Говорят, были времена, когда эриды стояли за спинами королей. Нас называли хладными тенями и усмирителями чувств, теми, кто умел заглушить любой страх или панику.
Эридов приглашали к королевским детям, чтобы вытравить из них те эмоции, что делали будущих правителей слабыми. В ночи, когда трон дрожал от сомнений, наши руки касались висков монарха, убирая все лишнее: жалость, зависть, вину. Власть держалась не на эмоциях, а на холодном расчете, который мы помогали сохранить.
Все считали, что сами эриды не умеют чувствовать, как люди. Для нас будто не существовало любви, жалости и раскаяния. Ни один правитель не видел наших слез, пока однажды все не изменилось. В день, когда погиб последний король, слеза эриды упала на его холодное тело, и вместе с этой слезой исчезло все прежнее доверие.
С тех пор на нас больше не надевают серебряных колец в знак уважения — теперь только кандалы и охотничьи петли.
Из хроник Золотого Века
Неизвестный автор
Глава 1
В этом лесу нет чудовищ.
Есть только голодные и те,
кто еще не понял, что их ищут.
— Селина! — звонкий голос Эссы взрывается у самого уха. — Они идут! Надо уходить!
Я не отвечаю, только сильнее сжимаю человеческое горло, впитывая мужской страх с холодной жаждой. Мне мало. Иней еще не полностью растаял внутри. Знаю, что если сейчас не получу этот страх, то тело начнет сковывать холод — лед поползет по костям, стянет кожу на руках и проступит инеем на пальцах. Еще немного и доберется к шее, под скулы, к глазам, делая фиолетовые зрачки почти прозрачными. Волосы и без того белые станут совсем бесцветными.
Такова моя природа и эридский голод, ведь я не человек, хотя и внешне похожа. У меня такие же руки, такие же кости и кровь, я могу говорить и дышать. Только сердце не бьется и живу я за счет энергии человеческих эмоций и чувств. От этого люди придумывают про нас сказки, будто мы злые духи, что бродят по ночам в лесу, называют нас бессердечными. Но если бы они только знали, как отчаянно мне сейчас хочется почувствовать что-то теплое, впитать эту дрожащую волну страха и немного согреться.
Травник пытается оторвать мою руку, царапая запястье короткими ногтями, но силы быстро покидают его. Корзина с кореньями валяется рядом, рассыпав по влажной земле пучки трав, нож с костяной рукоятью исчез среди папоротников. Он вышел в лес до рассвета, рассчитывая собрать редкие растения, и даже не заметил, как мы подошли. Теперь его широко раскрытые глаза мечутся между мной и Эссой, сердито поджавшей губы с перекинутой через плечо белоснежной косой.
— Хватит, — эрида резко хватает меня за плечо, отдергивая ладонь от мужского горла. — Ты его высушишь! Люди уже рядом! Ты что, не слышишь?!
Я моргаю и связь с жертвой рвется, оставляя после себя неприятную пустоту. Травник оседает у дерева. Он жив, хотя ближайшие минуты едва сможет подняться.
— Он дышит. Значит, ты зря кричишь, — я смотрю на его приоткрытый рот и слабо вздрагивающую грудь.
— Конечно, зря. Я вообще с утра только этим и занимаюсь, бегаю за тобой и порчу лесу тишину. — Эсса отступает от травника, вытирая ладонь о ткань туники. Иней покрывает ее виски тонкой серебристой пылью. — Мы договорились взять понемногу и уйти. Ты услышала только первую часть.
Свист рассекает воздух. Стрела пролетает рядом с моим лицом, задев щеку потоком холодного воздуха, и вонзается в ствол над головой травника. Эсса смотрит на стрелу, затем на меня.
— Теперь ты довольна? Люди нашли нас. Бежим!
Она уже тянет меня за собой, но я вырываюсь и быстро оборачиваюсь, чтобы понять, откуда исходит опасность. Между деревьями движутся темные силуэты. В воздухе надвигается запах железа, кожи и острого мужского раздражения. Веларрон. Даже сквозь утренний сумрак вижу их черную форму, развевающиеся плащи и нагрудники с гербом дракона.
Я пытаюсь разглядеть лица всадников, но Эсса перехватывает меня за руку и тянет за собой вглубь леса, туда, где меж зарослей угадывается старая кабанья тропа.
— Да чтоб я еще раз вышла с тобой в такую рань в этот проклятый лес! — она пригибается, пропуская над головой низкую ветку, и тут же отводит следующую, чтобы та ударила меня по плечу, а не по лицу. — Все нормальные эриды спят, а мы тут по кустам бегаем и собираем веларронскую стражу!
— Сама бы не ломанулась первой, если бы не была такой же голодной, как я. Посмотри на себя, Эсса. Еще немного, и с инея на твоем лице можно будет крошки соскребать!
Эсса только бросает через плечо недовольный взгляд, но продолжает бежать, ведя меня по каким-то своим тропам. Я едва не спотыкаюсь о выступающий корень и невольно думаю, что без нового указа Верховного охотилась бы сегодня одна, как и тысячи раз до этого. Выискивать людей вдвоем всегда казалось глупостью, но теперь правила изменились и в этом лесу стало опасно даже для охотников, потому что кто-то начал охотиться уже на нас. Меня раздражает все это, ведь если бы Эсса молчала, веларронцы нас бы и не заметили. Но ей, конечно, обязательно надо было ругаться на весь лес.
Я бегу следом, пока между деревьями мелькают силуэты всадников, и за спиной раздаются их крики:
— Вон они!
— Не дай уйти!
Слышу, как их лошади сшибают молодые деревья. Один из всадников на мгновение теряет равновесие, копыта лошади шумно лязгают по корням, но он удерживается и уже стреляет нам вслед. Эсса резко толкает меня в сторону, стрела пролетает между нами, срезая несколько белых прядей из ее косы, и вонзается в землю. Тропа идет под уклон, выводя нас к реке. Шум воды становится громче, перекрывая крики и стук копыт. Между деревьями появляется светлая полоса, затем открывается глубокий овраг, по дну которого несется бурный поток. Через реку перекинут старый подвесной мост. Две толстые веревки удерживают почерневшие доски, покрытые мхом и скользкой влагой. Несколько перекладин треснули, одна давно сорвалась и теперь болтается под мостом, ударяясь о каменный склон. Все держится шатко и каждый раз мне кажется, что мост оборвется именно подо мной, а река внизу только этого и ждет.
Я замедляюсь у края.
Вода внизу с грохотом разбивается о валуны, закручиваясь белой пеной. От одного взгляда на нее мышцы живота сжимаются, а пальцы холодеют сильнее, чем от голода. Ненавижу воду, ненавижу речку и этот проклятый мост! Но это единственный путь.
Я стискиваю зубы и первой вскакиваю на доски. Веревки натягиваются, дерево трещит и прогибается под моим весом. За спиной раздается лошадиное ржание, всадники достигают обрыва.
— Стреляй!
Стрела свистит за спиной и вдруг жжет мне руку, царапая кожу выше локтя. Резкая боль заставляет меня крепче вцепиться в трос, чтобы не упасть. Эсса тут же оказывается рядом, хватает меня за талию и несет через мост, подхватывая каждый раз, когда я оступаюсь. Мы делаем еще несколько шагов и оказываемся на другой стороне. Под ногами наконец ощущается твердая земля, а шум воды остается позади.
— Идем! Надо бежать! — Эсса тянет меня дальше, но я вырываюсь и резко оборачиваюсь. Любопытство снова оказывается сильнее осторожности.
Туман медленно движется между соснами, разрываясь под первыми солнечными лучами. На краю обрыва видны два всадника. Их лошади тяжело дышат после погони, выпуская из ноздрей белый пар.
Первый сидит на гнедом жеребце, крепко удерживая лук и продолжая целиться в мою сторону. Светло-каштановые волосы растрепаны ветром, а между бровями залегла глубокая складка. От него исходит раздражение, смешанное с азартом погони и злостью из-за упущенной добычи.
Рядом с ним на вороном коне сидит второй всадник. Черные доспехи плотно облегают его тело, не сковывая движения. Темные волосы падают на лоб, но мужчина не убирает их, продолжая смотреть прямо на меня. Поводья свободно лежат в руке, спина остается прямой, а лицо... сохраняет слишком спокойное выражение для человека, который только что гнался за двумя эридами, намереваясь убить их, и теперь вынужден смотреть, как они уходят.
Мост остается между нами. Для людей это старая переправа через реку. Для нас он служит границей, за которой начинаются земли эридов. Всадники Веларрона знают об этом и дальше пройти не посмеют.
Я направляю внимание на второго мужчину. Сначала мне кажется, что расстояние мешает разобрать его чувства, поэтому я сосредотачиваюсь сильнее, но вместо человеческой ярости или разочарования врезаюсь в стену. Я не могу нащупать в этом человеке ни одной эмоции. Его лицо остается спокойным, только взгляд становится внимательнее, проходя по моим волосам, глазам и раненой руке. На одно короткое мгновение мне кажется, будто он читает меня так же внимательно, как я пытаюсь понять его.
Эсса в очередной раз резко дергает меня за руку, вырывая из оцепенения. Что-то быстро говорит, торопит, сердится, но слова пролетают мимо. Лес постепенно скрывает мост, между нами уже десятки деревьев, а ощущение, что тот мужчина все еще смотрит на меня, не исчезает. Он преследует меня, не отпуская, даже на расстоянии.
