Невеста безумного тирана: Спасти злодея (книга 3)

Глава 1

Элара Валериус

Когда я очнулась, стояла глухая ночь.

Пурпурный полумрак, шёлковый балдахин и зажжённые фигурные свечи, представшие перед глазами, заставили меня на мгновение растеряться. Если бы не аккуратно перевязанная рана от стрелы на руке, которая всё ещё тупо ныла, я могла бы подумать, что до сих пор заперта в кошмарном сне из своей прошлой жизни. Похоже, действие яда, наконец, ослабло, и мои мысли прояснились, став на редкость отчётливыми.

Слегка повернув голову, я увидела Каллума. Он сменил своё привычное тёмное военное облачение на струящиеся белоснежные одежды и теперь сидел в кресле у постели, скрестив ноги и подперев рукой висок. Я так привыкла видеть его облачённым в доспехи и источающим смертоносную угрозу, что эта внезапная смена стиля лишила меня дара речи. В белых шелках он казался прекрасным, но опасным горным божеством, сошедшим со старинного полотна. Свет свечи мягко очерчивал его безупречный, словно вырезанный из холодного мрамора профиль: прямую линию носа и бледные, плотно сжатые губы. Густые ресницы были опущены, скрывая те самые леденящие, подобные морозному инею глаза, что удивительным образом смягчало весь его пугающий облик.

Воспоминания, предшествовавшие беспамятству, медленно возвращались. Я помнила, как в полубреду шептала ему какие-то безумные, отчаянные вещи, и помнила, как его глаза тогда вспыхнули жутким тёмно-красным огнём. Неужели этот будущий палач Империи всё это время сидел подле меня, охраняя мой сон? Сердце сладко сжалось, а взгляд невольно потеплел.

Но стоило мне задержать на нём взор чуть дольше, как его красивые губы дрогнули, и он медленно произнёс: — Если у моей госпожи нашлись силы тайно разглядывать меня, значит, её выздоровление идёт полным ходом.

С этими словами Каллум открыл глаза, явив взору два омута, которые были чернее самой безлунной ночи. Я порой всерьёз подозревала, что у этого человека есть третий глаз на затылке.

Превозмогая слабость, я приподнялась на постели и, испуганно оглядевшись по сторонам, тихо спросила: — Где мы?

— В борделе, — невозмутимо отозвался Каллум.

Я растерянно моргала, пока одеяло медленно соскальзывало с моей груди, обнажая почти прозрачную нижнюю сорочку из тончайшего шёлка. Я подняла глаза вверх: алый балдахин над головой был дерзко украшен искусной вышивкой, изображающей переплетённые тела обнажённых мужчины и женщины в весьма откровенных позах…

Я поспешно отвернулась, но моя минутная паника не укрылась от проницательного взгляда Каллума. Он иронично изогнул бровь: — Хотя здешние убранства несколько… смелы, уверяю, постель абсолютно чистая.

— Тогда эта одежда… Кто её?..

— Одежду, разумеется, сменил вам я, моя госпожа, — уголки его губ скользнули вверх в едва заметной, дразнящей усмешке. — Чужие руки слишком грязны и недостойны того, чтобы служить моей госпоже и касаться её тела.

Я замерла, не зная, как реагировать. Это было не столько замешательство, сколько абсолютное потрясение. Я просто не могла уложить в голове: с какими мыслями Каллум Рейн — человек, который в будущем безжалостно растопчет этот мир, — сейчас собственноручно распускал завязки моих одежд, бережно переодевая меня, словно хрупкую фарфоровую куклу? Прежде он никогда не опускался до подобного служения.

Тонкая ткань сорочки на мне будто мгновенно раскалилась, обжигая кожу.

— Оу… — едва выдавила я, пряча пылающие щёки. — Спасибо.

Попытавшись устроиться удобнее, я неловко шевельнула раненой рукой, и из горла вырвался тихий стон боли. Каллум тут же нахмурился. Сбросив напускную холодность, он резко поднялся, взял расшитую подушку и бережно подложил её мне под поясницу, помогая опереться. Затем он стремительно развернулся, приоткрыл дверь и негромко отдал короткие указания кому-то, кто преданно дожидался снаружи.

***

Каллум Рейн

Когда я вернулся в комнату с пиалой дымящегося лекарства, она не спала. Наоборот, эта несносная девчонка, нахмурившись, упрямо ползала на коленях по постели, явно что-то отчаянно выискивая.

Мой взгляд помимо воли скользнул по её рассыпавшимся шёлковым чёрным волосам, спускающимся к тонкому, изящному изгибу талии. Под прозрачным шёлком сорочки её тело казалось слишком хрупким, беззащитным — и это будило во мне привычное, тёмное желание подчинять. Я подошёл ближе и без лишних церемоний надавил ладонью ей на спину, заставляя сесть как положено. Слишком слаба, чтобы устраивать здесь обыск со свежей раной.

— Что ищет моя госпожа? — мой голос прозвучал холодно, без малейшего намёка на заботу.

Судорожно вцепившись в одеяло и явно превозмогая боль, Элара подняла на меня свои ясные глаза и зажестикулировала, показывая пальцами размер: — Где мой камень? Тот, что лежал в сандаловой шкатулке... кусок чёрного обсидиана.

Чёрный обсидиан. Какая глупость. Какая «бесценная» вещь могла заставить её так отчаянно цепляться за жизнь, когда она тонула, захлёбываясь водой, но упрямо прижимала эту проклятую шкатулку к груди? Ради кого она так старалась? Ради этого смазливого сына канцлера, Адриана Августа?

Мысль о том, что она хранит в сердце кого-то другого, уколола меня ледяной иглой. Я медленно помешивал лекарство фарфоровой ложкой, слушая, как она со звоном ударяется о края пиалы. Внутри меня закипала привычная, удушающая злость. Я посмотрел на неё своими абсолютно пустыми глазами и равнодушно солгал: — Потерялся.

Мне хотелось увидеть её разочарование, сломать её надежду. Элара тихо, сокрушённо вздохнула. В её глазах отразилось такое неподдельное, искреннее сожаление, что я невольно замер.

— Ах… — сорвалось с её бледных губ. — Как жаль. Этот обсидиан… я собиралась подарить тебе.

Ложка в моих пальцах застыла. Весь мой цинизм, вся моя выверенная, холодная жестокость в одно мгновение рассыпались в прах от этих тихих слов. Девчонка, чью жизнь я держал в руках, рисковала собой ради подарка… мне? Чудовищу, у которого никогда не было ничего своего, кроме этой всепоглощающей тьмы.

— Впрочем, это не имеет значения, — её голос прозвучал удивительно легко, возвращая меня в реальность. — В следующий раз я подарю тебе кое-что гораздо лучше.

Выжить после нападения и смертоносного яда — само по себе было величайшим благословением, и Элара, вопреки моим ожиданиям, не собиралась долго сокрушаться о потерянном сокровище. Она перевела взгляд на пиалу с тёмно-коричневым, пугающе горьким лекарством в моих руках, едва заметно сглотнула и наконец робко протянула свою здоровую правую руку.

— Позволь, я выпью сама, — послушно прошептала она, ожидая от меня привычной покорности слуги.

Я замер, глядя на её раскрытую ладонь. Тонкие, изящные пальцы девчонки были ослепительно белыми. В неровном, тёплом сиянии свечей её безупречная кожа отливала нежным, полупрозрачным блеском, какой бывает только у самого редкого, благородного нефрита.

Я едва заметно приподнял бровь, и внутри меня разлилось тёмное, собственническое торжество. Зачем мне безжизненный кусок камня из утонувшей шкатулки? Разве самый лучший, самый чистый и драгоценный камень во всей Империи не сидел прямо сейчас передо мной, послушно глядя мне в глаза?

Нагло проигнорировав её протянутую руку, я даже не шелохнулся, заставляя её ладонь беспомощно застыть в воздухе. Вместо этого я методично зачерпнул ложкой тёмное варево, слегка подул на него, остужая, и поднёс прямо к её бледным губам.

Она должна понять раз и навсегда: в этой жизни правила диктую я. И из моих рук она примет всё, что я пожелаю ей дать — будь то спасительное лекарство, изящная золотая цепь или смертельный яд.

***

Элара Валериус

Я удивлённо моргнула, а затем слабо улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе: — Здесь никого нет, Ваше Высочество. Тебе ни к чему разыгрывать эту сцену заботливого слуги.

Каллум вскинул взгляд, его тёмные глаза опасно блеснули в полумраке комнаты. Словно вспомнив о чём-то, он медленно кивнул: — Ах, я и забыл. Моей госпоже не нравится, когда я кормлю её с рук. Что ж, тогда стоит сменить способ.

С этими словами он картинно отвёл фарфоровую ложку назад и поднёс её к собственным губам. Этот мерзавец намеренно извратил мой смысл, заставив меня почувствовать себя абсолютно беспомощной! Превозмогая слабость, я подалась вперёд и буквально выхватила губами ложку из его руки, торопливо сглатывая горькое варево. Из-за того, что моё внезапное движение было слишком поспешным, я поперхнулась. Несколько капель лекарства сорвались с моих губ и упали прямо на белоснежные полы его нового одеяния, расплывшись двумя грязно-коричневыми влажными пятнами.

В самой глубине непроницаемо-тёмных глаз Каллума пронеслась едва заметная рябь. Он медленно поднял руку и краем своего широкого шёлкового рукава коснулся моих губ, стирая влагу.

— Постой, ты же испачкаешь одежду…, — сокрушённо попыталась отстраниться я.

Но стоило мне увидеть, как мгновенно потемнел и сузился его взгляд, как я послушно замерла, не смея пошевелиться. От него веяло удушающей, гипнотической силой. Каллум неторопливо, почти ласково очертил контур моих губ шёлком.

— Губы моей госпожи не могут быть грязными, — небрежно бросил он.

Я похолодела под этим пристальным взором.

Закончив, он как ни в чём не бывало продолжил кормить меня, зачерпывая ложку за ложкой.

Я смотрела на Каллума так, словно видела его впервые в жизни. Забыв обо всём, я не мигая разглядывала его безупречное лицо, начисто потеряв ощущение невыносимой горечи на языке. Я с детства терпеть не могла горькие снадобья — обычно зажимала нос и выпивала всё одним махом. Но сейчас, когда этот будущий палач Остерии кормил меня с ложечки, это казалось... терпимым. Было ли это иллюзией, рождённой лихорадкой, или нет, но в это мгновение его нрав казался неестественно, пугающе покладистым. Однако я слишком хорошо помнила его скрытную, извращённую натуру: чем безмятежнее он выглядел снаружи, тем более жуткая, неуправляемая буря бушевала у него внутри. Меня сковал подсознательный страх — что именно он сейчас так отчаянно подавляет, пряча за этой маской?

Пока я терзалась этими долгими расспросами самой себя, Каллум, неверно истолковав моё затянувшееся молчание, решил, что я просто страдаю от невыносимой горечи. Он потянулся к небольшому блюдцу на столике, взял засахаренное цукатное сердце и осторожно вложил его между моих губ. Я оцепенела, удерживая лакомство во рту. Ощущение невероятной сладости мгновенно растеклось по языку, проникая в самую глубину истосковавшегося по теплу сердца. Обхватив руками колени и позволив тяжёлым прядям волос упасть на плечи, я затихла, заворожённо смакуя эту редкую, украденную у жестокой судьбы минуту покоя.

— Ты знаешь, кто подослал убийц? — негромко спросил Каллум, доставая платок и неторопливо стирая липкий сахар со своих длинных пальцев.

Его голос мгновенно вернул меня в суровую реальность. Я мысленно вернулась к нападению на мосту. Те переодетые наёмники... они ведь пристально следили именно за нашей повозкой. И когда завязалась бойня, их предводитель на секунду замешкался, увидев меня и Сесилию.

— Мы ехали в официальном выездном экипаже моего брата Юлиана. Наёмники наверняка приняли нас за него, — обдумав это, тихо произнесла я. — У Юлиана много недоброжелателей при дворе, они боятся его влияния. Но тех, кто способен нанять первоклассных убийц для столь дерзкой атаки прямо посреди Остерхольда, можно пересчитать по пальцам.

Кто бы ни стоял за этим, они явно заручились поддержкой на самом верху Империи. Каллум тихо, вкрадчиво усмехнулся — должно быть, остался доволен тем, что я не совсем глупа. Он небрежно бросил испачканный платок на стол и опустил веки: — Сейчас три часа утра. Тебе нужно поспать ещё.

Я качнула головой, пытаясь отогнать остатки тревоги.

— Я только что пришла в себя, совсем не хочется спать.

— Чтобы полностью вывести яд, нужен покой. В отваре были успокаивающие травы.

Каллум подался вперёд. Его прохладная ладонь мягко опустилась на моё лицо, полностью закрывая мне обзор. Его глубокий, бархатный голос прозвучал прямо над ухом, заставляя подчиниться: — Закрой глаза.

Оказавшись в абсолютной темноте, я почувствовала, как мои ресницы испуганно и часто затрепетали, задевая его кожу. Но тепло его руки и действие сонных трав сделали своё дело — навалилась непреодолимая, сладкая дремота. Я медленно закрыла глаза, погружаясь в глубокий сон без тревог, чувствуя, как моё дыхание становится ровным.

***

Каллум Рейн

Я ждал, пока её дыхание не стало совершенно глубоким и ровным. Только когда её длинные ресницы окончательно перестали испуганно дрожать под моей ладонью, я медленно убрал руку. Она уснула. Моя хрупкая, наивная госпожа, так отчаянно пытающаяся привить чудовищу милосердие... Я осторожно подоткнул край её одеяла, оберегая то единственное тепло, к которому мне теперь дозволено прикасаться.

Но едва я переступил порог этой наполненной уютным, тёплым светом комнаты, как выражение моего лица мгновенно изменилось. Вся напускная мягкость испарилась, словно её никогда и не было, уступив место леденящей, мертвенной стуже. Мой истинный лик вернулся ко мне вместе с привычной темнотой. Настоящий я не умеет прощать.

Сиреневый туман во дворе рассеялся, луна и звёзды трусливо скрылись за тучами, словно предчувствуя грядущую расправу. В этой безмолвной, густой ночной тьме у подножия лестницы меня уже преданно ждал Ирэ со своими людьми. Они замерли, беззвучно преклонив колени прямо на холодные камни, не смея поднять на меня глаз. Они дышать боялись, ожидая безжалостного, кровавого приказа своего истинного господина. Те твари, что посмели ранить мою Элару отравленной стрелой, проклянут тот день, когда родились на свет. И весь Остерхольд содрогнётся от того, что я с ними сделаю.

***

Евнух Северус

В семь утра над Восточным Дворцом сгустился зловещий, тяжёлый туман.

Приближалось время, когда Кронпринц должен был отправиться в Зал Солнечного Трона для утреннего придворного приветствия, но Даэн Рейн даже не думал приводить себя в порядок. Он спустился со своего роскошного ложа в совершенно растрёпанной одежде и, тяжело дыша от клокочущей внутри ярости, принимался с остервенением крушить всё вокруг. Дорогие фарфоровые вазы и изящные безделушки с грохотом летели в стены, разлетаясь на мелкие, звенящие осколки.

— Бесполезные! Все вы — жалкие, ничтожные трусы! — орал он, и его лицо буквально багровело от прилившего гнева. — Перепутать девку! Провалить чистокровное убийство! Сколько раз это повторяется?! Зачем мне кормить и держать при себе этот бесполезный мусор?!

Я стоял чуть поодаль, сохраняя на лице маску идеальной, леденящей покорности, пока вокруг толпами падали на колени перепуганные служанки и безмолвные евнухи. Но среди этой дрожащей от страха массы не было видно тех, кто действительно должен был держать ответ — личной гвардии тайных убийц Восточного Дворца.

— Где Теневой Раб?! — взревел Даэн, выплёвывая имя предводителя своих скрытых клинков. Его налитые кровью глаза безумно метались по зале, пока наконец не остановились на мне. — Северус! Пошёл и немедленно привёл его ко мне! Семейство Валериусов — это корень всех наших бед, они явно сговариваются с моим Седьмым братом. Их нельзя оставлять в живых, они должны быть стёрты в порошок!

Я плавно склонился в безупречном, глубоком поклоне, тщательно скрывая тонкую, едва заметную усмешку презрения. Этот напыщенный дурак даже не понимал, насколько жалко и слепо выглядит в своём бессильном гневе.

— Будет исполнено, Ваше Высочество, — тихо ответил я и плавно отступил в тень, покидая покои.

Признаться, я глубоко презирал необходимость исполнять капризы и бегать на побегушках у Даэна, чьё высокомерие значительно превышало его реальные умственные способности. Но в этот раз мой холодный, аналитический расчёт подсказал: случилось нечто из ряда вон выходящее. Теневые стражи были порождением истинной тьмы, они годами безропотно исполняли самые грязные, неописуемые злодеяния для Восточного Дворца. И это был первый случай за всю мою службу, когда предрассветный час уже миновал, а Теневой Раб так и не явился с ночным докладом.

Провалили задание и трусливо сбежали?

Я мысленно отмахнулся от этой глупой мысли. Мой разум подсказывал иное. Эти убийцы были верными смертниками, которых Даэн лично отбирал, воспитывал и содержал на огромные средства на протяжении десяти лет. Их верность была абсолютной, выжженной на самом сердце. За столько лет Даэн сумел удержать власть во многом благодаря этой единственной силе, подчинявшейся только его тайному слову. Он дорожил ими больше, чем кем-либо. Из-за одной осечки они бы не предали.

Квартал Теневой Стражи был надёжно спрятан у Ворот Сияния, граничащих с покоями Восточного Дворца — всего в четверти часа ходьбы.

Когда мои носилки опустились на землю, я неторопливо вышел и направился к массивным дверям убежища. Шаг за шагом меня окутывало странное, липкое предчувствие. Мой изощрённый ум мгновенно зафиксировал аномалию: главные ворота квартала были плотно заперты, снаружи не дежурило ни одного часового, но воздух... воздух был насквозь пропитан тяжёлым, удушливым и невыносимо густым запахом свежей крови.

Последний раз мне доводилось чувствовать столь концентрированный аромат смерти пять или шесть лет назад, во время безжалостной чистки старой знати.

Мой взгляд мгновенно потемнел. Я тонко просчитал риски и сделал едва заметный жест рукой, приказывая своим личным гвардейцам обнажить клинки и занять круговую оборону. Затем я решительно положил ладонь на холодное дерево и с силой толкнул створку вперёд.

Дверь пронзительно заскрипела, и с верхней поперечной балки на каменный пол тяжело, липко потекла тёмно-красная струя багрянца.

Я поднял глаза. Первые холодные лучи просыпающегося рассвета лениво прорезали полумрак галереи, выхватывая из темноты истинный кошмар.

