Итой. Искупление

ПРЕДИСТОРИЯ

Он предал друга, брата, императора. И все ради любви... За несколько десятилетий до его падения...

- Люблю…- шепчут ему окровавленные узкие губы...

Все в нем в этот момент переворачивается изнутри, он так жаждет спасти того, кто произнес это слово... Но он не может. Очередная вспышка и он стоит на коленях посреди своего кабинета в ногах у Богини Аллимуа.

- Что это только что было? – прохрипел эльф, все еще ощущая отголоски испытываемых чувств.

- Ах это… - пропела бессмертная и подцепила пальцами подбородок эльфа – Это твое будущее мальчишка, если будешь служить мне.

ЛОНДОН, ШАРЛОТТА

НАШИ ДНИ

Я мечтала о душе, чае и еде. К концу дня мои желания сжались до простого списка: снять туфли, смыть с лица пыль галерейных коридоров, выпить горячего и съесть готовое, без плиты, ножа и попыток вспомнить, где в холодильнике лежит сыр.

В галерее задержалась новая партия документов. Страховые формы пришли с ошибками, курьер перепутал ящики, реставратор прочитал слово срочно в каком-то личном, философском смысле, а мистер Блейк трижды произнёс деликатный вопрос там, где любой честный человек сказал бы проблема.

В квартиру я вошла поздно, с промокшим воротником пальто и тупой болью между лопаток. На лестнице пахло чужим ужином: чесноком, маслом, жареным луком. Зря я арендовала квартиру в этом районе, но срок аренды заканчивался не скоро. Если преждевременно разорвать договор, придеться платить неустойку или терпеть.

За соседской дверью кто-то смеялся. Где-то звякнула тарелка. Эдвард обещал остаться у меня сегодня. Ты много работаешь, Charlotte. Я приготовлю что-нибудь. Просто возвращайся.

Тогда я почти поверила. В маленькое чудо: тарелку пасты, бокал вина, а точнее в человека, который хотя бы один вечер встретит меня без ожидания правильной реакции.

В прихожей горел только узкий свет из спальни.

— Edward?

Из-за двери донёсся приглушённый звук. Я решила, что он смотрит фильм. Потом женский стон протянулся длиннее, громче, с той нарочитой старательностью, которую трудно спутать с жизнью.

На миг разум услужливо выдал все приличные объяснения. Это моя квартира. Это Эдвард. Человек из семьи, где за столом правильно держат нож, не повышают голос и знают, в каком порядке писать благодарственные письма. Такие мужчины не устраивают подобного в чужой спальне, пока их женщина едет домой после двенадцатичасового дня.

Ключи больно впились в ладонь. На секунду я даже представила, как разворачиваюсь, спускаюсь обратно на улицу и покупаю сэндвич на ближайшей заправке.

Потом посмотрела на своё пальто, собственную сумку, и коврик у двери. Это была моя квартира. Мой вечер. Моя усталость.

Собравшись с духом я толкнула дверь спальни. Кухня за моей спиной осталась нетронутой. Чистая плита... пустой стол.

В спальне лежали разбросанные подушки. Экран ноутбука заливал комнату синеватым светом. Эдвард сидел на кровати — расслабленный, довольный собой и настолько уверенный в замысле, что стыд до него дойти ещё не успел.

Наоборот он судорожно двигал ладонью по своему стволу и тяжело дышал. Рубашка на груди была распахнута, а рядом на кровати лежал ракрытий тюбик лубриканта, капли которого уже существенно испачкали моё постельное белье, которое я сменила только сегодня утром.

Он поднял на меня взгляд и улыбнулся.

— Ты рано. — рука на члене замедлила движение, но не остановилась, другой рукой он начал вытягивать края рубашки, что были заправлены в растегнутые брюки, пряжка ремня приглушенно звякнула.

Я посмотрела на часы и положила сумку на кресло:

— Уже почти десять. — хмуро проговорила и протянула руку, чтобы закрыть ноутбук, и наконец-то избавиться от раздражающего звука доносившегося из динамиков, голова попросту расскалывалась.

— Я хотел тебя встретить. — перехватил он мою ладонь и потянул на себя, я даже пальто не успела снять с улицы, как упала него и мы вместе оказались на некогда чистых простынях.

В груди шок сменился таким глубоким раздражением, в перемешку с отвращением, что я даже внимание не обратила на его влажное, от смазки достоинство, среднего размера, что упиралось мне в живот.

На экране женщина снова застонала. Я протянула руки и закрыла ноутбук, придеться опять менять белье, а это в стирку. Комната стала темнее. Запах чужих духов, нагретой кожи и дорогого лубриканта остался.

Эдвард сел ровнее. Раздражение появилось у него раньше смущения.

— Убери этот взгляд. Я думал, тебе понравится.

Я села рядом, и случайно бедром раздавила тюбик. Жизнь прекрасна, про кашемировое польто тоже уже можно забыть.

— Мне? — спокойно переспросила у него, старательно держа себя в руках

— Ты всё время напряжена. Я хотел, чтобы ты расслабилась.

Великолепно. Его желание опять получило благородную упаковку и мой адрес на бирке.

— Я думала, ты приготовишь ужин.

Эдвард моргнул.

— Что?

— Еду. Ты сказал, что приготовишь что-нибудь.

Он поморщился, словно я принесла на ковёр грязь с улицы и поставила её между нами.

— Charlotte, ради бога. Я пытался сделать вечер интереснее.

— Мне нужен был ужин.

Несколько секунд он смотрел на меня, ожидая другой реакции, более: игривой, благодарной, а точнее удобной. Я могла бы рассердиться, устроить сцену, хлопнуть дверью, сказать всё, что уже давно собиралось под языком.

Сил хватило только на усталость. Эдвард примерительно протянул ко мне руку.

— Иди сюда. Ты остро реагируешь.

Я резко поднялась с постели и начала рывками снимать с себя испорченное пальто.

— Нет.

Он задержал руку в воздухе, затем медленно опустил.

— Не начинай.

Я подняла сумку.

— Я заканчиваю этот вечер.

— Ты собираешься устроить скандал из-за ерунды?

Я посмотрела на закрытый ноутбук, пустую кухню за его спиной и на мужчину, который так и не уловил разницы между я подумал о тебе и я решил, что ты обслужишь мою фантазию.

— Скандал требует сил, Edward.

Я вышла из спальни и закрыла дверь. На кухне меня встретили чистые тарелки в шкафу, ровная столешница и гудение холодильника. Я налила воду из-под крана, выпила половину стакана и поставила его рядом с раковиной.

С лестницы всё ещё тянуло чесноком, маслом и жареным луком. Где-то за стеной люди садились ужинать. Я стояла босиком на холодной плитке и впервые за день понимала Эдварда без поправок, скидок и его красивых объяснений. За весь вечер он честно показал только одно: в его картине мира я должна была прийти голодная, уставшая, благодарная — и всё равно начать с него.

ИТОЙ ЗА НЕСКОЛЬКО ЛЕТ ДО...

Сидя перед камином в его личном кабинете ректора "Академии Предтечи" Итой Хортар с наслаждением пригубил бокал с вином, глядя на то, как язычки пламени пожирают подброшенное полено. Огню нужно совершенно мало времени чтобы превратить твёрдое дерево в горку золы. Так и им с друзьями хватило всего тридцать лет на то, чтобы посадить Дахора на престол.

Тогда трио выпускников Академии даже не подозревало о той суматохе, которая происходила возле невидимого купола. Пока однажды во время практики их не отправили в помощь магам, которые пытались пробить купол.

Вот тогда в одно из дежурств они выяснили любопытный нюанс, что купол покинуть может один Дахор и те, кому он даст на то разрешение. Молодые и горячие они тогда долго сидели у костра и обсуждали произошедшее. И как поступить с открывшимися знаниями решили с утра. Здраво рассудив, что в порыве эмоций могут наворотить кучу дел.

Затем легли спать, закутавшись в спальники.

Сделав очередной глоток вина, эльф расслабленно откинулся на спинку дивана, закинул руку на его изголовье и с лёгкой ностальгической улыбкой погрузился в воспоминания.

В ту ночь не спал только он. Именно тогда ему наконец открылся истинный смысл видений, посетивших его в день спасения. Тогда он принял их за галлюцинации — за воплощение собственного отчаянного желания быть кому-то нужным и однажды обрести настоящих друзей.

На следующее утро он так и не рассказал друзьям о своём пророческом даре, который пробудился пять лет назад.

После долгого, почти двухчасового обсуждения они единогласно решили никому не говорить о возможностях Дахора. Никто не мог предсказать, как старшие распорядятся этим знанием. Не исключено, что, если не сумеют склонить их на свою сторону, просто попытаются избавиться от всех троих. Времена тогда были неспокойными, а люди — слишком напуганными и подозрительными.

Первые месяцы эльф ещё несколько раз собирался открыть друзьям свою тайну, но всякий раз перед глазами возникал образ матери. Казалось, даже спустя годы он отчётливо слышал её наказ никому и никогда не рассказывать о своём даре. Поэтому он молчал.

Он тонко использовал стремления, амбиции, страхи и надежды каждого, кто встречался на их пути. Медленно, почти незаметно, шаг за шагом направлял события в нужное русло. За четыре года это позволило им войти в ближайшее окружение главы рода.

Однако одного пророчества было недостаточно. Дар открылся лишь однажды — в миг смертельной опасности — и больше не проявлялся. Чтобы вновь научиться входить в то же состояние, эльф доводил себя до полного изнеможения, раз за разом пытаясь пробудить видения.

Когда ему наконец удалось подчинить дар своей воле, а накопленный за эти годы опыт научил разбираться в людях не хуже, чем в собственных пророчествах, убедить старого дракона объединить роды разных рас оказалось уже не так сложно. Переговоры, разумеется, поручили им троим.

Дальше были десятки хитроумных интриг, сотни сражений и тысячи погибших. В одной из битв Дахор получил смертельное ранение, и впервые эльф усомнился, что пророчество исполнится. Но именно тогда явилась Илирия — магическое воплощение легендарной Огненной драконицы, вставшей на защиту никому не известного змайса. Этого оказалось достаточно, чтобы драконы склонили головы перед Дахором.

А вскоре они уже втроём обсуждали, как убедить оставшиеся роды и кочевые племена присоединиться к союзу и принять единые законы. В тот день, когда народ осознал, что медленное угасание осталось позади, Дахора Огненного признали истинным императором Ничейных земель.

Все эти года он Итой находился подле императора. Несмотря на признание народом, находились те, кто ставил под сомнение власть Дахора. Глупцы просто не знали, что причина появления купола, это Илирииийя и сам Дахор. И всеми немыслимыми путями пытались выведать, КАК императору удалось создать бреши в куполе и научиться их контролировать? Итою это быстро наскучило, и он решил покинуть дворец выпросив себе место ректора в местной академии.

Все же искать новые таланты и делать огранку будущих умов этой страны было намного интереснее чем копаться в грязном белье нынешней аристократии. Будущее главы каждого из ста пятидесяти родов ему и так известно. Он не видел причины вмешиваться, тем более государственные дела навевали на него тоску….

Сделав последний глоток Итой бросил бокал в камин и вновь откинулся на спинку дивана запрокинув голову….

«Все стало скучно и пресно…»

Первая часть пророчества выполнена, а вот вторая…

Единственного чего он не мог понять, так это то, что же ему предложит в будущем богиня разрушения, что он согласиться предать друга? Ведь он по-настоящему ценил своих друзей?

ГЛАВА 1: ЭЛЬФ ПРЕДАТЕЛЬ

В этот самый момент подул сквозняк, и чёрная дымка метнулась к камину, потушив пламя, а он ощутил на своём лице лёгкое касание воздушной ткани…

— Так-так… ты словно знал, что я приду… ждал меня… — нежнейший голос содержал в себе всё: нежность матери, ласку возлюбленной, восторг победителя. Он нёс в себе соблазн… но также заставлял волосы на затылке становиться дыбом, предупреждая об опасности.

Итой Хортар насторожённо поднялся с дивана, всматриваясь в темноту…

— Ждал, Темнейшая… — ответил ровным голосом, всеми частичками тела ощущая мощь, исходящую от богини, которую та и не пыталась скрыть, словно жаждала, чтобы он преклонил перед ней колени.

Дымка тьмы в этот момент вернулась к своей хозяйке, оставив пламя в камине нетронутым, тем самым сделав кабинет светлее…

— Почему тогда всё ещё стоишь на своих ногах, а не целуешь полы моих одеяний? — насмешливо мурлыкнула женщина, выходящая из тени. — Не выказываешь мне своё почтение?

Эльф тем временем оторвал взгляд от пола и решил посмотреть на ту, чьё лицо в его воспоминаниях было подёрнуто тенью. Что сказать, богиня поистине была прекрасна. Имела экзотический разрез глаз, тончайшее телосложение. Не нашлось бы по всему Элтаэ эльфийки, способной соперничать с ней по красоте…

— Нравится? — уподобившись смертным, Аллимуа, обойдя эльфа по кругу, прильнула к его спине, дав почувствовать все изгибы, не прикасаясь к нему руками.

Ничто не дрогнуло в ледяном сердце эльфа, ни одна частичка тела не ответила на безмолвный призыв, хотя для глаз лик богини был поистине усладой…

— Вы прекрасны, Темнейшая.

— Но? В тоне твоего голоса чувствуется пресловутое «но», смертный. И ты так и не ответил на мой предыдущий вопрос! — в этот раз голос не был усладой, он требовал ответа.

Чем Итой не преминул воспользоваться, чётко отслеживая тон своего голоса и очень аккуратно подбирая слова. Ни на минуту не забывая, что перед ним существо намного более древнее и мощное, нежели он сам…

— Эльфы не поклоняются тёмным богам чужого пантеона, Темнейшая. — Далее он ступал по хрупкому льду. — Это станет возможным только после того, как я сам решу служить тебе…

— Ха-ха… умный мальчишка…

— У меня было время подготовиться перед встречей с вами. Библиотека академии содержит множество свитков, и самый важный, по моему мнению, — предания о заветах Создателя…

— Хм… согласна… любопытный манускрипт… — неспешно шагавшая среди полок со свитками богиня на последних словах эльфа остановилась. — Но что заставляет тебя думать, что всё написанное там правда, и что за твою дерзость я тебя не убью здесь и сейчас?

