценное время. Контролировать молодое и сильное тело Матильды старый мын мог сравнительно недолго, минут пятнадцать, не более. Если бы он остался в ней на более долгий срок, последствия могли бы быть довольно неприятными, а главное – непредсказуемыми для обоих. Например, сознание Матильды могло бы просто раствориться в Каскаде, а это – смерть. А еще оно могло вернуться в тело и вытолкнуть оттуда Ыгу. Тогда девушка обнаружила бы себя не там, откуда Ыга ее забрал. А это вызвало бы вопросы, предположения, походы к врачам, обследования и прочие сложные ситуации, которые означали бы, что использовать Матильду больше не получится. Так что действовать нужно было быстро и четко.
Помыв руки, Ыга быстрым шагом вышел из подвала и поднялся по лестнице в кабинет отчима Матильды. Он включил ноутбук, затем нащупал на нижней стороне столешницы маленький пульт, на котором набрал нужную комбинацию. Часть стены слева от огромного окна плавно отошла в сторону и открыла дверцу сейфа. Два быстрых шага, еще одна комбинация, щелчок, поворот ручки. Внутри сейфа рядом с наградным пистолетом и несколькими пачками наличных – красный тумблер. Филипе Диаш подключил дом к спутниковой связи еще на этапе стройки. Матильда и ее мать не подозревали об этом, а Ыга знал еще до того, как познакомился с женой и падчерицей старого полковника, ведь именно Филипе он нашел первым. Но поняв, что взять под контроль его тело дольше, чем на пару минут, не сможет, Ыга стал присматриваться к окружавшим Диаша людям.
Ыга вернулся к столу и открыл ящик, в котором прятался спутниковый телефон. Снимая крышку и доставая из соседних ящиков оставшиеся детали каскадного реле, спрятанные в других устройствах и предметах, он мысленно считал секунды, старясь не пропустить момент, когда надо будет возвращаться в подвал и снова усаживаться за гончарный круг, чтобы вернуть Матильде контроль над телом.
Через минуту реле было собрано и подключено к ноутбуку. Вся необходимая информация из интернета была уже готова к передаче. Матильда, ее мать, сам Филипе Диаш или даже ИТ-специалисты из его компании никогда бы не нашли ее в системе. Она была распределена между десятками приложений и компилировалась в нужную последовательность с помощью утилиты, вписанной в код операционной системы. Ыга запустил передачу данных и активировал реле. Информация должна была хлынуть стремительным потоком в Каскад и в мгновение ока достичь своего адресата. Но ничего не произошло. Ыга проверил подключение, еще раз убедился, что спутниковый телефон активирован. Каскад молчал. В этот момент внутренний счетчик дошел до отметки, после которой времени на размышления не было.
Ыга встал и принялся выполнять те же действия в обратном порядке. Отключить реле, разобрать его, разместить детали в тех устройствах, откуда они были позаимствованы. На мгновение мын замер, а затем удалил утилиту и всю скачанную для передачи информацию с компьютера Диаша. Затем он выключил ноутбук, спутниковую связь, закрыл сейф, вернул на место панель на стене и вышел из кабинета. Каскад молчал. Ыгу это тревожило, но скорее всего дело было в компонентах устройства. Если бы у него было больше времени, он мог бы разобраться и закончить процедуру, но нужно было возвращаться в мастерскую. Он закрыл за собой дверь кабинета и двинулся было по лестнице, как вдруг перед ним возник Гомеш. Пес стоял на несколько ступеней ниже и внимательно рассматривал Матильду, не двигаясь, уставившись ей прямо глаза и возбужденно виляя хвостом. Он видел перед собой знакомого любимого человека, но с ним было что-то не так. Запах – тот же, вид – тот же. Ощущение – иное. Гомеш глухо зарычал. Ыга почувствовал, как тело покрывается холодным потом, и сообразил, что это его реакция на выброс адреналина – связь с телом при перехвате сознания формировалась по-настоящему глубокая. Удерживать контроль стало сложнее, но Ыга понимал, что отключаться нельзя. Если девушка придет в себя сейчас, у нее возникнет очень много вопросов. Но что, если Каскад так и останется недоступен? Ыга стоял на лестнице и лихорадочно обдумывал ситуацию. Гомеш тем временем сделал шаг вперед, наклонив голову ниже и обнажив клыки, которые так здорово смотрелись в его «улыбке», а сейчас внушали ужас. Разумеется, Ыга видел созданий пострашнее, гораздо страшнее. Рядом с бальжумицем, например, или моравским пенчекряком Гомеш выглядел милой плюшевой игрушкой, которую хочется обнять и затискать, но в контексте ситуации стаффордширский терьер, почувствовавший, что перед ним не человек, представлял реальную опасность. К тому же пес заметил нерешительность противника и подошел ближе. Ыга мог вернуться в кабинет и обдумать план действий там, но времени оставалось совсем чуть-чуть. Паника, несвойственная мынам, проявлялась в человеческом теле на уровне физиологии. Нужно было бежать, спасаться, прятаться. И этот страх подсказал Ыге решение. Управляя телом Матильды, он пользовался ее физиологией, навыками, воспоминаниями – всем, что составляло ее сущность. Но помимо нее у него были и другие «сосуды для погружений», как он их называл. Ыга хорошо знал их сознания, психику и, самое главное – навыки. Находясь в теле музыкантки, он мог играть музыку. Находясь в теле пловца – превосходно плавал. Находясь в теле заядлого рыбака, точно знал, какую приманку использовать и как подсекать ту или иную рыбу. И теперь, понимая, что единственный путь отступления в нужном направлении лежит за перилами лестницы, Ыга решился на нетривиальный ход. Он вспомнил навыки гимнаста, в котором провел всё прошлое земное лето, и позволил воспоминаниям повлиять на физиологию Матильды. Девичье тело отозвалось легкой дрожью, ноги напряглись, плечи потянулись вверх. Ыга не стал ждать и проверять, насколько хорошо слушается его тело с новой «прошивкой». Он оттолкнулся обеими ногами, оперся левой рукой о перила лестницы и махнул вниз с высоты больше пяти метров. Гомеш был сбит с толку уже тем, что знакомый человек вдруг перестал быть собой. Матильда, которая уже была не Матильда, снова изменилась, и у Гомеша осталось два варианта: атаковать это существо, излучающее совершенно непонятную, чужую ауру, либо бежать. Пес выбрал первое. Он напружинился и бросился вперед, готовясь оттолкнуться задними ногами, прыгнуть и вцепиться зубами в горло чужаку, но за мгновение до того, как Гомеш прыгнул, Матильда тоже прыгнула. Ее ноги, обутые в легкие домашние тапочки, промелькнули над головой пса и задели его уши, когда он уже привстал. В следующий миг с первого этажа послышался удар о пол и быстрые шаги. Хлопнула дверь, ведущая в мастерскую. Гомеш опешил на мгновение и огляделся по сторонам. Надо было что-то делать. Чужак отступил, убежал, а значит – испугался. Догнать и убить!