Более восьмидесяти окровавленных трупов элитных теневых стражей ровными, аккуратными рядами висели под сводами длинного коридора. Когда лёгкий предрассветный ветер проносился между колоннами, все эти мертвецы одновременно, плавно покачивались, описывая в воздухе жуткие, безмолвные круги.

Десять лет кропотливого, маниакального труда Восточного Дворца, вся тайная армия, на которую безоговорочно уповал Даэн Рейн, была безжалостно, безупречно забита и вырезана под корень всего за одну-единственную ночь. И в этой зловещей, пугающей аккуратности слишком отчётливо угадывался почерк того самого «слабого» чудовища.

***

Элара Валериус

Я проснулась от едва слышного, мерного плеска воды.

Должно быть, благодаря обезболивающему и успокаивающему действию снадобья, которое Каллум дал мне накануне вечером, я не чувствовала былой слабости. Напротив, в голове царила непривычная, звенящая ясность, а силы постепенно возвращались к телу.

За окном уже вовсю разгорелся новый день, заливая комнату ярким светом. У деревянной стойки для умывания спиной ко мне стоял Каллум Рейн. Его торс был обнажён, а в длинных, бледных пальцах он неторопливо выжимал белоснежное хлопковое полотенце. Прохладная чистая вода с тихим журчанием струилась сквозь его холодные, тонкие фаланги. Он мыл руки так исступлённо и методично, словно его ладони были осквернены какой-то невидимой, въевшейся в кожу грязью. Когда он прилагал усилия, сухожилия на тыльной стороне кистей и рельефные мышцы плеч натягивались, напоминая безупречную скульптуру, высеченную из леденящего нефрита. Его чёрные как смоль волосы были распущены, и от них исходил едва уловимый шлейф предрассветной влаги.

В этот момент меня пронзило внезапное осознание: за последние полгода Каллум перестал быть тем худым, измождённым парнем, которого я когда-то подобрала в грязи. Его тело обрело зрелую, сокрушительную силу из моей прошлой жизни. Каждая линия его мышц теперь дышала скрытой мощью, готовой в любой миг вырваться наружу смертоносным вихрем.

Неужели он только что вернулся со своего ночного побоища?

Пока я терялась в догадках, Каллум насухо вытер руки и небрежно набросил на плечи одеяние, снятое с деревянной вешалки. Это снова были белоснежные шелка, но скроенные немного иначе, чем те, что были на нём ночью.

— Вейн, — позвала я, приподнимаясь на постели. Мой голос после долгого сна звучал слегка хрипло, но мягко. — Ты совсем не спал этой ночью? Куда ты уходил?

Каллум неторопливо затянул пояс на талии, выжал ещё одно чистое полотенце своими побелевшими от ледяной воды пальцами и подошёл к креслу у кровати. Вальяжно закинув ногу на ногу, он ровным, безмятежным тоном произнёс: — Зажигал лампы.

Я растерянно моргнула.

— Лампы?

— Я зажёг больше ста штук. Неописуемая красота, — он вкрадчиво, тихо усмехнулся и без лишних слов опустил прохладную влажную ткань прямо на моё заспанное лицо.

Я не стала расспрашивать дальше. Моё сердце пропустило удар, а по спине пробежал леденящий холод: я слишком прекрасно помнила из своей прошлой жизни, до перерождения, что именно означали эти «лампы» в устах будущего Безумного Регента. В тех жутких воспоминаниях, от которых я так отчаянно пыталась спасти свою семью, Каллум обожал превращать тела врагов в закрученные белые коконы, подвешивая их к потолку в знак своего безжалостного, кровавого триумфа. Его ночная месть наёмникам Восточного Дворца оказалась скорой, страшной и пугающе узнаваемой.

Подавив внутреннюю дрожь и убрав прохладное полотенце от лица, я послушно принялась обтирать щёки, возвращая себе маску абсолютного спокойствия. Заметив, что Каллум не отрываясь наблюдает за каждым моим движением, словно выискивая на моём лице проблески прежнего ужаса или отвращения, я на секунду задумалась, а затем мягко и открыто улыбнулась ему:

— Если тебе так нравятся лампы, то в ночь Праздника Влюблённых мы можем пойти к реке и вместе запустить фонарики желаний.

Уголки его глаз едва заметно приподнялись. Он наверняка ждал, что на моём лице отразится привычное отвращение, ужас или разочарование от его жестокости, но вместо этого получил лишь спокойное, тёплое принятие. Я сознательно использовала крупицы искренней доброты, чтобы попытаться растворить ту первородную злобу, что сжигала его изнутри. Каллум принял эту негласную игру, и его пальцы, до этого напряжённо постукивавшие по подлокотнику кресла, постепенно расслабились.

Действовать я могла лишь одной здоровой рукой, поэтому умывалась медленно и аккуратно. Белоснежная ткань шаг за шагом скользила по моему лицу, спускалась к линии челюсти и очерчивала шею, пока не остановилась у самой ключицы. Постукивание пальцев Каллума по дереву сделалось совсем редким. Его тяжёлый, потемневший взгляд замер в той же точке.

— Всё, я закончила, — я аккуратно сложила полотенце и оставила его на краю кровати.

Каллум ещё какое-то время безмолвно изучал меня, а затем подался вперёд и взял со стола небольшую глиняную баночку со снадобьем.

— Моей госпоже пора сменить повязку.

Я потянулась было, чтобы забрать лекарство, но Каллум плавно отвёл руку назад, продолжая медленно вращать баночку в ладони. Поняв, что он не сдвинется с места, и взглянув на труднодоступную рану на своём плече, я безмолвно признала его правоту. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы справиться со смущением, после чего я тихо прошептала: — Что ж.… тогда я доверяюсь тебе.

Я осторожно ослабила завязки своего платья. Помедлив, я потянула тонкую шёлковую сорочку вниз, оголяя руку до самого локтя.

***

Каллум Рейн

Она послушно потянула тонкую ткань сорочки вниз, обнажая руку до самого локтя. Моему взору открылось её хрупкое плечо, изящный изгиб ключицы и край абрикосово-розового шёлка с искусной вышивкой. Её кожа была ослепительно белой и нежной, словно первозданный нефрит, и оттого багровая, воспалённая рана от отравленной стрелы казалась уродливым, святотатственным клеймом. Кто-то посмел оставить след на том, что принадлежало мне. Одной этой мысли хватало, чтобы внутри меня вновь заворочалась тёмная, удушливая ярость, требующая чужой крови.

Я аккуратно поддел пальцами узел старой повязки. Мой голос против воли опустился до непривычно низкого, бархатного шёпота: — Потерпите, госпожа.

Марля намертво присохла к краям раны, напитавшись подсохшей кровью. Я потянул ткань, и Элара мгновенно сжалась, поджав колени к груди и уткнувшись в них подбородком. Она крепко зажмурилась, судорожно затаив дыхание. Эта её манера упрямо и беззвучно сносить страдания пробуждала во мне странное, тёмное любопытство — я хотел видеть её слабость, хотел, чтобы она полностью раскрывалась только передо мной, но в то же время её боль отзывалась во мне непривычным, глухим беспокойством.

Когда с повязкой было покончено, я зачерпнул подушечкой пальца немного прохладной мази из глиняной баночки. Мои прикосновения были медленными, точными, едва ощутимыми.

— Это снадобье ускоряет заживление и предотвращает появление рубцов. На теле моей госпожи не останется ни единого следа, — тихо приговаривал я, заставляя её вслушиваться в мой голос и отвлекаться от боли. Я не позволю никаким шрамам осквернить её совершенство.

Едкое лекарство мгновенно обожгло разорванную плоть. Всё её хрупкое тело натянулось, словно струна на лютне. В ложбинке между ключицами залёг глубокий, упрямый изгиб, а губы она сжала так сильно, словно поклялась не издать ни единого жалобного звука передо мной. Наблюдая за её несчастным видом и испуганно подрагивающими ресницами, я подался вперёд, сокращая расстояние между нами до минимума. Склонившись к самому плечу, я осторожно, невесомо подул на покрасневшую, пылающую рану, желая своим дыханием забрать этот жар себе.

***

Элара Валериус

От этого тёплого, трепетного прикосновения его дыхания по моей коже мгновенно пробежала сильная, чувствительная дрожь. Я резко вскинула голову. Его иссиня-чёрные пряди скользнули с плеча вперёд, коснувшись моих пальцев, которыми я опиралась на край постели.

— Больно? — негромко спросил он, вглядываясь в моё лицо.

Пытаясь справиться с этой странной, будоражащей нервы дрожью, я смущённо качнула головой и сипло выдохнула: — Щекотно.

Каллум, словно обнаружив какую-то невероятно забавную, только ему одному принадлежащую тайну, издал низкий, глухой смешок. Его повторный выдох скользнул по плечу, подобно мягкому птичьему перу, парадоксальным образом унимая жгучую боль от мази.

— Не смейся, — я сильнее вцепилась пальцами в одеяло, чувствуя, что его дразнящий вид слишком напоминает игру хищника с пойманной кошкой. — Неужели у тебя самого нет места, где ты боишься щекотки?

Сказав это, я тут же мысленно пожалела о своих словах. Я ведь прекрасно помнила по прошлой жизни: Каллум Рейн был лишён обычных человеческих слабостей. Он не боялся ни боли, ни щекотки, ни самой смерти.

Однако в ответ я услышала его тихий, вкрадчивый голос: — Вовсе нет. У меня тоже есть такое место.

От неожиданности я напрочь позабыла о ноющей ране и резко повернулась к нему. В моих глазах, наверно, отразилось искреннее сомнение: — И где же оно?

За две прожитые жизни я ни разу не слышала, чтобы у будущего Безумного Регента существовала хоть какая-то уязвимость. Каллум поднял свои обжигающе тёмные глаза, встречаясь со мной взглядом. Он методично, невероятно бережно завершил наложение чистой повязки, закрепил узел, а затем поднял свою ладонь, пахнущую горькими целебными травами, и нежно, едва ощутимо коснулся подушечкой пальца уголка моего глаза.

— Здесь, — выдохнул он, и его зрачки затопила бездонная тьма. — Стоит мне поймать твой упрямый, манящий взгляд... как моё сердце начинает невыносимо, отчаянно чесаться.

Я испуганно зажмурилась от этого интимного прикосновения, и его палец тут же исчез. Когда я снова открыла глаза, Каллум уже отстранился. Ошеломлённая, я медленно подняла руку и коснулась того самого места у ресниц, где всё ещё хранилось тепло его кожи.

В голове пульсировал лишь один безответный вопрос: коснуться глаза... что именно это пугающее чудовище пыталось мне сказать?

Глава 2

Даэн Рейн

Я мчался к Воротам Сияния так быстро, как только мог, но реальность оказалась страшнее любых моих предчувствий. Когда я ворвался под мрачные своды Квартала Теневой Стражи и вскинул голову, моё сердце просто перестало биться. По коже пробежал такой леденящий, первобытный ужас, что волосы на затылке встали дыбом, а тело мгновенно покрылось крупной, холодной дрожью.

Там, наверху, едва заметно качаясь на железных крюках от гуляющего сквозняка, висели они. Все сто человек. Вся моя элитная гвардия. Их безжизненные тела были с ног до головы наглухо обёрнуты в белоснежные полотнища и подвешены к самому потолку. В полумраке огромного зала эти длинные, бледные коконы выглядели как уродливые, кошмарные лампы, выстроенные чьей-то безжалостной рукой в идеальные, ровные ряды.

Ткань внизу уже насквозь пропиталась удушливой багровой влагой, и с каждого такого мёртвого «светильника» на каменный пол с тихим, сводящим с ума перестуком капала кровь. Сто капель одновременно, отмеряющих крах моей власти. Шок, сковавший горло, мгновенно перерос в удушающий, животный ужас от осознания, что это была не просто расправа — это было чьё-то изощрённое, безумное послание, призванное полностью сломать меня.

Этот страх шёл не от созерцания самой смерти. Нет, меня захлестнула дикая паника от осознания собственного бессилия перед лицом неведомой, сокрушительной силы, которая одним махом затмила мою собственную. Кронпринц без преданных клинков и тайной армии — это всего лишь пустая, жалкая марионетка на троне. Слишком лёгкая мишень. Красивый труп, который любой соперник может сбросить в канаву.

К тому же, я больше не единственный наследник великой династии Империи Остерия. Моё положение и без того шаталось, а теперь... теперь я остался абсолютно голым перед своими врагами.

В глазах потемнело. Я сделал шаг назад, но моя подошва предательски скользнула по вязкой, ещё тёплой крови, покрывавшей каменные плиты. Теряя равновесие, я позорно покачнулся и судорожно, мёртвой хваткой вцепился в воротник стоявшего рядом евнуха Северуса.

— Кто это сделал?! Что мне теперь делать?! — закричал я прямо в его бледное, непроницаемое лицо. Мои глаза налились багровой кровью, из них брызнули слёзы бессилия, ярости и унижения. — Ты ведь у нас самый умный, Северус! Ты обязан найти этого ублюдка! Немедленно! Найди его и разрежь на тысячи мелких кусков, сдери с него кожу живьём!

Северус даже не дрогнул. Он позволил мне сжимать кулаки на его шёлковом воротнике, застыв как каменное изваяние. Он смотрел сквозь меня, оставаясь абсолютно неподвижным и холодным.

В этой бесконечной, леденящей тишине двора до меня вдруг дошёл истинный масштаб катастрофы. Мои цепные псы, моя гордость и защита, взращиваемая целое десятилетие, были мертвы. И в этом дворцовом гадюшнике больше не осталось ни единой души, которая была бы по-настоящему преданна мне.

Северус с потрохами принадлежал Её Величеству. Могущественный род Августов был верен лишь легитимности Восточного Дворца как государственного института, но плевать хотел на меня, на Даэна Рейна.

Я медленно, безвольно разжал пальцы и отступил. Мои крылья подрезали, пёрышко за пёрышком, лишая малейшего шанса на взлёт. Всё, что мне оставалось в этот миг — это беспомощно выть на бледнеющее небо.

Северус методично разгладил складки на своём помятом вороте и произнёс ровным, бездушным тоном: — Её Величество желает, чтобы Ваше Высочество немедленно вернулись в Восточный Дворец и затаились. Не высовывайтесь.

Матушка... Ну конечно! У меня всё ещё осталась моя мать.

Мать не может не любить своё дитя. Каким бы жестоким ни был этот мир, Императрица-мать Беатрис ни за что не позволит лишить своего сына законного права на престол. Она найдёт выход. Она защитит меня.

Цепляясь за эту последнюю, спасительную иллюзию, я, совершенно разбитый и бледный, забрался в свои носилки и приказал гнать во Дворец Непорочной Луны.

***

В полумраке бокового зала царила удушающая атмосфера благовоний. Моя венценосная матушка безмолвно восседала на возвышении, погружённая в глубокую медитацию. Её глаза были плотно закрыты, а тонкие пальцы мерно перебирали костяные бусины вервицы, пока губы беззвучно шептали псалмы, обращённые к Богине Милосердия — Эларии.

Услышав мои торопливые шаги и звуки приветствия, она даже не удостоила меня взглядом. Её голос прозвучал подобно удару мокрого бича: — Разве Кронпринцу не было чётко велено оставаться в стенах Восточного Дворца?

— Матушка, умоляю, спаси своего сына! — весь мой монарший суверенитет испарился. Я рухнул перед ней на колени, как нашкодивший, перепуганный ребёнок, судорожно схватился за край её тяжёлого, расшитого золотом рукава, захлёбываясь слезами.

— О том, что произошло в Квартале Теневой Стражи, мне уже доложили, — сухо и размеренно произнесла Императрица, даже не прервав круговорот костяных бусин в своих пальцах. — Наследнику престола тайно содержать личную армию наёмных убийц — это само по себе тягчайшее табу, граничащее с изменой. Единственное, что ты должен сделать сейчас — это безупречно замести все следы, чтобы ни одна ищейка не нашла связи между мертвецами и Восточным Дворцом. А теперь возвращайся к себе. И не приходи ко мне с приветствиями в ближайшее время.

Эти слова обожгли меня изнутри. Моё эго, уязвлённое до предела, вспыхнуло ядовитой, неуправляемой обидой. Разум помутился от закипающего безумия, и я, потеряв всякий контроль над своим языком, выкрикнул: — Матушка! Я законный Кронпринц этой Империи, а не безликий узник! Посадить меня под замок в Восточном Дворце — это всё равно что объявить о моём низложении! Кругом только и твердят, лазутчики шепчут на каждом углу, будто ты мне не родная мать! Что ты просто пытаешься усыпить мою бдительность и избавиться от меня! Я никогда не верил этим грязным сплетням... Но теперь, когда весь мир ополчился против меня, ты просто сидишь здесь и палец о палец не ударишь ради моего спасения?!

Движение пальцев Императрицы замерло. Костяные бусины застыли с сухим, зловещим стуком.

Она медленно открыла глаза. Её пустой, абсолютно мёртвый и леденящий душу взгляд сфокусировался на мне. Губы едва заметно шевельнулись, выталкивая лишь одно имя: — Северус.

Евнух мгновенно сориентировался. Он сделал стремительный шаг вперёд, вырастая прямо предо мной, пока я ещё содрогался от собственных рыданий.

Я не успел даже моргнуть, как воздух пронзил резкий свист, и оглушительная, хлёсткая пощёчина обрушилась на моё лицо. Голова мотнулась в сторону, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли кровавые круги.

Я замер, не в силах поверить в произошедшее. Этот жалкий, кастрированный слуга... этот ничтожный евнух посмел поднять на меня, Кронпринца великой Остерии, руку?!

Я чувствовал себя ребёнком, у которого отобрали последнюю любимую игрушку, который прибежал к матери за утешением и защитой, а получил взамен лишь жестокий, безжалостный удар наотмашь.

— Кронпринц забылся и произнёс непозволительные речи, — бесстрастно констатировала Императрица-мать, рассматривая меня сверху вниз.

Её взгляд, обращённый на собственного сына, оставался идеально ровным, плоским и холодным — точно так же она смотрела на грязных дворцовых слуг или забитый на скотобойне скот. Даже для того, чтобы наказать меня, она не пожелала осквернить свои руки прикосновением к моему лицу.

Я сидел на полу, прижимая ладонь к горящей, распухающей щеке. Внутри меня, в самой глубине израненного эго, проснулось что-то по-настоящему тёмное, жуткое и необратимое. Это безумие пустило глубокие корни и принялось стремительно разрастаться, отравляя душу.

Матушка... Действительно ли эта ледяная, безжалостная женщина — моя родная мать?

***

Элара Валериус

После плотного завтрака удушающая боль в ране наконец отступила, оставив лишь лёгкое, терпимое жжение. Почувствовав прилив сил, я решила подняться с постели и немного пройтись, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

Подобные заведения всегда жили исключительно ночной, порочной жизнью, а вот днём здесь царила оглушительная, почти кладбищенская тишина. Едва миновало восемь утра, как из дальних изящных комнат верхнего этажа донеслись лишь ленивые, унылые переборы лютни.