— Я пока для чего-то нужен вам, Темнейшая… — он совершенно не был уверен в том, что его не убьют после того, как он выполнит свою роль.

— Очень неудобно видеть будущее всех, кроме своего собственного, не так ли? — с сочувствием пропела бессмертная и словно с жалостью посмотрела на него.

За годы, проведённые бок о бок с друзьями, Итой никогда не чувствовал себя в чём-то ущемлённым. Наоборот, порой он сам за собой замечал, что в нём проклёвывается едва заметное высокомерие. Всё чаще он стал свысока смотреть на многих существ. Когда ты знаешь, что будет, порой подстраивая и ускоряя события, хочешь не хочешь, а чувство превосходства появляется. Поэтому замечание богини вызвало в нём усмешку.

— Это ничего бы не поменяло. Кто я такой, чтобы изменить судьбу? Я просто смертный, который лишь помогает воле богов сбываться…

— Ах-ха-ха… Сколько высокомерия… Считаешь себя равным богам, мальчишка? — Аллимуа заразительно засмеялась, утратив плотность тела и на секунду превратившись в тень женщины. — Считаешь, без тебя намеченное ткачихами судьбы не сбылось бы?

— Отнюдь. — Итой нахмурил белоснежные брови. Не любил он, когда его словам придавали совершенно другой оттенок, нежели тот, который он хотел в них вложить. — Никогда не ставил себя на одну ступень с богами. Просто понимаю, что даже если бы я знал свою судьбу, в моих силах было бы лишь ускорить или отсрочить неизбежное…

— Хм… всё именно так, как я и думала, — прошелестела Аллимуа, вновь обретая плотность тела, и шагнула ближе к Итою. — Что ж, мне это только на руку… Так что… СМОТРИ!!

В этот самый момент она взяла его левую руку и приложила в то самое место, где у эльфов находилось сердце…

Вспышка — и он пролетел сквозь ледяные просторы собственной души, а затем осознал себя на мосту среди бела дня. Вокруг чувствовалась вонь неизвестных ему веществ, громкие гудки непонятных механизмов и толпа людишек. Они его отчего-то раздражали. Помимо раздражения, в груди поселились паника и беспомощность. Эти чувства он испытывал лишь однажды и никогда ни с чем больше не перепутает.

Что за Хас? Откуда эти пагубные ощущения? Он больше не беспомощный ребёнок. Что за игру затеяла богиня?..

Несмотря на лёгкую дезориентацию, всё становилось очень реальным, стоило ощутить тяжесть чего-то на своих коленях. Лёгкое прикосновение к его лицу помимо воли опускает голову, и он встречается взглядом с голубыми глазами. В этот самый миг он осознаёт, что кроме испытываемых эмоций паники и беспомощности ощущает нечто невероятное… Сильное, объёмное и одновременно глубокое чувство, которое переполняет каждую клеточку его тела…

Что это?

— Люблю… — шепчут ему окровавленные узкие губы…

Всё в нём в этот момент переворачивается изнутри. Он так жаждет спасти того, кто произнёс это слово… Одно-единственное слово, которое описало весь тот ураган, царивший в глубине его души. Но он не может. Не может ничего сделать. Он не чувствует потоков магии, и от этого его переполняет отчаяние. Когда он уже решил, что сойдёт с ума от наплыва чувств, его затягивает обратно.

Очередная вспышка — и он стоит на коленях посреди своего кабинета, у ног богини Аллимуа. Всё прошло именно так, как она того хотела…

— Что это только что было? — прохрипел эльф, всё ещё ощущая отголоски испытанных чувств.

— Ах, это… — пропела бессмертная и подцепила пальцами подбородок эльфа. — Это твоё будущее, мальчишка, если будешь служить мне.

— Кстати, каково это? «Как любят эльфы», мой мальчик? — всё в ней говорило о повышенном любопытстве: и слегка округлённые глазки, и задёрнутый носик, и чуть приоткрытые губы…

— Больно… — с трудом переведя дыхание, ответил Итой и на деревянных ногах поднялся с колен, а затем, словно стряхивая наваждение, мотнул головой. — Думаете, я в здравом уме соглашусь вам служить после увиденного?

— Оуч… печальный итог, да? — прикрыв ладошкой рот, невинно поинтересовалась она, снова став прозрачной.

Итой непроизвольно потёр грудную клетку, где ледяное сердце всё ещё вздрагивало от обрывков воспоминаний будущего, которого он предпочёл бы избежать. Тут тень богини подлетела вплотную к эльфу, лицом к лицу, и прошептала:

— А что, если я скажу тебе, что судьбу можно изменить?

Ледяное сердце сбилось с ритма, а бессмертная исчезла в тени. Напоследок он услышал:

— Думай, эльф, думай… Твоим согласием станет раскрытая тайна Дахора и охота на Сердце Пламени…

ЗЕМЛЯ, НАШИ ДНИ

Итой приходил в себя медленно, с нарастающим раздражением прислушиваясь к тому, что происходило с телом. Оно ощущалось непривычно лёгким. Неправильным. Слабым.

Само это чувство вызывало в нём отторжение. Открыть глаза оказалось неожиданно трудно, будто веки налились свинцом. Вокруг витал незнакомый запах — резкий, сухой, лишённый жизни. Не травы. Не зелья. Не магия. До слуха доносились равномерные гудки, приглушённые шаги, шорох ткани и чьи-то голоса.

Всё это сливалось в чуждую, раздражающую какофонию.

Наконец он разлепил веки и уставился в ослепительно белый потолок.

Белый. Пустой. Без единого символа, без росписи, без следа защитных или целительных чар.

Что за убогое место?

Стоило попытаться собраться с мыслями, как голову пронзила резкая боль. Итой зажмурился, пережидая вспышку, а когда вновь открыл глаза, его взгляд наткнулся на металлическую стойку рядом с кроватью. К ней был подвешен полупрозрачный мешок с жидкостью, от которого тянулась тонкая трубка, воткнутая прямо в его руку.

Он замер. Мерзость.

Что за варварский способ поддерживать жизнь? Итой медленно поднял ладонь и уставился на неё уже внимательнее. Взгляд скользнул ниже — по запястью, плечу, телу под тонкой тканью — и внутри всё похолодело.

— Что за Шарх… — беззвучно выдохнул он, с трудом удерживая лицо неподвижным.

На долю секунды в груди шевельнулось нечто особенно мерзкое — отголосок беспомощности, той самой, которую он не испытывал с детства и которую презирал всей душой. Чувство было не его. Или уже его? Это раздражало сильнее всего.

Он резко попытался сесть, но тело тут же отозвалось слабостью. Руки дрогнули. Перед глазами потемнело. Каждый мускул будто насмехался над ним, напоминая, насколько жалкой стала его нынешняя оболочка.

Возмутительно.

Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы подавить первую вспышку ярости и заставить себя дышать ровнее. Если он ещё способен мыслить — ситуация не безнадёжна. Только эта мысль успела оформиться в сознании, как дверь тихо приоткрылась и в комнату вошла человеческая женщина. Заметив, что он очнулся, она оживилась и быстро подошла ближе.

— О, вы пришли в себя! Как вы себя чувствуете?

Итой медленно перевёл на неё взгляд. Человечка. Обычная. Безвкусно одетая, с усталым лицом и участливым тоном, который уже через мгновение начал его раздражать. Она смотрела на него открыто и смело. Слишком по-хозяйски приблизилась.

Он ничего не ответил, так как не видел причины тратить слова на первую встречную, пока сам не понимает, куда его занесло и что именно сотворила с ним богиня. Женщина, однако, его молчание не смутило. Подошла ещё ближе и принялась проверять трубки, закреплённые на его руке, что-то поправлять, смотреть на странные приборы рядом.

Итой едва заметно сузил глаза. Какое невыносимое существо. В другое время он уже поставил бы её на место одним взглядом. Сейчас же приходилось терпеть. Это бесило.

Он скользнул взглядом по собственным пальцам — тонким, чужим, почти изящным — и с трудом удержался от того, чтобы не выдернуть из вены этот отвратительный шланг немедленно.

Нет.

Спешить нельзя. Сначала — понять. Где он. Что это за мир. Почему здесь нет магии. И почему, во имя Хаса, он заперт в теле какой-то человеческой женщины.

Итой отвёл взгляд от назойливой человечки и уставился в белую стену, заставляя себя мыслить хладнокровно.

Он предал друга. Предал императора. Заключил сделку с богиней разрушения. Лишился собственного тела, собственной силы, собственного мира — и всё ради того, чтобы найти ту, чья смерть была уже вписана в его судьбу.

И что теперь?

Теперь ему придётся искать её так. В этой жалкой оболочке. Без магии. Среди людей.

ГЛАВА 2. ДУША ЭЛЬФА В НАШИ ДНИ

— Я Итой Хортар. И я найду способ всё исправить. При необходимости прибегну и к тёмной магии.

Но оставалась одна загвоздка. В этом теле он не чувствовал потоков энергии. Ни малейшего отклика. Ни искры. Пустота. Эта мысль заставила его похолодеть. Впрочем, даже её он не позволил себе долго пережёвывать. Любая система подчинялась законам.

Если в этом мире существовала энергия, значит, были и проводники, и катализаторы, и способы пробуждения. Нужно лишь понять принцип и найти того, кто владеет местной силой и восстанавливаются каналы, а потом вернуть себе власть.

Его размышления прервала дверь.

Она открылась резко, и в палату вошёл человеческий мужчина — высокий, широкоплечий, с уставшими добрыми глазами. Его лицо показалось Итою смутно знакомым, и это сразу насторожило. Он смотрел пристально, пытаясь понять, откуда взялось это чувство.

— Дашка, ты наконец очнулась, — с явным облегчением выдохнул вошедший и шагнул к нему. — Ты меня до смерти напугала. Мы едва успели довезти тебя до больницы.

Он схватил Итоя за плечи — слишком близко, слишком свободно, слишком по-хозяйски. Итой застыл.

«Дашка».

Значит, это имя прежней хозяйки тела. Он медленно поднял взгляд на мужчину. Значит, этот человек принадлежал к её окружению. Брат? Возлюбленный? Друг? Пока не ясно.

— Кто ты? — резко спросил он.

Голос прозвучал хрипло, непривычно, но в глазах вспыхнула такая холодная твёрдость, что мужчина невольно замер.

— Даш… — тот растерянно моргнул. — Это я. Саша. Ты что, меня не узнаёшь?

Имя прокатилось внутри пустым звуком. Саша. Ничего. Ни образа, ни связи, ни памяти.

Но вот тело… тело отозвалось странно, едва заметно. Это вызвало в Итое вспышку раздражения. Ему не понравилось, что чужая плоть смеет откликаться прежде него.

— Не трогай меня, — бросил он и резко отстранился.

Саша отступил, ошарашенно глядя на него. В его взгляде мелькнули боль, тревога и что-то ещё — внимательность.

Это Итою не понравилось ещё больше.

— Ладно, — после паузы тихо сказал мужчина. — Я дам тебе время. Врачи говорили, после шока всякое бывает. Но я рядом, если что-то понадобится.

Он вышел не сразу, будто надеялся, что Даша окликнет его, остановит, скажет что-то привычное. Но ничего не дождался и ушёл. Итой проводил его мрачным взглядом.

«Значит, брат», — решил он. — «Или кто-то достаточно близкий, чтобы позволять себе подобные прикосновения и подобный тон». Он вновь посмотрел на свои руки: тонкие пальцы, светлая кожа, дрожь, которую невозможно было до конца унять.

Ненависть поднялась в груди новой волной.

— Аллимуа… — беззвучно произнёс он. — Ты хорошо надо мной посмеялась.

Он не успел додумать мысль до конца.

Дверь распахнулась снова — на этот раз почти с треском — и в палату ворвалась женщина средних лет. Её глаза были покрасневшими от слёз, в пальцах был зажат белый платок, а лицо искажено такой смесью ужаса, любви и облегчения, что Итой невольно напрягся.

— Дашенька! — вскрикнула она.

И прежде чем он успел отступить, женщина уже подлетела к нему и крепко обняла.

Итой замер.

Тело отреагировало раньше сознания. Неожиданное тепло. От нее исходил запах духов, ткани и кожи. От прикосновение рук исходил только страх за того, кого едва не потеряли. Это было настолько чуждо, что на миг он просто не понял, что делать.

— Боже, ты жива… жива… — шептала женщина, гладя его по волосам. — Я так боялась… ты даже не представляешь, как я боялась…

Итой хотел оттолкнуть её, жёстко, чтобы прекратить это вторжение. Но в ту же секунду, против воли, перед внутренним взором мелькнул силуэт собственной матери. Старое, почти стёртое временем воспоминание. От этого он разозлился ещё сильнее.

— Мне… хорошо, — выдавил он, стараясь высвободиться.

Голос вновь прозвучал мягко, и это резануло слух. Женщина отстранилась, заглянула ему в лицо, и в её глазах опять блеснули слёзы.

— Хорошо? — почти с упрёком повторила она. — Ты чуть не погибла, Даша! Всё из-за своей беспечности. Зачем ты вообще поехала на это ралли? Зачем села за руль? Я места себе не находила!

«Ралли».

Новое неясное слово, но, судя по тону и сказанному, связанное с причиной, по которой прежняя хозяйка тела едва не рассталась с жизнью.

— Теперь ты должна быть паинькой, слышишь? — продолжила женщина. — Хватит с нас этих приключений.

Итой едва заметно прищурился. «Паинькой». Смысл слова он уловил без труда.

— Хорошо… мама, — с трудом выговорил он.

Слово легло на язык камнем. Саша, стоявший в дверях, кивнул, поддерживая женщину:

— Ты ведь понимаешь, что мама права, Даш?

Итой бросил на него короткий, холодный взгляд.

Эти люди уже пытались направлять и давить на него и навязывать свою волю. При иных обстоятельствах он поставил бы их на место одной фразой. Сейчас же приходилось терпеть и наблюдать.

— Я понимаю, — произнёс он ровно, позволив голосу стать чуть мягче, чем хотелось.

И почему-то именно это окончательно растрогало женщину.

— Ах, моя девочка… — всхлипнула она и снова потянулась к нему.

«Девочка». От этого слова внутри всё похолодело, но он выдержал и это. Молча. Пока женщина сидела рядом, вытирая слёзы и вновь и вновь возвращаясь к пережитому ужасу, Итой делал вид, что слушает. На деле же его разум работал.