Пес бросился вниз по лестнице, в самом конце спуска запутался в собственных лапах и ветеринарном конусе, приземлился мордой на пол первого этажа. Боль кольнула его в челюсть, но Гомеш ее почти не заметил. Он бросился к мастерской, пробуксовывая лапами по скользкому полу. Догнать чужака, убить! Дверь закрылась, но пёс, проживший в этом доме уже много лет, знал, как открыть ее, цепляя лапой за самый угол.
Ыга приземлился на гладкий пол и удовлетворенно заметил, что эта часть плана прошла гладко. Ловкость и скорость превратили падение с пяти метров в мягкий прыжок и аккуратное приземление. Повинуясь привычке чужого навыка, Ыга вытянулся вверх и расставил руки в стороны, но в следующий миг одернул себя и бросился к мастерской. Распахнул дверь, слетел вниз по лестнице и в два прыжка преодолел расстояние до гончарного круга. Ыга сосредоточился и постарался успокоиться. Нужно было привести дыхание Матильды в норму и успокоить ее колотящееся сердце. На это ушло еще какое-то время, и в тот момент, когда со стороны двери послышался странный скребущий звук, старый мын брызнул водой на заготовку, положил на нее руки, нажал на педаль гончарного круга и…
Матильда почувствовала, как мокрая глина скользит по подушечке большого пальца. Слегка надавила. Палец пошел глубже, проделывая в будущей кружке отверстие нужной глубины. Затем осторожно надавила на внешнюю стенку указательным пальцем, и стала вытягивать ее вверх, медленно и плавно, не торопясь. Но окончательно сосредоточиться на процессе она не могла, ей мешало странное ощущение в правой стопе, словно она сильно топнула по полу и ушибла подошву. Девушка приподняла ногу и потрясла ей в воздухе, ощущение стало слабее, но не ушло. Матильда пожала плечами, подумала, что просто отсидела ногу – табуретка у гончарного круга была не самая удобная, ее давно пора было заменить, – и вернулась к работе, как вдруг со стороны лестницы послышался какой-то шум, и в мастерскую по ступенькам скатился Гомеш, пытаясь одновременно лаять. Ветеринарный конус перекрутился на его шее и съехал немного на глаза, отчего псу приходилось слегка задирать голову, чтобы смотреть вперед. Гомеш выбежал на середину комнаты и уставился на Матильду, которая испуганно обернулась, но увидев собаку рассмеялась.
– Вот ты идиот! – хохотнула Матильда. – Не хватало еще чтобы ты себе шею на лестнице сломал с этим конусом. Что мне тогда делать с тобой? Закопать в саду и сказать Фелипе, что ты пал смертью храбрых в неравном бою с этой штуковиной? – нелепость собаки и ее придурковатый вид развеселила Матильду, и она встала с табуретки.
Пес попятился, пытаясь понять, что же опять произошло и почему Матильда снова стала собой, ведь минуту назад она совершенно точно была каким-то невероятным чудовищем в человечьем обличье. Гомеш чувствовал это, он был уверен, что все так и было. Но Гомеш кроме всего прочего был собакой и жил только настоящим. Будущего, как и прошлого, для него не существовало. Были лишь привычки, выработанные хозяином, и гены, доставшиеся от предков. И сейчас и гены, и привычки говорили о том, что Матильда – прекрасный, восхитительный, приятно пахнущий человек, который не обижает Гомеша, хотя и не чешет его за ухом так часто, как он просит. Тряхнув головой, отчего воротник съехал еще ниже на глаза, пес подошел к девушке и улыбнулся своей жуткой пастью, отчаянно виляя хвостом.
– Идиоооот! – ласково протянула Матильда, поправила Гомешу воротник и почесала его за ухом. – Ой, чёрт! – спохватилась она, когда поняла, что только что испачкала пса мокрой глиной. – Чёрт, псина! Ох… быстро, пошли в ванну!
Матильда выбежала из мастерской в сопровождении довольного пса, который был счастлив такому вниманию к своей скромной персоне. На гончарном круге осталась незаконченная кружка.