Толкнув массивную дубовую дверь, я вышла в коридор и сразу увидела Каллума. Одетый в лёгкие домашние шелка, он сидел в чайном павильоне в самом конце галереи. Небрежно облокотившись на резные перила, он с подлинным, хищным интересом всматривался куда-то вниз, за окно.

Рядом с ним безмолвно застыли двое. В одном из них, мужчине с жуткими следами былых ожогов на лице, я мгновенно узнала подпольного торговца-лекаря редкими снадобьями из Обители Желаний. Должно быть, Каллум лично призвал его сюда, чтобы окончательно очистить мою кровь от яда. Вторым был высокий, пугающе молчаливый воин с огромным двуручным мечом за спиной, который буквально растворялся в тени колонн, словно верный призрак. Это был Ирэ.

Заметив моё приближение, оба мужчины почтительно, но сдержанно склонили головы в знак приветствия и тут же бесшумно растворились в полумраке, оставив нас наедине.

— На что ты так смотришь? — тихо спросила я, неторопливо подходя ближе.

Я сознательно не стала допытываться, откуда вокруг простого слуги крутится столько странных, опасных людей. У каждого из нас были свои мрачные тайны. Каллум ленивым жестом указал на противоположный край стола, безмолвно приказывая мне сесть.

Я послушно опустилась на стул и проследила за его тяжёлым взглядом. Там, внизу, посреди уединённого внутреннего дворика, обнявшись, стояли куртизанка и её тайный гость. Они прощались так горько и нежно, словно их разлучали навек. Юной прелестнице было от силы лет восемнадцать; её причёска слегка растрепалась, а лицо выражало искреннюю скорбь. Её возлюбленный оказался бледным, бедным студентом в изрядно поношенной мантии.

Судорожно натягивая одежду и затягивая пояс, юноша торопливо прошептал: — Камилла, боюсь, и в этот раз мне придётся оставить плату за твою благосклонность в долг...

— Неужели ты совсем не ведаешь, что творится в моём сердце? Говорить такое — значит глубоко оскорбить меня! — девушка притворно рассердилась, укусила губу и легонько толкнула его в грудь. — Беги же, скорее! Не дай хозяйке борделя заметить тебя!

Студент судорожно выудил из-за пазухи бережно срезанную прядь собственных волос, перевязанную нитью, вложил её в ладонь девушки и поспешно выскользнул через чёрный ход. Куртизанка осталась стоять посреди двора, прижимая этот локон к груди, и ещё долго смотрела вслед ушедшему, прежде чем со вздохом вернуться в свои покои.

Я отвела взгляд от этой сцены и посмотрела на Каллума. Он держал в руке пиалу с остывающим чаем, а на его губах играла леденящая, циничная усмешка.

— Обычная сделка, где похоть обменивают на монеты, — ровно произнёс он, и в его голосе проскользнуло искреннее презрение. — Но эта дура добровольно ведёт убыточные дела. Разве это не смехотворно?

Я мягко улыбнулась, на мгновение задумалась и тихо ответила: — Что же здесь смешного? Пока они не знали любви, это действительно было обменом. Но когда в сердце зарождается истинное чувство, любые расчёты исчезают. Это больше не сделка, Каллум. Это обмен искренними сердцами.

Вспомнив самоотверженный взгляд той девушки, я невольно вздохнула: — Пожалуй, в делах купли-продажи чувствам места нет. Тот, кто любит, не подсчитывает выгоду и убытки.

Каллум медленно поднял на меня свои глаза. Он всматривался в моё лицо так долго и пристально, словно пытался отыскать в моих словах скрытый подвох, после чего бесстрастно повторил: — Если любишь — это больше не сделка?

Я открыто встретила его взор и уверенно кивнула. Разве я не права? Это единственная истина.

— Моё пребывание в поместье Валериусов изначально было взаимовыгодным соглашением, — Каллум принялся медленно вращать пиалу в ладонях, и его голос сделался вкрадчивым, похожим на шёлковое удушье. — Но вчерашнее истребление наёмников Кронпринца было абсолютно убыточным делом. Я не получил от этого никакой пользы... Как моя госпожа прикажет это понимать?

В этот миг утренний луч солнца пробился сквозь резное окно, упав прямо на рябь воды в его пиале и отразившись в его зрачках. Из-за этого его необычные глаза вдруг вспыхнули гипнотическим, янтарно-золотым блеском. Этот взгляд проникал в самую душу, заставляя задыхаться и безвольно тонуть в его бездне.

Моё сердце испуганно и часто забилось. В голове промелькнула какая-то дикая, ошеломляющая мысль, но она исчезла слишком быстро, не оставив и следа. Я подумала о том, что моё семейство Валериусов, должно быть, заняло в его хищной душе куда более важное место, чем все остальные фигуры на его шахматной доске... Цель моей прошлой жизни — защитить родных и приютить его — уже была достигнута. Но почему же сейчас, глядя в эти золотистые омуты, я втайне надеялась на нечто большее?

— Я не знаю, — честно призналась я. — Но Ваше Высочество может сам открыть мне этот ответ.

Облака лениво плыли по небосводу, а тени деревьев мягко плясали на деревянном полу. Между нами повисла звенящая, интимная тишина.

— Моя госпожа всегда была столь проницательна ко всему миру, так отчего же сегодня вы столь непроходимо глупы? — в голосе Каллума проскользнуло явное недовольство. Он явно злился на то, что я, видя насквозь чужие судьбы, оставалась абсолютно слепой к собственной.

Так и не дождавшись прямого ответа, я покорно опустила ресницы. Каллум с сухим стуком поставил пиалу на стол и резко спросил: — Что-то ещё?

Только сейчас я вспомнила об истинной причине, ради которой искала его, силой подавляя сладкую дрожь в груди.

— Я хочу вернуться домой, — твёрдо сказала я. — Меня не было всю ночь. Отец, матушка и брат с сестрой наверняка сходят с ума от беспокойства.

Каллум лениво крутил чашку на гладкой столешнице. Его длинные, изящные пальцы то сжимали, то отпускали тонкий фарфор, и моё сердце металось вверх и вниз в такт этим движениям. Лишь когда в моих глазах отразилась неподдельная тревога, он едва заметно дёрнул уголком губ, проявляя холодное милосердие: — Подождите ещё полчаса, моя дорогая госпожа.

Я искренне удивилась: — Но почему?

Каллум перевёл безжалостный взгляд на серого сокола, застывшего на противоположной черепичной крыше, и его голос обдал меня могильной стужей: — Возле поместья Валериусов крутится слишком много мелкой швали Кронпринца. Нужно зачистить эти хвосты.

В десять часов Каллум лично доставил меня прямо к воротам родного дома. Едва дежуривший у входа гвардеец завидел меня, он со всех ног бросился вглубь поместья, чтобы доложить моей семье.

Не прошло и минуты, как ворота распахнулись. Валерия бережно поддерживала под руку бледную маму, а следом за ними стремительно шёл Юлиан, ведя за собой заплаканную Сесилию. Вся семья в мгновение ока окружила меня, осыпая испуганными вопросами.

— Элли! — Сесилия бросилась к моему плечу. Должно быть, она плакала всю ночь напролёт — её веки сильно припухли.

Мама судорожно схватила меня за здоровую руку, её голос дрожал от сдерживаемых слёз: — Слава Богам, ты вернулась... Живая. Живая...

Юлиан застыл на каменных ступенях. Его брови были сурово сдвинуты, а тяжёлый, пронзительный взгляд намертво пригвоздил Каллума, который с абсолютным равнодушием стоял у повозки, заложив руки за спину. Их взгляды скрестились, словно обнажённые клинки — это было опасное, лобовое противостояние двух хищников.

— Брат, в этот раз я обязана жизнью исключительно Вейну, — я намеренно сделала шаг в сторону, загораживая собой Каллума от яростного взора Юлиана, и вымученно улыбнулась: — Если бы он не доставил меня вовремя к искусному лекарю, прописавшему нужные снадобья, я даже не знаю, стояла бы сейчас перед вами.

Вся семья с нескрываемой благодарностью посмотрела на Каллума, и лишь лицо моего брата сделалось пугающе сложным.

— Юлиан, — я легонько потянула его за шёлковый рукав, умоляюще заглядывая в глаза. — Пожалуйста, давай поговорим обо всём внутри дома?

Брат пристально посмотрел на меня, тяжело вздохнул и, справившись с эмоциями, сделал холодный, церемонный жест признательности в сторону Каллума. После этого он мягко увлёк семью обратно за ворота поместья.

Сделав пару шагов по направлению к дому, я не выдержала и обернулась. Верно подмеченные вермиллионовые створки ворот медленно, со скрипом закрывались, а у повозки уже не осталось и следа Каллума Рейна. Он растворился в полуденных тенях, словно его никогда и не было.

Юлиан резко остановился посреди двора и повернулся к нашему командиру стражи: — Клеон, немедленно отправь человека за придворным лекарем.

При виде Клеона всё моё существо наконец окончательно расслабилось, а с души словно упал огромный, давящий камень. Он был жив! Тогда, во время нашей отчаянной стычки на мосту, когда Клеон с глухим стоном рухнул без чувств под сокрушительным натиском Каллума, моё сердце едва не остановилось от невыносимого ужаса. Я панически боялась, что кровожадная натура будущего Безумного Регента взяла верх и он безжалостно оборвал жизнь верного гвардейца моей семьи. Но нет... Каллум тогда лишь оглушил его, проявив несвойственную ему, пугающую сдержанность. В его действиях не было и капли истинного милосердия — им двигал лишь чистый, леденящий расчёт. Он вырубил Клеона только ради того, чтобы преданный командир не путался под ногами, перестал мешать и позволил ему беспрепятственно увести меня с собой. Пускай тот безжалостный удар и заставил теперь Клеона носить тугую повязку, главное — он дышал.

— Будет исполнено, — Клеон на мгновение замешкался. Он перевёл на меня быстрый, оценивающий взгляд, а затем тихо спросил: — Молодой генерал, касательно этого слуги... Вейна Троя. Нам продолжать копать под него?

Юлиан бросил короткий взгляд на меня, когда я бережно утешала Сесилию, и на его губах появилась горькая, обречённая усмешка.

— Оставь эти пустые попытки, — сухо бросил брат. — Больше нет нужды расследовать его прошлое. Даже последний дурак из Алой Канцелярии уже догадался бы, кто именно скрывается под этой маской.

***

Каллум Рейн

Войдя в свои личные покои, я выдвинул скрытый ящик стола и опустил туда шкатулку из сандалового дерева.

Кончики моих пальцев медленно, почти осязаемо скользнули по безупречно гладкой, леденящей поверхности чёрного обсидиана. От этого прикосновения я невольно улыбнулся.

Какой узор подошёл бы ей лучше всего? Какую форму мне придать этому камню, чтобы он стал для неё безупречным украшением... или же её невидимыми путами?

Я мерно постукивал пальцами по прохладному обсидиану, полностью погрузившись в ленивые, упоительные размышления.

Глава 3

Элара Валериус

Целительница из Бюро придворных лекарей прибыла на удивление быстро. Она осторожно осмотрела мои раны, обработанные Каллумом, и удивлённо воскликнула: — Кто так искусно перевязал раны второй молодой леди? Работа выполнена на редкость тщательно и безупречно.

Я невольно вспомнила, как этим утром Каллум бережно менял мои повязки, осторожно дуя на обожжённую ядом кожу. От этих мыслей в моём сердце словно заиграл нежный весенний ветерок, разгоняя остатки перенесённого ночного кошмара.

Сдерживая готовую сорваться улыбку, я тихо произнесла: — Должно быть, какой-то «божественный лекарь» с весьма непредсказуемым и скверным нравом, который, впрочем, способен на любые чудеса.

Целительница не стала расспрашивать дальше и с мягкой улыбкой успокоила меня: — Вторая молодая леди благословлена как небесной удачей, так и великой мудростью. Токсины из вашего тела полностью выведены благодаря своевременной помощи, а раны затягиваются на удивление хорошо. Вам нужно лишь спокойно отдохнуть несколько дней, чтобы полностью восстановить силы.

Услышав эти заветные слова, все присутствующие в комнате и за её пределами наконец облегчённо выдохнули. Я прекрасно понимала, что за ту долгую ночь, пока я отсутствовала, моё семейство пережило настоящий ад, и моё сердце одновременно затопила волна невыразимого тепла и острой, удушающей вины.

Я осмотрелась вокруг, выискивая взглядом отца, и с беспокойством спросила: — А где отец?

Валерия ответила, сурово нахмурившись: — Кто-то доложил о жестоком убийстве на улице Четырёх ветров. Поскольку в том квартале тайно селятся советники и лазутчики Кронпринца Даэна Рейна, это дело государственной важности. Отец вместе с судьями из Алой Канцелярии немедленно отправился туда для расследования.

При упоминании Восточного Дворца и людей Кронпринца на её лице промелькнуло явное, нескрываемое презрение.

Я мгновенно вспомнила, в каком виде Каллум вернулся на рассвете — как он хладнокровно отмывал руки от чужой крови и менял испачканные одежды. В моей голове всё окончательно встало на свои места, пазл сложился, но я предпочла промолчать, сохранив его тайну.

Я крепко сжала ладонь мамы, не в силах скрыть свою тревогу за её изнемождённый вид.

— Мама, твои глаза совсем покраснели от слёз и усталости. Прошу тебя, иди отдохни.

Мама поправила полы моего халата, нежно пригладила растрёпанные волосы на моих висках и тихо, с глубокой материнской нежностью промолвила: — Спи спокойно, Элли, я побуду рядом с тобой.

Я прижалась головой к её тёплому плечу, чувствуя себя защищённой.

— Если ты не пойдёшь спать, то и я не смогу сомкнуть глаз, мама.

После долгих уговоров мне наконец удалось убедить маму и сестру вернуться в свои покои. Сесилия, однако, никак не могла уйти — терзаемая чувством вины за то, что не уберегла меня, она лично приготовила для меня наваристый мясной бульон и лёгкие закуски, уставив весь столик ароматными блюдами.

Сесилия бережно поднесла к моим губам ложку с тёплым бульоном, ласково улыбаясь. Заметив мой блуждающий взгляд, устремлённый на двери, она ответила на мой немой вопрос: — Я только что видела твоего брата, он стоит на галерее.

Я вспомнила сложное, полное внутренней борьбы выражение лица Юлиана, когда он столкнулся взглядом с Каллумом у повозки, и прекрасно поняла: его голова сейчас забита вопросами, на которые он отчаянно жаждет получить ответы. Некоторые вещи в этой жизни невозможно вечно избегать, да я и не собиралась скрывать правду от отца и брата до бесконечности. Судьба нашей семьи была слишком хрупкой, чтобы играть в секреты.

Закончив с бульоном, я приняла окончательное решение. Откинув лёгкое стёганое одеяло, я поднялась с постели и медленно направилась к открытой галерее.

Как я и думала, Юлиан стоял у самых ступеней, скрестив руки на груди. Его волевые брови были намертво сдвинуты к переносице, а сам он глубоко погрузился в свои невесёлые мысли.

— Брат, — негромко позвала я, подкрадываясь ближе.

Юлиан стремительно обернулся, мгновенно опустив руки: — Элли, почему ты встала с постели? Тебе ведь велели лежать!

Мои напряжённые черты лица расслабились, и я выдавила самую тёплую, безмятежную улыбку: — Мне совсем не спится. Не согласится ли мой дорогой брат составить мне компанию и немного пройтись?

В глазах Юлиана отразилась целая буря сменяющих друг друга эмоций, но в конечном итоге братская нежность взяла верх, и он покорно кивнул.

***

Юлиан Валериус

Лёгкий ветерок доносил приятную прохладу со стороны водного павильона, где среди прозрачных струй гордо и прямо высились изумрудные листья лотосов. Я шёл медленно, намеренно замедляя шаги, и неотрывно смотрел на хрупкую фигуру идущей впереди сестры. В каждом её движении сквозила незнакомая мне ранее, пугающая зрелость — моя маленькая Элли неузнаваемо изменилась, став невероятно, до дрожи проницательной.

Что на самом деле связывает её с этим парнем, именующим себя Вейном Троем? От одной мысли о нём в моей груди закипала глухая тревога. Я отчаянно не хотел, чтобы мою сестру использовали как слепое орудие в чужой, изощрённой и кровавой игре, не хотел оставлять её в неведении перед лицом надвигающейся бури.

Вдруг Элли остановилась. Она опустила взгляд на лениво плавающих в прозрачной воде золотых рыб, и сама пошла в атаку, заставив моё сердце пропустить удар: — Брат, ты ведь уже догадался, кто стоял за теми наёмниками на ночной улице, верно? Кронпринц Даэн Рейн органически не способен терпеть род Валериусов. Даже если он не уничтожит нас прямо сейчас, взойдя на трон, он всенепременно двинет силы против нашей семьи, чтобы избавить себя от малейшей угрозы своей абсолютной власти. Если отец и ты будете покорно ждать этого момента, то станет слишком поздно.

Я замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается от её горьких, безжалостно точных слов. Справившись с нахлынувшими эмоциями, я заставил себя остановиться и улыбнуться — ласково, но с нескрываемой грустью. Я покровительственно потрепал её по голове, отчаянно пытаясь вернуть то время, когда мог защитить её от любой беды.

— Все эти дворцовые интриги и грязные игры — забота отца и моя, Элли. Молодая благородная леди не должна забивать свою прекрасную голову подобными ужасами.

Она резко повернулась ко мне, и я встретился с её ясным, решительным взглядом. Моя маленькая сестра заглянула мне в самую душу, и её ответ прозвучал подобно удару обнажённого клинка: — Когда безжалостные убийцы пытаются вырезать меня и твою невесту прямо посреди столичной улицы, это перестаёт быть делом только тебя и отца. Это вызов, на который вынужден отвечать весь наш род Валериусов. Брат, ты ведь и сам уже ищешь выход. Иначе зачем бы ты тайно расследовал местонахождение и связи Седьмого принца?

Я удивлённо взглянул на неё. Каждое её слово било наотмашь. У меня самого в голове был заготовлен целый ворох тяжёлых вопросов, я шёл сюда с твёрдым намерением устроить ей строгий допрос, но в итоге сам оказался намертво загнан в угол её пугающей проницательностью. Между членами семьи Валериусов никогда не должно быть лжи. Я не стал ничего отрицать. Лишь тяжело опёрся ладонью о резные перила мостика, признавая её право знать правду.

— Искать выходы на других принцев Империи — это лишь создание запасного варианта, не более. Мы ещё очень далеки от окончательного выбора стороны в этой грядущей бойне за престол. Но вот ты, Элли... Кажется, ты стала непозволительно близка с этим Вейном Троем.

В моём голосе, как бы я ни силился скрыть это за строгим тоном командира, сквозила глубокая, щемящая тревога за её судьбу. Я смотрел на неё и отчаянно боялся, что её чистое сердце станет разменной монетой в руках безжалостного игрока.