Ему нужно было как можно скорее понять, куда именно его забросило. Что за мир лежит за этими стенами. Какие силы им правят. Существует ли здесь магия хотя бы в искажённом виде. Кто владеет энергией, если она всё же есть. И главное — как выбраться из этого унизительного положения прежде, чем время окончательно обернётся против него.

Пока картина была удручающе проста. Одни и те же люди, шумные и навязчивые, но чрезмерно эмоциональные. Это не нравилось ему всё больше.

Когда женщина, наконец, ненадолго вышла, а Саша остался, Итой позволил лицу чуть утратить напряжённую неподвижность. Мужчина сел на край кровати и посмотрел на него с усталой теплотой.

— Ты нас правда напугала, Даш, — тихо сказал он. — Мама иногда перегибает, я знаю. Но она любит тебя.

Любит.

Слово прозвучало не вовремя и очень сильно резонировало с тем, что уже однажды разорвало его изнутри в видении. На краткий миг в груди шевельнулось странное тепло. Не его, словно само тело отозвалось раньше, чем разум успел поставить заслон.

На следующий день стало только хуже.

Мать Даши не отходила от него почти ни на шаг: поправляла одеяло, предлагала воду, пыталась накормить и задавала бесконечные вопросы. Её тревога висела в воздухе, как назойливый запах, и мешала думать.

— Дашенька, ты точно ничего не хочешь? Может, воды? Или бульона? Или тебе холодно? Может, плед?

— Я в порядке, — холодно ответил Итой, даже не повернув головы.

Женщина замерла.

— Ты говоришь так странно… — осторожно произнесла она. — Совсем не как обычно.

Итой внутренне напрягся.

Он уже слишком сильно отличался от той, чьё место занял. Это было опасно. Если давить слишком открыто — его сочтут ненормальным. Если станет чересчур покорным — начнут ждать прежнего поведения. В любом случае за ним будут следить.

— Просто устала, — сказал он, заставив себя смягчить интонацию. — Можно мне немного побыть одной?

Женщина поколебалась.

— Конечно… конечно. Отдыхай. Я буду рядом, в коридоре.

Когда она вышла, Итой почувствовал облегчение. Но ненадолго. Он медленно поднялся, подошёл к двери и слегка приоткрыл её.

— Она ведёт себя странно, Саша, — донёсся до него приглушённый голос матери. — Эта холодность… этот взгляд… будто это не она.

— После аварии всякое бывает, — тихо ответил мужчина. — Но да. Я тоже заметил.

— Мне страшно.

Итой прикрыл дверь и несколько секунд стоял неподвижно. Значит, подозрения уже появились. Очень плохо. Он вернулся на кровать как раз в тот момент, когда дверь вновь открылась и в палату вошёл Саша.

На этот раз он не улыбался.

— Прости, если мы тебя беспокоим, — сказал он, садясь рядом. — Мама просто переживает. Мы все переживаем.

Итой молча посмотрел на него.

Саша выдержал взгляд, но что-то в его лице всё же дрогнуло. Он явно пытался увидеть в нём прежнюю Дашу — и не находил.

— Мне просто нужно время, — нейтрально произнёс Итой.

— Хорошо, — после паузы сказал Саша. — Но завтра с тобой ещё раз поговорит врач. Он хочет проверить память. После аварии это важно.

Сказано было достаточно мягко, но смысл прозвучал предельно ясно. Появилась нежелательная возможность быть раскрытым. А как этот мир поступает с теми, кто оказался не на своём месте, он пока не знал.

Итой едва заметно склонил голову, скрывая выражение глаз.

— Я понял... а.

Саша поднялся и направился к двери. Уже на пороге он обернулся.

— И ещё, Даш… если ты правда ничего не помнишь, тебе всё равно придётся вспомнить, кто такой Прохоров. Потому что он спрашивал о тебе утром.

Дверь закрылась. Итой остался один.

Он медленно перевёл взгляд на окно, за которым шумел незнакомый город. Этот мир всё ещё был ему чужд. Но теперь он знал главное: времени у него меньше, чем казалось, а ошибка может стоить слишком дорого.

ГЛАВА 3 ОЧНУЛАСЬ НЕ ТА.

НАШИ ДНИ. СЕУЛ

ВИКА

По спине снова пробежал холодок. Я машинально посмотрела на чемодан. Потом на Сеичи и снова на чемодан. И очень некстати подумала, что мой великий план по красивой независимости, похоже, собирается сдохнуть, даже толком не начавшись.

Как назло, в этот самый момент завибрировал телефон.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Кому я ещё срочно понадобилась в такую минуту?..

На экране высветилось: Мама.

Я нахмурилась. Она редко звонила вот так поздно и без предупреждения. Обычно сперва писала что-нибудь вроде: «Ты не спишь?», а потом уже, не дожидаясь ответа, всё равно звонила.

— Мам? — сказала я, поднося телефон к уху. — Что случилось?

Но голос у неё был очень взволнованный.

— Вика! Ты только представь… Даша очнулась!

Я замерла. Имя прозвучало знакомо, но не сразу легло на место.

— Какая Даша?

— Лидина! Ну Лиды, моей подруги! Господи, да та самая, после аварии! Четыре года… четыре года лежала — и сегодня пришла в себя! Ты понимаешь вообще?!

Я медленно села на край кровати. И только теперь в памяти шевельнулось что-то старое, давнее, почти выцветшее.

— Ничего себе… — выдохнула я. — Серьёзно?

— Абсолютно! Тут сейчас такой переполох, ты бы видела. Лида плачет, Саша сам не свой от счастья, врачи бегают, родственники звонят, дома проходной двор. Все на ушах стоят.

На заднем плане и правда слышались голоса, движение, чья-то торопливая речь, хлопнула дверь. Обстановка была очень суетной.

— И как она? — спросила я уже тише.

Мама на секунду замолчала.

— Ну… очнулась. Говорит. Смотрит. Врачи вообще в восторге. Лида тоже. Все говорят — чудо.

Пауза так и сквозила через всю ее речь

— Но?

Я слишком хорошо знала этот мамин тон.

— Да не то чтобы “но”… — неохотно протянула она. — Просто всё это очень странно. Саша говорит, она как будто… другая, смотрит и говорит иначе. Мать родную сперва не узнала. Может, конечно, после такой комы это нормально, я не знаю. Но у всех ощущение, будто вернулся знакомый человек… и одновременно незнакомый.

Я медленно подняла взгляд. Сеичи уже смотрел на меня. И от этого взгляда у меня внутри всё неприятно подобралось.

— Лида просила, если сможешь, приехать, — продолжила мама. — Просто помочь. Ну там поддержать. Ты же знаешь, я сама сейчас не вырвусь…

И вот тут меня накрыло. Потому что, конечно, именно сейчас.

Именно когда я впервые за долгое время собралась сделать что-то только для себя, когда всё начало более-менее складываться: Каннам, новый проект, отдельная квартира и красивое ощущение, что я взрослая, самостоятельная и вообще молодец, были буквально у меня в руках.

Ну почему? Почему все эти великие жизненные новости всегда происходят тогда, когда у тебя наконец появляются свои планы?

— Мам… — медленно сказала я. — А без меня совсем никак?

На том конце повисла короткая пауза. И уже по этой паузе я поняла, что совесть сейчас вгрызётся мне в печень.

— Вика, ну формально, наверное, как-то можно, — осторожно сказала мама. — Но ты же понимаешь… Лида сейчас вообще не соображает. Саша держится, но там у него тоже всё через край. А Даша… сама не поймёт, что с ней. Я бы не просила, если бы могла сорваться сама.

Я прикрыла глаза.

Вот и всё. Совесть уже вылезла, села напротив и смотрела на меня с лицом святой мученицы.

А я, между прочим, ничего такого ужасного не сказала. Я ведль не отказалась, а просто уточнила. Нормально же? У человека вообще-то жизнь: работа, обязательства. Ну там... чемодан, и в конце концов Каннам! А не просто красивая идея пожить отдельно и не чувствовать себя девочкой, которой всё принесли на блюдечке.

— Когда надо? — спросила я уже без прежнего напора.

— Чем скорее, тем лучше.

Ну конечно. Чем скорее, тем лучше. Я посмотрела на чемодан так, будто это он во всём виноват.

— Я подумаю, — сказала я, и в ту же секунду поняла, как мерзко это прозвучало.

Потому что человек четыре года лежал в коме, очнулся, а я сижу и думаю, как бы поэлегантнее не испортить себе график.

— Вика, — мягко сказала мама, и вот это было хуже всего, лучше бы давила. — Я понимаю, у тебя своя жизнь. Правда понимаю. Просто… если можешь, приезжай.

Всё. Контрольный в голову. Когда мама начинает говорить вот так спокойно, без упрёка, совесть не просто грызёт. Она начинает жрать живьём. Я шумно выдохнула.

— Ладно. Хорошо. Приеду.

Мама выдохнула с таким облегчением, что мне стало совсем стыдно за свою секундную внутреннюю истерику.

— Спасибо, девочка. Я сейчас скину тебе адрес и всё, что знаю.

— Угу.

— И, Вика… там правда что-то странное.

— Я поняла, — уже тише сказала я. — Скинь всё.

Попрощавшись, я опустила телефон и несколько секунд просто сидела, уставившись в пол. Потом очень честно подумала: Вот ведь хас.

Потому что да, я соглашусь. Уже согласилась. Но удовольствия это мне не добавляло ни на грамм. Только ощущение, что меня опять жизнь подловила на повороте и с мерзкой улыбочкой сказала: «А планы? Какие планы?»

— Ну? — спросила я наконец, поднимая взгляд на Сеичи. — Только не надо сейчас делать лицо в духе “я же говорил”.

Он подошёл ближе, как всегда без суеты, но это его спокойствие я уже научилась различать. Обычное спокойствие Сеичи — тёплое. С этим можно жить. А вот такое — ровное, почти ледяное — означало, что внутри у него уже всё решено.

— Я и не собирался, — сказал он.

— То есть?..

— Ты поедешь.

Я сощурилась.

— Вообще-то, да. Это я и без тебя уже решила. Практически героически. Через страдания и внутренние матюки.

— Верю.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

И вот это было особенно подозрительно. Он остановился совсем близко, взял у меня телефон, мельком посмотрел на экран, где уже пришло сообщение от мамы, и вернул обратно.

— Ты не поедешь туда одна.

Я скрестила руки на груди.

— Сеичи…

— Нет. — возразил он без нажима и повышения голоса.

И от этого почему-то сразу понятно: спорить можно.

Выиграть — нет.

— Вообще-то у меня, может быть, есть право хотя бы изобразить самостоятельного взрослого человека, — пробормотала я.

— Есть, — так же ровно ответил он. — Изобразишь это в самолёте.

Я невольно фыркнула.

Вот засранец.

— Ты хоть иногда можешь не быть невыносимо логичным?

— Когда это безопасно — могу.

И всё. Вот после таких фраз мне особенно хотелось чем-нибудь в него кинуть, не сильно. Из любви, так сказать. Я встала и отошла к чемодану, машинально поправила лежащий сверху свитер и только потом спросила:

— Ты думаешь, это связано с тем, что ты почувствовал?

Он на секунду задумался.

— Да.

— И это… та самая “трещина”?

— Возможно.

— А если нет?

— Тогда ты просто навестишь близких. А я зря потрачу время и буду вынужден признать, что мир всё ещё способен иногда обходиться без неприятностей.

Я покосилась на него.

— О, смотри-ка, у нас даже почти шутка случилась.

Он ничего не ответил, это мне не понравилось сильнее всего.

— Ты сейчас специально говоришь так, будто это обычная поездка? — спросила я уже серьёзнее.

— А ты хочешь, чтобы я сказал иначе?

Я открыла рот, и тут же его закрыла. Потому что нет. Не хочу. Если он сейчас скажет что-нибудь вроде: «это опасно», «что-то вошло в мир», «мне это не нравится» — я начну нервничать окончательно. А он, кажется, этого как раз и не хотел.

Вот же гад ползучий. Всё-то он понимает.

— Ладно, — пробурчала я. — Но я всё равно лечу не потому, что ты там что-то почувствовал, а потому что человек после четырёх лет комы очнулся, и если я не приеду, меня потом собственная совесть доест.

— Разумеется, — спокойно ответил он.

И почему мне кажется, что он надо мной сейчас внутренне издевается? Я снова посмотрела на чемодан. Каннам явно откладывался.

И, если уж совсем честно, меня это бесило. Нет, не так. Бесило и царапало одновременно. Потому что одно дело — самой передумать. Другое — когда тебя снова выдёргивают из жизни, которую ты только-только начала складывать так, как хочется тебе.

— Только давай сразу договоримся, — сказала я, снова принимаясь перекладывать вещи. — Если окажется, что это всё просто кома, счастливые родственники и врачи, которые сами не верят в своё счастье, ты потом не будешь ходить с лицом “я же говорил”.

— Не буду.

— И смотреть вот так тоже не будешь.

— Как?

— Вот так, будто тебе заранее известно, насколько я сейчас ошибаюсь.

— Хорошо.

Я сощурилась.

— Ты мне слишком легко уступаешь. Это подозрительно.

На этот раз он всё-таки едва заметно улыбнулся.

— Просто в более важном ты всё равно уже уступила.

Я хотела возмутиться, правда хотела. Но, если уж совсем честно, он был прав. Я уже решила ехать. А он уже решил ехать со мной.

И почему-то именно это, вместо раздражения, дало странное ощущение нервной и неудобной, но правильности происходящего.

Сеичи тем временем взял со спинки кресла мой пиджак, аккуратно свернул и положил в чемодан. Как всегда без слов. Так словно мы собирались не в потенциально странную поездку на другой конец света, а просто в обычную дорогу.

Но я-то уже чувствовала: обычной она не будет. Потому что Сеичи в такие моменты становился очень задумчивым. А слишком тихий Сеичи — это всегда дурной знак.

ГЛАВА 4: ЭЛЬФ НА ВЫДАНЬЕ

Когда дверь за Сашей закрылась, Итой наконец позволил себе перестать играть и медленно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Головокружение ещё не до конца отпустило, в висках время от времени неприятно стучало, а тело отвечало тупой слабостью на каждое движение. Но теперь это раздражало уже меньше.