Ыга вернулся в свое тело в тот момент, когда перенес сознание Матильды обратно в мастерскую. Для него Каскад всегда был открыт, как и для любого существа, имеющего биологическую связь со вселенской сетью. Но почему устройство на Земле не смогло подключиться к Каскаду, было загадкой. Ыга снова нырнул в Каскад и дотянулся до блока управления своей станцией, откуда тут же попробовал отправить аппаратный сигнал на каскадный передатчик в облаке Оорта в Солнечной Системе. Ответа не было, передатчик молчал. Проверив еще несколько точек входа Ыга подтянул нижнюю часть лица к верхней – поморщился – и тяжело вздохнул. Похоже, Каскад вокруг Земли был заблокирован для небиологического подключения. Другими словами, корабли и другие устройства погружения и выхода из Каскада не работали в приличном радиусе вокруг Земли. Попасть туда теперь можно было только с помощью физиологических навыков, доступных исчезающе малому количеству представителей Конгломерата Айх-Варап. Для Ыги это значило две вещи: во-первых, Сэнто ГИГА больше не сможет выходить в эфир, а во-вторых, услуги мына только что стали значительно дороже.
Red Hot Chili Peppers
Walkabout
Когда выступление Элвиса закончилось, пару мгновений над Вайна-Парайна висела оглушительная тишина. Я слышал, как кто-то на другом конце нашей платформы вдохнул очередную порцию небула-коктейля. Но в следующий миг атмосфера газового гиганта наполнилась овациями, от которых даже плотные сумеречные облака, подсвеченные сиянием Гайна – второй луны – Вайна-Парайна, брызнули во все стороны. Я сам в какой-то момент понял, что кричу и хлопаю крыльями, как какая-нибудь ошалевшая земная чайка. Но меня охватил такой восторг, что ничто вокруг не имело значения. Элвис снова сотворил свое чудо.
Сэнто ГИГА крутился в своем контейнере, как молочный коктейль в миксере, Восу-Рай подпрыгивал на месте, отчего столик дрожал и, казалось, подпрыгивал ему в такт, а азариевый магнат Ан вопил во все горло что-то на родном кинклане с ошалелой улыбкой на бледном лице. Среди всего этого буйства спокойными оставались лишь двое: сам Элвис и посол вату, который сдержанно аплодировал, прикрыв глаза. Для земного музыканта все происходящее было привычно и нормально, как закаты и восходы на Шлае, хоть я никогда и не мог понять, как ему это удавалось, почему он не приходил в восторг от собственного величия и не впадал в истерический транс. А вот реакция посла вату оказалась для меня неожиданной. Начать хотя бы с того, что вату в принципе должны ненавидеть земную музыку. Когда она зазвучала в Каскаде, вату – от природы эмпаты – впитались в нее, как вода в губку. Эмоциональная заряженность земной музыки оказалась настолько сильной, что вату не могли просто пропустить ее через себя и посочувствовать ей. Они провалились в нее, как зазевавшийся астероид проваливается в гравитационную воронку ближайшей планеты. Вату вплелись в земную музыку и стали ее персонажами, ее нотами, каждым ее фрагментом и элементом – нарративным или музыкальным. Миллионами, миллиардами вату погружались в музыкальную плоскость бытия, отключаясь от реальности. И гибли миллионами и миллиардами. Те, кто погружался в слишком эмоционально заряженную музыку, погибал от эмоциональной перегрузки, те, кто сталкивался с технически совершенной и виртуозно исполненной музыкой, теряли рассудок от ощущения собственной беспомощности перед выверенными сочетаниями нот, которые проникали в нервную систему прямиком, минуя рассудок, и останавливали сердца, отключали легкие, блокировали синтез белков и гормонов.
После такого знакомства с музыкой популяция вату сократилась драматически, но менее чувствительные представители цивилизации, по удивительному совпадению оказавшиеся представителями правящих элит, успели принять меры и заблокировали доступ к Каскаду для всей своей расы. Ценой сохранения цивилизации оказалось возвращение в докаскадную эру. Но со временем отдельные представители расы сверхчувствительных эмпатов научились игнорировать музыку и бороться с ее влиянием на свою физиологию. Как им это удавалось? Кват его знает. Но факт остается фактом: вату стали медленно, но верно возвращаться в круг цивилизаций Основной Когорты – то есть тех, кто пользуется Каскадом свободно и без ограничений. Правда, пока это касалось только отдельных представителей вату – в основном дипломатов, промышленников и торговцев. Но Каскад был полон предсказаниями о том, что вату так никогда и не смогут полностью приспособиться к музыке. По этому поводу выступали главы цивилизационных делегаций и члены правительств. А я не участвовал в этом обсуждении. Я в это время на последние деньги купил магнитную пленку с какой-то земной песней и искал, где бы ее послушать.
– … и ты приглашён, сбежавший аэль. И твой друг тоже. Тоже, – голос Сэнто ГИГА, прозвучавший прямо у меня в голове, вырвал меня из размышлений, как накатившая на берег волна, которая слегка подмыла стену песочного замка, отчего тот сперва осел, а затем рухнул целиком.
– Я? Куда приглашен? С Восу-Раем? – я задал этот вопрос вслух, не сразу сообразив, что Сэнто ГИГА говорит со мной через Каскад. Но он услышал меня.
– Ан приглашает вас обоих на свой личный кочующий мир. Мир.
– Мне надо сперва поговорить с Элвисом.