— Я знаю, о чём ты хочешь спросить, брат, — тихо произнесла Элли.

Летний ветер мягко колыхал полы её бледно-зелёного платья, словно пытаясь утихомирить нависшее над нами напряжение. Она повернулась и посмотрела на меня с такой абсолютной, пугающей искренностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание: — Оглядываясь назад, на все те смертельные ловушки, в которые я попадала за последнее время, я каждый миг мысленно благословляю тот день, когда решила оставить Вейна Троя подле себя. Кем бы он ни был на самом деле, какую бы маску ни носил, он уже бесчисленное количество раз спасал мою жизнь от неминуемой гибели.

— Ни один мужчина в Остерии не станет делать что-либо, не преследуя собственной выгоды, Элли, — хмуро процедил я. — Тебе кажется, что он благороден и не требует платы за спасение, но откуда тебе знать, что его истинная цель — нечто куда более масштабное и ценное?

«Например, ты сама», — пронеслось в моих мыслях. Стоило жизни и сердцу моей маленькой сестры оказаться в руках человека с настолько пугающими, бездонными планами, как весь наш род Валериусов оказался бы намертво пойман за своё самое уязвимое место. Я просто не имел права допустить подобного.

Но Элли лишь мягко покачала головой. В её глазах вдруг зажегся нежный, но абсолютно непоколебимый, зрелый свет. Этот взгляд заставил меня потесниться в моих подозрениях и ощутить глухую беспомощность.

— Я верю ему, — твёрдо ответила она. — И я прошу тебя, брат, доверься мне хотя бы один-единственный раз.

Я пристально вгляделся в её лицо, тщетно пытаясь отыскать в нём прежнюю, наивную Элли, но передо мной стояла решительная девушка, готовая к борьбе. Я тяжело, сокрушённо вздохнул, понимая, что мои попытки оградить её от жестокого мира рушатся на глазах.

— Элли, ты идёшь по самому краю бездны, ты слишком сильно рискуешь, — вырвалось у меня из самой груди. — Неужели ты настолько хорошо знаешь, кто он такой, раз считаешь, что он заслуживает твоего безграничного доверия?

— Да, я знаю, — тихо, но совершенно непоколебимо отчеканила она.

В её голосе и затаившейся на дне зрачков скорби проскользнуло нечто такое, от чего мне стало по-настоящему не по себе. Словно она знала о Вейне Трое то, чего не ведал весь остальной мир. В её хрупкой осанке сквозила дикая, ошеломляющая готовность поставить на карту абсолютно всё. Элли выглядела так, точно собиралась во что бы то ни стало защитить наш род от неминуемой гибели и вырвать этого таинственного слугу из лап какого-то ведомого ей одной безумия.

Я посмотрел на сестру, и окончательно осознал, в какую грандиозную, смертельно опасную партию ввязалась эта хрупкая, казавшаяся такой нежной и беззащитной девушка. Моя маленькая Элли вела игру на равных с сильнейшими и самыми жестокими фигурами Империи.

— Ещё после весенней охоты я предупреждал тебя, что Вейн Трой — далеко не простой человек, — негромко произнёс я, внимательно следя за её реакцией.

Но Элли даже не дрогнула. В её облике не было ни капли девичей робости, когда она тихо, но совершенно отчётливо повторила: — Я всё знаю, брат.

На мгновение я потерял дар речи от её поразительной стойкости. Значит, её сближение с ним — это не слепая случайность, а осознанный шаг?

— Но тогда же, на мосту, — напомнил я, и мой голос приобрёл строгие, испытующие нотки, — ты уверяла меня, что способна чётко разделять обычную благодарность за спасение жизни и истинные сердечные чувства. Твои прежние слова всё ещё в силе, Элли?

Сестра слегка застыла, словно мой вопрос застал её врасплох и ударил по самому сокровенному. Это короткое, едва заметное замешательство, проскользнувшее в её глазах, не укрылось от моего пристального взгляда. Сердце болезненной хваткой сжала тревога: она уже переступила эту черту, сама того не замечая. Она впускала этого человека в свою душу.

Я помолчал, собираясь с мыслями, а затем принял тяжёлое решение. Чтобы спасти её, я должен был открыть ту жуткую правду, которую мы с отцом так тщательно скрывали от посторонних ушей. Она обязана понять, с кем имеет дело.

— Знаешь ли ты, почему мы с отцом до сих пор колеблемся и не решаемся сделать окончательный выбор в пользу кого-то из наследников? — я выдержал паузу, всматриваясь в её бледное лицо, и заговорил ещё тише, отчего мой голос сделался глухим: — Жена покойного принца Оливера Рейна была признанной красавицей Империи и приходилась нынешнему Императору Октавиану Рейну невесткой. Позже, когда Его Величество взошёл на престол, принц Оливер скоропостижно и весьма загадочно скончался. Император Октавиан безжалостно забрал вдову своего брата, запер её в дальних, охраняемых покоях внутреннего дворца и силой заставил родить ему ребёнка... Этим самым ребёнком и стал Седьмой принц, Каллум Рейн.

Элли резко вскинула голову, уставившись на меня с неподдельным шоком и абсолютным неверием в широко распахнутых глазах.

— К несчастью, владыки Остерии ветрены и безжалостны, — с горькой, циничной усмешкой продолжил я, раскрывая перед ней самые грязные тайны правящей династии. — Женщину, которую нынешний Император с таким остервенением отнимал у мертвеца, через несколько лет пресыщения просто выбросили, словно старое, поношенное платье.

Мой голос упал до зловещего шёпота, обнажая перед сестрой всю суть чудовищного происхождения её «слуги»: — Седьмой принц — плод запретного, постыдного союза между повелителем и его невесткой, рождённый в промёрзших стенах Холодного дворца. С самого первого дня своего появления на свет Каллум Рейн не знал ни признания, ни родительской любви, ни благословения этого мира. Он вырос в кромешной, ядовитой тьме, Элли.

Я тяжело вздохнул.

— Связать судьбу нашего рода с подобным принцем... — я горько покачал головой, чувствуя, как леденеет кровь от одной лишь мысли о таком союзе. — Это значит не просто вступить в опасную политическую игру, Элли. Это значит открыто и безоговорочно пойти против всех законов морали, священных устоев и добродетели, которым веками учил нас этот мир. В глазах всей Остерии он — ходячее проклятие, рождённое в грехе, и любой, кто рискнёт встать под его знамёна, неизбежно будет признан отступником и уничтожен вместе с ним.

***

Элара Валериус

Моё сердце затопила глухая, невыносимая боль, словно в самой груди бесконечно расширялась ледяная пустота, сквозь которую завывал нещадный зимний ветер. Теперь я наконец поняла, почему в своей прошлой жизни, как бы ни пыталась, не сумела отыскать ни единого упоминания о происхождении Каллума Рейна. Он был несчастным плодом императорского насилия и коварства, рождённым с первородным грехом, который клеймом выжгли на его судьбе.

В той, прежней реальности он безжалостно пролил кровь своего брата и отца. Но разве у него оставался выбор? Кронпринц Даэн Рейн жаждал его смерти и гибели его матери, а собственный лицемерный родитель наградил его самой грязной, безумной кровью в этой Империи. Глаза обожгло непролитыми слёзами.

Юлиан медленно повернулся ко мне и тихо, со скрытой грустью спросил: — Теперь... тебе страшно, Элли?

Я отрицательно покачала головой. Страх? Нет. Единственное, что разрывало мою грудь в этот миг, — это всепоглощающая, щемящая скорбь.

— Человек не властен выбирать своё рождение, и в этом нет его вины, — я сглотнула подступивший к горлу горький комок, а мой взгляд наполнился ярким, решительным светом. — Если я отрекусь от всего, что он сделал для меня, лишь из-за его проклятого происхождения, это докажет, что он роковым образом ошибся во мне. Что я недостойна его защиты. Я верю, брат. Верю, что он сумеет подняться вопреки любому шторму и однажды станет править этим миром.

Это было единственное знание, в котором я никогда не сомневалась.

Юлиан всегда был честным, благородным и невероятно проницательным воином. Даже понимая, какого опасного человека я укрыла под крышей нашего дома и какую безумную партию затеяла, он не стал винить меня.

— Я знаю, что ты отчаянно ищешь спасения для рода Валериусов, Элли, и я обещаю тщательно обдумать твои слова, — спокойно, с истинно братской мягкостью произнёс Юлиан. — Но ты должна уяснить: раз я сумел докопаться до подлинного имени Вейна Троя, рано или поздно это сделают и другие. Самое страшное препятствие на твоём пути — это вовсе не я. Ситуация при дворе меняется со скоростью молнии. Брат просит тебя лишь об одном: не позволь этому кровавому водовороту затянуть тебя на самое дно. Никогда.

***

Летние ивы колыхались, точно зелёный шёлк, полуденный ветер покрывал водную гладь пруда мелкой рябью, а безжалостное солнце рассыпало по воде слепящие искры. После ухода Юлиана я ещё долго стояла в полном одиночестве на деревянной галерее. Облокотившись на резные перила, я бездумно всматривалась в мерцающую поверхность воды, полностью потерявшись в лабиринте собственных мыслей.

Внезапно со спины раздались неторопливые, тихие шаги. Мгновением позже на зеркальной поверхности пруда проступило безупречно красивое, но холодное отражение Каллума. Под широкими листьями лотосов испуганно брызнули в стороны пёстрые карпы, и этот прекрасный, похожий на лик божества образ в воде разбился на осколки.

Я резко обернулась, всматриваясь в его точёный профиль.

— Каллум? — сорвалось с моих губ. — Почему ты здесь?

Всякий раз, когда чувства переполняли меня через край, я невольно называла его по настоящему имени, напрочь забывая про вымышленное имя слуги.

— Я позабыл отдать молодой госпоже её снадобье, — Каллум лениво покрутил в ладони маленькую баночку с мазью. Он долго, не мигая, в упор рассматривал моё лицо, а затем его красивые брови недовольно сошлись у переносицы. — Отчего у моей госпожи такой сокрушённый вид? Неужели кто-то посмел обидеть вас?

В его голосе проскользнула едва уловимая, но смертельно опасная угроза. Если Юлиан позволил себе сказать лишнее и ранить меня, Каллум не колеблясь пустил бы в ход клинки.

— Со мной и моими близкими всё в порядке, не смей говорить в таком тоне, — я строго посмотрела на него, но мой взгляд тут же невольно смягчился. Моё сердце вновь заныло от тупой боли при мысли о том ужасающем прошлом, которое ему пришлось пережить.

Каллум никогда не дорожил собственным телом, не ценил свою жизнь, а его безразличие к себе граничило с изощрённым самоистязанием. Мне казалось, что будь у него выбор, он предпочёл бы вовсе не являться в этот порочный мир ради бесконечных страданий.

— Какая жалость, — тихо вздохнула я, чувствуя, как печаль сдавливает грудь. — Тот виноградный творог, что я купила для тебя вчера…, всё пропало во время ночной суматохи.

Каллум лишь пренебрежительно усмехнулся, дёрнув уголком губ: — Пропал так пропал. Стоит ли так убиваться из-за подобной чепухи?

Я медленно покачала головой: — Я убиваюсь вовсе не из-за сладости.

Я просто до безумия хотела, чтобы он попробовал хоть каплю чего-то по-настоящему сладкого в этой жизни. Его ожесточённое сердце испило слишком много горечи.

Густые листья лотосов у самого мостика шумно колыхались от порывов ветра. Пытаясь отвлечься, я протянула руку, намереваясь сорвать ближайший листок лотоса. Но моё левое плечо всё ещё было изранено, и неосторожное движение неминуемо отозвалось резкой болью. Стоило мне сдавленно охнуть и приподняться на цыпочки, как из-за моей спины протянулась длинная, изящная рука Каллума. Раздался звонкий щелчок, и он без труда сорвал для меня тяжёлый изумрудный листок лотоса.

Каллум легонько коснулся прохладным стеблем моего лба и насмешливо, с привычной ледяной укоризной произнёс: — Неужели моя госпожа так страстно желает, чтобы её рана никогда не затянулась?

Я забрала листок лотоса из его пальцев, сорвала лотосовую коробочку и, облокотившись на узорчатые перила, принялась сосредоточенно очищать семена. Мои пальцы на фоне изумрудной зелени казались ещё бледнее, чем сами сердцевины лотоса. Бережно очистив несколько круглых семян, я выложила их на чистый лист и протянула Каллуму: — Это тебе. Ешь.

Холодная улыбка мгновенно исчезла с его лица. Каллум долго, не отрываясь, всматривался в мои глаза, словно искал в этом простом жесте скрытый подвох. Наконец он взял одно семечко и отправил его в рот, тщательно разжёвывая даже самую горькую зелёную сердцевину.

— Сладко? — тихо спросила я, придерживая края листа.

Каллум замер, смакуя первозданную сладость, смешавшуюся с едва уловимой травянистой горчинкой на языке. Он опасно сузил свои янтарные глаза и хрипло ответил: — Сладко.

Я мягко улыбнулась и вернулась к своему занятию. Оказалось, что даже без ядовитого воздействия Пыльцы Слепого Искушения, вот так просто стоять рядом и молча наблюдать за ним — это ни с чем не сравнимое блаженство.

— Отчего моя госпожа сегодня так заботлива ко мне? — внезапно спросил Каллум.

Я не стала поднимать головы, очищая очередное семечко, и лишь едва слышно обронила: — Потому что ты этого заслуживаешь.

Каллум издал короткий звук, похожий на тихий смешок, и добавил со своей привычной, пугающей небрежностью: — В таком случае моей госпоже придётся всегда быть ко мне доброй. Если наступит день, когда я вам наскучу или вы решите отвернуться от меня, я убью...

Он опять принимался за свои безумные, кровожадные речи. Я недовольно фыркнула, прерывая его на полуслове: — И кого же ты убьёшь?

Каллум тихо, низко рассмеялся — в этом смехе сквозило пугающее торжество и ненасытная, болезненная жадность. Он взял с листа ещё одно семечко, неторопливо отправил его в рот и принялся медленно раскусывать, глядя на меня с такой щемящей, почти пугающей нежностью, от которой перехватывало дыхание: — Вас убить у меня ни за что не поднимется рука, моя госпожа. Так что в этот день мне придётся убить самого себя.

Плюх.

Наполовину очищенное семечко выскользнуло из моих онемевших пальцев. Оно глухо стукнулось о деревянный настил галереи, покатилось к самому краю и с тихим всплеском кануло в бездонную глубину пруда.

Каллум замер, неотрывно всматриваясь в моё лицо, словно пытался запечатлеть в памяти каждую чёрточку моих черт, а затем его красивые губы тронула мимолётная, пугающе беззаботная улыбка.

— Я лишь поддразниваю вас, моя госпожа. Ведь если я умру, кто тогда станет развлекать вас и безропотно сносить ваши капризы?

Моё сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Я слишком хорошо знала — в его устах это не было обычной шуткой. В этом безумном, погрязшем во грехе мире не существовало злодеяния, святотатства или безумия, на которое Каллум не осмелился бы пойти. Было лишь то, чего он сам не желал совершать. Его жизнь висела на волоске, и он готов был оборвать её в любой миг, не моргнув и глазом.

— Перестань. Не смей шутить подобными вещами, — я крепче сжала в пальцах наполовину очищенный лотосовый плод, отчаянно пытаясь усмирить внутреннюю дрожь и вернуть себе прежнее самообладание. Посмотрев ему прямо в глаза, я произнесла со всей серьёзностью, на какую была способна: — Нет ничего ценнее и важнее, чем жить. Слышишь? Жить вопреки всему. Забудь эти страшные слова и никогда, слышишь, никогда больше не смей даже думать о смерти.

Каллум притих, неотрывно созерцая мои слегка нахмуренные брови, и на самом дне его тёмных, непроницаемых зрачков, где обычно клубился непроглядный мрак, промелькнула едва заметная, ласковая рябь.

Он медленно перекатил в изящных пальцах глиняную баночку с целебной мазью.

— Как прикажете, моя госпожа. Но тогда и вы никогда не давайте мне повода для подобных мыслей.

Я прекрасно понимала, что не смогу укротить весь тот хаос и безумные помыслы, что ежечасно рождались в его израненной голове. Но пока я жива, пока я стою рядом с ним под этим безжалостным солнцем, я буду раз за разом вытаскивать его из цепких лап бездны.

Успокоив дыхание, я аккуратно дочистила последние лотосовые семена, бережно выложила их на сочный лист прямо перед ним и протянула открытую ладонь: — Лотос — тебе, а снадобье отдай мне.

Каллум послушно опустил взгляд. Его пальцы, лениво вертевшие сосуд, замерли, и он аккуратно переложил прохладную баночку в мою руку. Убирая ладонь, он словно невзначай, едва уловимым скользящим движением коснулся кончиками пальцев моей кожи, оставив за собой шлейф обжигающего тепла.

— Наносить дважды в день, на рассвете и на закате, — его глаза лукаво блеснули, когда он искоса взглянул на меня, добавив с притворной строгостью: — Но, если я буду втирать мазь лично, целебный эффект наступит куда быстрее.

Наш островок тишины укутал густой, освежающий аромат лотосовых листьев, поднимавшийся над зеркальной гладью пруда. Этот чистый запах проникал в самую душу, принося мимолётное умиротворение посреди грядущей дворцовой бури.

— Каллум... — выдохнула я едва слышно, заставив его повернуться ко мне. Я посмотрела на него сквозь пелену подступающих слёз: — Я так давно хотела сказать тебе это... Вместо того чтобы сокрушать этот мир и искать безжалостной гибели ради кого-то, я бы всем сердцем пожелала увидеть, как ты живёшь. Живёшь ради кого-то, бережешь себя и наконец обретаешь покой.

В этот миг во мне вспыхнуло безумное, отчаянное желание: мне захотелось во что бы то ни стало сокрушить всю ту тьму, что сковала его измученное сердце, зажечь в его глазах далёкие звёзды и ясный лунный свет, заставив их сиять чистым, первозданным блеском.

И если этот порочный мир не способен принять и полюбить его, если Остерии суждено содрогнуться от его поступи... Что ж, пусть тогда вся вселенная трепещет и падает ниц от страха перед его абсолютным величием, пока я храню его истерзанную душу.

***

Каллум Рейн

Когда Элара ушла, я остался стоять на деревянной галерее в полном одиночестве. Я поднял оставленное ею семечко лотоса и медленно положил его в рот, бережно — словно величайшую, хрупкую драгоценность — смакуя в мыслях каждое её тихое, нежное слово.

Удивительно, но я совершенно не почувствовал привычной, въевшейся в подкорку горечи лотосовой сердцевины. На языке расплывалась лишь чистая, невозможная ранее сладость.