Наконец-то можно было подумать. Палата была залита ровным белым светом. Чистые стены, металлические детали, гладкие поверхности, странные устройства, назначение которых он пока не понимал, — всё здесь подчинялось холодной, бездушной функциональности. Ни следа магии, даже целебных рун не наблюдалось. Ни мягкого эха артефактов, облегчающих боль.

Его взгляд упал на предмет, лежавший на прикроватной тумбочке. Тонкий, тёмный, с гладкой стеклянной поверхностью. Именно его Саша называл телефоном. Итой взял его в руку, и предмет тут же ожил — экран осветился от прикосновения.

Эльф замер.

На краткий миг ощущение показалось почти знакомым. Словно он держал в ладони уродливый артефакт, созданный существами, никогда не владевшими настоящей силой, но с завидным упрямством пытавшимися её заменить. Он прислушался — и не уловил ничего, хоть отдаленно напоминающее наличие маны.

На экране появились слова.

Мама: Как ты, Дашенька? Надеюсь, ты ешь, что я принесла!

Итой нахмурился.

Значит, этот предмет не просто отвечал на прикосновения, а хранил слова и передавал их на расстоянии. Связывал людей друг с другом без магии, словно в нём был заключён жалкий, но рабочий аналог связующего артефакта.

Любопытно.

Он осторожно провёл пальцем по стеклу, и изображение на экране сменилось. Ещё одно движение — и перед ним открылся ряд символов, изображений и строк. Слишком много сведений для случайной вещи. Слишком много пользы для столь малого предмета.

— Значит, вот как вы храните знания… — едва слышно произнёс он.

Отвращение никуда не делось, но теперь в нём явственно примешивалось другое. Интерес.

Эти люди не владели магией — или, во всяком случае, не владели ею так, как он понимал это слово. И всё же они сумели создать замену, почти варварскую, но рабочую. Без маны и благословения богов.

Эта мысль одновременно раздражала и цепляла. Если их артефакты не питаются маной, значит, в основе лежит иной вид энергии. И если он разберётся в её природе, поймёт принципы, на которых строится этот мир, то сумеет подчинить себе и это.

Итой опустил телефон на одеяло и уставился в потолок. Мысли быстро начали выстраиваться в чёткий порядок.

Первое — наблюдать. Мать и брат.

Эти двое были его первым источником сведений и первой угрозой одновременно. Женщина слишком привязана, суетлива, и слишком охотно растворяется в собственных чувствах. Таких успокаивать проще всего: достаточно дать им то, чего они жаждут сильнее разума, — надежду. Иллюзию возвращения дочери. Немного покорности, чуть больше усталости во взгляде, несколько правильных слов — и она сама принесёт всё, что ему нужно, уверенная, будто помогает.

С братом всё сложнее.

Саша казался мягким лишь на первый взгляд. В нём не чувствовалось ни воли воина, ни той опасной жёсткости, к которой Итой привык при дворе и на поле боя. Но имелось иное — внимательность. Такие не бросаются вперёд с открытыми клыками. Они смотрят. Сопоставляют. Запоминают. А потому нередко опаснее тех, кто привык шуметь и угрожать в лицо.

Он уже это заметил.

Саша смотрел не просто как брат. Он пытался понять.

Значит, действовать придётся тоньше.

Не отталкивать слишком резко. Не позволять презрению слишком явно проступать сквозь маску. Не ломать образ Даши больше, чем это можно списать на травму, страх и провалы памяти. Давать ровно столько тепла, сколько требуется, чтобы усыпить настороженность. Пусть сами объясняют его холодность последствиями аварии. Пусть сами ищут оправдания. Так даже удобнее.

Пусть думают, что он сломан. Таких жалеют, а тех, кого жалеют, редко считают опасными.

Второе — их технологии.

Телефон.

Маленький артефакт, внутри которого, судя по всему, заключена целая часть этого мира. Связь. Сообщения. Образы. Возможно — знания. Возможно — даже память самой Даши. Если научиться пользоваться им свободно, можно узнать куда больше, чем через расспросы. Значит, придётся попросить помощи. Позже. Так, чтобы это выглядело естественно.

Третье — магия.

При одной только этой мысли Итой медленно сел на кровати, не обращая внимания на тупую тяжесть в теле.

Пока он не чувствовал здесь знакомых потоков, или следов древних чар. Не известно присутствуют ли здесь иные расы. На первый взгляд тут только люди и их тесный, шумный, ограниченный мир. Но поверить, что магия исчезла бесследно, он не мог. В мирах такого не бывает. Сила может исказиться и скрыться под толщей времени, страха или невежества. Но исчезнуть совсем — нет.

Значит, искать нужно там, где слабые прячут непонятое. В легендах, суевериях, слухах или рассказах о чудесах, которых, по мнению разумных, «не существует».

Даже в Элтаэ многие превращали магию в мистику просто потому, что не были способны понять её природу. Здесь, вероятно, происходило то же самое. Если сила когда-либо касалась этого мира, она непременно оставила после себя след — пусть и искажённый.

И, наконец, главное.

Она. Женщина из видения. Голубые глаза. Кровь на губах. Шёпот, который перевернул в нём всё.

— Люблю…

Это слово до сих пор отзывалось внутри чем-то болезненным, почти враждебным и вместе с тем неотвратимым. Всю жизнь он считал подобные чувства слабостью. Презирал тех, кто позволял сердцу лезть туда, где должен править разум. Считал это роскошью глупцов, слишком жалких, чтобы подчинить себя собственной воле.

А теперь сам оказался привязан к одному-единственному образу так крепко, словно в нём сосредоточилась вся ось его новой судьбы. Это бесило, и раздражало до ярости. Но не оставляло выбора.

— Ты здесь, — тихо произнёс он в пустоту. — И я найду тебя.

Пальцы сами собой сжались в кулак.

Стук в дверь заставил его мгновенно сменить выражение лица.

Когда мать вошла в палату с подносом, Итой уже сидел прямо — внешне спокойный, чуть утомлённый, с тем самым выражением лица, которое люди охотно принимали за последствия пережитого. Взгляд он опустил вовремя, скрыв холодную собранность.

— Дашенька, я принесла твой любимый завтрак. Омлет с зеленью, тосты с джемом… тебе нужно набираться сил.

Запах еды ударил в нос резко, непривычный, но Итой лишь слабо кивнул и взял вилку.

— Спасибо, мама.

Женщина улыбнулась с такой надеждой, что на миг стала почти жалкой в своей уязвимости.

— Ты выглядишь лучше, милая. Я так переживала… Ты была в коме четырее года. Доктора не знали, очнёшься ли ты вообще.

Кома. Значит, тело пролежало неподвижно четыре года. Полезная деталь.

— Мне уже лучше, — ответил он спокойно, делая вид, будто сосредоточен на еде.

— Как я могу не беспокоиться? — голос женщины дрогнул. — Ты наша радость, Даша. А теперь смотришь так… будто не на нас. Будто тебя и нет рядом.

Итой внутренне напрягся, но внешне лишь медленно поднял взгляд. Подозрение ещё не обрело форму, но уже дышало совсем близко.

— Я не всё помню, мама, — тихо произнёс он, позволив голосу чуть дрогнуть. — Всё кажется каким-то… чужим. Мне просто нужно время.

Женщина тут же смягчилась. Потянулась к нему и накрыла его руку своей. Он ощутил тепло, мягкость и это липкое человеческое участие. Пришлось приложить усилие, чтобы не отдёрнуть руку сразу.

— Конечно, милая. Конечно. Мы подождём, сколько нужно. Главное — говори с нами. Не замыкайся в себе.

«Да, будете», — подумал он. — «И сами принесёте мне всё, что нужно».

Чуть позже пришёл Саша, сел у окна. Достаточно близко, и не слишком далеко. Будто нарочно показывал: не давлю, но наблюдаю. Умно.

— Как ты сегодня? — спросил он.

— Лучше, — ответил Итой.

Саша кивнул, но взгляда не отвёл.

— Это хорошо. Только… ты всё равно говоришь как-то иначе.

Итой медленно поднял глаза. Саша выдержал его взгляд, хотя на миг в лице мужчины мелькнуло напряжение.

— Будто мы тебе чужие, — продолжил он. — Я понимаю, авария, стресс и всё такое. Но ты раньше даже когда злилась, всё равно была… другой.

«Опасный», — холодно отметил Итой. — « Своей наблюдательностью.»

— Прости, — сказал он, опуская взгляд. — Мне самой страшно. Иногда кажется, будто всё это происходит не со мной.

Хорошая ложь почти всегда содержит примесь правды. Саша, кажется, поверил. Или захотел поверить.

— Врач сегодня тебя ещё раз посмотрит, — наконец сказал он. — И, Даш… если что-то вспомнишь об аварии, лучше сказать сразу.

Прохорова он не упомянул. Но Итой и без того помнил, как тело отозвалось на это имя. Чужой страх, спрятанный где-то глубоко под кожей. Это раздражало сильнее, чем ему хотелось признавать.

Врач пришёл ближе к полудню.

Высокий мужчина с аккуратной бородкой, ровным голосом и спокойным взглядом. Он смотрел на Итоя не так, как семья. Без привязанности и лишних эмоций. А с оценкой и привычкой замечать отклонения. Это было неприятно.

— Ну что ж, Даша, — начал он, просматривая данные на планшете, — анализы хорошие. Восстановление идёт удивительно быстро. Для такой серьёзной аварии — даже слишком быстро.

Итой коротко кивнул.

— Через пару недель сможешь вернуться к обычной жизни. Но пока никаких перегрузок, никакого стресса и больше отдыха. Память не подводит?

Итой выдержал паузу ровно настолько, чтобы не показать, что он что-то скрывает.

— Подводит. Не всё вспоминается сразу. Лица… мелочи… какие-то слова. Всё будто стоит не на своих местах.

Врач посмотрел внимательнее.

— После такой травмы это возможно, — спокойно ответил он. — Но если чувство отчуждения усилится, если начнутся перепады настроения, бессонница, тревога или резкие изменения в поведении — сразу обращайся.

Сказано было это нарочито нейтрально. Итой уловил, это по тому как Саша, стоявший у двери, едва заметно напрягся. Значит, тему уже обсуждали. Без него.

— Разумеется, — ровно ответил Итой.

Врач протянул лист с рекомендациями, но у двери всё же остановился и добавил:

— Через несколько дней я бы хотел ещё раз проверить память и когнитивные реакции. На всякий случай.

Когда дверь закрылась, лицо Итоя осталось неподвижным. Только внутри всё неприятно сжалось. Значит, он где-то промахнулся. Или, что вероятнее, людишки оказались не так слепы, как ему бы хотелось. Нелегко притворяться женщиной, не имея ни малейшего желания ею быть.

ГЛАВА 5. КОГДА ТЫ ГОСТЬ

Когда Итоя наконец выписали, он не почувствовал ни облегчения, ни той радости, которой, очевидно, ожидали от него окружающие. Покидая больницу, он впервые в полной мере ощутил, насколько глубоко оказался в чужом мире.

Едва переступив порог здания, он невольно остановился.

Свет резанул по глазам. Воздух снаружи был совершенно иным: здесь не пахло лекарствами и стерильностью. Вместо этого в нём смешивались пыль, выхлопы, сырость нагретого асфальта и множество других запахов.

Итой медленно прищурился, привыкая к свету. Высокие здания уходили вверх прямыми безликими громадами. Ни следа той красоты, к которой привык его взгляд.

Какой ограниченный мир.

— Даш? — осторожно позвал Саша, подходя ближе. — Всё в порядке?

Итой заставил себя отвернуться от потока машин и прикрыл глаза ладонью, изображая усталость.

— Свет слишком яркий, — произнёс он. — После больницы всё кажется… навязчивым.

Ответ удовлетворил Сашу лишь отчасти. Он кивнул, но сомнение с лица не исчезло. Расспрашивать не стал, хотя продолжал следить за ним.

— Пойдём, — мягко сказал он. — Машина рядом.

Машина.

Ещё одно слово нового мира, за которым скрывалась сущность, пока остававшаяся для него не до конца понятной.

Итой пошёл следом, стараясь двигаться осторожнее. Машина стояла у тротуара — блестящая, тёмная, с гладкими изгибами, больше напоминавшими металлического жука, чем достойное средство передвижения. Итой не видел ни впряжённых существ, ни начертанных рун. И всё же эта земля каким-то образом заставляла свои бездушные повозки двигаться.

Саша открыл дверцу и выжидающе посмотрел на него. Итой на миг задержался.

— Даш? — уже тише спросил Саша. — Ты чего?

— Ничего, — ровно ответил Итой и сел внутрь, внимательно повторив движения «брата».

Салон встретил его замкнутым пространством и запахом ткани, пластика и резкого химического вещества. Перед ним находилась панель с множеством непонятных знаков и приборов, руль, зеркала и стекло, отделявшее их от внешнего мира.

— Что заставляет её двигаться? — спросил он, с интересом разглядывая панель.

Саша повернул голову и несколько секунд смотрел на него.

— Машину? — уточнил он.

— М-м, — безразлично отозвался Итой, словно вопрос не имел особого значения.

— Двигатель. Бензин. Ты же знаешь, — ответил Саша, но в голосе уже слышалось напряжение. — Даш, ты меня начинаешь пугать.

Итой лениво повернул к нему голову.

— Какая чувствительная натура, — произнёс он почти ровно, а затем, словно спохватившись, смягчил тон: — У меня в голове до сих пор каша. Иногда хочется переспросить даже очевидное. Смирись.

Саша завёл машину и ещё раз взглянул на него. Плохо. Для первых дней промахов становилось слишком много. Итой отвернулся к окну.

«Пугать?» Если бы ты знал, насколько ничтожно то, что тебе позволено сейчас понимать.

— После аварии у меня всё как в тумане, — тихо произнёс он. — Иногда приходится переспросить даже очевидное.

Ложь сработала удачно. Простая, правдоподобная и достаточно жалкая, чтобы смертный сам ухватился за неё как за удобное объяснение.

Саша шумно выдохнул и завёл машину. Та отозвалась низким урчанием, почти звериным, но лишённым всякой жизни. Итой чуть прищурился. Когда машина тронулась, он перевёл взгляд на окно.

Город потянулся мимо серыми улицами, перекрёстками, стеклянными витринами, рекламными щитами и потоками людей. Всё вокруг жило в одном лихорадочном ритме, и каждый встречный, казалось, спешил куда-то, опасаясь опоздать.