– Он тоже будет там. Ан пригласил его провести турне по всему Конгломерату. Оно начинается через пять дней. Ты успеешь поговорить с Элвисом на корабле. Нам с тобой тоже надо кое-что обсудить, поэтому я предлагаю прогуляться. Соглашайся. Соглашайся.
И я согласился. То, что происходило на Вайна-Парайна дальше, я не стану описывать подробно. Скажу только, что Восу-Рай радовался как ребенок, когда его, всю свиту Сэнто ГИГА, азариевого магната Ана, а вместе с ним и посла вату, которого, оказывается, звали Нэский, перенесли на отдельного левиафана – того самого, в форме собаки, который служил Элвису сценой, и увезли куда-то за розово-фиолетовые облака.
Предложение Сэнто ГИГА проделать обратный путь до ближайшего космического лифта вдвоем пришлось очень кстати. Отказаться от такой возможности мог бы только безумец, ни разу не слышавший эфиры Сэнто ГИГА. Или посол вату.
Я довольно смутно представлял, как Сэнто ГИГА будет передвигаться по Псай в своем аквариуме. Он казался неповоротливым, громоздким и вообще-то довольно хрупким. Но знаменитый кайек не выказывал по этому поводу никаких опасений, поэтому я просто молча следовал за ним, когда он зашел в каскадный шлюз. Дрон-распорядитель проскрипел что-то невнятное, в ответ на это Сэнто ГИГА только повел рукой, и летающий разум просто перенес нас обратно на Псай. Но мы оказались не там, где я предполагал. Логично было бы выйти из каскадного шлюза где-нибудь неподалеку от нужного космического лифта, который доставил бы нас прямиком на личный кочующий мир Ана. Достаточно было бы небольшой прогулки по улицам Псай. Но мы оказались в месте, которое я сперва принял за грузовой отсек корабля-ковчега: мы вышли из Каскада на платформу, расположенную в середине огромного каньона, образованного двумя металлическими склонами. Они уходили вдаль до самого горизонта, исчезая в сероватой дымке. Сверху вместо привычного неба, но также высоко обнаруживался потолок, по виду тоже металлический. Склоны каньона были испещрены небольшими углублениями, проемами, дверьми, шлюзами и трещинами, из которых то и дело стремительно появлялись одетые в архаичные скафандры рабочие. Они проносились между стенами и исчезали в других дверях, воротах, проемах и расселинах. В этом постоянном движении было что-то от насекомых. Я стоял на месте, задрав голову, разглядывая удивительное место, в котором оказался, а Сэнто ГИГА просто поплыл вперед, не обращая внимания на царивший вокруг организованный хаос.
– Не отставай, сбежавший аэль. Нам надо кое-что обсудить. Обсудить.
Я догнал левитирующий невысоко над дном каньона аквариум и его диковинного обитателя и пошел рядом с ним, не переставая крутить головой по сторонам. Сэнто ГИГА продолжал молчать, отчего мне скоро стало не по себе, и я уставился под ноги. Мы двигались довольно быстро, с учетом того, что мой спутник просто лежал в своем аквариуме и неизвестно как им управлял. Я не решался нарушить тишину и ломал голову над тем, что же он хотел обсудить. Скорее всего – мою коллекцию записей земной музыки.
– Что ты думаешь о земной музыке? Музыке, – внезапно произнес кайек.
– Ага, я так и знал! – слова как-то сами вывалились из меня. Прозвучало это так, словно я уронил сумку с бутылками с милкшейком, и они все до единой разбились на мельчайшие кусочки. – В смысле, я почему-то так и думал, что речь пойдет о земной музыке, Сэнто ГИГА.
– Ты можешь называть меня Хоог. Хоог, – манера повторять конец предложения была свойственная всем без исключения кайекам, говорившим на общегалактиеском.
– Хоог? А разве ты не сменил имя? – я с любопытством посмотрел на кайека в аквариуме. Оранжевые и красные узоры на его коже, кажется, стали светиться.
– Сэнто ГИГА – это псевдоним. Альтер-эго. Вторая часть личности. Мое настоящее имя…
– Хоог-Дайя, я знаю, – перебив Хоога, я не дал ему закончить фразу и повторить ее окончание. – Ой, прости.
– Хоог-Дайя, – произнес кайек глухо. – Это имя означает «Тот, кто ищет убежище». Я нашел убежище, Ксандар. Я нашел его на Земле. Убежище – это музыка. Поэтому я взял другое имя. Земное. Земное.
– Сэнто ГИГА – не имя. Это название радиостанции.
– Это название. Имя – это тоже название. Это определение. Поэтому я называю тебя «сбежавшим аэлем». И если ты мне не поможешь, меня снова будут называть Хоог-Дайа, потому что мне надо будет снова искать убежище. Ты понимаешь, о чем я говорю? Говорю.
– Нет. Точнее, не очень. Точнее, вообще не понимаю. Зачем тебе снова искать убежище?
– Убежища скоро не будет. Но не для Земли, а для меня. Мое убежище скоро исчезнет. Закончится. Закончится.
– Убежище – это музыка, так? То есть, музыка скоро закончится?
– Всё верно. Верно.
Не знаю почему, но в первый момент эта новость не произвела на меня большого впечатления. Много кто предрекал, что земная музыка – временное явление, и много кто был уже много раз не прав по этому поводу. Теперь и Сэнто ГИГА присоединился к их числу.
– С чего ты взял, что музыка прекратится? – спросил я его, глядя, как над нами проносится небольшая флотилия рабочих в тяжелых скафандрах.