Вся эта проклятая Империя Остерия, начиная от лицемерного венценосного отца, по вине которого я гнил в Холодном дворце, и заканчивая последней столичной тварью, клеймила меня выродком. Все они истово, до хрипоты желали мне скорейшей, мучительной гибели, видя во мне лишь первородный грех и ходячее несчастье. И только она, моя удивительная Элара Валериус, с такой отчаянной, щемящей искренностью просила меня жить. Жить хорошо. Ради неё.

Раз уж судьба повернулась именно так, разве посмею я теперь разочаровать свою госпожу? Разве могу я обмануть её трепетные, чистые ожидания?

Я едва заметно улыбнулся — холодно, но с непривычным, пугающим для самого себя внутренним трепетом. Положив бледную ладонь на узорчатые перила, я медленно вскинул голову и посмотрел на бескрайний, ослепительный небесный купол.

Впервые за все мои беспросветные годы мне... чертовски перехотелось умирать. Прежде этот мир казался мне грязным, ядовитым вертепом, из которого хотелось вырваться любой ценой, забрав с собой как можно больше чужих жизней. Но теперь всё изменилось. У меня наконец появилось то, ради чего стоило делать следующий вдох.

Я проводил долгим взглядом парящую в вышине вольную птицу.

Моя госпожа, если однажды наступит день, когда ты устанешь от меня... Если эта прекрасная певчая птичка пресытится моей израненной, мрачной ветвью и расправит крылья, чтобы навсегда покинуть меня... Что ж. Тогда мне не останется ничего иного, кроме как сокрушить саму эту вселенную. Я захвачу Остерию, оторву кусок от самого неба и выкую из него безупречную, недосягаемую клетку, чтобы навечно запереть тебя внутри. Там, где ты будешь принадлежать только мне одному.

Глава 4

Элара Валериус

Целебная мазь, которую мне дал Каллум, обладала поистине чудодейственной силой. Спустя восемь или девять дней упорного лечения корочки на моей израненной руке начали медленно отпадать. Раны затягивались на редкость ровно, и, судя по всему, на бледной коже не должно было остаться ни единого уродливого шрама.

В самый разгар Праздника Влюблённых графиня Танмарк устроила пышное празднество. Она арендовала весь Мост Небесной Живописи у величественной Башни Лазурного Небосвода, пригласив нас с Валерией, а также недавно вышедшую замуж Сесилию, чтобы вместе полюбоваться яркими праздничными фонарями и насладиться ночной прогулкой.

Это совместное мероприятие было согласовано между нашими семьями ещё полмесяца назад, но с момента того ужасающего нападения наёмников прошло всего десять дней. Я всё ещё сомневалась, стоит ли мне покидать стены безопасного поместья, но, к несчастью, до меня дошли слухи, что старая матриарх рода Гире тяжело больна. Моя подруга, Беатрис Гире, была безутешна и всем сердцем желала запустить фонарики, чтобы вымолить у Богини Милосердия Эларии благословение и исцеление для своей бабушки. Будучи единственной близкой подругой Беатрис, я понимала: если я проявлю малодушие, останусь дома или нарушу данное слово, это покажется верхом эгоизма и бессердечия.

— Бедное дитя рано потеряло родителей, и всё это колоссальное семейное дело держалось исключительно на хрупких плечах старшей графини Гире, матриарха семейства, — сокрушённо вздохнула мама, выслушав мою робкую просьбу. — Теперь её единственная опора угасает на глазах, и девочка осталась совершенно беспомощной и одинокой перед лицом судьбы. Тебе непременно нужно пойти и поддержать её. Валерия, приглядывай за сестрой и Сесилией как можно бдительнее, не смей проявлять беспечность.

Валерия послушно кивнула: — Не беспокойся, матушка, я не спущу с них глаз.

— Я тоже пойду с ними, — раздался твёрдый голос Юлиана, который как раз вовремя вернулся из военного лагеря.

Увидев, что во главе нашей процессии встанут Юлиан и Валерия, а сопровождать нас будут лучшие, преданные гвардейцы во главе с Клеоном, мама немного успокоилась, хотя и повторила бесчисленное множество раз, чтобы мы возвращались как можно раньше.

Едва мама скрылась в своих покоях, я немедленно отправила слугу, чтобы пригласить Каллума. В тот день, когда я только пришла в себя, я твёрдо пообещала ему, что мы вместе пойдём к реке запускать фонарики желаний, и сейчас для этого представился идеальный, благословенный случай.

К концу предвечернего часа, когда в Остерхольде только начинали зажигаться первые робкие огни, я переоделась в воздушное летнее платье цвета нежного лотоса с абрикосово-красной каймой по подолу. Спускаясь по каменным ступеням с изящным шёлковым платком в руках, я замерла на полпути. Навстречу мне медленно шёл Каллум, заложив руки за спину.

В этот вечер на нём не было его привычного, мрачного тёмного одеяния стражника. Он сменил его на лёгкие, непривычно светлые одежды. Его иссиня-чёрные волосы были частично собраны и скреплены белоснежной лентой. Когда он шёл сквозь мерцающий свет уличных фонарей, он выглядел настолько благородно, изысканно и прекрасно, словно сошёл со страниц древних легенд. Точно такой же, каким я помнила его в своей прошлой жизни, когда он уже восседал на троне, — неописуемо, ошеломляюще великолепный.

Лишь когда он остановился прямо предо мной, я наконец заставила себя очнуться от нахлынувшего оцепенения и тихо спросила: — Почему ты сегодня... так оделся?

— Разве моей госпоже не нравится? — Каллум, казалось, без труда читал мои самые потаённые девичьи мысли. Он слегка наклонился, и его глубокий, бархатный голос прозвучал так тихо, что его могла услышать лишь я одна: — Всякий раз, когда я облачаюсь в белоснежные одежды, моя госпожа просто не может отвести от меня своих прекрасных глаз. Если моей госпоже по душе нежные, утончённые молодые господа, я без труда притворюсь одним из них.

— Вовсе нет! — поспешно возразила я, хотя мой голос прозвучал слишком робко и неубедительно. Пытаясь скрыть смущение, я добавила: — Тебе, безусловно, идёт абсолютно всё, но тебя так редко можно увидеть в светлом, что с непривычки это просто кажется чем-то необычным.

В своей прошлой жизни Каллум питал страсть к кроваво-красным одеждам и величественным пурпурным мантиям. В них он выглядел ленивым, властным и пугающе порочным, обладая агрессивной, запредельной красотой. Но когда он облачался в белые робы, всё его безумие точно пряталось за этой обманчивой чистотой, оставляя лишь холодный, безупречный лик горного божества.

— Кхм, кхм! — за спиной раздалось громкое и демонстративное покашливание Юлиана.

Отрезанная от своих мыслей, я поспешно умерила поток безмолвных восторгов. Ласково улыбнувшись брату, я приподняла пышные полы юбки и легко взошла по ступеням вглубь кареты.

Небо за чертой горизонта разделилось надвое: половина окрасилась в сочный румянец догорающего заката, а вторая уже укрылась глубокими чернильно-синими сумерками. На этом мистическом стыке света и тьмы, в шумном и бурлящем людском океане, раскинулось бескрайнее светящееся море праздничных фонарей.

Улицы столицы Остерии были буквально затоплены толпами гуляющих горожан. Колёса нашей кареты двигались с колоссальным трудом, и в конце концов мы намертво застряли у главных ворот жилого квартала, не продвинувшись ни на пядь за добрых полчаса. Стало ясно, что при такой давке мы безнадёжно опоздаем. Не оставалось ничего другого, кроме как покинуть экипаж и пойти пешком. Гвардейцы тут же плотным кольцом окружили нас, готовые к любой неожиданности.

Возле одной из лавок под черепичной крышей бродячие артисты устроили настоящее огненное шоу. Мужчины с обнажёнными торсами с дикими криками выдували изо рта яростные столбы пламени высотой в один-два метра, вызывая оглушительные восторженные крики толпы.

Клеон уверенно расчищал нам дорогу впереди. Мы с Каллумом шли бок о бок, плечом к плечу, чувствуя едва уловимое тепло друг друга. Юлиан следовал прямо за нами, ведя под руку Сесилию, а Валерия замыкала шествие.

Я кожей чувствовала этот испытующий, сверлящий взгляд брата. Невольно улыбнувшись, я продолжила идти с самым невозмутимым видом, глядя строго перед собой, и едва слышно прошептала: — Вейн, мой брат буквально не сводит с тебя глаз. Так что советую тебе вести себя тише и благороднее.

Я прекрасно понимала: чтобы моя семья со временем смогла принять истинную личность Каллума, вечно прятать его во тьме было нельзя. Мне следовало открыто выводить его на свет, демонстрировать его лучшие, благородные стороны, дабы по капле развеять обоснованные сомнения брата.

Каллум без труда разгадал мой невинный замысел. Он тоже не повернул головы, устремив взор вперёд, но в его голосе зазвучала тихая усмешка: — А разве бывал я когда-нибудь неблагородным в присутствии моей госпожи? Хм?

Это короткое «хм» со скользящей, восходящей интонацией прозвучло настолько соблазнительно и интимно, что моё сердце забилось чаще, несмотря на весь оглушительный шум праздничного рынка.

Обернувшись, я мягко улыбнулась и остановилась. Мой взгляд упал на переполненный Павильон Ледяного Освежения неподалёку. Посмотрев на Юлиана, который весь путь тайно шпионил за нами, я весело спросила: — Брат, могу я купить немного ледяного лакомства?

Юлиан не выразил ни бурного одобрения, ни явного протеста, и я, восприняв это как согласие, поспешила сделать заказ. Я купила ровно десять чаш с ледяными напитками, щедро раздав личевую воду и черничный сок брату, сестре и сопровождающим нас слугам. И лишь две чаши с изысканным виноградным кремом я оставила исключительно для себя и Каллума. Я угостила каждого лишь ради того, чтобы Каллум мог совершенно законно и без лишних подозрений насладиться этой прохладной, сладкой сладостью.

Юлиан ничего не заподозрил. Он лишь нахмурился, властно отобрал чашу из рук своей суженой и строго произнёс: — Твоему телу вреден холод, Сесилия. Выпей совсем немного.

— Ну ещё один глоточек, всего один! — Сесилия так отчаянно жаждала отведать сладкой личевой воды, что умоляюще вытянула один пальчик, жалобно протянув: — Ну пожалуйста, муж мой?

И молодой генерал Валериус, который не дрогнул бы и перед лицом стотысячной вражеской армии, мгновенно потерпел сокрушительное поражение под натиском этих огромных, умоляющих глаз.

Пока брат и Сесилия были увлечены друг другом, я незаметно протянула одну из чаш Каллуму: — Вейн, держи.

Взяв вторую порцию себе, я принялась элегантно пробовать лакомство. Поверх нежно-пурпурного виноградного льда были разлиты белоснежные ароматные сливки и янтарный мёд, источавшие приятную прохладу в колеблющихся отсветах уличных фонарей.

***

Каллум Рейн

Я зачерпнул прохладное лакомство маленькой ложечкой и медленно поднёс к губам. Ледяная сладость мгновенно растеклась по моему языку, раскрываясь тонким, кисло-сладким фруктовым ароматом винограда. Моё мёртвое, привыкшее к яду и горечи нёбо жадно, почти испуганно впитывало этот непривычный вкус.

— Вкусно? — тихо спросила Элара.

Она смотрела на меня, и в её глазах лучилась такая чистая, беззащитная нежность, а изящные заколки в волосах ловили и мягко отражали тёплые, золотистые блики праздничных огней Остерхольда. В этот миг в моей голове, подобно ядовитому сплетению змей, промелькнула тёмная, безумная мысль. Если бы прямо сейчас я обладал древним, запретным заклятием, способным в мгновение ока стереть с лица земли, выжечь дотла всю эту кричащую, раздражающую своей суетой толпу вокруг — я бы применил его без секундного колебания. Я бы уничтожил эту ликующую вселенную, не моргнув и глазом.

Всё ради одного-единственного: остаться в абсолютной, звенящей пустоте наедине с этим чистым, ослепительным источником света передо мной. Оградить её от всего мира, сжать в объятиях и впитать её спасительное тепло до самой последней, единой капли в свои промёрзшие кости и отравленную кровь.

***

Элара Валериус

— Тут явно недостаёт одного важного вкуса, — с тонкой, едва заметной улыбкой на губах произнёс он, хотя его глаза наполнились глубоким, непривычным теплом. — Этот крем не сравнится с теми плодами личи и семенами лотоса, которыми моя госпожа кормила меня из собственных рук.

Я на мгновение опешила от его дерзости, чувствуя, как к щекам приливает жар. Строго взглянув на него, я попыталась безмолвно предупредить его: не смей наглеть. Каллум в ответ лишь счастливо и торжествующе улыбнулся. Мы медленно шли дальше, деля один и тот же кисло-сладкий вкус на двоих и растворяясь в реке текущего против течения праздничного света.

На третьем ярусе Башни Лазурного Небосвода раскинулся великолепный крытый мост, величественно соединяющий обе стороны оживлённой улицы. Поднятый высоко в воздух, он напоминал легендарный мост из сорок, став идеальным местом для созерцания праздничных огней в эту ночь.

Беатрис Гире уже подготовила изысканные фрукты, лёгкие яства и кувшины с вином, с нетерпением дожидаясь нашего прихода в уединённой комнате. Позади неё застыла фигура незнакомого, на редкость статного и красивого молодого человека.

Увидев, как мы входим, Беатрис через силу выдавила свою привычную, яркую и лучезарную улыбку и поспешила навстречу: — Элли, сестра Валерия, прошу вас, проходите и присаживайтесь!

— Беатрис...

Я мягко взяла Беатрис за руку, стремясь передать ей хоть немного своего тепла, а затем перевела взгляд на молчаливого, скромно одетого юношу, застывшего за её спиной: — Кто этот молодой человек?

— Ах, он! — Беатрис грустно улыбнулась, стараясь говорить беззаботно. — Бабушка в наказание вечно заставляла меня переписывать скучные фамильные псалмы. Но ты же знаешь, какая я ленивая и легкомысленная. Однажды в книжной лавке я столкнулась с ним. Заметила, что он хорош собой и не обделен каллиграфическим талантом, вот и выделила немного серебра из своих сбережений, чтобы он переписывал тексты вместо меня.

Голос Беатрис упал до едва различимого шёпота, а в глазах блеснули слёзы: — Но теперь, когда бабушка тяжело больна, у меня больше нет лишних монет, чтобы содержать его. После сегодняшней ночи я выплачу ему остаток и отпущу на все четыре стороны, пусть ищет свою судьбу.

Красивый юноша позади неё, по-видимому, даже не догадывался, что его собираются прогнать. Он всё так же смиренно и сосредоточенно заваривал чай, всем своим видом демонстрируя покорность и искреннюю преданность.

Беатрис шмыгнула носом, сдерживая рыдания: — Если бы только Богиня Элария даровала бабушке исцеление, я бы согласилась собственноручно переписать эти псалмы хоть сто, хоть тысячу раз...

Глядя на неё, я почувствовала, как болезненно сжалось моё сердце. В своей прошлой жизни, после стремительного угасания и краха великого рода Гире, Беатрис была вынуждена поспешно выскочить замуж за недостойного человека, полностью погубив себя. Страх за её судьбу ледяной иглой прошил мои мысли.

Я ласково сжала её пальцы: — Твоя бабушка крепка духом, подобно вековой горной сосне, а её долголетию позавидуют журавли. Вот увидишь, она обязательно поправится.

— Пусть твои праведные слова станут благословением, Элли, — Беатрис на мгновение задорно рассмеялась, отгоняя нахлынувшую меланхолию, и решительно взмахнула руками. — Полно о грустном! Идём скорее запускать фонари!

В это время Каллум всё ещё сидел на уединённой галерее. Облокотившись на резные деревянные перила, он лениво наблюдал за бурлящим, бесконечным людским потоком внизу, удерживая в руке чашу с недоеденным виноградным кремом. Его бледные пальцы с изящными, аккуратно очерченными ногтями без малейших усилий держали хрупкий белый фарфор.

Опасаясь, что он почувствует себя покинутым и чужим на этом чужом празднике жизни, я поспешно взяла расписной бумажный фонарик и уже собиралась направиться к нему, как вдруг Юлиан резко вскинул руку и удивлённо воскликнул: — О надо же! Неужели это Адриан?

Я замерла на месте и невольно проследила за направлением взгляда брата.

У самого подножия Моста Небесной Живописи людская толпа была настолько плотной, что яблоку негде было упасть. Двое молодых людей в роскошных шелках, восседая на статных породистых скакунах, оказались намертво заблокированы у обочины, лишенные возможности сделать даже шаг.

Один из них, облачённый в белоснежные одежды с изысканным серебряным поясом, сохранял на лице абсолютное, безмятежное спокойствие — это действительно был Адриан Август, сын канцлера. А вот рядом с ним, то и дело раздражённо поправляя богатый парчовый робей, задыхался от возмущения принц Элиан Рейн, принц Наксоса, которого мы не видели уже целую вечность.

Валерия, заметив их, озорно зажмурилась. Она быстро смяла подвернувшийся под руку клочок бумаги в плотный комок и ловко метнула его вниз, прямо с высоты моста.

Снаряд с безупречной точностью угодил принцу Элиану прямо в грудь.

Уже изнывающий от невыносимой жары и давки принц Наксоса яростно вскинул голову, готовый разразиться проклятиями, но стоило ему увидеть стоящую на мосту Валерию, как его нахмуренные брови мгновенно разгладились. Он широко улыбнулся, и громко, на всю улицу, прокричал: — О, лейтенант Валериус!

Адриан тоже поднял голову на этот крик. Его взгляд почти сразу отыскал меня — я стояла на Мосту Небесной Живописи, сжимая в руках хрупкий фонарик желаний. В ту же секунду его глаза мягко, трепетно блеснули, словно в них отразились все звёзды этой ночи.

Каллум, внимательно наблюдавший за этой сценой из темноты своей галереи, перевёл ледяной взор на Адриана. На самом дне его зрачков заворочался первородный, удушающий мрак, а губы искривились в хищной, зловещей усмешке.

— Я спущусь ненадолго, — Валерия заговорщически подмигнула мне, вложила в мою ладонь перо для написания прошений и, заложив руки за спину, весело направилась вниз, чтобы поприветствовать принца Наксоса.

Спустя всего несколько минут Адриан поднялся на наш ярус. Он мягко и учтиво поклонился мне: — Рад встрече, дорогая Элара.

— Братец Адриан, — я никак не ожидала, что он решит подняться к нам, и поспешно ответила на его приветствие вежливым поклоном.

***

Каллум Рейн

В полумраке галереи я стоял абсолютно неподвижно, словно каменное изваяние, безразлично наблюдая из тени за тем, как они обмениваются этими фальшивыми, приторными любезностями. Моё лицо оставалось безупречно непроницаемой, мёртвой маской. Кончиками пальцев я лениво подцепил со дна фарфоровой чаши скользкий, наполовину растаявший кусочек льда и медленно отправил его в рот.