Как странно. Мир, лишённый магии, заставил своих обитателей ещё сильнее замкнуться в себе. Итой рассматривал прохожих, их одежду, движения, жесты и лица. Ни одной иной расы. Ни намёка на драконов, змайсов, гоблинов или эльфов. Только люди и их бесконечное однообразие.

Неужели магия действительно ушла отсюда вместе с многообразием жизни? Или спряталась так глубоко, что даже он пока не способен её уловить? Мысль неприятно кольнула.

Саша, не отрывая взгляда от дороги, вдруг усмехнулся:

— Ты так смотришь в окно, будто видишь всё это впервые.

Итой чуть повернул голову. Фраза прозвучала легко, почти шутливо. Почти. Под ней чувствовалась проверка.

— Просто много всего сразу, — спокойно ответил он. — После больницы всё воспринимается острее.

— Да, — отозвался Саша. — Но это наш мир. И он не такой плохой, если к нему привыкнуть.

Итой едва заметно усмехнулся. «Наш». Как быстро люди присваивают себе то, что лишь ненадолго переживают.

Красивым этот мир он точно не назвал бы. Полезным — возможно. Эффективным — местами. Но красивым? Нет. Для этого в нём было мало величия и силы.

Дорога заняла не так много времени, но Итою хватило и этого, чтобы ощутить истинный масштаб своего положения.

Когда машина остановилась у дома, Итой впервые испытал не раздражение, а настороженность. Дом был двухэтажным, светлым, с небольшим участком земли перед входом. Сам по себе он выглядел вполне обыкновенным для этого мира, и именно это вызывало напряжение. Здесь, в отличие от больницы, всё было личным, пропитанным присутствием Даши.

Здесь ему предстояло не просто находиться — здесь придётся жить её жизнью.

Саша вышел первым, обошёл машину и открыл ему дверцу.

— Добро пожаловать домой, — сказал он.

В этих простых словах было столько осторожной надежды, что Итою на миг захотелось рассмеяться.

Домой. Какое нелепое слово.

Он вышел из машины и поднял взгляд на окна.

Стоило переступить порог, как на него обрушился новый поток ощущений. Запах выпечки, тёплый воздух, ткань, дерево, привычные бытовые мелочи, фотографии на стенах, мягкий свет ламп, вязаные покрывала, обувь у двери, баночки, рамки, сувениры. Всё вокруг говорило о привычной жизни, накопленной годами. Дом был не просто местом — в нём отпечаталась чужая жизнь.

— Дашенька! — мать тут же появилась в прихожей и всплеснула руками. — Ну вот, наконец-то дома…

Она шагнула к нему, собираясь обнять, но почти сразу остановилась и вместо этого осторожно коснулась его плеча.

— Пойдём, я всё приготовила, — сказала она с дрогнувшей улыбкой.

«Разумно», — отметил Итой.

Значит, после больницы она тоже стала осторожнее. Теперь боялась не только потерять дочь, но и оттолкнуть её. Полезное изменение.

На столе уже стоял ужин: суп, хлеб, второе, салат, чай и сладости. Очевидная попытка вернуть привычный порядок, будто одним ужином можно было склеить то, что уже дало трещину.

Итой сел, стараясь не выдать неприязни. Пока мать суетилась, а Саша устроился напротив, он изучал кухню, расположение предметов, семейные привычки и выражения их лиц.

Они оба наблюдали. Мать — с тревогой и надеждой. Саша — настороженно. Опасность исходила именно от него.

— Ешь, пока не остыло, — мягко сказала мать, ставя перед ним тарелку. — Я приготовила твой любимый суп.

Любимый. Опять это слово. Казалось, вся жизнь Даши состояла из привычек, которые теперь могли обернуться для него ловушкой.

Он взял ложку, затем вилку — и в этот момент допустил ошибку. Небольшую, почти незаметную, но достаточную. Вилку он держал не так, как женщина, пользовавшаяся ею с детства. Движение получилось чужим: существо впервые столкнулось с незнакомым инструментом и решило подчинить его одной силой воли.

— Дашенька… — осторожно позвала мать. — Ты что?

Итой поднял на неё взгляд.

— Что?

— Ты… странно держишь вилку, — растерянно сказала женщина. — Словно не помнишь, как.

На мгновение разговор оборвался. Саша не вмешался, лишь продолжал наблюдать. Итой мысленно выругался, но внешне спокойно опустил взгляд на руку, будто только теперь обратил внимание на то, как держит прибор.

— Возможно, — тихо ответил он. — После больницы многое ощущается чужим.

Слово было выбрано намеренно. Мать сразу смягчилась, Саша — нет. Он отвёл взгляд, но Итой успел заметить главное: этот момент мужчина запомнил. Пришлось изменить хватку и продолжить есть осторожнее.

Суп оказался терпимым, хотя и слишком плотным. Здешняя пища вообще казалась ему тяжёлой: она не ласкала вкус, а наваливалась на него. Даже простой бульон оставлял после себя ощущение, от которого эльфийская натура невольно протестовала.

Но он ел. Отказ от еды вызвал бы лишние вопросы.

После первого блюда мать поставила перед ним десерт. Нечто дрожащее, сладкое, покрытое липким карамельным слоем. Один его вид уже вызывал у Итоя недоверие.

— Твой любимый пудинг, — улыбнулась женщина. — Помнишь, как ты всегда просила добавки?

Ещё один крючок чужой личности. Итой осторожно взял ложку, почти как оружие, и попробовал. Сладость резко ударила по рецепторам. Вкус оказался вязким, приторным, до неприличия насыщенным.

Ему пришлось приложить усилие, чтобы не скривиться.

— Очень вкусно, — солгал он.

Мать сразу просияла. Саша, напротив, чуть нахмурился.

— Странно, — заметил он. — Ты раньше ела его так, будто это лучшее, что существует в мире.

Итой спокойно встретил его взгляд.

— Возможно, после аварии вкус изменился, — ответил он, позволив голосу звучать чуть более устало, чем обычно. — Такое ведь бывает?

Мать поспешно закивала.

— Да-да, конечно. Бывает. Доктор же говорил, что после травмы многое может измениться.

Хорошо. Пусть сама ищет объяснения и латки для его маски.

После ужина мать принялась убирать со стола, а Саша, будто между делом, предложил:

— Пройдёмся немного? Тебе полезно подышать воздухом.

Итой хотел отказаться. Он устал. Даже не телом — необходимостью следить за каждым словом, движением и взглядом. Но отказ тоже мог вызвать вопросы.

— Хорошо, — коротко ответил он.

Они вышли во двор.

Ночь уже вступала в свои права. Воздух стал прохладнее и мягче. В темноте этот мир выглядел немного менее отвратительно. Суета отступила, звуки приглушились, и хотя небо всё ещё казалось ему блеклым и бедным по сравнению с привычным небом Элтаэ, ночной покой хотя бы напоминал порядок.

Саша сунул руки в карманы куртки и повёл его к дереву в углу двора.

— Видишь? — сказал он, показывая наверх. — Кормушка всё ещё висит. Ты тогда так с ней возилась, будто строила дворец для птиц.

Кормушка. Ещё один осколок чужой жизни.

Итой поднял взгляд. На ветке действительно висела простая деревянная конструкция, выкрашенная вручную. Ничего особенного, но по голосу Саши было ясно: для Даши она имела значение.

— Хорошо, что она всё ещё здесь, — ровно ответил он.

Саша посмотрел на него искоса.

— Ты совсем ничего не помнишь, да?

Опять проверка.

— Обрывками, — сказал Итой. — Скорее ощущения, чем конкретные воспоминания.

Саша кивнул, но убеждённее не стал. Несколько секунд они шли молча. Потом он всё же заговорил:

— Знаешь, после аварий люди меняются. Я понимаю. Правда. И если ты чего-то не помнишь, это тоже можно понять.

Итой насторожился. Так обычно говорят перед тем, как перейти к главному.

— Но? — тихо спросил он.

Саша остановился и повернулся к нему. Во дворе было темно, но света из окна хватало, чтобы разглядеть его глаза. В них смешались боль, растерянность и нарастающий страх.

— Но иногда, — так же тихо произнёс он, — когда ты смотришь на меня… мне кажется, что ты вообще не моя сестра.

ГЛАВА 6 ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ...

Мир не дрогнул, но что-то внутри Итоя на миг застыло ледяным шипом. Неприятно. Случилось раньше, чем он рассчитывал. Саша не был глупцом и видел слишком много. Итой медленно перевёл на него взгляд.

В такие мгновения особенно важно не торопиться. Не спорить и не защищаться слишком резко.

— Возможно, мне и самой иногда так кажется, — произнёс он после короткой паузы.

Это был рискованный ответ. Но правда, смешанная с ложью, почти всегда звучит убедительнее всего. Саша едва заметно вздрогнул. Он явно ожидал чего угодно — обиды, раздражения, оправданий, — но не этого.

— Я не это имел в виду, — быстро сказал он.

— Знаю, — ровно ответил Итой. — Но я действительно чувствую себя странно. Будто всё вокруг знакомо… и одновременно нет. Мне нелегко, Саша.

Мужчина смотрел на него ещё несколько долгих секунд. Потом медленно отвернул голову.

— Ладно, — сказал он. — Прости. Я не должен был так говорить.

Должен был и очень правильно сделал. Теперь Итой знал наверняка: времени на ошибки больше нет. На обратном пути к дому он почти не слушал, что говорил Саша. Всё внимание было направлено внутрь.

Он прокололся уже дважды. На вилке и взгляде, а значит, дальше будет только сложнее. Дом, семья, привычки Даши, её вкусы, прошлое и отношения — всё это было не фоном, а сетью, через которую пройти бесследно будет той еще задачей.

И самое неприятное заключалось в другом. Тело Даши не было пустым, порой оно отзывалось, на слова, имена или же страх. Значит, внутри этой плоти ещё оставались следы прежней хозяйки. И если он не научится управлять этим, однажды тело выдаст его раньше, чем он успеет открыть рот.

Когда он поднялся в свою комнату — комнату Даши — и закрыл за собой дверь, то не сразу подошёл к кровати. Некоторое время просто стоял среди чужих вещей, обводя взглядом полки, стол, книги, одежду, фотографии, мелочи, в которых жила прежняя хозяйка.

Ему предстояло не просто выжить здесь, завоевать право быть в этом теле хозяином. И где-то в глубине, под раздражением, холодом и привычным презрением, шевельнулось чувство куда более неприятное. Неуверенность, совсем слабая, почти неощутимая.

Итой медленно подошёл к зеркалу и остановился напротив отражения. На него снова смотрело чужое лицо. Светлые волосы. Тонкие черты. Женская мягкость, которой он всё ещё не желал признавать.

Он долго смотрел на себя. Потом тихо, почти беззвучно произнёс:

— Я всё равно сломаю этот мир под себя.

Но впервые за всё время слова прозвучали не как уверенность. А как обещание, которое ещё только предстояло сдержать.

ВИКА

После долгого перелёта я была готова признать несколько вещей.

Первое: самолёты — это, конечно, чудо человеческой инженерии, но спать в них нормально могут только люди без позвоночника, младенцы и, возможно, Сеичи.

Второе: мой прекрасный план выглядеть свежей, собранной и загадочно-стильной умер где-то между пересадкой и попыткой найти нормальный кофе.

Третье: Сеичи всё равно выглядел так, будто не летел через половину мира, а просто вышел из красивой рекламы дорогих часов.

Ненавижу таких людей. Особенно когда люблю.

— Не смотри на меня так, — буркнула я, таща за собой чемодан.

— Как?

— Будто я сейчас сама должна понять, что мне надо поспать, поесть и перестать ненавидеть человечество.

— Ты уже поняла. — он не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое и от этого, как назло, раздражаться стало сложнее.

— Вот именно. — фыркнула для проформы — Не мешай мне красиво отрицать очевидное.

Аэропорт встретил нас привычным хаосом. Люди с чемоданами, таблички, голоса, объявления, запах кофе, духов, усталости и чужих маршрутов. Всё это было до странного обычным. Я на мгновение даже почти убедила себя: ну вот, прилетели, сейчас нас встретят, поедем, обнимемся, поплачем, порадуемся, посмотрим на Дашу, и всё окажется обычным человеческим чудом.

Почти. Потому что рядом шёл Сеичи и выглядел так, будто прислушивался к чему-то, чего остальные не слышали.

— Ну? — не выдержала я, когда мы вышли в зал встречающих. — У тебя опять лицо древнего предзнаменования.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Обычное лицо у тебя, когда ты делаешь вид, что не съел мой последний йогурт.

— Я не ел твой последний йогурт.

— Ага. Он сам просветлел и покинул холодильник.

— Возможно.

— Сеичи.

— Я смотрю.

— Я вижу, что ты смотришь. Я спрашиваю, что ты видишь?

Он чуть замедлил шаг.

— Пока ничего определённого.

Вот как человек должен реагировать на такую фразу? Правильно. Никак. Потому что если начать реагировать на каждую его загадочную недосказанность, можно быстро уехать крышей в закат.

Я уже открыла рот, чтобы сказать ему что-нибудь очень умное, но в этот момент услышала своё имя.

— Вика!

Я повернулась. У выхода стоял высокий мужчина с табличкой, которую явно держал только потому, что мама настояла. На табличке крупно, почти торжественно было написано: ВИКТОРИЯ.

Ну спасибо, мам. А то я без официального объявления в аэропорту себя не узнаю.

Мужчина махнул рукой и быстро пошёл к нам. Я узнала его не сразу. Последний раз видела Сашу много лет назад — ещё до всей этой истории с Дашей, до аварии, комы, и моего личного путешествия туда, где нормальные люди не оказываются. В памяти он оставался каким-то более молодым, шумным и простым.

Сейчас передо мной был уставший, но светящийся человек. Вот именно светящийся. Так выглядят те, кому вернули надежду, и они ещё не успели понять, куда теперь с ней идти.

— Вика, здравствуй! — он обнял меня быстро, чуть неловко, будто не был уверен, можно ли, и тут же отступил. — Спасибо, что прилетела. Правда. Мама твоя сказала, ты почти сразу согласилась.

Я мысленно кашлянула. Почти сразу, ага. Если не считать пяти стадий внутреннего торга, трагедии по Каннаму и одной маленькой битвы с совестью.