Только глубоко в лесу запах сырого мха постепенно вытесняет это наваждение, но вместе с ним приходит мысль, от которой становится не по себе.
Впервые я встретила человека, чьи чувства для меня закрыты.
Глава 2
Чем дальше мы уходим от реки, тем тверже становится земля под ногами. Мягкий мох остается позади, уступая камням и сухим корням, выступающим из почвы. Воздух заметно холодает, обжигая легкие при каждом вдохе, а шум воды постепенно растворяется среди деревьев.
Я останавливаюсь у старой сосны, прижимаясь спиной к шершавому стволу, и медленно выдыхаю. Сердце у меня не бьется, но тело все равно дрожит от напряжения. Подняв руку к лицу, замечаю, как по рукаву тонкой струйкой ползет кровь, собираясь на запястье тяжелыми каплями. Холод внутри приглушает боль, поэтому эриды ощущают ее слабее людей, но царапина все равно неприятно зудит, напоминая о себе при каждом движении.
Из кустов выходит Эсса, натягивая на голову сбившийся капюшон. Пояс на ее зеленой туники съехал набок, из косы выбились короткие пряди, а к щеке прилипла тонкая ветка. Смахнув ее быстрым движением, она подходит ко мне и останавливается напротив, упирая руки в бока.
— И что это было, Селина?
— Ты о чем? — делаю вид, что не понимаю, хотя прекрасно знаю, что она имеет в виду.
— Ты едва не осушила того травника! — Эсса поджимает губы, стараясь удержать раздражение. — Ты забыла, что бывает, если взять слишком много? Ты же знаешь, что нам нельзя...
— ...вытягивать эмоции полностью, — перебиваю я, уводя взгляд на уходящую между соснами тропу.
Мне совсем не хочется напоминать Эссе, что имфириона мне всегда требуется больше, чем другим эридам. И дело далеко не только в моем собственном голоде. На каждой охоте я стараюсь взять столько, чтобы хватило двоим, оставляя часть энергии тому, кто давно считает это моей обязанностью. Одна мысль об этом вызывает раздражение. Эсса знает лишь то, что я чаще других остаюсь голодной. Пусть так и остается.
Разворачиваюсь и иду дальше. За спиной сразу слышу, как хрустят ветки, Эсса идет следом и быстро догоняет меня.
— А всадники? — бросает она мне в спину. — Я уже думала, что ты бросишься на них с ножом, в следующий раз хотя бы предупреди, если собираешься рваться в бой.
— Я не собиралась рваться в бой, — отвечаю спокойно и немного сбавляю шаг, показывая, что от разговора не ухожу. — Хотела посмотреть, кто нас ловит. Разве тебе самой не было интересно?
— Интересно? Может быть. Но у меня сейчас нет лишних жизней, чтобы проверять, кто там за нами пришел. Ты хоть понимаешь, что если бы они нас догнали, то никого бы не интересовало, зачем ты пялилась на них?
— Ты слишком громкая, Эсса или тебя так веларронцы взбодрили? — я оборачиваюсь, поднимая брови. — Может, пойдем в тишине? Хватит разговоров.
— Не могу! Ты-то хоть немного насытилась, а я?
Мысленно усмехаюсь. Голод делает эту эриду разговорчивой — редкое, странное явление.
Эсса резко выдыхает и вдруг замечает кровь, все еще стекающую по моему запястью.
— Тебе надо к Лаэру. Он вылечит, даже шрама не останется.
— Это просто царапина, сама перевяжу.
— Ага, просто царапина. Поэтому у тебя уже весь рукав в крови? Или думаешь, эриды бессмертны, если иней внутри? Не спорь, Селина. Я не хочу потом объяснять Верховному, почему из-за твоей гордости он потерял свою драгоценную охотницу.
Я прижимаю ладонь к ране и продолжаю идти, оставляя ее слова без ответа. Эсса права, хотя признавать это вслух совсем не хочется. Мы, эриды, не бессмертны, как бы люди нас ни описывали в своих легендах. У нас есть сердце, просто оно не бьется — оно холодное и затянуто инеем. Сколько бы я ни впитывала людских эмоций, оно не становится теплее. Но кровь у меня настоящая, густая и темная. Вместо пульса ее гоняет по телу имфирион — поток энергии, который я впитываю из человеческих эмоций и чувств. Без имфириона тело медленно замерзает изнутри, покрываясь инеем. Не самая приятная участь. Уж лучше умереть от стрелы или меча, чем окоченеть заживо.
Мы продолжаем подниматься по тропе, пока сосны постепенно не редеют, открывая серое небо. Первым я вижу именно его. Оно низкое, тяжелое, прижатое к горным вершинам. Облака цепляются за острые склоны Гранного Пика, скрывая его вершину в плотной дымке.
У подножия горы притаился Луциор.
Низкие, каменные дома сливаются со скалой, повторяя ее неровные линии и поднимаясь по склону уступами, на стенах и крышах вспыхивает слабый серебристый блеск инея. В расщелине между скал стекает водопад. Вода беззвучно скользит по камню и исчезает в глубине озера, кромка которого даже летом разбита льдинами.
Дом Лаэра стоит в стороне от остальных строений, ближе к скалам и дальше от тренировочной арены, откуда обычно доносится звон оружия. Над входом к деревянной перекладине подвешены пучки трав, полосы синего мха и связки высушенных корней. Они покачиваются от ветра, наполняя воздух терпким запахом горечи и сырой земли.
Я толкаю дверь плечом, пропуская Эссу вперед. Внутри прохладно и сумрачно. Узкие окна пропускают мало света, поэтому вдоль стен горят несколько масляных ламп. Их слабое пламя выхватывает деревянные полки, заставленные банками, глиняными горшками и плотно закупоренными сосудами с синими отметками, нанесенными рукой Лаэра. В углу расположена низкая кушетка, застеленная шерстяным пледом. .
Эсса сразу идет к столу, за которым сидит наш лекарь. Он высокий и очень худой даже для эридов. Белые волосы собраны на затылке в тугой узел, несколько прядей выбились и упали на высокий лоб. Простая серая рубаха сидит на нем свободно, рукава закатаны до локтей, открывая тонкие запястья. Лаэр скоблит засохшую кору лезвием, поднимая на нас ленивый взгляд. Иногда мне кажется, что он дышит этими настоями и сам стал наполовину лекарством.
— Не думал, что вы вернетесь до полудня, — он переводит взгляд на мою руку. — Охотники?
— Ты бы хоть раз сделал вид, что удивлен, — бросает Эсса, глядя на него. Она опускает капюшон, и я вижу, что ей важно, заметит ли Лаэр ее голод.
— Удивляться? — он улыбается, задерживая лезвие в руке. — Если бы я не знал, что вы умудряетесь нарываться на неприятности даже там, где их нет, давно бы перестал держать этот дом открытым.
Эсса закатывает глаза слишком демонстративно, чтобы я поверила, будто она действительно недовольна, но достаточно резко, чтобы у Лаэра дрогнуло веко. Иногда я думаю, если бы нам можно было питаться имфирионом друг друга, Эсса могла бы кормить половину нашего воинского отряда только своим раздражением.
— Сколько смотрю на тебя, — продолжает она, опираясь на спинку стула, — ты все время в своей лекарне пропадаешь. Ты что, питаешься чувствами своих трав? Скоро прорастешь корнями к этому полу.
— У растений нет имфириона, но знаете, я сделал очень любопытное открытие, — он кладет лезвие на край стола и касается указательным пальцем обожженного пятна на доске. — Артерра. Помните, я рассказывал про нее?
Артерра.
Серебристая трава, появляющаяся только ночью. Ее тонкие ростки тянутся к лунному свету, покрываясь холодным блеском, а с первыми солнечными лучами вспыхивают и рассыпаются пеплом. Лаэр несколько раз просил нас собирать ее по дороге с ночной охоты, предупреждая, что растение требуется принести до рассвета. После восхода от него остается лишь серый след на земле.
— Так вот. Я взял свежие ростки, поджег их ради любопытства. Хотел проверить, как дым действует на настой, ничего не ждал особенного. И знаете, что произошло?
Он умолкает, обводя нас внимательным взглядом. Лаэр любит такие паузы, сначала бросает несколько слов, затем замолкает, вынуждая остальных ждать продолжения.
— Ну? — Эсса нетерпеливо подается вперед. — Что же произошло?
— Я едва не сдох!
Он не шутит. Его пальцы сжимаются в кулак, а взгляд на мгновение задерживается на обожженном пятне.
— Этот дым — едкий, как жгучая зола. Он буквально сожрал весь мой имфирион за пару минут. Если бы у меня не было фриала с запасом, я бы не дотянул до ближайшей охоты.
В комнате становится тихо. Я встречаюсь взглядом с Эссой и вижу, как с ее лица исчезает прежнее раздражение. Она тоже понимает, чем мог закончиться этот опыт.
— Не приближайтесь к артерре во время рассвета, — добавляет Лаэр уже спокойно. — И никогда не вдыхайте дым. В последнее время этой травы стало слишком много, раньше ее почти не встречалось. Теперь она растет везде, как сорняк.
— Главное, чтобы люди не узнали, насколько этот дым опасен для нас, — говорю я, переводя взгляд на то самое пятно на доске. — Если они поймут, что для нас это яд, начнут жечь артерру у нас под носом.