– Когда радиостанция, чье имя я взял, перестала вещать на Земле, мне пришлось тяжело. Ты наверняка об этом знаешь. Когда я говорю «тяжело», я имею в виду почти полное разрушение психологической целостности. Я превратился в газовое облако, в остаток сверхновой, в остывающую туманность, в затихающий фортепианный аккорд. Аккорд.
Тут я остановился. Сравнение с фортепианным аккордом почему-то задело меня за живое. Земная метафора сработала лучше, чем остальные. Перья у меня на загривке слегка зашевелились – вергилианский аналог земных мурашек. Сэнто ГИГА тоже остановил свой аквариум. Сквозь мутноватый РНК-бульон я видел только его пульсирующие красно-оранжевые узоры. Кайек явно ждал от меня какой-то реакции. Я понял это по тому, что он повторил последнее слово в предложении. То есть мысль его была завершенной.
– Я не догадывался, что тебе было настолько плохо. Но ты же вернулся. То есть, все наладилось? Ты нашел записи прошлых эфиров в Каскаде?
– Нет, – Хоог издал странный звук, похожий на щелчок лопающегося пузырька на поверхности коктейля бадибай-ы, – в Каскаде нет записей моих эфиров, я сам позаботился о том, чтобы их не было. Мне хотелось быть особенным. Особенным.
– Тебе это удалось. Но тогда откуда у тебя записи прошедших эфиров? И как ты не дал эфирам остаться в Каскаде?
– У меня есть друг. Мын. Это всё возможно благодаря ему. После того, как вещание Сэнто ГИГА на Земле прекратилось, я обратился к нему с необычной просьбой. Не совсем законной. Не совсем законной.
– Аха… – я выдохнул и опустил голову. Мне очень не хотелось слышать то, что Хоог собирался сказать дальше. Если слова «мын» и «незаконно» встречаются в одной истории, это довольно плохой знак. – Только не говори, что твой друг способен перехватывать сознание. Я не хочу иметь с этим ничего общего.
– Ты угадал. Мой друг может перехватывать сознания. Я считаю, что он один из лучших. Он ни разу не попадался и ни разу не всплывал в базах данных Основной Когорты. Его как будто не существует. Он находил копии прошедших эфиров Сэнто ГИГА на Земле и загружал их для меня в Каскад. Это опасное занятие. Но он всегда справлялся. Справлялся.
– Справлялся? То есть, в итоге он все-таки не справился? – мне очень, очень не нравилось, куда всё это шло.
– Он не справился, потому что Каскад вокруг Земли заблокирован. Он не смог отправить передачу и сообщил о блокировке только мне. А я – еще кое-кому. Кое-кому.
Всю прелесть общения с Сэнто ГИГА – одним из самых удивительных радио энтузиастов конгломерата Айх-Варап – постепенно начало смывать подступающим страхом. Мын, который умеет перехватывать сознания, – это не просто плохо. Это плохо в галактических масштабах. Среди цивилизаций Основной Когорты никто не против того, чтобы мыны пользовались своими способностями для безобидных погружений в кого угодно. Ну, ладно, не в кого угодно. Те, кому нужна секретность, защищают себя от погружений, для этого есть множество способов. Это не слишком сложно. А вот перехват сознания и подчинение себе тел других живых существ мынам запрещены. И это при том, что мынов, которые могли бы перехватывать сознания, не так уж много. За всю мою жизнь я слышал только об одном случае перехвата, и он был полумифический, больше похожий на орбитально-городскую легенду. Раньше такое случалось гораздо чаще. И вот теперь Сэнто ГИГА прямым текстом признается, что знаком с мыном, который не только может нарушать один из самых строгих законов конгломерата Айх-Варап, но и делает это регулярно. По его – Сэнто ГИГА – заказу. Я сглотнул нервный комок в горле и осмотрелся. Сновавшим туда-сюда белковым рабочим в неуклюжих скафандрах было не до нас. Белковыми они назывались просто потому, что были живыми существами, а не механизмами.
– Ты же знаешь, что это незаконно. И понимаешь, что мы на Псай, которая слышит вообще всё, что на ней происходит?
Кайек только неопределенно хмыкнул и направил свой аквариум дальше по каньону. Справа впереди маячила особенно крупная входная шахта, в которую сплошным потоком влетали рабочие. Такой же плотный поток вырывался из шахты наружу.
– Я знаю, что Псай знает, о чем мы с тобой говорим. Позволь тебе кое-что показать. Нам вон туда. Вон туда.
Хоог ускорился и остановился только когда добрался до входа в шахту на металлическом склоне каньона. Я подошел, инстинктивно пригибаясь – мне казалось, что если этого не сделать, то рабочие обязательно заденут мою гудящую от волнения голову – и заглянул в шахту. На другом конце широкого короткого тоннеля находилась пещера отдыха, на общегалактическом каунх энва – место, где рабочие спали и проводили свободное время. Это огромная полая сфера, стены которой сплошь покрыты круглыми отверстиями – индивидуальными спальными отсеками. Рядом с каждым отсеком на стене крепился скафандр рабочего. Приглядевшись, можно было заметить, как в темноте крохотных ячеек ворочались и копошились живые существа – привлеченные возможностью поработать на орбитальный город представители цивилизаций Младшей Когорты. Так назывались миры, которые еще не нашли входа в Каскад и лишь недавно научились путешествовать между звездами. Самые юные представители галактического сообщества, стремящиеся однажды войти в Основную Когорту и получить возможность тусоваться с остальными ребятами в прокачанных кроссовках.