— Да ну что ты, — сказала я вслух, изображая человека благородного и бескорыстного. — Конечно, прилетела. Как Даша?

При имени сестры лицо Саши изменилось, стало мягче и... сторожнее? Радость никуда не ушла, но под ней проступило что-то более сложное.

— Лучше, — сказал он. — Намного лучше, чем мы вообще могли надеяться. Врачи до сих пор не понимают, как так получилось. Говорят, восстановление идёт… ну, слишком быстро.

Я невольно скосила взгляд на Сеичи. Он молчал. Конечно.

Очень полезный мужчина. Особенно когда хочется, чтобы кто-то сказал: «Да, Вика, это подозрительно» или «Нет, Вика, ты накручиваешь себя». Но нет. Сеичи предпочитал режим красивой статуи с функцией надвигающейся беды.

— А она знает, что я приезжаю? — спросила я, возвращая внимание к Саше.

Тот вдруг улыбнулся. Почти мальчишески.

— Нет. Мы решили сделать сюрприз.

Я моргнула.

— Сюрприз?

— Ну да. Мама сказала, Даша раньше всегда радовалась тебе. Ты же у нас почти семейная легенда после тех ваших летних каникул.

Я медленно повернула голову к Сеичи. Он посмотрел на меня, я на него, очень выразительно. Потому что, простите, но если человек очнулся после четырёх лет комы, ведёт себя «как будто другая», не узнаёт близких с первого раза, а мы такие: сюрприииз, вот тебе ещё одна фигура из прошлого, вспоминай давай бодрее — это как минимум смело. Как максимум — глупо.

— Саш, — осторожно сказала я, — а вы уверены, что сюрприз — хорошая идея?

Он слегка смутился.

— Мы думали… ну, ей будет приятно. Может, поможет что-то вспомнить. Она многое узнаёт обрывками. Иногда реагирует на вещи, на имена. Иногда нет. Врачи говорят, память может возвращаться странно.

— Странно — это сейчас ключевое слово, да? — пробормотала я.

— Что?

— Ничего. Это я после перелёта становлюсь философом.

Саша нервно усмехнулся, потом будто только сейчас вспомнил о Сеичи и перевёл взгляд на него.

— Простите, я совсем… Вы, наверное, Сеичи?

— Да, — спокойно ответил тот.

Они пожали руки и вот тут я увидела, как Саша на долю секунды замер, рукопожатие длилось на миг дольше обычного. Лицо у него осталось вежливым, но взгляд стал растерянным, будто он неожиданно почувствовал что-то, чему не мог найти объяснения.

Сеичи же смотрел на него спокойно.

— Приятно познакомиться, — сказал Саша, отпуская его руку. — Спасибо, что прилетели вместе с Викой.

— Она не должна была ехать одна.

Саша почему-то кивнул так, будто услышал не заботливую фразу парня, а приказ старшего по званию. Я прикусила губу, чтобы не фыркнуть. Вот он, мой Сеичи. Человек, который умудряется даже в аэропорту создавать вокруг себя атмосферу древнего клана, тайного ордена и лёгкой угрозы для всех, кто неудачно моргнул.

— Машина недалеко, — сказал Саша, подхватывая мой чемодан. — По дороге всё расскажу. Мама дома, Даша тоже. Мы решили пока её не перегружать больницами и чужими людьми, пусть привыкает.

— А я у нас кто? — уточнила я. — Не чужой человек или перегрузка?

— Ты — приятный сюрприз, — с надеждой сказал он.

Я вздохнула. Ну вот как с такими спорить? Такой добрый, радостный и уверенный, что если чудо уже произошло, то дальше всё обязательно наладится. А у меня за спиной шёл Сеичи. И молчал.

Ненавижу, когда он молчит так выразительно.

Мы вышли из здания аэропорта. Холодный воздух тут же полез под куртку, напоминая, что я вообще-то вылетала из Сеула, где моя жизнь была понятной, тёплой, почти красивой и определённо не требовала срочного участия в чужих чудесах.

Я поёжилась. Сеичи тут же, не спрашивая, поправил на мне шарф.

— Я сама могу, — машинально буркнула я.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты не сделала.

Саша, кажется, попытался спрятать улыбку. Я бросила на него взгляд.

— Даже не начинай. У меня перелёт, стресс и моральное право быть вредной.

— Да я ничего, — быстро сказал он. — Просто… Даша раньше тоже так говорила.

Я замерла едва заметно.

— Как?

— Ну… когда о ней заботились. Вечно: «я сама», «не надо», «я справлюсь». А потом всё равно забывала шарф или ключи.

Что-то кольнуло внутри. Не сильно. Просто странно. Я почему-то подумала, что Даша мне уже начинает нравиться. Заочно. Очень неудобно. Сеичи посмотрел куда-то в сторону дороги.

— Нам лучше не задерживаться, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Пока не знаю.

Отлично. Просто прекрасно. Вот именно таких ответов мне и не хватало после двенадцати часов дороги. Саша, конечно, не понял скрытого смысла. Или сделал вид, что не понял. Кивнул и повёл нас к парковке.

— Даша будет рада, — сказал он уже тише. — Я очень на это надеюсь.

Я посмотрела на него и впервые по-настоящему увидела, насколько он устал. Радость радостью, но четыре года ожидания не проходят просто так. Они оставляют в человеке что-то такое, что не исчезает даже после чуда.

— Будет как будет, — сказала я мягче, чем собиралась. — Не дави на неё слишком сильно. Даже хорошими сюрпризами можно пришибить, если размахнуться от души.

Саша усмехнулся.

— Постараюсь.

Я хотела добавить что-нибудь ещё, но Сеичи вдруг чуть заметно коснулся моей спины. Почти невесомо. Для чужого взгляда — просто жест поддержки.

Для меня — знак. Он что-то почувствовал. Я не стала спрашивать при Саше. Только крепче взялась за ручку сумки и пошла к машине.

Ну что ж, Вика. Добро пожаловать в очередную историю, в которую ты вообще-то не собиралась ввязываться.

Хотя кого я обманываю? Со мной иначе и не бывает.

ГЛАВА 7 ДОМ НЕ ВЫДЕРЖАЛ ТРОИХ

Когда внизу хлопнула входная дверь, Итой даже не сразу поднял голову. За последние часы он уже успел возненавидеть этот дом почти так же сильно, как больничную палату. Здесь всё было пропитано чужой жизнью. Не просто бытом — памятью.

Вещи стояли не абы как, а на своих местах. Кружки, книги, фотографии, ваза у окна, плед на диване, запах кофе, выпечки и человеческого тепла. Всё это складывалось в цельную, устойчивую систему, в которую его пытались втиснуть, как лишнюю деталь.

Возмутительно.

Он стоял у окна в гостиной, делая вид, что рассматривает улицу. На деле же слушал. За те дни, что он провёл в этом теле, слух успел обостриться не хуже инстинкта. Чужая жизнь требовала слишком много внимания. И если в начале его раздражала одна только слабость тела, то теперь к ней прибавилось другое — плотность чужих связей. Люди здесь были нелепо привязаны друг к другу. Звали. Ждали. Вглядывались. Запоминали интонации, жесты, вкусы. Это мешало.

Особенно брат. Саша был неопасен в привычном понимании, но он наблюдал. А наблюдательные смертные иногда доставляют больше неудобств, чем открытые враги.

В коридоре послышались голоса. Один — мужской, знакомый. Саша. Второй — женский. Итой нахмурился. Гостья? Не вовремя.

Он уже собирался отступить вглубь комнаты, чтобы в очередной раз изображать потерянную и раздражённую Дашу, когда голос ударил по памяти так, будто кто-то резко сорвал покров с давно застывшей поверхности.

— Саш, ты серьёзно? Вы решили сделать сюрприз человеку после четырёх лет комы? У вас вообще инстинкт самосохранения в семье передаётся через поколение или выборочно?

Итой замер. На одно долгое, вязкое мгновение ему показалось, что он всё ещё находится во власти какого-то дурного наваждения. Что Аллимуа опять издевается, подсовывая ему образы из тех линий судьбы, которые давно иссякли.

Но нет. Он узнал этот голос сразу. Виктория. Человечка, которую он однажды вплёл в свои расчёты так же хладнокровно, как вплетал в них всех остальных.

Та самая, чья смерть на Элтаэ должна была стать частью большой, необходимой цепи, и которую в итоге унёс из-под носа у самой смерти белый змайс. Невозможно. Итой медленно обернулся.

Сначала он увидел её.

Лицо не изменилось. Время, мир, одежда, осанка — всё это могло стать иным, но черты остались теми же. И слишком… настоящее для существа, которое он когда-то внутренне уже списал в категорию принесённых жертв.

На долю секунды сознание дало сбой. Потом взгляд скользнул правее. И вот тогда мир действительно качнулся.

Рядом с ней стоял глава рода сша Сфашей. В человеческом облике. С тем же лицом, посадкой головы. И с тем же почти невыносимым спокойствием, под которым всегда скрывалось нечто куда более опасное, чем позволяла увидеть поверхность. И всё же это был он, а не тень или жалкий отпечаток души.

Целитель был здесь, на Земле. Живой. И сильный.

Итой понял это сразу, по тому как изменился воздух в комнате и как пространство вокруг целителя вдруг стало казаться теснее. Всё внутри самого Итоя мгновенно насторожилось, словно встретило не просто старого знакомого, а хищника, способного разорвать глотку быстрее, чем ты успеешь выдохнуть.

Надежда поднялась в нём так же резко, как несколько мгновений назад поднялось неверие. Если целитель здесь и не растерял силу. И этот мир всё же способен удерживать подобную сущность и не рассыпаться в прах…

Значит, Земля не так пуста, как казалось. Итой ощутил, как уголок губ сам собой дёрнулся в почти невидимой усмешке. Любопытно. Очень любопытно.

Потрясённым, впрочем, он себе показаться не позволил. Лишь медленно выпрямился. Саша, до этого ещё что-то говоривший, запнулся на полуслове и растерянно посмотрел то на «сестру», то на Вику, то на стоящего рядом с ней мужчину.

Вика тоже уже увидела его. А вот целитель отреагировал иначе. Просто в какой-то момент Итой увидел, как вся его человеческая маска — спокойная, ровная, почти безупречная — стала чем-то натянутым поверх настоящего существа.

Глаза чуть сузились, черты застыли и в следующее мгновение Итой понял: белый змайс узнал его. Как и подобает тому, кто умеет работать с тем, что обычные существа даже не в состоянии ощутить, по душе.

— Вика? — осторожно позвал Саша, явно почувствовав, как резко изменилось напряжение в комнате. — Даша? Всё нормально?

— Нет, — тихо ответил Сеичи, не сводя глаз с Итоя. — Сссовсем нет.

Вика резко повернула голову к нему.

— Что это значит?

Но он уже сделал шаг вперёд. Один. Медленный. Почти ленивый. И от этого шаг показался опаснее любого броска.

— Выйди, — произнёс Сеичи, глядя на Итоя. — Немедленно.

Саша нахмурился.

— Простите, я не очень понимаю, что…

— Не ты, — всё так же спокойно произнёс Сеичи. — Он.

Тишина стала плотной. Саша все ещё пытался понять, кто такой он. Ведь помимо него и избранника Вики, в комнате мужчин не было. Итой выдержал короткую паузу. Ровно настолько, чтобы слова противника успели впитаться в воздух, в лица, в сознание людей.

Затем медленно поднял подбородок и позволил себе усмешку.

— Надо же, — протянул он голосом Даши, от которого теперь сквозило чем-то ледяным и совершенно неженским. — Ты всё-таки не окончательно растерял остатки полезных способностей... Главааа....

Саша побледнел. Вика моргнула, будто услышала не просто неуместную грубость, а что-то такое, чего не могло быть в принципе.

Целитель же не дрогнул, только произнёс тише:

— Итой.

Вика резко вдохнула. Имя ударило по комнате почти так же ощутимо, как до этого её голос — по памяти эльфа. Тот самый вездесущий и вредный эльф?

— Что?.. — выдохнула она и перевела взгляд на Дашу, затем снова на возлюбленного — Нет. Подожди. Ты сейчас о чём вообще?

Итой посмотрел прямо на неё. Вот теперь в глазах Виктории проступило не просто замешательство. Он все ещё сомневалась, была неуверенная, но на поверхность уже проступала давно забытая злость.

Он видел, как в ней одна за другой вспыхивают ассоциации. Вика сравнивала то что видела сейчас с тем, что всплывало в памяти специально позабытое. Высокомерие. И тот самый яд, который когда-то сочился из него с такой естественностью, словно был частью крови.

— О не-ет… — это невозможно...откуда он здесь появился.

Итой склонил голову набок.

— Какая трогательная проницательность, — произнёс он. — Твой вкус к неприятным открытиям, вижу, не изменился.

Вот теперь она действительно поверила. Это было видно по тому, как лицо Виктории сначала вытянулось от шока, а потом исказилось чем-то между неверием и отвращением.

— Это… это не может быть, — выдохнула она. — Ты же…

— Что? — мягко осведомился Итой. — Должен был остаться по ту сторону? Исчезнуть? Рассыпаться в прах от стыда? Увы. Мир, как видишь, иногда бывает к удивительным существам чрезмерно терпим.

Саша сделал шаг вперёд, заслоняя собой то ли Дашу то ли Вику. Сестра вела себя странно, но она все же была его сестрой.

Жест был почти смешным.

— Так, стоп, — резко сказал он. —Я не знаю что сейчас происходит.. Так что давайте без…

— Без чего? — лениво перебил Итой. — Без правды? Или неудобных воспоминаний? Без тех вещей, о которых вы, смертные, предпочитаете догадываться вполголоса?

— Замолчи, — произнёс Сеичи.

И в этот раз в его голосе уже не осталось ничего человечески-ровного. Итой перевёл взгляд на него. И, конечно же, он не мог удержаться.

— Что ж, — тихо произнёс эльф, позволяя яду пропитать каждое слово. — Хоть здесь, возможно, сумеешь её защитить. На Элтаэ у тебя вышло не слишком... убедительно.

Мир не рухнул. Но что-то в Сеичи — рухнуло. Вика резко побледнела. Саша, не понимая смысла, но мгновенно уловив его тяжесть, отшатнулся на полшага.