— Ладно, хватит разговоров, — Эсса резко выпрямляется и обходит стул. — С артеррой все ясно, если кто-то еще раз притащит ее в Луциор, я лично закопаю его на берегу озера. А теперь займись Селиной, пока она не свалилась на твой драгоценный пол. Ее рукав уже насквозь промок, если ты вдруг не заметил.
Лаэр наконец откладывает лезвие. Его глаза медленно проходят по моему побледневшему лицу, окровавленному рукаву и пальцам, продолжающим прижимать ткань к ране. Похоже, он и правда прикидывает, сколько у меня еще есть времени, прежде чем я действительно свалюсь на его пол.
— Давай, Лаэр, удиви меня своим отваром, — говорю, наблюдая, как он уже достает из-под стола перевязочную сумку. — Только не начинай читать мне лекции о дисциплине и о том, как беречь здоровье рода. Я уже все это слышала. Просто делай свое дело.
Поставив сумку рядом, Лаэр выбирает небольшую флягу, снимает пробку и осторожно взбалтывает мутный настой.
— Не буду читать лекций. Просто промою, перевяжу и запишу еще одну глупость в твой личный список.
— Ну наконец-то, — Эсса шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди с таким показным облегчением, что мне хочется запустить в нее ближайшей банкой. — Все, передаю нашу воительницу в твои руки. Мне еще надо доложить Верховному, что мы вернулись. Ох уж эти новые правила парной охоты... Если завтра мне снова придется идти с тобой, я просто не переживу твою раннюю бодрость, Селина. И эта артерра еще...
Продолжая ворчать, она накидывает капюшон, скрывая на скулах серебристый иней, и быстро исчезает за дверью. Наверное, сейчас я должна ощутить вину за то, что этой эриде на сегодняшней охоте вообще не досталось имфириона. Я бы испытала ее, если бы умела. Но пока о вине я знаю только из рассказов других эридов, которым удавалось уловить это чувство у людей. Они описывали его как тяжелую, противную тяжесть, сдавливающую грудь и заставляющую снова и снова возвращаться мыслями к собственному поступку. Эзар Дарр назвал бы вину слабостью, которую человек добровольно носит внутри себя. Эриды таких чувств не испытывают. Любовь, раскаяние, сожаление, все, что рождается внутри живого сердца, остается для нас чужим.
Прикосновение Лаэра к запястью вытаскивает меня из мыслей. Он придерживает мою руку одной ладонью, другой осторожно отводит пропитавшуюся кровью ткань, осматривая порез при свете лампы.
— Я не стану спрашивать, зачем ты опять зашла так далеко на территорию людей, Селина. Ты все равно ответишь, что охота сама завела тебя туда, стрелы случайно полетели в твою сторону, а кровь на рукаве появилась из-за слишком острой ветки.
— Не надо драматизировать, Лаэр. Мы не заходили далеко. Это люди сами подбираются все ближе к нашим границам. Скоро травники Веларрона начнут копать прямо у наших скал, если мы ничего не предпримем.
По руке пробегает озноб от его прикосновений и я невольно напрягаю пальцы.
— Глубже, чем казалось, — отмечает он. — Но даже с этим ты могла бы справиться сама. Я же учил. Собираешь концентрацию имфириона, направляешь ее в рану, и кожа затягивается. Или ты решила сегодня устроить мне утро практики?
— Не хочу тратить то, что в последнее время и так едва добывается. Не каждый раз возвращаюсь с охоты с достаточным запасом. А еще у нас есть ты.
Лаэр тихо вздыхает и тянется к стоящей рядом фляге. Смочив настойкой сложенную ткань, он снова берет мою руку своими длинными пальцами, пропахшими горькими травами, и прижимает ее к ране. Острое жжение сразу проходит под кожей, заставляя меня сильнее стиснуть зубы.
— Ты, конечно, молодец, что считаешь меня универсальным способом латать ваши дыры, но тебе все равно придется научиться расходовать то, что есть. В какой-то момент ты можешь дотянуться до той грани, за которой и я уже ничем не помогу. Ни настойкой, ни своими навыками.
Он убирает пропитавшуюся кровью ткань, осматривает очищенный порез и достает из сумки длинный лоскут. Несколько раз обернув его вокруг руки, Лаэр затягивает повязку плотнее, проверяя, перестала ли проступать кровь.
— Жить будешь, — добавляет он и отходит, оценивая результат. — Хотя для полного эффекта лучше было бы все-таки потратить каплю имфириона. Ты упрямая, Селина, иногда до глупости.
Я сгибаю руку в локте, проверяя повязку. Ткань стягивает кожу, но боль уже становится слабее.
— Может, и глупая, но решать, на что тратить свое, я все же буду сама.
Лаэр коротко дергает губами, собираясь возразить, но оставляет слова при себе. Отвернувшись, он возвращается к столу и начинает расставлять склянки, одну за другой убирая их на полку, уже потеряв ко мне всякий интерес. Я коротко киваю ему, хотя Лаэр этого уже не видит. У эридов не принято прощаться словами, поэтому я просто открываю дверь и выхожу наружу, оставляя за спиной запах трав, настоев и тихий звон склянок.
Утренний свет сразу режет глаза. После полумрака лекарни каменные стены Луциора кажутся почти белыми. Под сапогами глухо отзывается мостовая, уводящая между тесно стоящими домами к внутреннему двору. Город только просыпается. Двери большинства домов еще закрыты, над крышами медленно стелется пар, поднимающийся из каменных труб, а в переулках изредка мелькают светлые силуэты. Кто-то несет воду от общего источника, кто-то направляется к Обители Совета, придерживая под мышкой свитки.
Боль в руке почти не мешает, гораздо сильнее беспокоит воспоминание, от которого я не могу избавиться с самой реки.
Всадник на вороном коне.
Я не смогла почувствовать от него ни презрения, ни злости, вообще ничего. Всю жизнь я привыкла читать людей, ощущать их страх, тревогу, все эти чувства всегда были рядом и наполняли меня теплом. Но от того всадника не веяло ничем. Передо мной стоял не человек, а стена, и эта стена смотрела на меня дольше, чем я на нее.
На повороте к внутреннему двору тишина улицы быстро сменяется глухими ударами металла о металл. Звук доносится с тренировочной площадки, окруженной невысокой каменной стеной. По краям двора стоят стойки с оружием, деревянные манекены и мишени, испещренные следами стрел. В центре мелом начерчен широкий круг, внутри которого двое эридов сражаются на мечах.
Ритм боя узнаю раньше, чем вижу лица.
Шаг. Выпад. Резкое столкновение стали. Короткая пауза, во время которой каждый ищет слабое место другого.
Первым замечаю Орвина. Он старший воин Луциора и наш наставник. По его лицу трудно понять, сколько лет он прожил. Время не оставляет следов на эридах, ведь холод замедляет старение, сохраняя кожу гладкой, а тело сильным дольше человеческого. Орвин высокий, широкоплечий, с вытянутым лицом и жесткими скулами. Белые волосы собраны на затылке в небрежный хвост, несколько прядей прилипли ко лбу. После старой раны он слегка хромает на правую ногу, однако в бою это почти незаметно.
Против него сражается Ривен. Он выше наставника и двигается быстрее. Волосы у него короче, чем у других эридов, Ривен любит повторять, что так удобнее в бою. В его технике сражения больше порывистости, нет Орвиновской точности, зато есть напор, если не получилось обойти, то пробьет в лоб, если пропустил удар — никогда не отступит, только настойчивее пойдет в ответ. Сейчас он теснит Орвина к краю круга, нанося один удар за другим. Наставник отступает ровно настолько, насколько требуется, подставляя клинок и без труда сбивая каждый выпад. Ривен ускоряется, меняет хват и пытается ударить снизу, но Орвин поворачивает запястье, отводя лезвие в сторону.
Я останавливаюсь у края площадки и Орвин первым замечает меня. Его взгляд на мгновение опускается к повязке, затем возвращается к Ривену, пытающемуся зайти сбоку.
— Ты слишком рано вернулась с охоты, Селина. Что с рукой?
Он продолжает отбивать выпады ученика, но я знаю, что все его внимание теперь на мне.
— Веларронские всадники. Один из них оказался слишком метким, — отвечаю коротко. Если бы спросил кто-то другой, я бы просто отмахнулась, но перед наставником проще сказать правду, чем притворяться неуязвимой.
— Больно? — Ривен уходит от удара, разворачивается на носке и тут же снова наступает, бросив на мою повязку короткий взгляд. В уголке его губ появляется знакомая усмешка.
— Нет такой боли, которую я бы не выдержала. — Я прислоняюсь плечом к стойке с оружием, наблюдая, как их клинки сталкиваются и со скрежетом расходятся.
Усмешка Ривена становится шире. Он принимает мои слова как вызов, на мгновение ускоряется и обрушивает на наставника несколько тяжелых ударов подряд.
Мне было шесть лет, когда родители решили, что из меня нужно готовить не собирательницу трав, не портниху и даже не мастерицу, как многих девочек в Луциоре. Вместо корзины для трав, иглы или инструментов мастерицы мне вручили деревянный меч и отправили к Орвину. Возможно, для такого выбора я была слишком мала, но среди эридов детей редко спрашивают, кем они хотят стать. Старшие наблюдают за способностями ребенка и определяют, где он принесет больше пользы Луциору. В те годы почти каждый второй учился владеть клинком, а самые тихие и терпеливые оставались при лекарях, портнихах и кожниках, помогая перебирать травы, шить одежду и очищать шкуры.