Сонных ячеек в каунх-энва были многие тысячи. Но мое внимание быстро переключилось на происходящее в самом центре гигантской жилой сферы. Я услышал происходящее быстрее, чем увидел и понял, что происходит. Тысячи голосов сливались в один неразборчивый сперва гул. Но если прислушаться, в нем можно было различить кое-что неожиданное. Мотив земной песни. В самом центре каунх энва находился крупный передатчик с несколькими мощными усилителями, которые наполняли все пространство пещеры музыкой. Эту песню передавала одна из любительских радиостанций конгломерата Айх-Варап, а собравшиеся вокруг рабочие, открыв щитки скафандров, подпевали музыке голосами десятков цивилизаций.
– Они поют? – мой вопрос тут же показался мне идиотским. Потому что, да, вот они поют, прямо передо мной. Пришлось тут же исправляться. – В смысле, я вижу, что они поют. Но это как-то странно.
– Странно не это, Ксандар Бо. Странно то, что им больше не нужен эйнунтац. Они постепенно заменили его музыкой. Музыкой.
Я не мог разобрать, что именно пели рабочие в каунх-энва, но пульсирующий четвертями ритм и щекотное цыканье шестнадцатых выдавали какой-то хаус. Белковые рабочие подсели на земную музыку.
– Белковые рабочие подсели на музыку. – повторил я вслух.
– А без постоянного непрерывного обслуживания Псай не может существовать. То есть, если музыка перестанет звучать…
– Псай может пострадать, – я не дал Хоог-Дайе закончить фразу, чем заметно его фрустрировал. Ему пришлось договорить после меня.
– …то Псай может быть нанесен значительный урон. Не перебивай меня, пожалуйста, больше. Больше.
Музыка внутри каунх-энва сменилась, теперь звучал какой-то очень энергичный, даже агрессивный трек, который можно было классифицировать как английский панк. Рабочие внутри сонной сферы заволновались и образовали тугое кольцо вокруг усилителей, а затем начали двигаться по кругу с такой скоростью, что вскоре стало трудно различать отдельных персонажей во всеобщем потоке.
– Как это могло произойти? В смысле, это же не могло произойти за один день. Псай ничего не замечала? Сомневаюсь… – как только я закончил говорить, у меня в голове зазвучал голос орбитального города.
– И правильно делаешь. – Псай явно улыбалась. – Перевести рабочих с милкшейка на музыку – моя идея. Музыка экономнее. А выключение Каскада вокруг Земли – не просто событие из ряда вон. Это аномалия, выходящая за рамки доступных предположений. На такое способен только кто-то из цивилизаций Основной Когорты.
– Может, кто-то из эмпатов? Вату? – предположил я.
– У них есть подобный опыт. – отозвался Хоог-Дайа. – И мотив. Мотив.
Белковые рабочие внутри канух-энва закончили свой панк-хоровод, теперь звучал какой-то типичный сити-поп из земной страны под названием Япония. Я обратил внимание, что рабочие вокруг усилителей постоянно сменяли друг друга. Те, кто уходили от источника музыки, вылетали из каунх-энва, видимо, готовые исполнять свои обязанности.
– Если музыка прекратится, я не смогу быстро перевести рабочих обратно на милкшейк. Это займёт время, потребуется сменить всех рабочих. Слишком сложно, но не невозможно. Потребуется переходный период. – голос Псай не выражал тревоги, хотя стоило бы. – И за это время мне будет нанесен значительный урон. Так что, если Каскад вокруг Земли не разблокировать, у меня начнутся неприятности.
– Все понятно, – произнес я, хотя на самом деле мне было понятно далеко не всё. Поэтому я задал вопрос. – Так зачем вы мне это все рассказываете? Дайте угадаю: вам нужна музыка из моей коллекции!
Сэнто ГИГА издал звук, который можно было бы истолковать как вздох, но я бы не взялся с уверенностью это утверждать.
– На музыке из твоей коллекции я смогла бы продержаться совсем не долго. К тому же у меня все-таки есть небольшие запасы. У нашей группы гораздо более интересное предложение. Мы хотим, чтобы ты отправился на Землю и узнал, почему заблокирован Каскад.
Когда молодая цивилизация начинает осваивать космос, она запускает на низкую орбиту множество аппаратов. Сперва это спутники, потом первые космические станции. Это очень ответственный этап для любой планеты, потому что именно на нем все может пойти не так. Если несколько спутников или отработанных ступеней ракет столкнутся на орбите, появится облако обломков, которое затем столкнется с другими спутниками, после чего появится облако обломков, которое столкнется с другими спутниками… ну вы поняли. В конце концов космического мусора на орбите станет так много, что ни один аппарат больше не сможет взлететь с планеты: он столкнется с каким-нибудь болтом или куском обшивки, и мусора станет еще больше. Земляне называют это «эффектом Кесслера». После слов Псай о путешествии на Землю в моих мыслях случился именно этот эффект. Сперва столкнулось только две мысли: «отправиться на Землю» и «узнать, почему заблокирован Каскад», а потом их обломки столкнулись с другими мыслями и идеями, обстоятельствами, а также законами и, например, с чувством самосохранения. В итоге образовавшееся облако обломков мыслей полностью парализовало мой мозг. Думать стало невозможно, поэтому я просто уставился на горизонт. Возможно, у меня даже глупо приоткрылся клюв, но это неточно.