А Сеичи… Сеичи перестал быть тем мужчиной, который жил с ней все эти четыре года и приехал из аэропорта.

Это произошло не сразу.

Сначала воздух в комнате стал плотнее. Тяжелее. Как перед грозой, только без запаха дождя. Затем тени в углах дрогнули, будто в них плеснули чёрнил. Стекло в окне едва слышно завибрировало. Мебель заскрипела.

Сеичи сделал вдох.

Итой увидел, как по его вискам, линии скул, и по шее словно пробежала чужая, древняя тень. Волосы начали ещё больше светлеть, возвращая себе тот цвет, который принадлежал не человеку, а существу иной природы.

Плечи раздались, вытягиваясь в новом, неправильном для человеческого дома рисунке. Зрачки утонули в первозданной тьме.

— Сеичи… — очень тихо произнесла Вика.

Не до конца понимая. Но уже зная: сейчас она видит нечто, чего ей не показывали все эти годы.

Он не ответил.

Комната резко стала меньше. Словно в нее внезапно втиснули существо, не предназначенное для таких узких человеческих рамок. Внизу послышался глухой треск. Пол задрожал. И в следующий миг под телом Сеичи рванула наружу иная опора — не ноги, а мощный белёсый хвост, тяжёлый и длинный.

Саша успел только резко обернуться. Именно в этот момент книжный стеллаж, до этого стоявший у стены, дрогнул и повалился вбок.

— Саша! — крикнула Вика.

Поздно. Мужчину сшибло краем тяжёлой деревянной полки и отбросило на стену. Что-то хрустнуло. Саша вскрикнул и сполз вниз, прижимая руку к боку. Вика рванулась к нему.

Сеичи не двинулся с места. Только хвост с силой ударил по полу, и вся квартира содрогнулась так, будто дом внезапно вспомнил, что стоит не на земле, а на краю бездны.

Итой наблюдал за этим молча, почти с удовлетворением. Вот так уже больше похоже на правду. Земля не пуста, просто её законы иные. Здесь сила не течёт так, как на Элтаэ. Она не отзывается привычным способом. Не поёт в жилах мира, а вплавляется в материю, тела, пространство, и саму ткань реальности.

А значит, шанс есть. Если этот мир удержал высокородного змайса. Если в нём возможно такое пробуждение. Если магия здесь не мертва, а лишь подчиняется другим правилам… Тогда и он сможет найти то, что ищет. Сможет найти ту, ради которой предал друга, императора и самого себя.

Мысль была настолько ясной, что на мгновение заглушила всё остальное — и ревущую силу Сеичи, и боль Саши, и потрясённое молчание Вики. Но только на мгновение. Потому что в следующую секунду Сеичи поднял на него взгляд. В отличи от волос, с чернотой заполнившей глазницы. И в этом взгляде уже не было ничего, кроме одного-единственного намерения. Убить.

ГЛАВА 8 СЮРПРИЗ ДЛЯ КОМАТОЗНИЦЫ

Сеичи всё ещё стоял на хвосте. Волосы вновь отросли до прежней длины, зрачки почти полностью скрылись во тьме, и на его фоне квартира казалась до нелепого тесной.

Вика остановилась на полпути. Несколько секунд переводила взгляд с него на хвост, белые волосы, треснувшую полку и Сашу у стены, после чего снова посмотрела на Сеичи.

Итой с искренним удовольствием уловил тот самый момент, когда страх на её лице уступил место чувству куда более знакомому. Ярости. Вполне человеческой и очень личной.

— Ах ты… — выдохнула она. — Ах ты хвостатый лжец.

У её ноги лежала одна из книг, слетевших со стеллажа. Вика подхватила её и без раздумий со всей силы запустила Сеичи прямо в голову.

Удар вышел звучным. Для существа его уровня — почти незначительным, но книга смачно угодила в висок, и Итой невольно оценил точность броска.

Сеичи медленно повернул голову к Вике.

— Ты сссерьёзно? — прошипел он уже совсем не тем ровным голосом, каким говорил минуту назад.

— О, теперь он у нас ещё и спрашивает! — всплеснула руками Вика. — Нет, ну а что, по-твоему, я должна была сделать? Упасть в обморок от умиления?! Сеичи, у тебя хвост! Хвост! Ты, оказывается, всё это время был… был… чёрт его знает кем на полставки, и ты мне об этом ни слова не сказал!

— Сейчас не время…

— А когда было бы время?! — тут же взвилась она. — После завтрака? Между кофе и ужином? Или ты ждал, пока тут ещё одна книжная полка рухнет, чтобы я такая: «Ой, а что это у тебя волосы побелели и квартира резко стала тесновата?»

Итой стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, и откровенно наслаждался происходящим. Вот это уже было куда интереснее голого всплеска силы. Сеичи медленно опустился ниже, стараясь снова вписаться в размеры помещения и удержать собственное терпение.

— Ты мне врал, — сказала Вика, и прозвучало это куда хуже прежнего крика. — Всё это время. Четыре года. Ты мне врал в лицо.

— Я не врал, — отрезал он.

— О, правда? — от возмущения у неё сорвался голос. — Конечно. Разумеется. Ты всего лишь забыл упомянуть такую незначительную деталь, что можешь в любой момент встать на чертов хвост и превратить любую квартиру в филиал конца света! Или ты нашу квартиру оберегал?

— Я не хотел тебя пугать.

— Пугать?! — Вика коротко и зло рассмеялась. — Сеичи, меня сейчас больше пугает другое: ты решил за меня, что мне знать, а что нет!

На лице Сеичи мелькнула едва заметная перемена и Вика продолжила уже не с одной злостью, а с болью:

— Или что? Ты думал, я не справлюсь? Решил, что мне лучше жить рядом с тобой и не знать, что ты всё тот же «наг» на самом деле? Очень удобно, между прочим.

— Всё не так, — глухо ответил он.

— А как? Ну давай. Очень интересно послушать.

Сеичи медленно сжал пальцы. Итой видел, каких усилий ему стоило держать себя в руках. Её злость он переносил куда тяжелее любого ядовитого выпада.

— Я не хотел напоминать тебе, — тихо сказал он. На этот раз в голосе не осталось ни холода, ни ярости. Только жёсткая, почти звериная сдержанность. — О том дне.

Вика перестала говорить. Он продолжил, глядя только на неё:

— Не хотел, чтобы ты снова жила с мыслью, что я... тогда не успел... Не удержал... Не защитил.

Комната будто лишилась всех остальных звуков. Даже Саша, морщась от боли у стены, поднял голову и перестал так шумно дышать.

Несколько секунд Вика смотрела на целителя. Итой с неудовольствием заметил на её лице то, что всегда раздражало его в подобных сценах больше всего: сочувствие. Нежность, которая упрямо не желала исчезать даже тогда, когда для неё были все основания.

Как же отвратительно устроены существа, способные любить. Нужно было вмешаться. И он вмешался.

— Какая трогательная самоотверженность, — протянул Итой, скрестив руки на груди. — Солгал ей исключительно из благородства. Пожалел. Не захотел тревожить. Ты всегда умел очень красиво называть собственную слабость.

Оба взгляда — Вики и Сеичи — мгновенно повернулись к нему. Вот так-то лучше. Привычнее.

— А ты вообще рот закрой, — зло бросила Вика. — Ты тут что забыл, а? Тебя вообще кто сюда звал? Мало было того, что ты наворотил там — теперь ещё и сюда припёрся?

Итой усмехнулся.

— Какая тёплая встреча. А я уж начал опасаться, что годы пошли тебе на пользу.

— Не беси меня, эльф! — рявкнула она так, что даже Саша вздрогнул. — И без тебя тут весело! Человек ранен, вот-вот нагрянут его родители. Любимый мужчина, оказывается, хвостатый катастрофический врунишка, а ты... Ты в теле крестницы моей матери, стоишь и ещё комментарии отпускаешь! Что ты тут вообще забыл?!

Очень хороший вопрос. На лице Итоя даже мелькнуло нечто почти искреннее.

— Выживаю, — мягко ответил он. — Как видишь.

— О, да неужели? — огрызнулась Вика. — А по дороге не мог выбрать кого-нибудь, не связанного со мной? Мне твоей рожи и на Элтаэ хватило!

— Не выбирал, — пожал плечами эльф. — Меня, увы, тоже не спрашивали.

— Бедняжка, — ядовито бросила она. — Прямо сейчас расплачусь.

Итой чуть склонил голову.

— Не стоит. Слезами ты и в прошлый раз никого не спасла.

На этот раз взвились оба. Сеичи рванулся первым. Вика шагнула вперёд следом, готовая вцепиться в Итоя руками, если целитель не успеет первым.

— Ещё одно слово, — сказала она негромко, — и я лично найду способ сделать так, чтобы тебе и в этом теле стало очень неудобно.

Итой с интересом перевёл взгляд с неё на Сеичи и позволил себе ещё одну, последнюю усмешку.

— Вот это уже больше похоже на правду, — произнёс он. — А то я начал опасаться, что этот мир окончательно вас испортил.

Саша у стены тихо застонал, и этого хватило лучше любого окрика. Вика первой дёрнулась к нему. Целитель всё ещё смотрел на Итоя так, будто намеревался вколотить его в стену, пол и, желательно, в нижние слои мироздания.

— Сеичи, — рыкнула я, уже опускаясь к Саше. — Не сейчас! У нас тут, между прочим, человек пострадал.

Саша сидел у стены, белый как простыня, прижимая руку к боку и пытаясь понять, в какой момент его нормальная жизнь подала заявление на увольнение.

— Я… я в порядке, — выдавил он.

— Конечно, в порядке, — огрызнулась я и протянула Саше руку. — Просто решил полежать у стены для атмосферы.

Пространство треснуло, словно кто-то изнутри распорол воздух. По комнате хлестнул холод, половицы вздрогнули, осколки стекла заскользили по полу. Я уже наклонилась к Саше, когда почувствовала знакомое до тошноты притяжение.

— Да вы издеваетесь… — только и успела выдохнуть я.

В следующую секунду меня рвануло вперёд. Невидимая сила схватила за грудь и потащила к воронке, не оставляя ни времени, ни возможности возразить.

— Вика! — крикнул Сеичи.

Он оказался рядом раньше, чем я успела испугаться. Его пальцы почти сомкнулись на моей руке. Я даже ощутила тепло его кожи, но удержать меня он не успел. Воронка вспыхнула ослепительно-белым, ударная волна отбросила Сеичи к противоположной стене. Он врезался в неё с таким глухим звуком, что у Саши, кажется, окончательно исчезли последние надежды на объяснимую реальность.

— Сеичи! — крикнула я.

Ответ утонул в грохоте. Меня втянуло внутрь, и воронка схлопнулась.

***

Саша смотрел на место, где только что была Вика.

— Это… — хрипло начал он. — Это что сейчас было?

Целитель поднялся. Белые волосы всё ещё обрамляли лицо, зрачки казались почти чёрными. Хвост тяжело прошёлся по полу, сдвигая обломки стеллажа. Итой, наблюдавший за происходящим с неподдельным интересом, слегка прищурился.

— Любопытно, — лениво произнёс эльф.

Сеичи повернул к нему голову.

— Молчи.

— Я бы с радостью, — мягко ответил Итой. — Но в сложившейся ситуации это было бы почти невежливо.

Саша медленно перевёл взгляд на «сестру».

— Даша… — выдохнул он, затем резко спохватился и попытался подняться. — Что ты такое?..

Итой даже не взглянул на него. Белый змайс стоял посреди разгромленной комнаты и пытался уловить след, оставшийся после воронки. По напряжению в его челюсти Итой понял: след ускользал.

Как неприятно. Для него, разумеется. Итой же находил происходящее весьма занимательным.

— Не можешь её достать? — протянул он с явной провокацией.

Белый змайс не ответил. Этого оказалось достаточно.

Итой чуть склонил голову.

— Какая досада. Второй раз подряд наблюдать, как её у тебя забирают, должно быть крайне неприятно.

Сеичи сорвался с места и схватил Итоя за горло, впечатав его в стену с такой силой, что перед глазами эльфа вспыхнули тёмные пятна. Тело Даши отозвалось болью, воздух застрял в груди.

Итой всё равно усмехнулся.

— Что? — прохрипел он. — Снова не нравится правда?

Тьма в глазах Сеичи стала глубже.

— Где она?

— Если бы я знал, — с трудом произнёс Итой, — поверь, использовал бы это куда изящнее.

Пальцы Сеичи сжались сильнее. Саша рванулся вперёд, но тут же согнулся от боли.

— Хватит! — ему было страшно, но он всё равно заставил себя прохрипеть: — Это тело моей сестры!

Целитель остановился. Итой уловил перемену и, конечно, не удержался.

— Какая трогательная забота о чужой оболочке, — прохрипел он. — Почти благородно.

Сеичи медленно разжал пальцы. Итой сполз по стене и закашлялся, но усмешка никуда не делась. Он поднял взгляд на белого змайса.

— Скажи мне лучше, Глава-а-а… — протянул он тише, растирая шею. — Ты так и не разорвал её брачную вязь?

Сеичи не ответил. По лицу Саши было ясно, что он ничего не понимает. Этого Итою хватило. Губы Даши растянулись в широкой улыбке.

— Вот тебе и ответ. Её вернуло к её хранителю, — продолжил он так, словно они разговаривали в гостиной за бокалом вина, а не сидели среди обломков мебели. — Как ты вообще собирался обзаводиться потомством? Или решил, что любовь, смерть и героические жертвы вполне заменят элементарную предусмотрительность?

Сеичи смотрел на него с таким выражением, что, казалось, ещё немного — и он начнёт выбирать, с какого места расчленить эльфа.

— Мне не нужно потомство, — тихо произнёс он. — Мне нужна только Вика.

Итой замолчал. Через несколько секунд он поднялся, опираясь рукой о стену.

— Как трогательно, — всё же произнёс он, но на этот раз яд в голосе звучал приглушённо. — И крайне неудобно для всех остальных.

Саша по-прежнему сидел у стены — бледный, потрясённый, посреди разгромленной гостиной, рядом с существами, которых ещё несколько минут назад считал людьми.

— Кто-нибудь, — сдавленно произнёс он, — может объяснить мне, что происходит?

Итой посмотрел на него, затем на Сеичи и на место, где исчезла воронка.