Орвин готовил из нас особый отряд эридов, именуемый стражами. Мы следим за границей, не даем людям подходить слишком близко. Также мы ищем и отмечаем на карте места, где растут ягоды, травы и грибы, ведь именно там чаще всего появляются люди. Изучаем тропы, планируем, где они могут собирать добычу или устроить привал, фиксируем их костры, места охоты. Потом эти карты передаются другим охотникам, чтобы никто не искал людей впустую. Каждый новый выход становится частью общей работы. Мы собираем знания, делимся ими, делаем так, чтобы лес оставался под контролем эридов.
Ривен снова пытается прорваться через защиту наставника. Он действует напористо, старается взять силой, но Орвин не подпускает, встречая каждое его движение. Еще шаг, разворот, замах и меч ученика летит в сторону.
Переводя дыхание, Ривен бросает на меня взгляд и ухмыляется.
— Раз ты так хорошо справляешься с болью, бери клинок, Селина, — поддергивает он меня, поднимая меч. — Покажи, что для тебя важнее, победить или пожалеть свою руку.
Он едва заметно улыбается краем губ, не издевательски, а скорее с азартом. Он хочет увидеть, приму ли я вызов, который он бросает мне не впервые.
Я подхожу к стойке и снимаю с крепления меч. Холодная рукоять привычно ложится в ладонь, а под повязкой сразу натягивается поврежденная кожа.
— Только не ломайте друг другу кости, — Орвин бросает это небрежно, но в голосе чувствуется напряжение. — В остальном никаких правил. Покажи ей, Ривен, что ты не всегда решаешь все лбом. А ты, Селина, попробуй хоть раз не считать его предсказуемым.
Ривен атакует первым.
Я подставляю клинок под резкий удар, и боль от раны простреливает руку до самого плеча. Пальцы на мгновение слабеют, но я удерживаю меч, разворачиваю запястье и отвожу его оружие в сторону.
— Не боишься потерять руку, Селина? — бросает Ривен с улыбкой.
Я отступаю на полшага, удерживая меч перед собой, и позволяю уголку губ приподняться.
— Ты забыл, что у меня их две.
Он сдвигает брови, наваливаясь корпусом и давя клинком на мой меч.
— Упрямая, — откликается он. — Ты и правда решила, что с одной рукой сможешь драться наравне? Я не собираюсь уступать только потому что ты ранена.
Я иду на сближение и перехватываю инициативу. Сталь встречается со сталью, острие его меча скользит по моей защите, я едва успеваю блокировать следующий выпад. Замечаю, как Орвин наблюдает за нами с легким прищуром, не вмешиваясь, просто отмечая для себя скорость и угол наших ударов.
— Кстати, теперь на охоту ты ходишь со мной, — заявляет Ривен.
Я едва не пропускаю его следующий удар. Отвожу меч в сторону и отступаю на шаг, пытаясь понять, не ослышалась ли.
— Что? Почему вдруг?
Он ухмыляется, ловя мой выпад на крестовину меча.
— Эсса подходила. Жаловалась, что из-за тебя осталась без... как там у людей называется... — он на мгновение задумывается, однако мой быстрый удар заставляет его вскинуть клинок. — Без завтрака. Точно. Без завтрака. Говорила, что ты оставила ее без добычи, и без сил.
Эсса.
Я усмехаюсь про себя, уходя от очередного замаха. Эта эрида решила бросить свою напарницу по охоте. Но Ривен? Даже обычное поручение рядом с ним превращается в состязание. Совместная охота едва ли станет исключением.
— Ты всерьез думаешь, что ты единственный вариант для меня? — я удерживаю меч перед собой, не позволяя ему приблизиться.
— С тобой все боятся ходить, Селина. Говорят, ты слишком холодная даже для эрида, а я ценю наши правила. В беде никого не оставляю и тебя не брошу. К тому же, это решение Орвина.
— Орвин решил?
— Не веришь? Он прямо так и сказал: «Значит, Селина будет ходить в паре с Ривеном». Мне приказал идти с тобой. Значит, будем делить добычу и ошибки на двоих.
Я разворачиваюсь, не позволяя ему зайти за спину. От одного представления о совместных выходах раздражение становится сильнее боли в руке.
— Ты последний, с кем я бы захотела делить охоту. Ты слишком шумный, слишком предсказуемый. Даже Орвин, чтобы он ни твердил, не смог бы назвать тебя неожиданностью.
— Вот и нет, Селина, — наставник подходит ближе к кругу, скрещивая руки на груди. — Если бы Ривен был настолько предсказуем, как ты думаешь, он давно бы лежал у твоих ног. А теперь оба! Хватит друг другу зубы показывать, учитесь держать линию. В паре, значит в паре. Не нравится — жалуйтесь Верховному. А пока на площадке слушаете меня.
Ривен отступает на полшага, перехватывая рукоять крепче, и поворачивается ко мне вполоборота. В его глазах появляется азарт, знакомый мне с самого детства. Любой приказ Орвина он способен превратить в новое состязание.
— Кто проиграет, тот чистит арсенал неделю. Без перчаток.
— Тогда готовься снимать перчатки, Ривен. Я не собираюсь проигрывать.
Я поднимаю меч, собираясь первой сократить расстояние, но на каменных ступенях раздаются быстрые шаги.
На площадку выходит Эсса. Она бросает на меня короткий острый взгляд, затем переводит его на Ривена, оценивая, кто из нас сейчас опаснее.
— Ну? — спрашиваю коротко, не скрывая усталости. — Что случилось?
— У меня новость от Верховного.
Я сразу хмурюсь, потому что внутри все напрягается при упоминании этого эрида.
— Если ты сейчас начнешь говорить про новые правила Эзара Дарра...
— Именно об этом и собираюсь сказать, — она перебивает меня, заранее готовясь к недовольству. — С завтрашнего дня каждый должен собирать часть имфириона во фриалы. Это касается всех, особенно стражей, с вас двойной объем. Все понимают, что у вас больше шансов не сдохнуть.
Несколько мгновений на площадке слышится только ветер, проходящий между каменными стенами.
Я смотрю на Эссу, сохраняя молчание, однако холодное негодование уже поднимается внутри. Теперь мне придется отдавать часть добычи в общий запас, продолжая снабжать имфирионом того, кто и без нового приказа забирает у меня слишком много.
Первым реагирует Ривен. Он возмущенно фыркает и опускает меч острием к земле.
— Отлично. Как будто мы и так не ходим голодные, а теперь еще и должны кого-то кормить? Почему сразу двойной объем со стражей? Мы и так чаще всех бываем в Запредельном лесу, рискуем больше остальных, теперь еще и город питать?
— Думаете, я в восторге? — резко парирует Эсса, разводя руками. — Я не знаю зачем это. Может, Верховный решил, что кто-то собирает больше, чем положено, или хочет создать запас. Меня в такие планы не посвящают. Просто передаю, как есть, а если захотите возмущаться, вы знаете, что будет.
Она понижает голос, бросая настороженный взгляд в сторону озера.
— Можете высказать все лично, если хватит смелости. Верховный собирает Совет, и вы оба там будете. Так что готовьте свои вопросы, — заканчивает она с усталым раздражением, поправляя ремень на талии.
Ривен скалится, глядя в сторону Обители Совета.
— Совет. Конечно. Снова слушать, как нам объясняют, что делиться наш долг. У меня уже все тело звенит от долга.
— Вам не положено обсуждать решения Верховного, — твердо пресекает Орвин. — Ваша задача — слушать приказ. С завтрашнего дня делитесь добычей.
Пальцы сами сжимаются на рукояти меча. В Луциоре долг всегда на первом месте. Так заведено, спорить с этим бессмысленно. У эридов нет той эмоциональной связи, как у людей, которая делает нас сплоченными, поэтому придумали строгие правила, контроль и обязательства, которые нельзя обойти. Все решает Верховный и его Совет — старшие рода, те, кто принимают решения для общего будущего. Без этих законов мы давно бы стали одиночками, охотились бы поодиночке, исчезали бы по одному, и люди уже бы истребили нас до последнего. Это чувство долга вбивают с детства, что нельзя нарушать правила, если не хочешь, чтобы из-за тебя пострадал весь род. Для эридов нет ничего страшнее, чем подвести своих, не потому что ты им дорог, а потому что твоя ошибка станет общей проблемой.
Я отбрасываю эти мысли, возвращаясь к бою. Клинок, взмах, атака. Злость уходит в движение. Делаю шаг в сторону, Ривен кидается мимо меня, и, не давая ему опомниться, со всей силы бью ему локтем между лопатками. Раненая рука вспыхивает болью, но я просто сжимаю зубы и довожу удар до конца. Ривен от неожиданности теряет равновесие и падает на колени. Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает подняться, и прижимаю лезвие к его шее.
— Арсенал твой на неделю, — выдыхаю шепотом, чтобы слышал только он.
Через несколько мгновений Ривен медленно опускает голову, признавая поражение.
Я отступаю и возвращаю меч на стойку. Ладонь дрожит после удара, под повязкой снова появляется влажное тепло, но смотреть на рану сейчас совсем не хочется.
Орвин переводит взгляд с Ривена на меня. По его лицу трудно понять, одобряет ли он этот прием. Я коротко киваю наставнику, пока он не успевает ничего добавить, и направляюсь к выходу с площадки. Не хочу ни слушать, ни говорить с ними, сейчас мне нужна только тишина.