Я не знаю, сколько я так простоял, но это было приятное забытье. Никаких мыслей, только звенящая пустота, в которую время от времени врывались вспышки звуков, которые мне удавалось успешно игнорировать. Как же хорошо было вот так просто стоять и смотреть на горизонт, где в сереющей дымке возвышались угловатые башни технических построек, и совсем не думать о том, что самый старый орбитальный город во всем Конгломерате и легендарный диджей просят меня отправиться на Землю.
– Тебе необязательно отвечать прямо сейчас. – произнес Сэнто ГИГА. – Мы понимаем, что это очень необычная просьба. Просьба.
У слова «необычная» оказались слишком острые края, которые безжалостно прокололи пузырь моего сознания и все, что в нем скопилось за прошедшие мгновения, хлынуло наружу.
– Необычная? Ты называешь это «необычной просьбой»? Серьезно? Как я, по-твоему, должен это сделать? Это незаконно! И невозможно! И что я, кстати, за это получу?
– Ты аэль, для тебя в Каскаде нет преград. – Псай говорила совершенно спокойно и терпеливо, словно объясняла ребенку, как испаряются черные дыры. – Это не совсем законно, да, ты прав, но зато ты сможешь забрать с Земли столько музыки, сколько захочешь. Я не предлагаю тебе награду напрямую, потому что не хочу иметь формального отношения к этому проекту. Свою награду ты сможешь собрать сам.
– Что значит, не хочешь иметь формального отношения к проекту?
– Мы все не хотим иметь к нему прямого отношения, – подхватил Сэнто ГИГА. – Новость о блокировке Каскада каким-то образом дошла до Звездного Вече, запущено официальное расследование. Им явно не стоит знать, что мы узнали о блокировке первыми, это вызовет массу ненужных вопросов. А еще мы предполагаем, что они решат эту проблему своим обычным способом: введут войска. Поэтому времени не очень много. Не очень много.
– Так, стоп. Всё, хватит. Слишком большое количество информации за единицу времени. – я пошел дальше по металлическому каньону в сторону горизонта. На самом деле мне хотелось побежать, потом взлететь и не оглядываться, но я прекрасно понимал, что бежать тут некуда. Да и убежать от орбитального города, находясь на его территории, невозможно. Оставалось просто идти вперед, надеясь, что наличие хотя бы такой динамики поможет сбившимся в напуганную стаю мыслям встать в ряд и рассчитаться на «рациональный»-«эмоциональный».
Сэнто ГИГА догнал меня и полетел рядом слева. В металлической поверхности каньона открылось небольшое углубление, из которого взлетел автономник и пристроился справа от меня. Это было одно из миллиардов воплощений Псай.
– Я решила, что так тебе будет спокойнее и проще со мной разговаривать. У тебя в голове сейчас должно быть и так очень шумно, так что мой голос там был явно лишний.
Когда искусственный интеллект демонстрирует чудеса проницательности, первой реакцией разумных существ всегда бывает ужас. Вслед за ним приходит восторг, и потом наконец – логичное смирение: обладающий бесконечными вычислительными мощностями разум с таким же бесконечным количеством данных понимает всё. Удивляться нечему.
Некоторое время шли молча. Над нами продолжали сновать туда-сюда вездесущие скафандры с белковыми рабочими внутри, из многих доносились приглушенные звуки земной музыки: видимо, определенные модели теперь оснащались портативными ретрансляторами. Я попытался прикинуть, сколько нам понадобится времени, чтобы обойти Псай по экватору, но не смог, поэтому решил наконец-то что-нибудь сказать.
– У меня столько вопросов. Не знаю, с чего начать.
– Давай попробуем с начала. С начала, – сказал Сэнто ГИГА.
– Хорошо. Вы хотите, чтобы я отправился на Землю и выяснил, кто заблокировал Каскад. Вы хотите, чтобы это сделал я, потому что я аэль и для меня техническая блокировка Каскада не является проблемой. А еще я смогу сделать это незаметно для Звездного Вече, и если все получится, и мы узнаем, кто стоит за блокировкой, возможно, мы сможем как-то на это повлиять. А я по пути смогу набрать достаточно музыки, чтобы купить собственную станцию, потому что просто так вы мне ее дать не можете, потому что это засветит вашу причастность. Как-то так, да?
– В общих чертах все верно, – согласилась Псай. Автономник вылетел вперед и повернулся ко мне той частью, которую можно было бы назвать лицом. – При этом тебе нужно лишь узнать причину блокировки Каскада. Влиять на нее не нужно, с этим разберемся мы сами. Для тебя это практически отпуск, после которого ты станешь очень богат. Особенно, если Каскад так и останется заблокированным.
Внезапное осознание вспыхнуло у меня в голове так ярко, что я зажмурился.
– Погодите, раз Каскад вокруг Земли заблокирован, и музыка скоро станет недоступна, мои записи резко подорожают.
– Кват тебя побери, Ксандар, ты правда… – начал было Сэнто ГИГА, но я не дал ему договорить.
– Знаете, что, почему бы вам самим на Землю не полететь? Или найти кого-нибудь еще. У вас ведь даже есть мын-перехватчик, почему бы ему не заняться этим? Моя коллекция теперь стоит значительно больше, и я наконец-то смогу получить свою станцию! Спасибо за информацию. Я пошел! Где тут выход? – Меня переполняла смесь радости, возбуждения и страха. Неужели я правда смогу купить станцию? Неужели все было не зря, и моя коллекция действительно принесет желанный результат? – Хотя… мне еще нужно получить пластинку Элвиса.
– …настолько жадный? Жадный. – Сэнто ГИГА с явным облегчением смог наконец-то закончить свою фразу.