«Какое убогое, невыносимо раздражающее зрелище», — безмолвно и ядовито пронеслось в моей голове.

Я почувствовал, как губы сами собой кривятся в привычной, леденящей усмешке. Коротко переговорив с этим Адрианом о каких-то ничтожных пустяках, Элара поспешила обратно на мост — помогать своей подруге распутывать шнуры бумажных фонариков. Она снова оставила меня здесь, во тьме.

Стоило ей отойти, как всё это ликующее, бескрайнее море праздничных огней, затопившее улицы Остерхольда, в один миг сделалось невыносимо резким. Чужой восторг больно, яростно колол мне глаза. Вокруг было слишком много лишнего, бессмысленного, отвратительного света, к которому я никогда не принадлежал.

Я медленно, с глухим хрустом разгрыз ледышку, полностью растворяясь в её безвкусном холоде.

Опустив взор на свои светлые одежды — те самые, что я нацепил сегодня исключительно ради неё, — я недовольно нахмурился. Если на ткань этого безупречно чистого цвета сейчас прольётся густая чужая кровь... это, пожалуй, окончательно испортит моей госпоже всё её праздничное настроение. А я не хотел видеть её слёз.

Отправив в рот очередной осколок льда, я принялся неторопливо, размеренно постукивать пальцами по резным деревянным перилам.

Нет. Я не стану убивать Адриана Августа прямо сейчас. Это было бы слишком просто, слишком милосердно. В этом прогнившем мире существовало великое множество куда более изощрённых, изысканных способов растерзать человеческую душу, вывернуть сердце наизнанку и заставить его вечно истекать невидимой кровью. Мне было искренне, до дрожи любопытно узнать: сколько будет весить их хвалёная детская дружба и её мнимая привязанность, когда на чашу весов я хладнокровно брошу выживание и политические интересы всего великого рода Августов? Пусть этот благородный господин сам захлебнётся своим отчаянием.

***

Элара Валериус

Когда я наконец освободилась и спустилась с моста, Каллум ждал меня всё в том же углу галереи. Он сидел неподвижно, его лицо было полностью сокрыто густой, непроницаемой тенью от ширмы, а чаша из-под ледяного крема была абсолютно пуста.

— Вейн! — я подбежала к нему, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы, и заговорщически прошептала: — Угадай, где я только что была?

Каллум медленно поднял на меня тяжёлый взгляд, и то слабое, едва зародившееся тепло в его глазах окончательно угасло, сменившись привычной морозной стужей. Оторвавшись от резных перил, он произнёс с ядовитой, едва уловимой полуулыбкой: — Видит небо, моя госпожа, у меня нет ни малейшего желания выслушивать о том, «где именно вы только что уединялись ради сладких речей с другими мужчинами».

Я на секунду опешила, поражённая его неприкрытой, удушающей ревностью, а затем невольно рассмеялась: — О чём ты вообще думаешь?

Каллум поднялся, его голос прозвучал пугающе тихо и веско: — Я думаю о вещах, которые принесли бы мне колоссальное, истинное удовольствие... но которые вряд ли придутся по душе моей нежной госпоже.

Я снова тихо улыбнулась, а в глубине души затрепетали пугливые бабочки.

— Пойдём со мной. Я хочу показать тебе кое-что особенное.

Каллум продолжал пристально вглядываться в моё лицо, словно пытался прочесть сокровенные тайны на самом дне моей души.

— Ну же, скорее! Пока мой брат не заметил нашего отсутствия, — шёпотом поторопила я его.

Только тогда Каллум неохотно сдвинулся с места. Он бесшумно последовал за мной, пока я, бережно придерживая пышные полы юбки, быстро поднималась вверх по потайной винтовой лестнице.

Самый верхний ярус Башни Лазурного Небосвода представлял собой уединённый небольшой павильон, открытый всем четырём ветрам. Обычно здесь собирались высокомерные столичные поэты и именитые учёные, чтобы с высоты птичьего полёта искать вдохновение для своих баллад. Но из-за леденящего ночного ветра и позднего часа павильон оказался абсолютно пуст — лишь одинокая тусклая масляная лампа качалась под потолком, разделяя наше уединение.

— Это тайное место я отыскала совсем недавно. Отсюда открывается просто невероятный, безупречный вид, — я счастливо улыбнулась и обеими руками толкнула тяжелые деревянные ставни окна.

В ту же секунду перед нами распахнулась бездна ночного неба, глубокая и тёмная, словно разлитые чернила. Прямо над нашими головами мириадами алмазов горели далёкие звёзды, а внизу, насколько хватало глаз, извивалась и бурлила огненная река праздничного Остерхольда.

***

Каллум Рейн

Этот внезапный, ослепительный океан огней, хлынувший из распахнутого окна, ударил мне в глаза, заставив болезненно зажмуриться. Я медленно приблизился к каменному оконному проёму башни и встал с ней рядом, плечом к плечу.

— Моя госпожа отсутствовала так долго лишь для того, чтобы отыскать эту глухую, заброшенную высоту? — я иронично выгнул бровь, не сводя с неё глаз.

— А для чего же ещё? — резонно возразила Элара, глядя на меня с мягким вызовом. — Мне пришлось преодолеть целых пять этажей крутых, тёмных каменных ступеней, чтобы найти место на самой вершине, где нас никто-никто не потревожит.

— Зачем? — я замер, ловя её дыхание и не отрывая от неё своего взгляда.

— Что значит «зачем»? — она поспешно убрала за ухо непослушную прядь волос, растрёпанную безжалостным ветром, и нежно улыбнулась. — Разве я не обещала тебе, что мы вместе запустим воздушный фонарь желаний? Там внизу, под прицелом сотен любопытных обывателей и строгим надзором моего брата, это было бы совершенно невозможно.

С этими словами она аккуратно извлекла заранее припрятанную маленькую дорожную чернильницу, острое гусиное перо и хрупкий фонарь из тонкого светлого пергамента на ивовом каркасе, бережно разложив их на широком каменном подоконнике. Склонившись над ним, она уверенно вывела изящными, летящими буквами полную надежды каллиграфическую фразу: «Пусть всё в этом мире сбудется так, как желает сердце».

Закончив, она протянула ещё тёплое от её пальцев перо мне и, уютно уперев подбородок в ладони, устроилась на подоконнике прямо передо мной: — Теперь твоя очередь. Напиши своё самое сокровенное прошение. Кто знает, быть может, Богиня Элария услышит нас на этой высоте, и оно обязательно сбудется!

Я никогда в жизни не верил ни в богов, ни в святых, ни в силу глупых человеческих молитв. Все эти наивные смертные ритуалы с самого детства вызывали у меня лишь презрительную, холодную усмешку, ведь небеса всегда оставались глухи к моим крикам. Однако я безмолвно принял перо, сохранившее нежное, спасительное тепло её руки. Шагнув к чистой, нетронутой стороне пергамента, я обмакнул остриё в чернила и взмахнул рукой — мои строки ложились на бумагу стремительно, властно и остро, размашистыми готическими росчерками, напоминающими удары клинка.

***

Элара Валериус

Я заворожённо наблюдала за его безупречным, точёным профилем, мягко озарённым тёплым сиянием масляной лампы. В этот миг мне показалось, будто мы остались совершенно одни во всей огромной вселенной. В своей прошлой, кошмарной жизни я всем сердцем мечтала разгладить его вечную хмурость и хоть раз взглянуть на праздничные огни вместе с ним, но той иллюзии так и не суждено было сбыться. К счастью, сегодня мне наконец удалось исцелить эту застарелую, кровоточащую рану в своей душе.

Мой взгляд медленно скользнул вниз, на ещё влажные, сочные чернильные письмена, которые только что вывела рука Каллума.

Я всмотрелась в написанные слова — и моё дыхание мгновенно перехватило, а сердце пропустило удар от подступившего к горлу шока.

То, что вывело его острое перо, вовсе не было жестоким или кровожадным проклятием, каких я подсознательно ждала от будущего Безумного Регента. На светлом пергаменте красовалась твёрдая, решительная строка: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».

Самая обыкновенная фраза, какую из года в год из вежливости твердят на праздниках. Но оттого, что в этих размашистых готических росчерках его тёмная рука вывела моё тайное детское имя, сплетая его со скрытым, ведомым лишь нам двоим смыслом, эта надпись казалась запредельной, почти священной. Человек, рождённый во мгле и знающий лишь вкус предательства и чужой крови, просил у глухих небес покоя... для меня.

Заметив, что я окончательно погрузилась в свои мысли и не свожу глаз с пергамента, Каллум неторопливо отложил гусиное перо в сторону. — Моя госпожа довольна моим почерком? — негромко спросил он, и в его вкрадчивом голосе проскользнули опасные, вибрирующие нотки.

Я с трудом заставила себя вынырнуть из оцепенения и одобрительно кивнула, стараясь унять трепет в сердце: — Каков человек, таков и его почерк. Разумеется, я более чем довольна.

И это не было пустой уловкой. В обеих моих жизнях почерк Каллума Рейна оставался неописуемо прекрасным — хищным, точным и изящным, словно след от удара королевского клинка.

Каллум издал короткий, пугающе тихий смешок, от которого по моей коже пробежала волна обжигающего холода: — Так что же именно хвалят эти прелестные губы моей госпожи? Меня самого... или всего лишь красивый наклон чернил?

Я повернулась к нему, прямо взглянув в его непроницаемые, глубокие глаза.

— Вейн, посмотри вокруг. Видишь? В этом безумном мире всегда найдутся вещи, способные принести искреннюю радость и мне, и тебе одновременно. Разве я не права?

Я аккуратно подожгла крошечный фитиль внутри пергаментного фонаря. Моя улыбка невольно расцвела, отражаясь в дрожащих, золотистых языках разгорающегося пламени.

Но леденящий ветер на вершине башни был слишком яростным. Налетевший со свистом резкий порыв воздуха едва не вырвал хрупкий ивовый каркас из моих пальцев. Тонкий пергамент угрожающе накренился, готовый вспыхнуть и сгореть дотла в любую секунду. Я испуганно охнула, отчаянно пытаясь удержать фонарь и не дать нашей единственной надежде погибнуть.

В то же мгновение Каллум резко шагнул вперёд, выходя из тени. Он вскинул обе руки, накрывая мои дрожащие пальцы своими широкими, горячими ладонями, и властно выровнял балансирующий над бездной фонарь. Наши руки сплелись, безумные тени от пламени свечи укутали нас с головой, и я оказалась полностью зажата, поймана в кольцо его собственнических, удушающе тесных объятий. Я спиной вжалась в его грудь, чувствуя, как его размеренное, тяжёлое дыхание опаляет мою шею и щёку возле самого уха...

От этой внезапной, сокрушительной близости мои пальцы судорожно дрогнули. Пергаментный фонарь окончательно выскользнул из моих ослабевших рук и, покачиваясь на ветру, стремительно взмыл вверх, уносясь в чернильную высь ночного неба. Наша общая тайна превратилась в ещё одну далёкую, недосягаемую звезду.

Однако Каллум позади меня даже не подумал разомкнуть свои руки и отпустить меня на волю. Он плавно и тяжело опустил обе ладони на каменный подоконник по обе стороны от моего тела, по-прежнему удерживая меня в этой нерушимой, сладостной клетке своего тела. У меня не оставалось ни единого шанса на побег.

— В этом мире могли бы случиться вещи... куда более радостные, — выдохнул он мне в самую шею, и от его низкого, бархатного шёпота у меня окончательно перехватило дыхание.

Глава 5

Элара Валериус

— Более радостные вещи? — переспросила я едва слышно.

Моё положение — спиной к его широкой груди, полностью зажатой между его телом и каменным подоконником — было слишком опасным, уязвимым. Сердце испуганно колотилось где-то у самого горла. Не выдержав этого удушающего, сладкого напряжения, я медленно развернулась в кольце его рук, лицом к нему. В полумраке башни его безупречное лицо было окутано тусклым, янтарным сиянием масляной лампы. Каллум тихо выдохнул низкое, согласное «Ммм», но ладоней от подоконника так и не убрал, окончательно запирая меня в ловушке своего тела.

Его глаза, глубокие и бездонные, ловили тончайшие отсветы и тени, напоминая блуждающие осколки далёких звёзд, затерянные среди грозовых туч. В этот миг моё сознание словно оказалось в плену. На секунду я застыла, внезапно осознав поразительную вещь: когда Каллум не был занят безжалостными убийствами или плетением кровавых заговоров, его глаза могли сиять вот так — чистым, завораживающим светом.

Ночной ветер уносил в поднебесье тысячи праздничных фонарей Остерхольда, и вдруг тень у самого входа на лестницу едва заметно качнулась. Каллум медленно поднял правую руку и властно, но в то же время невероятно бережно обхватил затылок моей головы. В его жесте сквозила такая непривычная, дурманящая нежность, что я на миг окончательно потеряла связь с реальностью.

— Теперь моя очередь возвращать долги, моя госпожа, — тихо произнёс он.

Он лениво, хищно наклонил голову набок. Когда его горячее дыхание коснулось моих губ, я неосознанно широко распахнула глаза. От неожиданности я совершенно забыла, как нужно дышать. Во-первых, потому что Каллум почти никогда не проявлял инициативы в подобных вещах. За обе мои жизни, прошлую и нынешнюю, он решился на это лишь однажды: в том сыром, проклятом амбаре, до краёв заполненном удушливым ароматом Пыльцы Слепого Искушения. Но даже тогда его поцелуй был ледяным, жестоким, лишённым и капли истинного чувства. Во-вторых, меня до глубины души потряс обжигающий, неистовый жар его губ — ведь обычно они были холодными, словно зимний лёд.

Внезапно со стороны лестничного пролёта донёсся едва слышный звук — сухой щелчок, будто кто-то случайно выронил вещь на каменный пол. Мои ресницы испуганно дрогнули, и я инстинктивно попыталась обернуться на шум, но Каллум властно перехватил мой подбородок пальцами, заставив повернуться обратно. Он не позволил мне отвлечься ни на секунду, требуя моего полного, безраздельного внимания.

***

Каллум Рейн

Я коснулся её мягких, трепетных губ, сперва утончённо, почти благоговейно очерчивая их контур кончиком языка, а затем резко, жадно приоткрыл рот, полностью затягивая её в этот глубокий, ошеломляющий поцелуй. Я смаковал её медленно, каплей за каплей, словно изнывающий от жажды путник, добравшийся до редчайшего, изысканного нектара.

Всю свою жизнь я находил извращённое, упоительное удовольствие в том, чтобы созерцать безуспешные попытки моих жертв спастись из расставленных сетей. Я никогда не упускал ни единой судороги боли, ни единого проблеска искажённого страдания на лицах тех, кто стоял на самом краю гибели, — их агония была для меня высшей сладостью. Но сейчас... сейчас мои обычно холодные, ясные очи были полуприкрыты, затягивая меня самого в тёмную, покорную бездне страсти, похожую на бушующий водоворот. Я тонул. И только её сладость, её безоговорочная, трепетная капитуляция могли заполнить ту пугающую, некогда пустую бездну, что годами зияла в моей израненной душе.

Я теснил её всё сильнее назад, пока она окончательно не упёрлась поясницей в холодный, жёсткий камень подоконника башни. Её растрёпанные волосы чёрным шёлком взлетали от порывов буйного ночного ветра, переплетаясь перед моим затуманенным, одержимым взором. Старый восьмиугольный фонарь под навесом крыши изливал на наши головы призрачное, размытое сияние, но для меня весь мир сузился до размеров её хрупкого силуэта. Я чувствовал, как её сердце бьётся так неистово, словно готово было пробить грудную клетку и упасть прямо в мои ладони. Она мёртвой хваткой вцепилась в каменный выступ подоконника, отчаянно боясь сорваться в бездну... боясь раствориться без остатка в плену моих безжалостных губ.

Из моей груди вырвался глухой, тихий смешок — интимный, собственнический и абсолютно торжествующий. Одной рукой я намертво, железной хваткой зафиксировал её тонкую талию, прижимая к себе, а второй — властно перехватил её ладони, судорожно цеплявшиеся за холодный камень. Я силой оторвал их от подоконника и заставил её обвить мою шею, увлекая за собой. Лишившись прежней опоры, она была вынуждена обрести её во мне. Её грудь медленно, мучительно тесно прижалась к моей, и я почувствовал, как она с дрожью опустила веки, полностью отдаваясь на волю этого безумия.

На самой вершине башни воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Яростный вой ночного ветра больше не пробивался сквозь плотную стену нашей близости — в целой вселенной существовало лишь наше переплетённое, горячее и прерывистое дыхание.

Когда наши губы наконец нехотя, мучительно медленно разъединились, она выглядела так, будто только что очнулась от дурманящего, сладкого сна, оставившего после себя томительное послевкусие.

***

Элара Валериус

Так вот что для него значили «более радостные вещи» ...

Совершенно лишившись сил, я беспомощно прижалась к его широким плечам, судорожно ловя ртом воздух. Было такое чувство, словно меня только что чудом вытащили из глубокого, удушающего омута, куда я едва не канула с головой. Каллум же, напротив, оставался пугающе спокоен и собран, хотя я всем телом чувствовала, какой неистовый пожар бушует под его кожей. Лишь его обычно бледные губы теперь горели сочным, непривычно алым румянцем. Слегка охрипшим от нахлынувшей страсти голосом он тихо выговорил с лукавой, дразнящей усмешкой: — Моей госпоже явно нужно попрактиковаться в дыхании.

Его невыносимое высокомерие мгновенно укололо моё самолюбие. Желая хоть как-то наказать его за эту дерзость и сбить спесь, я сердито ухватилась пальцами за жёсткий воротник его светлых одежд и прерывисто, с вызовом выдохнула ему в лицо: — Прекрасно. Завтра же найду кого-нибудь, с кем смогу попрактиковаться.

Стоило этой глупой угрозе слететь с моих губ, как рука Каллума, до этого лениво покоившаяся на моей талии, мгновенно и больно сжалась, едва не ломая мои хрупкие рёбра. От этой внезапной, первобытной ярости, вспыхнувшей в его облике, у меня окончательно перехватило дыхание.

Каллум властно приподнял мой подбородок двумя пальцами, грубо заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом.

— Что за глупости говорит моя госпожа? — он пристально вглядывался в моё лицо, опасно сузив свои потемневшие глаза. — Моя госпожа столь капризна и разборчива в поцелуях. Сильно сомневаюсь, что кто-то другой в этом подлунном мире окажется к вам настолько же внимателен и предупредителен, как я.

Я смотрела на него с искренним раздражением, всем сердцем злясь на эту безграничную, подавляющую самоуверенность. Мой прекрасный, опасный Регент... Сначала сам безжалостно терзает мои губы, а теперь смеет обвинять меня в излишней капризности! Он мог злиться сколько угодно, мог душить меня своей собственнической ревностью и прожигать леденящим взором, но горькая и одновременно сладкая правда заключалась в том, что в обеих своих жизнях я уже была обречена.