Узкий переулок выводит меня на широкую улицу, пересекающую нижнюю часть Луциора. Напротив возвышается школа из серого камня с узкими окнами. На гладких стенах нет украшений, только серебристая эмблема над входом: сова с расправленными крыльями, держащая в когтях маленький фриал. Возле дверей уже собираются юные эриды. На всех одинаковые бурые плащи, скрывающие одежду, волосы выбелены, лица спокойные, глаза немного темнее, чем у взрослых, но в них уже появляется осторожный интерес.
Замедляю шаг, наблюдая за тем, как кто-то тянет руку к наставнице, кто-то щурится от солнечного света, кто-то прижимает к груди фриал, который все носят на длинной кожаной ленте через плечо. Эти пузатые колбы служат им единственным запасом, собранным родителями, до тех пор, пока дети не научатся добывать имфирион самостоятельно. Им еще не разрешено охотиться, но их уже учат, как выискивать людей, поглощать имфирион, вовремя останавливаться в момент Аль-риена и не терять контроль.
Я прохожу мимо школы, чувствуя на себе несколько любопытных взглядов. Повязка на руке сразу привлекает внимание детей, но никто не задает вопросов. Наставница у дверей коротким жестом отправляет их внутрь, и бурые плащи один за другим исчезают в темном проходе.
Проскальзываю мимо кузницы, миную последние дома, а дальше поднимаюсь по узкой тропе между скал. Ветер крепчает, камни под ногами становятся круче и через несколько минут я выхожу к краю высокого уступа, откуда открывается вид на озеро. Вода в нем темно-бирюзовая, ледяные плиты плавно дрейфуют, охраняя границу между этим миром и тем, что скрыто под водой.
Я стою на месте, позволяя ветру пробирать меня до костей. Здесь, наверху, все кажется проще. Нет ни городских звуков, ни звона мечей, только шум воды и треск сталкивающегося льда.
Каждый, кто стоял здесь до меня, знал, зачем пришел. Никто не спрашивал, не спорил, ведь с этим не спорят. Казнь для эридов не просто наказание, это ритуал, который вбивается в страхе с самого детства. Нарушишь долг, предашь род, пойдешь против Верховного — окажешься на этой скале, под взглядами всего Луциора. Без слов тебя столкнут в ледяную воду, и ты полетишь вниз, грудью разбивая поверхность озера. Вода не держит нас. Лед внутри тянет ко дну, не позволяя всплыть.
Имена тех, кого сбрасывают сюда, не вписывают в Книгу Памяти. Для эридов отсутствие имени в этой книге равносильно тому, как если бы тебя вычеркнули из рода с позором. Никто не хочет быть униженным подобным образом.
Я смотрю на льдины. Даже сейчас, летом, они не тают. Их много. Есть большие, есть совсем маленькие, стертые временем. Каждый раз, когда здесь появляется новая льдина, она дрейфует у берега, встает среди других и больше не исчезает, словно напоминая, что будет с теми, кто осмелится нарушить долг и поставить себя выше Верховного.
Глава 3
В Обители Совета, что возвышается над скалой, всегда холоднее, чем на улице. Круглый зал уходит вверх высоким сводчатым потолком, его стены покрывает толстый слой льда, а свет проходит из трех узких окон, находящихся на противоположной стороне от входа. В центре зала стоит массивный стол из серого камня, вокруг него полукругом сидят советники, облаченные в белоснежные мантии.
Во главе стола возвышается Эзар Дарр.
Верховный сидит прямо, не касаясь спинки высокого каменного кресла. Длинные белые волосы ровно лежат на плечах, отражая холодный свет. Вытянутое лицо остается неподвижным, острые черты кажутся еще жестче рядом с плотно сжатыми губами. На нем только белое. Камзол без гербов, плащ без вышивки и ни одной цветной нити или украшения.
Слева от него сидит Сейра, Хранительница имен. Мягкие черты лица и спокойный взгляд придают ей почти безобидный вид, однако от ее внимания не ускользает ни одно движение. Толстая коса уложена вокруг головы, подчеркивая аккуратность, с которой она держит спину и касается лежащей перед ней Книги Памяти. Рядом стоят чернильница и перо с остро срезанным концом. Она вписывает в книгу имена достойных павших, отмечает их поступки и сохраняет летопись нашего рода.
Дальше по кругу расположился Халем.
Белые волнистые волосы обрамляют его лицо, смягчая внимательные черты. Он отвечает за разведку и следит, чтобы Луциор знал, что происходит за пределами Запредельного леса. Его наблюдатели живут среди людей, проникают в города и поселения, изучают их порядки, привычки и слабости. Каждая услышанная ими новость возвращается к Халему. От него она попадает сюда, за каменный стол, где решается, представляет ли человеческий мир угрозу.
Справа от кресла Верховного сидит Реваль, командующий стражами. Он крупнее большинства эридов, с широкими плечами, резкими скулами и тяжелым угловатым подбородком. Даже в неподвижности его тело сохраняет напряжение воина, привыкшего ожидать нападения. Реваль отвечает за патрули и порядок на границах Луциора. Все карты, следы и сведения, которые мы приносим из леса, сначала получает Орвин, а затем передает ему. Ни одно движение людей возле наших земель не должно остаться незамеченным.
Я вхожу в зал одной из первых. Рядом идет Орвин, сохраняя привычную прямую осанку, за ним один за другим появляются остальные стражи. Ривена замечаю еще до того, как он переступает порог. Его сапоги громче остальных отзываются под сводами, ножны задевают край каменной скамьи, а пряжка на поясе коротко звякает при каждом шаге. Этот эрид всегда двигается с лишним шумом, будто проверяет, кто выдержит его присутствие, а кто дрогнет.
Когда последние шаги затихли, Эзар Дарр выпрямляется, кладя руки на колени.
— Сегодня Совет обсуждает новый порядок, — объявляет он, оглядывая каждого из присутствующих по отдельности. — С сегодняшнего дня каждый эрид, выходящий в Запредельный лес, отдает часть имфириона во фриалы. Времена меняются, угрозы растут. Мы больше не можем жить по старым законам, когда каждый заботился только о себе. Теперь наш долг — собирать запасы, чтобы род выжил. Это касается всех без исключения.
По залу проходят быстрые взгляды, но никто не возражает вслух. Ривен рядом со мной криво усмехается, обнажая зубы.
— Мое решение не обсуждается, — продолжает Верховный. — Нарушения будут караться. Все, что вы приносите с охоты, делится. Все, что удастся собрать, хранится под защитой. Сейчас время выживать вместе или не выжить вовсе.
— Вчера вечером из Элмора прибыл один из моих наблюдателей. Принес вот это. — Халем достает из внутреннего кармана сложенный лист и аккуратно раскладывает его перед Верховным. На поверхности углем выведены неровные линии, складывающиеся в вытянутый корпус с высокой мачтой и широкими полотнами по бокам.
Советники наклоняются ближе.
Эзар остается неподвижным, только его взгляд опускается на рисунок.
— Люди называют это кораблем, — поясняет Халем, проводя длинным пальцем по рисунку. — Они строят такие, чтобы переправляться по реке Хорн, собирают людей со всех городов к северу от Элмора. Работают быстро, не жалеют ни древесины, ни рабочих. Наблюдатели видели уже три таких корабля. Люди собираются использовать реку для перемещений между городами, чтобы не попадаться нам на глаза. Если раньше мы отслеживали их по тропам, теперь придется стеречь берега.
По залу проходит сдержанный гул.
Реваль тянется к рисунку, изучая очертания корпуса, а Орвин хмурится, мысленно прокладывая новые маршруты патрулей. Несколько стражей переглядываются.
Люди постоянно что-то придумывают, строят дороги, плотины, лестницы. Новые человеческие изобретения всегда приносили нам только проблемы.
— Выходит, что все идет к тому, чего мы опасались. — Реваль подается вперед и упирается обеими ладонями в каменный стол. Его широкие плечи напрягаются, заслоняя часть лежащего перед Халемом рисунка. — Если люди перенесут часть путей на реку, то в Запредельном лесу их станет меньше. Значит, нам будет труднее добывать имфирион.
— Они не оставят Запредельный лес. — Сейра проводит пером по строке, заканчивая запись, и только после этого поднимает взгляд. — Лес кормит их, дает древесину, ягоды, травы, дичь — все, что им нужно. Люди не откажутся от леса, даже если у них появится река.
— Тем не менее, — Реваль переводит взгляд с нее на Халема, потом на Верховного, — это сильно сократит их количество. Люди будут реже попадаться нам. Меньше добычи — больше голода.
Я опускаю взгляд на собственные ладони, быстро прокручивая услышанное. Если людей в лесу станет меньше, охота для нас превратится в игру на выживание. Кто сегодня встретил человека, тот выжил, кто нет, тот будет ждать следующей возможности с холодом под кожей.
— Жечь их корабли. — Ривен откидывается на спинку, растягивая губы в широкой усмешке. — Что тут думать? Пусть собирают дерево, тратят силы, а мы все сожжем. Один раз сгорит — десять раз подумают, стоит ли снова соваться в реку.
— Ты хочешь войны, — возражает Халем, не отрывая пальцев от рисунка. — Поджог кораблей — это открытый удар. Люди не оставят его без ответа.