– Забрать пластинку Элвиса – хорошая мысль, – промурлыкала Псай, – Она тебе очень пригодится. С ней ты сможешь купить станцию побольше. К тому же тебя в любом случае пригласили на корабль Ана вне зависимости от твоего ответа на нашу просьбу. И не торопись с ответом. Возьми немного времени, подумай, взвесь все за и против. Ведь денег от продажи твоей драгоценной коллекции хватит на первый взнос, но чем ты будешь платить остальную сумму?
– Договорились. Я подумаю. Только сперва ответь на один вопрос: почему вы решили все это рассказать мне именно здесь? Что, других, более приличных мест не нашлось?
– Знаешь, Ксандар, если ты думаешь, что все важные разговоры происходят в каких-то важных местах, то подумай еще раз. Не место делает разговор важным. Наоборот. А еще мне просто нравится гулять с тобой по техническим этажам, потому что здесь фантастическая акустика.
В следующий миг из небольших отверстий со всех сторон стали появляться маленькие автономники. Их были тысячи, десятки тысяч. Они поднялись в воздух совершенно беззвучно, как блестящие капли металлического облака, и окружили нас со всех сторон. Прежде, чем я успел спросить, что происходит, на нас из всех устройств одновременно полилась земная музыка. Это была Help в исполнении The Beatles. И поскольку я не умею ни петь, ни играть на музыкальных инструментах, я отчаянно захотел открыть над собою зонтик. Обычный земной зонтик.
Poolside & Fatnotronic
Espera Pra Ver
Вторая причина – мьюзак. Это музыка, которую на Земле специально используют для того, чтобы придать некоторым общественным пространствам, а лифт – это общественное пространство, – особую атмосферу. Я впервые услышал про мьюзак от знакомого в Плане Гилля, а потом эта разновидность музыки начала появляться и в Конгломерате Айх-Варап. Например, Псай в восторге от того, что у нее в космических лифтах тихонько играет какой-нибудь незамысловатый джаз или лаунж, мягкий, как маховые перья фатверандиада. Пляжи ее брата Шлая тоже встречают посетителей специально спроектированным на Земле звуковым ландшафтом, но его подбором и организацией вещания занимается особый алгоритм, а не сам орбитальный город, потому что он мертв. Интересно, скучает ли Псай по нему?
Мьюзак придавал подъему на орбитальном лифте настроение теплого прощания с намеком на обязательное возвращение. Без звукового сопровождения этот процесс больше напоминал бы завершающую стадию пищеварения, когда отходы жизнедеятельности надо извергнуть в холодный мрак бесконечного космоса и навсегда о них забыть. И хотя путь от поверхности до орбиты занимал около двух земных часов – неприлично долго по меркам цивилизаций Основной Когорты – я по-настоящему наслаждался этим временем. Потому что мы и правда летаем слишком быстро и любое путешествие для нас – мгновение. А на Земле есть традиция включать музыку, когда перемещаешься из одной точки пространства в другую. Потому что музыка – лучший попутчик. Она рассказывает истории и не задает вопросов. А если и задает, то не ждет немедленного ответа. Она всегда отлично вписывается в путешествие и ее в любой момент можно попросить помолчать. Музыка – это универсальный миф. В ней можно найти все что угодно, если достаточно долго искать. И сейчас, прощаясь с Псай, я наслаждался еще одним великолепным мифом с планеты Земля.
– Я вижу, что ты получаешь удовольствие от этого путешествия. – Сэнто ГИГА незаметно подплыл ко мне со спины и заговорил внезапно, но его голос в принципе не способен никого напугать. – Что радует тебя больше всего? Больше всего.
– Я очень люблю мьюзак, – я показал пальцем в потолок. – Звучит, как ласковое прощание.
– Что это за исполнитель? Я никогда не слышал его. Его.
– Без понятия, я не знаю имени этой музыки. Но она мне нравится. Это как увидеть в толпе орбитального города сигурнианку, которая тебе улыбается.
– Улыбка сигурнианки – странное зрелище. Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Сказать.
Со всем многообразием видов и психических матриц в Конгломерате Айх-Варап довольно сложно найти единомышленника, который сможет не только понять твои метафоры, но и почувствовать их. Кайеки при улыбке не открывают рот. Физиология не позволяет. А сигурниане при улыбке рот открывают, а иногда не открывают, но могут и открывать, если захотят, хотя и не обязаны. И эта принципиальная двоичная разница кажется каейкам противоестественной. Это сложно объяснить землянину, но можно попробовать. Когда ты выражаешь согласие, ты киваешь. А теперь представь, что есть люди, которые при кивке резко поднимают обе руки вверх. Вот что такое улыбка с открытым ртом для кайека.
– А еще мне нравится покидать Псай. Каждый раз чувствую, что я преодолел какое-то притяжение, с которым другие не могут справиться. Сюда все так сильно стремятся попасть, а я могу просто уехать.
– Ты считаешь себя особенным. Особенным.
– Разве что самую малость.
– Этого достаточно. Когда мы чувствуем себя особенными, мы становимся сильнее и слабее одновременно. Сильнее, потому что чувствуем, что можем все. Слабее, потому что ложность этого убеждения способна нас покалечить. Ведь разве может кто-то особенный не справиться с чем-нибудь вроде покупки собственной станции? Может быть, этот кто-то не такой уж особенный? Особенный.
– Может быть. Скорее всего, ты прав, Хоог. – меня не обидели слова Сэнто ГИГА. Скорее, наоборот. Чувствовать себя особенным мне не хотелось. С особенными происходят особенные вещи. А мне хотелось довольно обычных.