Я прекрасно знала, что этот безумец никогда, ни за что на свете не отпустит меня от себя. Но самое страшное — я и сама больше не искала спасения, добровольно повесившись на этом проклятом дереве и навеки привязав себя к его тёмному шторму.

***

За огромным окном, один за другим, в тёмно-синее ночное небо взмывали воздушные фонари желаний. Легендарный ветер Остерхольда качал их, рассеивая по небесному полотну тёплый оранжево-жёлтый свет. Среди тысяч этих сияющих точек теперь было невозможно определить, какой именно фонарь уносил ввысь нашу тайну — ту самую пергаментную полосу, на которой размашистым, хищным почерком Каллума было выведено: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».

Мои мысли, подхваченные порывами ветра, уносились вслед за ними в бескрайнюю небесную высь. Я невольно подумала, что Сесилия, пожалуй, была абсолютно права в своих недавних словах о природе чувств.

— Знаешь, как называется то, что сейчас происходит между нами? — тихо спросил Каллум. Его бледно-алые губы изогнулись в едва заметной, опасной усмешке. — Запретная близость.

Я на мгновение опешила от такой дерзости, но затем упрямо вскинула брови и мягко парировала: — Запретная — признаю. Но до близости мы ещё не дошли.

***

Каллум Рейн

На этот раз замер уже я. Спустя секунду из самой глубины моей груди вырвался тихий, едва слышный смешок; я отчётливо ощущал, как под её маленькими, тёплыми ладонями мягко вибрирует моя плоть. Я бережно, точно величайшую ценность во всём подлунном мире, запер внутри себя это мимолётное веселье. Её дерзкие, колкие слова в сочетании с пугливой, беззащитной мягкостью её сердца тронули во мне то, что я сам давно считал выжженным и мёртвым.

Я дорожил ею так отчаянно, так исступлённо, что эта внезапная одержимость пугала бы любого нормального человека. Мне до судорог хотелось навсегда вырвать её из этого ничтожного мира, спрятать в самом глубоком, потайном уголке своей тёмной души, чтобы этот чистый, ослепительный свет её прекрасных глаз принадлежал безраздельно и только мне одному. Чтобы ни одна живая душа больше не смела даже смотреть в её сторону.

— Что ж.… это моё упущение, — я лениво поднял руку и нежно разгладил выбившийся локон у её виска, наслаждаясь тем, как она трепещет и замирает от этого обжигающего прикосновения. Мой низкий, хрипловатый голос был до краёв полон скрытого, тёмного удовольствия. — Обещаю, в следующий раз, погожим днём, в уединённой, красивой обстановке и на просторной, мягкой постели... я непременно исполню это желание моей госпожи.

***

Элара Валериус

Тяжёлые деревянные ставни окна надрывно заскрипели под натиском разбушевавшегося ветра. Этот резкий звук мгновенно отрезвил меня, возвращая из сладкого, дурманящего забытья в суровую реальность. Придя в себя, я поспешно упёрлась ладонями в его твёрдую, как гранит, грудь и слегка оттолкнула его назад.

— Пусти, нам пора спускаться.

Если Юлиан заметит моё долгое отсутствие и заподозрит неладное, меня совершенно точно ждёт ещё один пристрастный и изнурительный допрос. А мой брат умеет быть невыносимо дотошным и подозрительным, когда дело касается Каллума.

Каллум равнодушно, словно бы невзначай, посмотрел леденящим взглядом на тёмный лестничный пролёт, на мгновение задержавшись на пустом пространстве у самого пола, а затем глухо обронил: — Хорошо.

Он на удивление послушно и плавно разомкнул свои тесные, стальные объятия. Я видела, что в его голове в эту секунду явно роились какие-то свои, мрачные и потаённые мысли, но сейчас он предпочёл явить редкую, обманчивую покорность.

Я осторожно коснулась своих всё ещё слегка онемевших от его поцелуя губ. Меньше всего мне хотелось, чтобы Каллум заметил мою позорную слабость и полыхающие пунцовым румянцем щёки, поэтому я поспешно опустила голову и быстрым шагом направилась к выходу из павильона.

Но у самого начала винтовой лестницы я резко, как вкопанная, замерла. На каменном полу, прямо в глубокой полутьме у входа, лежал оброненный изящный кулон. Моё сердце пропустило удар. Я хорошо знала этот кулон. Адриан Август. Он стоял здесь всего мгновение назад. Он видел всё.

Прежде чем тяжёлые, бесшумные шаги Каллума приблизились со спины, я судорожно сжала губы и, не раздумывая ни секунды, стремительно шагнула вперёд, наступив на драгоценный камень подошвой своей туфельки. Я присела и подняла его. Я полностью скрыла улику от его проницательных глаз. Если этот безумец поймёт, что за нами шпионили, Остерхольд захлебнётся в крови ещё до наступления рассвета.

***

Адриан Август

Я стоял на мосту, оцепенев от разрывающей грудь боли и глядя вверх, на бескрайнее, равнодушное ночное пространство. У моих ног лежал незажжённый воздушный фонарь желаний — символ надежды, которая для меня мертва. Праздничный Остерхольд внизу ликовал, рассыпаясь миллионами огней, но для меня весь мир в одночасье погрузился в ледяную, непроглядную тьму.

Элара тихо вошла в крытую галерею. Я почувствовал её приближение ещё до того, как услышал лёгкие шаги. С трудом сдерживая рвущееся наружу отчаяние, я судорожно отвернулся к ночному небу, отчаянно пытаясь скрыть исказившееся от невыносимой муки лицо. Я чувствовал себя жалким, беззащитным и бесконечно одиноким в своём горе.

А там, в самом конце длинного коридора, на верхних ступенях лестницы, застыл призрачный тёмный силуэт. Вейн Трой. Этот безжалостный монстр, скрывающийся под личиной скромного гвардейца Вейна Троя, стоял во весь рост, вальяжно скрестив руки на груди. Даже на расстоянии я кожей ощущал его удушающий, торжествующий взгляд. Он наблюдал за нами, точно жестокое, злобное божество, забавляясь моим падением. В его глазах горел порочный, хищный интерес — он пробовал на вкус эту ситуацию, выжидая, как поступит Элара. И я прекрасно понимал: если её действия не удовлетворят этого безумца, он без колебаний шагнёт из тени и устроит здесь кровавую бойню. В его груди не было сердца, и никакие слёзы мира не заставили бы его пощадить меня.

Но моя леди сделала свой шаг. Из широкого шёлкового рукава своего платья она медленно достала кулон из безупречного белого нефрита и протянула его мне.

— Адриан, ты выронил своё украшение, — её голос прозвучал удивительно мягко, сокрушая остатки моей выдержки.

В мою душу ворвался леденящий ужас. Земля ушла из-под ног. Она знала... Знала, что я поднимался на самую вершину башни. Знала, что я видел её там, в удушающих, греховных объятиях этого чудовища.

Я принял кулон, мои пальцы судорожно сжались, а костяшки побелели от дикого напряжения. Внутри меня бушевала яростная буря, но я заставил себя проглотить, выжечь дотла любые грязные слова о «тайной интрижке», что готовы были сорваться с языка. Элара, моя чистая, драгоценная Элара... Даже в мыслях я не мог позволить осквернить её имя подобной грязью.

— Спасибо, — выдавил я, не смея поднять на неё глаза. Мой обычно чистый, уверенный голос сорвался на жалкий хрип.

Безумная, ядовитая злость на этого фальшивого стража душила меня, подступая к горлу горьким привкусом крови. Обманул ли этот демон мою Элару? Заставил силой? Запугал? Она была моей заветной мечтой, моим личным солнцем, которое я бережно оберегал и боготворил целых десять лет! А теперь этот монстр так безжалостно, так оскверняюще коснулся святыни... От одной мысли об этом моё сердце обливалось кровью.

— Это я должна благодарить тебя, — её слова потекли, как чистый горный родник, смывая остатки моих иллюзий. В её тоне не было страха, лишь тихая, глубокая решимость. — Спасибо за твоё благородство. За то, что не стал разрушать то мгновение красоты.

Красоты? Она назвала этот кошмар, это добровольное падение в бездну к чудовищу — «мгновением красоты»?!

Кулон в моей руке едва не треснул от дикого давления пальцев. Мой мир окончательно рассыпался в прах. Она сделала свой выбор. Она выбрала его.

— Ты слишком юна, Элара, — мой голос дрожал от сдерживаемых слёз, когда я наконец заставил себя посмотреть в её прекрасные глаза. — Пить яд, чтобы утолить жажду — значит разрушить всю свою жизнь. Ты ведь играешь со смертью, Элли!

— Адриан! Элли! — Внезапно из темноты раздался звонкий, весёлый голос Юлиана. Брат Элары бесцеремонно прервал наше тягостное уединение, шутливо воскликнув: — Я обыскал весь замок! Так вот где вы прячетесь!

Я резко отвернулся в сторону, судорожно сглатывая ком в горле и молясь, чтобы Юлиан не заметил моих покрасневших глаз и застывшего на лице отчаяния.

— О чём это вы тут секретничаете? Могу я, как любящий брат, послушать? — Юлиан подошёл ближе, скрестив руки на груди. Его проницательный взгляд метался между нами, и он мгновенно почувствовал, что атмосфера накалена до предела. — Адриан, ты...

Прежде чем он успел озвучить свои подозрения, Элара стремительно шагнула вперёд, буквально заслоняя меня собой от взора брата.

— Ничего особенного, брат. Мы просто любовались огнями праздника, — без запинки солгала она.

Зная мою гордость и не желая, чтобы я окончательно потерял лицо перед другом, Элара бросила быстрый взгляд на рукоять меча Юлиана, где красовался новый изящный темляк, и с мягкой улыбкой перевела тему: — Какая красивая подвеска на твоём мече. Разве ты не должен сделать Сесилии ответный подарок в честь праздника?

Я воспользовался этой спасительной секундой, взял себя в руки и повернулся к Юлиану, вернув лицу привычную маску благородного, мягкого спокойствия.

— В ювелирном доме «Золотой Грифон» сейчас лучшие украшения и румяна во всем Остерхольде. Юлиан, тебе стоит поспешить и выбрать подарок для своей будущей супруги, пока лавки не закрылись.

— Охохо, так отчаянно пытаетесь избавиться от меня? Неужели замышляете что-то недоброе? — весело рассмеялся Юлиан. Он по-братски взъерошил волосы Элары, а затем добродушно повернулся ко мне: — Ладно, приятель, смотри не обижай мою сестрёнку.

Я не стал спорить. Лишь выдавил вымученную, мёртвую улыбку и сам увлёк его за собой, подальше от этого проклятого места: — В таверне «Лунная гавань» подают исключительное сливовое вино. Пойдём, я составлю тебе компанию.

Юлиан с улыбкой закинул руку мне на плечо, и мы начали спускаться по каменной лестнице. Уже у самого низа мои шаги на мгновение замерли. Внутри меня всё было выжжено дотла, но я так и не посмел обернуться назад, туда, где в объятиях сгущающейся ночной тьмы осталась моя Элара.

***

Каллум Рейн

Я стоял в густой, удушливой тени лестничного пролёта, сощурив глаза и не отрывая взгляда от широкой ладони Юлиана, которая только что фамильярно взъерошила шёлковые волосы Элары.

Кончики моих пальцев непроизвольно потёрлись друг о друга, словно сдерживая первобытный импульс сломать эту руку, посмевшую коснуться моего сокровища. Внутри меня заклокотала тёмная, удушливая ярость, и из груди вырвался едва слышный, угрожающий гул. Каждый раз, когда кто-то другой приближался к ней, во мне просыпался зверь, готовый растерзать весь этот мир.

Только после того, как все эти лишние, невыносимо раздражающие люди наконец убрались прочь, освободив моё пространство, я убрал руки за спину и неспешной, ленивой походкой спустился по каменным ступеням.

— Ка... то есть, Вейн, — вовремя поправила себя Элара.

Она обернулась и мягко, лучезарно улыбнулась мне. Её ясные глаза были совершенно чистыми и сухими, в них не осталось ни капли той меланхолии или страха, что окутывали её минуту назад. Эта её способность сиять вопреки всей окружающей грязи одновременно восхищала и злила меня.

Я подошёл вплотную, почти лишая её воздуха, и неторопливо поднял руку. Мои пальцы коснулись её макушки, тщательно, резким движением стряхивая невидимые пылинки — я буквально выжигал, стирал чужой, оскверняющий след с её волос. Всё, чего касались другие, мгновенно становилось для меня грязным.

— Что не так с моими волосами? — в замешательстве спросила Элара, удивлённо приподняв руку и ощупывая собственную голову.

Она наивно заозиралась по сторонам, решив, должно быть, что пока спускалась по старой башне, зацепила волосами паутину или на неё посыпалась вековая пыль. Эта её трогательная слепота к моим истинным мотивам заставила мою губу дрогнуть в усмешке.

— Моей госпоже стоит считать себя величайшей счастливицей из-за того, что я прямо сейчас нахожусь в исключительно благодушном настроении, — я лениво щёлкнул ногтем по изящным шпилькам в её причёске, заставив их тонко звякнуть, и небрежно добавил: — В следующий раз я могу оказаться далеко не так снисходителен к чужим прикосновениям.

— И как долго продлится это твоё «настроение» до следующего раза? — Элара весело прищурилась.

По её торжествующему лицу я без труда прочитал её наивные, глупые мысли. Моя маленькая госпожа решила, что раз уж она так долго позволяла мне «тиранить» себя на вершине башни и даже одарила поцелуем, то этого сладкого откупа мне гарантированно хватит на полгода, а то и на целый год вперёд. Какое восхитительное, глупое заблуждение.

Заметив этот её мысленный триумф, я скользнул взглядом по её лицу и лениво, с явной издёвкой произнёс:

— О, моя госпожа слишком многого требует от такого непостоянного и капризного человека, как я. Не стоит надеяться, что я смогу держать себя в руках дольше, чем до завтрашнего утра. Если только...

Я многозначительно опустил взгляд ниже, на её всё ещё припухшие, восхитительно розовые губы, и моя улыбка стала хищной и обещающей. Если она хочет покоя, ей придётся платить за него каждый день. И плата эта будет очень личной.

***

Евнух Северус

В замке Императорского дворца Башня Лазурного Небосвода была окружена тройным кольцом гвардейцев, сквозь которое не могла бы пролететь и птица. Я замер в густой тени у расколотых лунным светом колонн, превратившись в безмолвное эхо, и со страхом наблюдал за разворачивающимся спектаклем.

Императрица Беатрис, облачённая в тяжёлое, расшитое золотыми нитями парадное одеяние с узором феникса, стояла подле правителя. Вместе они созерцали, как за высокими окнами в чернильном небе Остерии медленно рассеивались далёкие воздушные фонари. Тонкие, бледные пальцы её величества мерно и мягко массировали напряжённые плечи монарха, словно убаюкивая дремлющего в нём зверя.

Наконец, тяжёлый, давящий взгляд Императора обратился к лицу супруги. На её коже не было кричащих белил или вычурных румян — она сохраняла своё естественное, строгое и благородное величие, не пытаясь молодиться или отчаянно вымаливать крохи монаршей милости. Я знал, что эта холодная, безмятежная красота пробудила в израненной заговорами душе повелителя редкие, призрачные воспоминания об их далёкой юности. Насмотревшись за долгие годы на слащавое лицемерие фальшивых наложниц и удушающие амбиции знатных родов, стареющий Император с каждым годом всё сильнее ценил эту леденящую, покойную сдержанность своей супруги.

Суровые, изрезанные глубокими морщинами черты его лица смягчились. Повелитель накрыл ладонью бледную руку Императрицы и глухо выдохнул: — Кронпринц Даэн столь бездарен и слаб... Это доставляет тебе слишком много хлопот, Беатрис.

— Это мой долг перед Остерией, Ваше Величество. Каким бы тяжким ни было моё бремя, оно никогда не сравнится с той сокрушительной ношей, что лежит на ваших плечах, — лицо Императрицы оставалось безупречной фарфоровой маской. Она продолжала растирать его плечи с выверенным, усыпляющим бдительность давлением. — Даэн до глубины души почитает своего отца, просто этот глупый мальчик совершенно не умеет выражать свои чувства. Вчера он сокрушался и говорил, что как только объявятся хоть какие-то вести о местонахождении Седьмого принца, у него наконец появится верный соратник, способный разделить с ним заботы о благе Вашего Величества.

При этих словах у меня, затаившего дыхание в углу зала, судорожно дёрнулась бровь. Сердце испуганно пропустило удар, а по спине покатился леденящий пот.

Неужели Императрица сошла с ума? В какую бездну она толкает нас всех?

Третий принц был слабоумен от рождения, Восьмому едва исполнилось два месяца от роду, и только Седьмой принц — проклятый Каллум Рейн — оставался единственным, по-настоящему смертоносным и непобедимым соперником для её собственного сына. Вместо того чтобы безжалостно выжечь любые упоминания о Каллуме и раздавить род Валериусов, Императрица сама, своими руками вкладывала в уши Императора весть о том, что этот монстр всё ещё жив!

— Седьмой принц?

Его седые брови грозно сошлись у переносицы.

— Разве Алая Канцелярия не докладывала мне, что когда госпожа Алаира бежала из дворца, её отряд был полностью уничтожен наёмниками, а Седьмой принц погиб, и не осталось даже тела?

Императрица Беатрис скорбно опустила глаза.

— Алая Канцелярия и впрямь закрыла то дело с таким вердиктом... Однако Генерал Дамиан Валериус ведёт тайное расследование уже так долго, что, полагаю, со дня на день нас ждут весьма поразительные новости...

— Дамиан Валериус? — Император резко перехватил руку супруги, прерывая массаж. Воцарилась удушающая, звенящая тишина, в которой, казалось, застыл сам воздух. — Значит, и этот старый волк Валериус замешан в деле?

Осознав, что «сболтнула лишнее», Императрица Беатрис мгновенно изменилась в лице. В её глазах промелькнул идеально разыгранный, фальшивый испуг. Она поспешно отступила на шаг, шёлковые полы её золотого платья зашуршали по каменным плитам, и она смиренно опустилась на колени.

— Я оговорилась, повелитель, молю о прощении за свой длинный язык! Пару дней назад, когда Даэн приходил выказать мне почтение, я краем уха услышала, будто Генерал Валериус тайно прочёсывает границы в поисках следов Седьмого принца. Я наивно полагала, что Генерал исполняет ваш секретный приказ...

Слушая этот безупречный, ядовитый диалог, я наконец осознал всю гениальность замысла её величества. Даже в моей гнилой, повидавшей виды душе евнуха вспыхнуло искреннее, трепетное восхищение: эта стратегия отвода удара и перенаправления чужого гнева была поистине шедевром дворцового коварства.