— Они уже начали войну, — усмешка исчезает с лица Ривена, а его взгляд становится жестким и внимательным. — Строят лодки, перетаскивают оружие, людей, свои законы. Думаете, они остановятся на кораблях? Нет. Сначала захватят берега, потом мосты, потом построят стены. Если ждать, они придут к нам сами!
— Никто не тронет человеческие корабли, — пресекает Верховный, не повышая голоса, но предупреждение в его тоне заставляет Ривена медленно откинуться обратно. — Это не обсуждается. Мы не устраиваем ловушек, не жжем их постройки, не убиваем без причины. Я запрещаю любые провокации. Кто ослушается — сам ответит за последствия.
После его слов в зале становится тихо, слышно только, как перо Сейры снова скребет по странице. Опустив голову, она заносит решение Верховного в Свод.
Совет продолжает обсуждать детали. Кто и как будет следить за сбором, сколько фриалов выделить каждому охотнику, что делать, если кто-то вернется без добычи. Голоса звучат ровно, никто не перебивает и не повышает тона, однако под этой поверхностью напряжение только нарастает.
— Селина, — вдруг тихо обращается ко мне Сейра, вытягивая меня из мыслей, — расскажи, что именно произошло с тобой и твоей парой на вчерашней охоте. Совет должен понимать, насколько опасны сейчас вылазки в Запредельный лес.
Я едва удерживаюсь от недовольного вздоха.
Вот и началось. Теперь каждый выход в лес будут разбирать перед Советом, оценивая, кто где охотился, сколько имфириона взял и почему вернулся с пустым фриалом. Скоро Сейра заведет отдельную книгу, в которой станет отмечать каждый наш вдох.
Перевожу взгляд на Орвина. Наставник сидит неподвижно, сохраняя закрытое выражение лица, но его губы сжимаются плотнее, а глаза уходят в сторону. Этого достаточно, чтобы понять, откуда Совет узнает о погоне. Орвин докладывает обо всем, что происходит с его стражами, показывая старшим, что в его отряде ничего не скрывают.
— Вчера мы с Эссой вышли на охоту до рассвета, — спокойно рассказываю, не позволяя раздражению проникнуть в голос. — Все шло по обычному маршруту, пока в лесу не встретили человека. Один из травников Веларрона собирал артерру. Я насытилась, не до предела, просто взяла столько, сколько было нужно. Как положено.
Замолкаю на несколько мгновений, позволяя Сейре записать услышанное. Один из молодых стражей подается вперед, положив ладони на колени. По напряженному вниманию на его лице сразу понятно, что в настоящей погоне он еще не участвовал.
— На нас вышли двое всадников из Веларрона, — продолжаю, обводя взглядом советников. — Я узнала их по гербу с драконом и плащам. Они действовали слаженно, охотились не на зверей, а на нас. Мы ушли через подвесной мост. Меня задела стрела, но серьезных ран не было. Преследование не продолжалось, всадники остановились у самой границы.
Я умолкаю.
Сейра кивает, обмакивает перо в чернильницу и заносит последние слова в Книгу. Между советниками начинается тихий обмен мнениями. Реваль наклоняется к Орвину, Халем переводит взгляд на рисунок корабля, лежащий перед ним, связывая погоню с остальными человеческими перемещениями.
Эзар Дарр откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди. Его взгляд задерживается на моей перевязанной руке, затем медленно поднимается к лицу.
— Это меняет порядок охоты, — произносит он после короткого молчания. — Реваль, подготовь новые маршруты. Больше никто из охотников не выходит в Запредельный лес в одиночку. Только парами. Никаких самостоятельных вылазок.
— Может, сначала выясним, зачем они это делают? — предлагает Реваль, переводя взгляд на Халема. — Люди ведь не всегда нападали на нас, раньше избегали встречи. Что изменилось?
Он ждет ответа от того, кто лучше остальных знает человеческий мир, изучая его через наблюдателей и собранные ими сведения.
— Им надоело, что мы нападаем и берем свое без спроса. Разве это не очевидно? — вставляет Орвин, выдерживая короткую паузу и собирая взгляды присутствующих. — Люди больше не хотят быть дичью, на которую охотятся. Теперь отвечают силой на силу.
— Но мы ведь не осушаем их, — откликается один из стражей, сидящий ближе к выходу. — Никто не забирает у людей весь имфирион. Каждый эрид знает, когда остановиться во̍̇время Аль-риен.
По залу проходит тихий гул. Несколько советников переглядываются, а Сейра на мгновение задерживает перо над страницей. Всем ясно, что эту тему не любят обсуждать вслух. Вспоминаю то, что нам объясняли наставницы на первых охотах. Если забрать у жертвы все эмоции, не остановиться во̍̇время в момент Аль-риен, то человек станет безмолвной тенью, не способной не то чтобы чувствовать, даже слово произнести. Они называли это «осушением». Каждый раз, когда ловишь эмоцию и чувствуешь, как имфирион разливается по венам, внутри щелкает инстинкт — взять еще, дотянуться глубже, выкачать все до последней капли. Но у каждого эрида свой предел, и нас учат чувствовать его. Если впитать больше, чем можешь, имфирион разрывает сосуды, кровь идет из глаз и рта, а потом наступает смерть. Но есть и те, кто верит, что если пережить предел и не погибнуть от избытка имфириона, можно пробудиться. То есть раскрыть в себе новые способности в управлении имфирионом. И это не просто про лечение ран, навык, который может развить в себе любой эрид. А совсем другое, нечто опасное. Власть усиливать чувства других, управлять чувствами, иногда даже вытягивать имфирион на расстоянии или подчинять своей воле.
Я ни разу не слышала, чтобы кто-то признавался в этом открыто. Да и кто решится? Полное осушение — граница, которую запрещено переступать не только из-за правил, но и из-за страха. Совет не прощает такие ошибки и если кто-то нарушит запрет, его сбросят в ледяное озеро в назидание другим. Имя такого не внесут в Книгу Памяти.
— Запредельный лес всегда был общим, — бросает Реваль, расправляя плечи. — Четыре государства граничат с ним, каждый брал свое. Сотни лет мы питались эмоциями людей в этих лесах, они боялись, не нападали, чтобы не навлечь проклятие. Теперь в их глазах мы не духи, а охотники. Они учатся считать наши шаги, изучают маршруты. Если так и дальше пойдет, они принесут в лес больше железа, чем у нас есть клинков.
— А если попробовать проникнуть в Веларрон? — Халем медленно проводит пальцем по краю рисунка, словно уже прокладывает путь для своих эридов. — Я могу отправить туда своих наблюдателей тайно. Они выяснят, что происходит, услышат разговоры, поймут, куда пропадают эриды, которые не вернулись с охоты. Может, причина не в лесу, а в самом городе.
— Селина Эйвен ясно сказала, — Реваль качает головой, сразу отвергая предложение Халема. — Всадники остановились за мостом, они не перешли на нашу территорию. Они показали, что могут преследовать, но не готовы идти дальше. Может, это предупреждение, а может, проверка. Но если мы сами пересечем черту, тогда нарушителями станем уже мы.
— Я запретил посещать их государство, — твердо останавливает Эзар Дарр. — Никто из нас не должен проникать в Веларрон без моего разрешения. Наблюдать в Запредельном лесу можно. Переходить границу нельзя. Запомните это, прежде чем решите действовать.
Я задерживаю взгляд на Верховном. Из всех государств, что окружают Запредельный лес, только Веларрон всегда умел держать границу так, что ни один из наших, даже самый опытный, не мог пересечь ее незаметно. Иногда кажется, что у веларронцев особое чутье на нас. Они не терпят чужаков. Если кто и исчезал навсегда, чаще всего это случалось как раз возле Веларрона.
Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько еще можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.
Сейра внезапно замирает. Ее рука останавливается над страницей, а взгляд медленно поднимается к Эзару Дарру.
— Есть еще одна вещь... — Произносит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чем давно никто не говорил вслух. Возможно то, что скрывают старые сказания о наших слезах.
Все взгляды разом обращаются к Сейре. Кто-то смотрит с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, собираясь вставить слово, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.
— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — отрезает Верховный, уводя взгляд в сторону. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.
Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять, что слово «слеза» здесь как заклинание, которое может разрушить весь порядок.
Никто не возражает.
— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.
— Если кто-то не вернется с охоты, — добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.
Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе.
— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряженно сжимает мантию у горла.
Я поднимаюсь вместе с остальными и направляюсь к выходу, стараясь не смотреть в сторону Эзара. До двери остается несколько шагов, когда его голос догоняет меня.
— Селина. Останься.
Я останавливаюсь у самого выхода. Ривен задерживается у порога и бросает на меня быстрый взгляд, но Орвин касается его плеча, увлекая за собой. Зал быстро пустеет.
Эзар не спешит начинать разговор. Обойдя каменный стол, он складывает руки за спиной и направляется к высокому окну. За покрытым инеем стеклом лежит ледяное озеро, зажатое между темными скалами. Верховный останавливается перед окном, продолжая смотреть наружу.
— Знаешь, — произносит он почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, не отступала и не пряталась.
— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать все за меня, раз моих родителей больше нет.
— Именно так я и сказал. И с того дня я делал все, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где сломать.
Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет воспитывал не ребенка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Все, что мне позволено, — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается.
Верховный разворачивается и делает несколько неторопливых шагов вдоль окна, не сводя с меня взгляда, будто он взвешивает в моей позе ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.
— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.
— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри все время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?
Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как смотрят на ледяную трещину. Не знаешь, когда подломится, но понимаешь, если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.
— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придет после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это — долг. И только так это должно называться.
Он подходит ближе, меняет угол, чтобы видеть мое лицо под другим светом.
— Я хочу быть уверен, что ты все еще понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.
Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар... Сначала отдаешь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернется против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.
Эзар ждет ответа, не отводя взгляда.
— Я все поняла, — говорю тихо. — Все, что было, останется между нами. Как ты и велел.
Он смотрит внимательно, долго молчит, решая, верить мне или нет. Потом слегка кивает, принимая ответ.
— Ты всегда знала границы, Селина. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте. Сегодня у тебя есть еще одно дело.
Дело.
Еще одно дело, как он это называет.
Нас осталось так мало, что каждую потерю чувствуешь особенно остро. Вижу по его глазам, что у него нет сомнений, Эзар считает это необходимым. Да, я эрида, я охотница, я умею держать лицо. Но внутри все равно каждый раз цепенею, когда понимаю, что речь идет о казни. Он ведь и сам все прекрасно понимает, этот свой долг перекладывает на меня. Сам никогда не подходит к краю, не смотрит в глаза тем, кого сбрасывают вниз. Для него все заканчивается приказом. Чистые руки, ровная спина, холодная выдержка — вот и весь его долг. Мой же — выйти на ледяной выступ, смотреть в затылок тому, кого уже никто не спасет, и сделать то, что не хочется помнить даже во сне.
Вот мой долг.
Глава 4
Шаги Ривена слышны за спиной громче, чем шорох ветвей и треск прелых еловых иголок под сапогами. Я двигаюсь впереди, держась в стороне от тропы и выбирая места, где густые ветви скрывают силуэт. Птицы ненадолго замолкают, затем снова начинают перекликаться высоко над нами. Ривен шумно втягивает воздух, и мне все сильнее кажется, что делает он это нарочно.
— Ты когда-нибудь пробовал идти тише? — бросаю через плечо, придерживая ладонью ремень сумки, чтобы пальцы по привычке не потянулись к ножу. — У нас все-таки охота, а не сбор хвороста.
— Может, я просто хочу, чтобы они боялись сильнее? Чем больше страха, тем сытнее для тебя, разве нет?
Я останавливаюсь у дерева и оглядываю лес, прислушиваясь к шорохам между кустами. Сквозь ветви на лицо Ривена падают полосы света, подчеркивая хитрый взгляд и слишком расправленные плечи. Он явно наслаждается тем, что раздражает меня, и совсем не скрывает этого.
— Ах да, — добавляет он, проводя ладонью по волосам. — Я все время забываю, что насытиться можно не только страхом. По словам Эйдана, мы слишком зациклены на людской панике.
Я замедляю шаг, пропуская острый изгиб ветки. Эйдан, один из тех, кто бывает в человеческих городах чаще, чем в Луциоре. Он носит короткие волосы не из-за удобства в бою, а потому что так делают все наблюдатели Халема. Ни длинных прядей, ни привычной одежды, только глубокий капюшон, чтобы не выделяться среди людей. Цвет глаз скрывает отваром Лаэра, чтобы радужка стала темнее, почти как у людей. В толпе его не замечают, а он видит все.
Эйдан каждый раз возвращается с записками, слухами, иногда с тонкими листами пергамента, на которых он срисовывает уличные вывески, разные механизмы, детали их оружия, печи, даже систему подачи и подогрева воды. Помню, как однажды принес схему умывальника с кранами, которые подают воду без ведра. Но больше всего Эйдан любит рассказывать об эмоциях. Не о тех, что мы ловим здесь. Не о страхе, не о панике, не о ненависти. Он описывает совсем другие чувства. Сдержанную нежность, когда старик протягивает руку ребенку. Тоску у мужчины, который каждый день приходит на мост и стоит там в одиночестве. Смущение, когда парень не может посмотреть в глаза девушке, улыбается и не знает, почему. Простую радость у детей, которые гоняются друг за другом, с липкими от меда пальцами.
— Смешно, Ривен. Если хочешь, пробуй насытиться восторгом или скукой, только заранее предупреждай, когда начнешь, мне бы хотелось на это посмотреть.
— Ты бы посмотрела? — слышу за спиной, как он замедляет шаг и останавливается. — А если мне понравится? Если я не смогу остановиться и вытяну из человека все, до последней эмоции? Сделаю его безмолвным?
Я останавливаюсь у массивного корня, преградившего путь, и медленно оборачиваюсь. Ривен стоит в нескольких шагах, засунув руки в карманы и слегка откинув плечи назад. Со стороны он выглядит расслабленным, но упрямый взгляд выдает настоящий интерес. На этот раз он не просто пытается меня поддеть.
— Если вытянешь все, тебя в Совете будут разбирать дольше, чем у тебя хватит терпения оправдываться.
— Ты говоришь, как будто никто из нас никогда не рисковал. Ни разу не тянул больше, чем положено. Не верю. У всех есть предел, но иногда его хочется проверить. Ты сама хоть раз брала у человека больше, чем следовало?
Перед глазами вспыхивает чужой взгляд.
На языке снова возникает вкус того имфириона, слишком острый и сильный, чтобы забыть его даже спустя время. Тогда он входил в меня сплошным потоком, переполняя сосуды. Казалось, что еще миг, и я напитаюсь, отогреюсь по-настоящему. Но вместо насыщения пришла тяжесть, жар в грудной клетке обратился в еще больший холод, и возникло сильное желание вырвать все это изнутри.
Я моргаю, возвращая перед глазами лес.
Ривен все еще ждет.
— Нет. — Я выдерживаю его взгляд, не позволяя голосу измениться. — Никогда.
Не дожидаясь новой реплики, переступаю через корень и ускоряю шаг. Двигаясь между стволами, всматриваюсь в примятый мох и сломанные ветви, заставляя себя думать только об охоте.
— Только не забывай, теперь нам надо не просто насытиться, — бросаю через плечо, — имфирион собирать во фриалы, иначе Орвин с нас шкуру снимет.
Ривен хмыкает, догоняя меня и касается ладонью небольшой сумки на поясе. Внутри тихо звякают пустые стеклянные сосуды, напоминая о новом приказе Верховного.
Впереди раздается легкий хруст.
Я сразу останавливаюсь, подняв ладонь. Между стволами мелькает тень, затем ветер приносит острый человеческий запах, смешанный с железом, мокрой кожей и терпкой костяникой. Прижавшись плечом к стволу, осторожно выглядываю из-за дерева. По узкой тропе идут двое охотников в потертой одежде. Первый высокий с колчаном за спиной. Его ладонь уже лежит рядом с луком, а взгляд постоянно скользит по кустам, цепляясь за каждое движение. Второй держится на несколько шагов позади, сжимая короткий топор.
— Тут тихо, — шепчет первый, поворачиваясь к спутнику. — Слишком тихо, Савел.
— Не трусь, просто идем, — бурчит второй, тот что с топором. — До поляны недалеко.
Я перевожу взгляд на Ривена и коротко касаюсь пальцами губ. Он сразу ловит жест и становится осторожнее. В бою он способен быть быстрым и точным, когда перестает намеренно действовать мне на нервы.
Мы ждем.
Охотники приближаются, не замечая нас. Первый проходит мимо дерева, за которым я стою, и только тогда я выхожу из тени. Он реагирует быстрее, чем ожидаю. Рука срывается к поясу, короткий нож блеском вылетает из ножен и идет мне в горло. Я перехватываю его запястье, отвожу лезвие в сторону и выворачиваю руку до хруста.
Мужчина вскрикивает, сгибаясь вслед за движением.
— Пусти! Кто ты вообще?!
Нож выскальзывает из его ладони и падает в траву. Второй мужчина делает шаг, замахиваясь топором, но Ривен сбивает его с ног и прижимает коленом грудную клетку.
— Эй! Отвали, чудовище! — парень дергается под ним, пытаясь сбросить его с себя, но только сильнее хрипит. — Не убивайте, прошу!
Первый охотник снова бросается на меня. Его кулак идет в лицо, но я успеваю сместиться и с силой бью его ногой в грудь. Мужчина отлетает к ели, врезается спиной в ствол, и из легких с хрипом выходит воздух. Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает выпрямиться. Одной рукой хватаю за ворот, второй сжимаю горло, прижимая голову к шершавой коре. Он пытается оттолкнуть меня, но я ловлю его взгляд и сопротивление сразу слабеет.
На несколько мгновений лес вокруг теряет значение. Остаются только человеческие глаза передо мной, дрожь под ладонью и чувство, раскрывающееся внутри него. Страх входит первым. Он горячий, резкий, наполненный болью от удара и паникой перед смертью. Следом поднимается раздражение, затем беспомощная ярость и желание вырваться любой ценой. Я впитываю их одно за другим, позволяя имфириону проходить сквозь ладонь и растекаться по венам. Неподалеку Ривен удерживает второго охотника. Его пальцы все еще сжимают человеческую шею, а лицо остается сосредоточенным. Мы оба замираем рядом со своей добычей, принимая все, что люди сейчас способны отдать.
Человек после Аль-риен все равно способен бояться, просто страх становится слабее, притупляется на какое-то время. Обычно, когда все заканчивается, люди бросаются прочь, не оглядываясь, или стоят в оцепенении, не в состоянии сразу понять, что с ними произошло. Я уже много раз видела такие лица, поэтому не задумываюсь об этом сейчас, мне нужно только насытиться.
Отпускаю охотника раньше, чем требует голод. Его взгляд мутнеет, колени подгибаются, и он медленно сползает по стволу, оседая в мох.
Ривен продолжает давить на шею второго человека.
— Не увлекайся, — предупреждаю, задерживая взгляд на его руке.
Ривен стискивает зубы. Несколько мгновений он продолжает удерживать человека, затем нехотя разжимает пальцы и парень тут же жадно втягивает воздух, отползая на локтях.
— Уходите, — я отступаю от ели, освобождая им тропу. — Живы остались, считайте повезло.
Повторять приказ не приходится. Один спотыкаясь бросается прочь с тропы, второй бредет за ним, не разбирая дороги. Лес быстро скрывает их силуэты, и шум в кустах затихает.
Я достаю фриал из сумки, перекинутой через плечо и подношу к губам. Собранный имфирион отзывается внутри ровным теплом. Я отделяю часть потока, удерживая остальное в теле, затем медленно выдыхаю в горлышко и пузырек наполняется серебристым облаком.
Ривен наблюдает за мной, проделывая то же самое со своим фриалом.
— А это даже интересно, знаешь, — он поднимает колбу к свету, поворачивая ее между пальцами и наблюдая, как легкий туман скользит по стеклу. — Не думал, что собирать имфирион вот так, может быть почти увлекательно.
Я убираю свою колбу обратно в сумку и затягиваю ремешок.
— Посмотрим, что ты скажешь после десятого фриала, — я перекидываю сумку за спину, поправляя ремень на плече. — Веселых к этому моменту обычно мало остается.
Ривен опускает колбу, но убирать ее не спешит. Усмешка медленно возвращается на его лицо, а взгляд задерживается на мне дольше обычного.
— А знаешь, я тут подумал. — Он делает несколько шагов ближе, перекатывая фриал в ладони. — Может, мы зря столько сил тратим на охоту. Имфирион можно усилить и без этого, есть же другой способ.
Он слегка прищуривается, ожидая, что я пойму намек без лишних объяснений. И я прекрасно понимаю к чему он клонит. О близости у нас почти не говорят, и это никогда не про чувства. Только, как способ пережить на время голод, когда охота становится опасной или временно невозможной. В этот момент имфирион вспыхивает мощнее. А после каждый уходит по своей тропе. Если конечно, случайно не появляется потомство. Только из-за этого наверное мы еще не вымерли.
Я слегка приподнимаю бровь, показывая, что смысл его слов от меня не ускользнул.
— Думаешь, стоит попробовать? Ты не первый, кто решил, что охоту можно заменить близостью.
— Почему бы и нет? — Ривен пожимает плечом и убирает колбу в сумку, обсуждая это так же спокойно, как новый способ держать меч. — После такого фриалы наполнятся быстрее, да и контроль держать проще.
Я делаю шаг вперед.
Под сапогом что-то едва слышно щелкает.
Земля уходит из-под ног раньше, чем я успеваю отступить. Веревочная петля затягивается на лодыжке, врезаясь в кожу, и меня резко подбрасывает вверх. Мир переворачивается. Ветки проносятся перед глазами, волосы падают на лицо, а из груди вырывается короткий вдох.
Сумка с фриалами соскальзывает с плеча.
Я тянусь за ней, но ремень проходит между пальцами. Сумка падает на мох, внутри глухо звякает стекло, и один из наполненных фриалов выкатывается наружу, оставляя на траве серебристый отблеск. Я выдыхаю сквозь зубы и тянусь к ножу на поясе, пытаясь одновременно удержать волосы подальше от глаз.
— Вот только этого не хватало. — Ривен поднимает голову, разглядывая меня снизу вверх, и на его лице сразу появляется знакомая усмешка. — Теперь весь отряд узнает, кто у нас ловушки собирает, а кто в них сам лезет.
Я вишу вниз головой, медленно раскачиваясь над землей. С ветвей сыплются иголки, забиваясь за ворот и цепляясь за волосы.
Обычная человеческая петля.
Я слишком увлеченно слушала Ривена и пропустила ее прямо под ногами.
— Великолепно, — бурчу сквозь зубы, подтягиваясь к лодыжке и пытаясь просунуть пальцы под затянутую веревку.
Петля врезается глубже. Волокна царапают кожу, нож приходится вытаскивать неудобной рукой, а тело продолжает раскачиваться, мешая добраться до узла.
Ривен делает шаг ко мне, собираясь перерезать веревку снизу, но внезапно поворачивает голову.
В чаще трещат ветки. Следом раздаются быстрые шаги и несколько голосов. Люди бегут прямо к нам, уже не стараясь скрываться. Их волнение ощущается раньше, чем между деревьями появляются первые силуэты. Азарт, страх и жадное предвкушение смешиваются в один горячий поток. Впереди несется массивный рыжий мужчина. Широкие плечи едва проходят между молодыми деревьями, взлохмаченная борода подпрыгивает при каждом шаге, а в руке он держит короткую дубину. Сбоку появляется рыжеволосый мальчишка. Проскальзывая между кустами, парень уже поднимает к губам узкую трубку. Последней бежит женщина в длинной темной юбке. Она заметно отстает, придерживая подол одной рукой. Темные волосы собраны в хвост, несколько мокрых прядей прилипли ко лбу и щекам, но усталость не мешает ей смотреть на нас с напряженным интересом.
Я открываю рот, но мальчишка выскакивает из-за дерева, подносит трубку к губам и резко выдыхает. Ривен успевает только повернуть голову, как короткий дротик вонзается ему в шею, чуть ниже уха. Он сразу вырывает оружие из раны и сжимает между пальцами, пытаясь разглядеть наконечник.
— Проклятие, — хрипит Ривен, отбрасывая дротик в траву.
Он делает шаг, стараясь удержать равновесие, хватается ладонью за ствол, но пальцы скользят по коре. Взгляд теряет резкость, плечо ударяется о дерево, и через мгновение Ривен оседает на колени, падая лицом в мох. Я сильнее сжимаю нож и снова тянусь к петле, но раскачивание только усиливается.
— Вот и поймали тебя, эрида, — женщина останавливается прямо подо мной и медленно поднимает подбородок, рассматривая меня с тихим удовлетворением.
Я резко сгибаюсь, насколько позволяет петля, и размахиваю ножом, целясь ей в лицо. Лезвие проходит совсем близко, но рыжий мужчина перехватывает меня за запястье. Его пальцы с силой сдавливают кости, заставляя ладонь разжаться, и нож падает в траву.
Женщина сразу хватает меня за плечо, останавливая раскачивание.
— Успокойся. — Она удерживает меня обеими руками, стараясь поймать взгляд. — Чем больше будешь дергаться, тем сильнее затянется петля.
— Лучше убейте меня, — бросаю ей прямо в лицо, пытаясь вывернуть запястье из мужской хватки.
— Не спеши с такими просьбами. — Ее губы растягиваются в короткой улыбке. — Ты нам живая нужнее.
Я не успеваю даже подумать, как острый укол пронзает шею и все внутри становится вялым. Мысли замедляются, растягиваясь между ударами дыхания, а лес перед глазами начинает раскачиваться сильнее.
Я пытаюсь ударить женщину свободной рукой.
Локоть поднимается всего на несколько пальцев и снова опускается.
— Тише, тише. — Ее голос оказывается у самого уха, когда я в последний раз дергаюсь в петле. Она прижимает ладонь к моей щеке, удерживая голову. — Не рыпайся. Теперь ты наша, эрида.
Веревку обрезают.
Я падаю вниз, не в состоянии сгруппироваться. Плечо ударяется о землю, лицо вдавливается во влажный мох, а из легких выходит воздух. Где-то рядом лежит Ривен, его лицо расплывается, зрение уходит, все вокруг теряет четкость. Пытаюсь напрячь мышцы и подползти к нему, но тело не слушается. Яд расходится по венам, вытесняя имфирион и оставляя после себя вязкую слабость. Пальцы едва двигаются, язык немеет, а веки становятся такими тяжелыми, что приходится бороться за каждое мгновение ясности.
Мимо глаз проносится мужской ботинок, кто-то подхватывает меня под грудь, следует резкий рывок и я оказываюсь перекинутой через плечо. Кость давит в живот, руки безвольно свисают вдоль его спины, а мир переворачивается и начинает медленно темнеть по краям.
Я еще различаю движение деревьев, чужие шаги и серебристый отблеск фриала, оставшегося в траве.
Потом рядом раздается тихий смешок женщины.
— Сладких снов, чудовище.
Ее слова доходят до меня уже издалека.
Я успеваю подумать только о том, что Ривен так и останется лежать здесь, если они возьмут одну меня.
Я с трудом разлепляю веки. Перед глазами плавают темные пятна, солнечный свет режет сильнее ножа, заставляя снова зажмуриться. Во рту сухо, язык почти не слушается, а затылок отзывается тяжелой пульсацией при каждом вдохе.
Надо мной склоняется рыжий мужчина. Его взлохмаченная борода закрывает половину лица, а прищуренные глаза внимательно следят, насколько быстро ко мне возвращается сознание.
— Слышишь меня? — Он впивается пальцами в плечо и несколько раз встряхивает, заставляя голову бессильно качнуться. — Проснулась? Отлично.
Я пытаюсь поднять руку, собираясь оттолкнуть его, но запястья остаются возле живота. Раздается тихий лязг и только