Император Остерии был патологически, безумно подозрителен. Стареющий правитель одинаково яростно опасался, как слишком влиятельных министров, чьи ратные подвиги могли затмить блеск короны, так и собственных подрастающих сыновей. В этой империи власть могла быть только милостиво дарована лично Императором — любого, кто дерзал протянуть к ней руки самостоятельно, ждала немедленная смерть. Иначе как, по-вашему, погибли все предыдущие претенденты на престол? Их кости давно сгнили в безымянных могилах.

Всего одной лёгкой, изящной фразой Императрица намертво связала могущественный, командующий армией род Валериусов с изгнанным, смертельно опасным Седьмым принцем. Она с точностью хирурга надавила на самую болезненную рану Императора, пробуждая в его сердце дремавшую тираническую ярость. Теперь Генерал Дамиан Валериус в глазах монарха превратился в государственного изменника, тайно взращивающего себе нового господина.

— Довольно. Поднимись, — глухо бросил Император.

Он принялся медленно, зловеще крутить массивный перстень на большом пальце, погрузившись в тяжёлые думы. Спустя бесконечно долгую минуту он поднялся с кресла и, не глядя на супругу, отрезал: — Я утомлён. Императрице тоже стоит идти отдохнуть.

— Покорная слуга покидает вас, Ваше Величество, — Императрица Беатрис склонилась в безупречном, низком поклоне.

Но когда двери за правителем захлопнулись, и она медленно подняла голову, на её лице не осталось и следа от прежней покорности или страха. По фарфоровой коже разлилось леденящее, пугающее равнодушие, граничащее с абсолютной, безжалостной жестокостью. Паутина была соткана, и жертве оставалось лишь ждать своего палача.

***

Каллум Рейн

Ночью шёл мелкий, затяжной дождь. К утру сизая каменная брусчатка Остерхольда всё ещё оставалась сырой, а в грязных переулках и тупиках столичных улиц сиротливо валялись размокшие ошмётки праздничных воздушных фонарей желаний — жалкие остатки чужих несбывшихся надежд.

Я небрежно крутил в пальцах крупную виноградину с плотной фиолетовой кожицей. Некоторое время я созерцал хмурое небо Остерии, а затем с холодным презрением обронил: — Бран, в следующий раз выбери для продажи другой товар. Этот виноград слишком кислый.

Заметив мой непредсказуемый настрой, Бран внутренне содрогнулся — я буквально кожей ощущал его растущую растерянность. Он-то наверняка считал свой выбор верхом гениальности. Эти кислые, незрелые ягоды он отбирал специально: будь виноград в его корзине сладким и спелым, толпа обывателей мигом раскупала бы его, а это мешало бы незаметно обмениваться тайными посланиями с нашей шпионской сетью. Его мелочная конспиративная логика была безупречной, но сегодня эта возня меня лишь раздражала.

Я ушёл в свои покои и плотно запер за собой дверь, полностью отсекая раздражающий внешний мир. Из самой сердцевины грозди я аккуратно извлёк тончайший слой промасленной бумаги, в которую была завёрнута записка. Мой взгляд равнодушно скользнул по строчкам, мгновенно считывая зашифрованный доклад, после чего я поднёс обрывок к горящему фитилю подсвечника. Стоило мне разжать пальцы, как объятый пламенем клочок медленно опустился на пол, в секунду превратившись в горстку невесомого чёрного пепла.

На небольшом столике лежал кусок чёрного обсидиана размером с ладонь, над которым я трудился в последнее время. Снизу камень уже имел ровные, чёткие квадратные грани, а сверху угадывались контуры полулежащей человеческой фигуры — её изящный, изгибающийся силуэт едва заметно проступал сквозь грубые сколы. Работа была выполнена лишь в общих чертах и всё ещё требовала ювелирной, искусной огранки.

Я взял угловатый, холодный камень в руку, медленно потирая и прокручивая его между пальцами, позволяя острым краям слегка впиваться в кожу. Когда эта статуэтка будет полностью завершена, мне настанет пора покинуть Остерхольд и сбросить эту опостылевшую маску слуги.

На мгновение в груди зашевелилось что-то странное... глупая привязанность? Нежелание расставаться? Но это мимолётное чувство лопнуло и исчезло без следа, словно пустые пузыри на воде. Разве моё сердце способно на подобную чушь? Если мне придётся уйти, я не стану страдать в одиночестве. Я просто заберу её с собой. Утащу в свою беспросветную тьму, из которой ей уже никогда не выбраться.

Я опёрся подбородком о ладонь, опустил глаза и тихо, зловеще рассмеялся. Мои глаза сузились, а на губах заиграла безумная, торжествующая улыбка. В конце концов, моя драгоценная Элара сама пообещала, что останется со мной, верно? А я очень не люблю, когда нарушают данные мне клятвы.

Глава 6

Генерал Дамиан Валериус

Когда утреннее заседание совета подошло к концу, гражданские и военные чины вереницей потянулись прочь из главного зала. Тяжёлые шаги сотен людей гулко отдавались под мраморными сводами, но моё сердце точило глухое, леденящее предчувствие.

— Генерал, генерал Валериус, умоляю, задержитесь!

Ко мне, семеня и низко кланяясь, приблизился старый евнух. Его угодливая, скользкая улыбка не предвещала ничего хорошего.

— Его Величество передал устное повеление. Повелитель просит господина генерала пройти в Малые покои для личной беседы.

Я подавил секундное удивление, до боли стиснув зубы. Поправив парадный шлем, я развернулся и размашистым, твёрдым шагом направился к личным покоям Императора. Каждое приглашение к венценосному безумцу в последнее время напоминало прогулку по самому краю бездны.

После того как страж выкрикнул моё имя, я переступил порог залы и преклонил колено в глубоком поклоне. Лишь подняв голову, я обнаружил, что в покоях я не один. По левую сторону, вальяжно откинувшись в кресле, восседал сам Верховный канцлер Август. Старик опирался на гладкий набалдашник своей трости из фиолетового сандала и, заметив меня, едва заметно, высокомерно кивнул в знак приветствия.

А у самого стола, плавно растирая тушь для писем подле Императора, замер тот, чьё присутствие всегда пахло кровью и пытками — неуловимый глава дворцовых евнухов, Северус. Атмосфера в зальной комнате была удушающей, пропитанной невидимым ядом чужих интриг.

— Генерал Валериус, поднимитесь, — глубокий, рокочущий голос Императора заставил волоски на моей шее встать дыбом.

Повелитель жестом приказал слугам принести для меня стул, после чего произнёс с притворной, почти отеческой теплотой:

— Вы двое — главные столпы моей империи, её верный клинок и её мудрый разум. Вы трудились не покладая рук все эти годы, буквально сгорая на службе Остерии день и ночь.

Я сел, слегка отступив назад, прекрасно понимая: Император вызвал нас вовсе не ради пустой похвалы. В этом проклятом дворце каждое слово правителя, обращённое к подданным, подобно острому ножу, медленно скребущему по костям. За этой благосклонностью всегда прятался занесённый палаческий топор.

Я придал своему лицу выражение глубочайшего, смиренного почтения и ответил:

— Я бесконечно благодарен, что Ваше Величество не отвергает мою преданность. Есть хлеб государя и делить с ним его тревоги — священный долг этого слуги.

Император сокрушённо покачал головой, и на его изрезанном морщинами лице промелькнула тень фальшивой печали:

— Минувшей ночью мне явился тяжёлый сон. Мне привиделось, будто ты, мой верный Дамиан, беззвучно упрекаешь меня за непосильную ношу, возложенную на твои плечи. Снабжение столичной гвардии, укрепление оборонительных рубежей Остерхольда, да ещё и бесконечная помощь Алой Канцелярии в расследовании тайных заговоров... У тебя ведь совсем не остаётся времени на собственную семью. Проснувшись, я ощутил укол глубокого стыда.

Прежде чем я успел вставить хоть слово оправдания, Император издал долгий, мучительный вздох и продолжил свой смертоносный монолог:

— Мой генерал — редчайший военный гений, какого Империя Остерия не видела уже сотню лет. Если ты упадёшь замертво от этого изнурения, боюсь, весь мир проклянёт меня за жестокость к верным соратникам. Поэтому мы с канцлером Августом пришли к решению... Что, если наш министр по налогам и сборам Олден Граль и евнух Северус возьмут на себя часть твоих обязанностей, чтобы разделить эту неподъёмную ношу?

Услышав это, я резко вскинул голову. Кулаки под тяжёлыми рукавами до боли сжались, а ногти вонзились в ладони.

Разделить ношу? Какой изощрённый, подлый удар под дых!

Как мог я, старый военный волк, не понять истинный смысл этой высочайшей милости? Когда Император приставляет к боевому генералу трусливого чиновника-финансиста и зловещего дворцового кастрата под предлогом «помощи», это означает лишь одно — у меня отнимают власть. Меня лишают контроля над армией, окружая шпионами со всех сторон и связывая по рукам и ногам.

— Генералу Валериусу не стоит беспокоиться, — внезапно подал голос Северус, сузив свои змеиные, полные скрытой угрозы глаза. На его бледных губах заиграла едва заметная, хищная усмешка. — Пусть сейчас я всего лишь скромный слуга во дворце, но в юности я и сам прошёл через суровое пламя войны. Я кое-что смыслю в военных делах и тактике.

Услышав это высокомерное заявление о его армейском прошлом, я одарил евнуха леденящим, оценивающим взглядом. Его лицо действительно казалось мне смутно знакомым, хотя я никак не мог вспомнить, в рядах какого именно полка видел этого человека. Мужчина с боевым прошлым, добровольно или силой ставший дворцовым кастратом... Это могло означать лишь одно: когда-то он совершил чудовищное, позорное преступление и смыл свой грех ценой собственного мужества. Моё нутро воина содрогнулось от глубинного отвращения. Я искренне презирал подобных тварей.

Я ничего не ответил этому псу, вместо этого переведя тяжёлый взгляд на канцлера Августа. Не только потому, что наши семьи издавна связывали добрые узы, но и потому, что этот старик обладал колоссальным весом во дворце — его единственное слово могло в корне изменить ход событий. Однако канцлер лишь молча перебирал пальцами гладкий набалдашник своей сандаловой трости, храня абсолютное, ледяное спокойствие. Он предал меня. Или просто молча спасал собственную шкуру от монаршего гнева.

— Что ж, раз государственные дела улажены, пора позаботиться и о семейных узах моих верных министров, — Император тихо, торжествующе рассмеялся и медленно поднялся со своего трона. — Я наслышан, что Адриан Август, наследник нашего достопочтенного канцлера, вырос человеком благородным, скромным и добродетельным. А твоя младшая дочь, Элара Валериус, славится умом и редкой красотой. Я желаю скрепить этот союз священными узами брака, дабы намертво укрепить дружбу между вашими великими домами. Что скажете?

В этот миг земля ушла у меня из-под ног, а в ушах зашумела кровь. Вся мозаика этого страшного дня мгновенно сложилась в моей голове, являя жуткую картину.

Мой род Валериусов верой и правдой служил короне поколениями. Единственной причиной, способной заставить Императора действовать столь осторожно, коварно и безжалостно, было существование проклятого Седьмого принца. И этот принудительный брак, как и лишение меня единоличного командования — не милость. Это изощрённый капкан, замаскированный под благословение. Предупреждение о том, что петля на наших шеях уже затягивается, и один неверный шаг приведёт к немедленной казни всей моей семьи.

За высокими окнами дворца тяжёлые, свинцовые тучи окончательно затянули солнце, погружая Остерхольд во мрак и отбрасывая на холодные мраморные плиты зловещие, скользящие тени. Надвигалась буря, которая грозила похоронить нас всех.

***

Элара Валериус

В нашем доме всегда царили строгие, но на редкость тёплые и гармоничные обычаи. Несмотря на то что мой старший брат Юлиан уже обзавёлся собственной семьёй и отдельным крылом, он неизменно каждое утро приводил свою молодую супругу в главное поместье, чтобы разделить с нами утреннюю трапезу.

В час Утренней Зари я сидела за столом, задумчиво разглядывая пустующее место во главе стола.

— А где отец? — спросила я, подняв глаза на брата.

Юлиан, только что сменивший тренировочный доспех на лёгкую домашнюю одежду, как раз затягивал кожаные наручи на запястьях.

— После утреннего совета Император приказал отцу и канцлеру Августу остаться, — ответил он, нахмурившись. — Похоже, назревают какие-то важные государственные дела.

— Обоим? И гражданскому канцлеру, и верховному генералу?

— Да. Им обоим.

Услышав это, я погрузилась в тяжёлые думы. На границах Империи Остерия сейчас было спокойно, ни войн, ни стихийных бедствий не предвиделось. Какая же скрытая угроза могла заставить правителя одновременно призвать к себе и щит, и разум государства?

Как говорится, помыслы венценосцев — это тёмная, непредсказуемая бездна. Брат тоже явно тревожился. Наспех проглотив пару ложек мясного бульона, он поднялся, чтобы снова переодеться в парадный камзол и немедленно отбыть по делам. У него даже не осталось мыслей и времени, чтобы отведать нежные пирожные с багровой бобовой начинкой, которые его жена, Сесилия, приготовила сегодня своими руками.

Разглядывая нетронутое блюдо на столе, Сесилия не смогла скрыть промелькнувшую в её глазах горькую обиду. Я прекрасно понимала её: она только недавно переступила порог нашего дома и сейчас больше всего нуждалась в тепле, внимании и поддержке.

Я мягко улыбнулась и подсела ближе: — Сестра, твои пирожные пахнут так сладко и пленительно. Не откажешь ли ты мне в любезности и не научишь ли меня их готовить?

Лицо Сесилии тут же просветлело, и она кротко кивнула: — Разумеется, Элли. С радостью.

Рецепт этих пирожных в форме цветов персика требовал самых простых ингредиентов, но в него нужно было вложить всю душу. Начинку из багровых бобов, долго томлённую в сахарном сиропе, мы аккуратно завернули в податливое, белоснежное рисовое тесто, а затем с помощью деревянных форм придали им вид распускающихся бутонов. Сердцевину каждого цветка Сесилия украсила крупицами золотистого солёного желтка. Получилось изысканное, нежно-розовое лакомство.

Облив одно из них густым цветочным мёдом, я осторожно откусила кусочек. На мой вкус, вышло приторно, но невероятно ароматно — этот вкус буквально обволакивал нёбо, оставляя долгое, томительное послевкусие.

Сесилия достала шёлковый платок, бережно стирая следы муки со своих тонких пальцев, и заговорщически прищурилась: — В народе говорят: «Омыть руки, чтобы приготовить суп — удел любящей женщины». Наша дорогая Элли вдруг решила освоить кулинарное искусство... Неужели в твоём сердце наконец появился кто-то особенный?

Моё сердце, которое в обеих моих жизнях никогда не смело биться ради любви — сожжённое и надломленное ужасами прошлого, — вдруг болезненно и яростно пропустило удар. В груди разлился пугающий, обжигающий жар.

— Это для матушки, — поспешно солгала я, низко опуская голову и пряча вспыхнувший румянец.

Я принялась торопливо раскладывать тёплые персиковые пирожные по двум плетёным коробкам для еды: — И ещё одну порцию... я оставлю себе.

Сесилия лишь понимающе улыбнулась, не став допытываться до моей тайны.

***

Дорога из западного флигеля обратно в главное поместье пролегала через тенистый сад у горного пруда. Едва ступив на каменную дорожку, я замерла: на горбатом мостике, прямо посреди ковра из цветущих лотосов, стоял он.

Каллум Рейн.

Он лениво, меланхолично бросал в воду горсти корма для кои. В лучах яркого летнего солнца его идеальные пальцы казались выточенными из холодного, белого мрамора. В последнее время он почти не покидал стен поместья, и эта его покорность пугала меня. Я слишком хорошо знала: подобное абсолютное затишье в его исполнении — лишь удушающая тишина перед сокрушительным, кровавым штормом. Если верить безжалостной хронологии моей прошлой жизни, времени у нас оставалось совсем немного. Петля Остерхольда уже затягивалась.

Пока я стояла, затаив дыхание, Каллум, словно почувствовав мой взгляд своим хищным чутьём, медленно обернулся.

Солнце в этот миг было ослепительно ярким. На долю секунды у меня помутилось в глазах, и в моей голове жуткой, невыносимой вспышкой наложились друг на друга два образа: жестокий, недосягаемый Безумный Регент из моих кошмаров и этот обманчиво хрупкий, изящный парень, стоящий передо мной. Одинаково прекрасные. Одинаково смертоносные.

На стыке двух дворов то и дело проходили патрули гвардейцев. В такое опасное время мне меньше всего хотелось, чтобы Каллум привлекал к себе лишнее внимание слуг.

Я подавила дрожь в голосе и строго повернулась к Марте: — Возьми верхнюю коробку с пирожными и отнеси её Вейну.

Марта послушно кивнула и пошла к мосту. Однако не прошло и пары минут, как моя служанка вернулась обратно, неся коробку абсолютно нетронутой. Её губы были обиженно надуты: — Госпожа, этот неблагодарный Вейн заявил, что с вашим угощением «что-то не так», и наотрез отказался его принимать!

— Что-то не так? — я удивлённо нахмурилась. Я ведь сама пробовала их, вкус был безупречен.

Но стоило мне бросить взгляд на застывшую на мосту фигуру, как я всё поняла. С пирожными всё было в порядке. Проблема крылась в изощрённых, собственнических мыслях этого безумного чудовища. Он просто заманивал меня, дёргая за невидимые ниточки.

— Марта, отнеси эту порцию матушке, — приказала я.

Я решительно вытащила коробку, предназначенную для Каллума, а оставшуюся часть еды передала служанке. Марта напоследок сердито зыркнула в сторону моста, поклонилась и послушно удалилась.

Увидев, что я осталась одна, Каллум на мостике единым махом высыпал остатки корма в воду, одарил меня долгим, нечитаемым взглядом из-под ресниц и, закинув руки за спину, неторопливо пошёл к дверям своих покоев.

Хм, этот негодяй вовсе не рыбу кормил. Он прикармливал меня, заставляя саму идти в его капкан.

Мысленно возмутившись его наглости, я крепче сжала в руках тарелку с пирожным и двинулась следом за ним. Миновав круглые лунные ворота, я решительно переступила порог его комнаты. Летнее солнце безумными бликами плясало на листве за окном, отражаясь в моих напряжённых глазах.

Я с глухим стуком опустила тарелку на его деревянный стол, и в моём голосе против воли прозвучала капризная, обиженная нотка: — Осмелюсь спросить, Ваше Высочество, что именно «не так» с моим угощением?

В своей прошлой, кошмарной жизни я умела лишь подносить ему вино, заваривать чай, вышивать его гербы и покорно раздевать его, смывая чужую кровь. Я никогда в жизни не переступала порог кухни ради него. И надо же было такому случиться, что этот привередливый безумец не оценил моих первых искренних стараний!