— Боюсь, твоя сестра выбрала не самый спокойный день, чтобы вернуться к жизни.

Саша выдохнул что-то нечленораздельное. Сеичи резко повернул голову.

— Замолчи, эльф.

На этот раз Итой благоразумно послушался. Пока белый змайс пытался понять, почему вообще стоило позволять эльфу жить, Итой уже успел придумать, как использовать целителя в своих целях.

ГЛАВА 9 КОГДА РОДИТЕЛИ ПОЧТИ ДОМА

Саша сидел у стены и, кажется, очень старался не потерять сознание. Что-то хрустнуло. Дышать неприятно. В боку режет. Нормальная человеческая боль. Почти родная на фоне всего, что только что случилось.

А вот всё остальное…

Саша медленно перевёл взгляд по гостиной.

Гостиная, которую мать ещё утром вытирала, поправляла, украшала и радостно называла «уютной», теперь выглядела так, будто в ней одновременно прошли ремонт, ураган, семейная ссора и нападение неизвестного крупногабаритного животного.

Саша сглотнул.

Потому что посреди их квартиры действительно находился самый настоящий… Нет. Мозг отказывался называть это слово. Но глаза упрямо настаивали. Наг.

Или змей. Или человек-змей. Или как там правильно называлось существо, которое ещё десять минут назад выглядело как спокойный мужчина из аэропорта, а теперь занимало половину гостиной.

Саша медленно повернул голову к Даше. Вернее, к тому, что выглядело как Даша.

Его сестра сидела на полу у стены, потирая шею после того, как это существо едва её не придушило, и смотрела на происходящее с таким выражением, будто не видела ничего особенно неожиданного.

Это, пожалуй, пугало даже сильнее хвоста.

— Я… — Саша попытался вдохнуть глубже, но тут же закашлялся от боли. — Я сейчас сойду с ума.

— Поздновато, — сухо заметила Даша.

Только это была не Даша.

Саша уже не мог заставить себя думать иначе. Не после того, как она произнесла слово «Глава» так, будто знала его не первый год, а из какой-то чужой, старой, мрачной жизни.

Сеичи резко повернул голову. И вот тут, впервые за всё время, его лицо изменилось. Словно, он вспомнил о чём-то крайне неприятном.

О том, что кроме исчезнувшей Вики, в комнате был ещё один живой человек. Раненый человек, которого он, если совсем честно, сам же и покалечил. Саша увидел, как он скользнул взглядом по его лицу, руке, прижатой к боку и неестественно напряжённым плечам.

Несколько мгновений тот не двигался. Саша даже решил, что его сейчас просто оставят сидеть у стены как часть интерьера. Учитывая происходящее — не худший вариант. Интерьеры хотя бы обычно не спрашивают, верят ли они в нагов.

Но потом Сеичи сжал челюсть.

— Она мне этого не простит, — едва слышно произнёс он.

— Кто? — хрипло спросил Саша и тут же пожалел, потому что дышать было больно.

Наг тем временем не ответил, но приблизился каким-то плавным скольжением, от которого у Саши волосы на затылке встали дыбом. Огромный хвост тихо прошёлся по полу, сдвигая книги, осколки и ножку от столика.

— Не двигайся, — сказал Сеичи.

— Да я как-то и не собирался танцевать, — прохрипел Саша.

И тут же сам удивился, что вообще способен шутить. Сеичи опустился рядом с ним. Вернее, наклонился так, как могло наклониться существо с человеческим торсом и змеиным телом.

От этого зрелища Саша на секунду опять почти выпал из реальности. Потом прохладные пальцы коснулись его ребра.

Боль вспыхнула так резко, что он зашипел сквозь зубы.

— Перелом, — спокойно сказал Сеичи.

— Спасибо, доктор, — выдавил Саша. — А я-то думал, просто характер испортился.

На губах существа не дрогнуло ничего. Зато у стены тихо фыркнули. Саша резко повернул голову к Даше. То есть не к Даше.

Она смотрела на них с явным интересом.

— Неожиданно, — произнесла она. — Кажется, в этой семье остроумие всё же не полностью вымерло.

— Заткнись, — одновременно сказали Саша и Сеичи.

Несколько секунд в комнате стояла тишина. Потом Даша… эльф… кто бы он ни был, медленно улыбнулся.

— Какая трогательная согласованность. Почти семья.

Саша хотел сказать что-то очень грубое. Правда хотел. Но в этот момент ладонь Сеичи стала тяжелее, воздух вокруг будто уплотнился, и боль под рёбрами вдруг начала не усиливаться, а отступать.

Саша зажмурился и вцепился пальцами в ковёр.

— Что т-тыы делаешь? — выдохнул он.

— Исссправляю то, что сссломал, — ответил Сеичи.

— Ты… врач?

— Нет.

— Конечно, — Саша нервно усмехнулся. — Было бы слишком просто.

Сеичи чуть повернул голову.

— Я целитель.

Саша открыл глаза.

— Целитель, — повторил он. — С хвостом.

— Да.

— А она? — он кивнул в сторону сестры, не отрывая напряжённого взгляда от Сеичи. — Она кто?

— Не она, — спокойно ответил Сеичи.

Саша побледнел.

— Очень помогло.

— Тело твоей сссестры живо, — добавил Сеичи. — Душа в нём чужая.

Мир снова неприятно качнулся.

Саша хотел спросить, где тогда Даша и можно ли вернуть её обратно, но слова не вышли. Слишком много вопросов и мало нормальных ответов. А вот тот, кто сидел у стены в теле Даши, явно прекрасно чувствовал себя среди этого хаоса.

— Душа чужая, — повторил Итой, как будто пробуя формулировку на вкус. — Несомненно. Но, что приятно, не бесполезная.

Сеичи медленно поднял на него взгляд.

— Говори быссстрее.

— Как грубо. Впрочем, в нынешних обстоятельствах простительно.

— Итой

Саша дёрнулся, просто великолепно, затем тихо рассмеялся.

— Я помогу, — вдруг произнёс Итой.

Сеичи не шелохнулся.

— Ты?

— Не делай такое лицо. Оно тебе не идёт.

— Зачем?

Итой аккуратно поднялся, придерживаясь за стену. Тело Даши всё ещё двигалось слабее, чем ему хотелось, но сейчас в его позе появилось нечто совсем иное. Холодная, почти академическая уверенность существа, привыкшего стоять у кафедры, перед залом и теми, кто вынужден слушать.

— Потому что, как бы прискорбно это ни звучало, я был ректором Магической Академии, — произнёс он. — И, в отличие от большинства присутствующих, имею хоть какое-то представление о переходах, разрывах пространства, привязках души и следах, которые оставляют подобные воронки.

Саша медленно повернул голову к единственному относительно адекватному существу.

— Магической… Академии?

— Потом, — коротко сказал тот.

Итой едва заметно склонил голову.

— Если выживем, я составлю для тебя программу вводного курса.

— Да пошёл ты.

— Уже лучше, — удовлетворённо заметил эльф. — Начинаешь принимать реальность.

Сеичи резко сжал руку на боку Саши, и тот зашипел.

— Тише.

— Это ты ему скажи!

— Я слышу, — лениво напомнил Итой.

— К сожалению, — бросил Сеичи.

Итой улыбнулся уже шире.

— Как приятно. Всё ещё способен на ответные уколы. Значит, окончательно не одомашнился.

Сеичи поднялся чуть выше на хвосте, воздух сразу потяжелел. Саша, даже не понимая всех нюансов, понял главное: сейчас опять что-то рухнет.

— Эй! — выдавил он. — Родители скоро вернутся!

На этот раз замолчали оба. Итой первым перевёл взгляд на дверь, потом медленно осмотрел гостиную: разбитая полка, осколки, съехавший ковёр и следы хвоста на полу. Саша у стены и Сеичи в полузмеином облике.

— Да, — произнёс эльф почти задумчиво. — Объяснить это последствиями комы будет несколько затруднительно.

— Несколько?! — сорвался Саша. — Да мама умрёт на месте!

— Не драматизируй, — сухо сказал Итой. — Судя по её эмоциональной устойчивости, она просто потеряет сознание. Возможно, дважды.

Саша уставился на него с таким видом, будто пытался понять, можно ли ударить родную сестру, если внутри неё сидит высокомерная сволочь.

Сеичи, наконец, убрал руку от его бока.

— Дыши.

Саша осторожно вдохнул. Боль всё ещё была, но уже глухая, терпимая. Рёбра больше не резали при каждом движении. Он потрогал бок и вытаращился.

— Ты правда… вылечил?

— Не полностью. Нужно время.

— Время, которого у нас нет, — напомнил Итой. — Если Вика прошла через нестабильную воронку, след начнёт распадаться. Чем дольше ты здесь ползаешь кругами и играешь в заботливого целителя, тем меньше шансов определить направление.

Сеичи медленно повернулся к нему.

— Тогда говори.

— С удовольствием. Но сперва условия.

Тишина стала такой плотной, что Саша даже перестал щупать свой бок.

— Усссловия? — переспросил Сеичи.

— Разумеется. Я помогаю тебе найти Викторию. Ты помогаешь мне.

— В чём?

Итой посмотрел на него внимательно.

— В ближайшие месяцы ты находишься рядом со мной. Неотлучно.

Саша медленно открыл рот.

— Что?

Итой даже не взглянул на него.

— Мне нужен твой дар, Глава.

Вот теперь Сеичи застыл, затем резко бросил

— Нет,

— Как быстро. Даже почти невежливо. А Вику ты хочешь найти? Уверен время течет по разному в обоих мирах. Очнутся не успеешь и к тебе вернётся не прекрасная дева...а не иссохший труп.

Воздух снова дрогнул. Итой не отступил. В теле Даши это выглядело почти нелепо — хрупкая молодая женщина против полузверя, от которого трещал сам дом. Но в глазах Даши сейчас не было ни капли страха, только холодный расчёт.

— Не сссмей, — тихо произнёс Сеичи.

— Я лишь озвучиваю очевидное. Тебе нужен я. Мне нужен ты. Какая удачная, почти трогательная взаимозависимость.

— Я найду её без тебя.

— Возможно. — Итой чуть наклонил голову. — Но ты ведь не уверен. Иначе уже был бы там, а не стоял здесь, пытаясь испепелить меня взглядом.

Саша смотрел на них, всё ещё прижимая ладонь к боку, и вдруг отчётливо понял: эти двое действительно давно знакомы. Не просто знакомы. Между ними было что-то старое, тёмное, настолько тяжёлое, что комната, казалось, провисала под этим грузом.

И его сестра была в центре всего этого. От этой мысли Сашу снова замутило.

— Ты хочешь использовать его, чтобы… что? — спросил он, сам не понимая, зачем вмешивается. — Вернуть себе магию?

Тогда как его сестра вернётся? Итой наконец посмотрел на него. И впервые за всё время в его взгляде мелькнуло не раздражение, а холодное одобрение.

— Не так безнадёжен, как казался.

— Это не ответ.

— Это всё, что ты пока способен переварить.

— Да ты издеваешься.

— Разумеется.

Сеичи резко повернул голову к окну. Саша тоже услышал. Во дворе хлопнула калитка. Потом голоса. Женский и мужской. Родители.

Саша побелел так, что даже исцеление не помогло бы.

— О нет.

Итой медленно посмотрел на Сеичи.

— Вот теперь, целитель, у нас действительно мало времени.

Сеичи сжал пальцы. Белые волосы всё ещё рассыпались по плечам, хвост занимал половину гостиной, а за дверью уже раздавались шаги на крыльце.

— Если ты попытаешься обмануть меня… — начал он.

— Убьёшь? — подсказал Итой. — В очередь.

Саша закрыл глаза.

— Я точно сошёл с ума.

— Нет, — сухо сказал Итой. — Просто наконец-то оказался в относительно правдивой картине мира.

Ключ в замке повернулся. Сеичи двинулся первым. Не к двери, а к воронке, которой уже не было.

Он провёл ладонью по воздуху в том месте, где исчезла Вика. Пространство едва заметно дрогнуло, отвечая ему тонкой рябью. Итой тут же шагнул ближе, забыв на миг о слабости тела.

— Вот, — произнёс он резко. — Не дави. Ты разрушишь остаточный след. Дай ему распасться по краям и удержи середину.

Сеичи бросил на него взгляд и впервые за всё время не возразил. Саша смотрел на них с открытым ртом. Дверь начала открываться. А посреди разгромленной гостиной, между осколками стекла, книгами, следами хвоста и едва живой человеческой нормальностью, два существа из другого мира впервые за долгие годы оказались вынуждены действовать не друг против друга. А вместе.

ГЛАВА 10. ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕ ОТКАЗЫВАЮТСЯ

САША

Сутки спустя я сидел на кухне, пил остывший кофе и старался не смотреть под стол. Вчера у Сеичи вместо ног был настоящий белый хвост, способный превратить гостиную в филиал строительного мусора. Сегодня он сидел напротив меня в чёрной рубашке, с собранными волосами и чашкой чая, словно вчера мы всего лишь немного пошумели с мебелью.

Я посмотрел на его руки. Длинные пальцы лежали спокойно, но я помнил, как одна из них вчера сжимала горло моей сестры. Нет. Не сестры. Тела моей сестры. Господи.

Я провёл ладонью по лицу и снова уставился в кружку. Кофе остыл. Я держал её уже минут двадцать, как спасательный круг.

Напротив Даша — или то, что сейчас называло себя Итоем, — ела тост. Выглядела она как Даша: светлые волосы, знакомое лицо, родинка возле ключицы, пальцы, которые я помнил ещё с детства. Только сидела по-мужски: нога на ногу, локоть на столе и взгляд человека, которому даже маленькая кухня казалась недостаточно просторной.

— Ты опять смотришь, — сказала она.

Голос Дашин. Меня передёрнуло.

— Не опять.

— Третий раз за пять минут.

— Считал?

— Ты очень однообразен в проявлении ужаса. Это утомляет.

Я крепче сжал кружку.

— Прости, что не развлекаю тебя достаточно качественно.

Даша улыбнулась.

— Уже лучше. В тебе просыпается характер.

— Он у меня и так был.

— Прятался от стресса?

Я открыл рот, но Сеичи поставил чашку на стол, и слова застряли в горле.

Тело помнило вчерашнее лучше головы: треск пола, хвост, тьму в глазах, мебель, летевшую в сторону. И то, как он сначала кружил по комнате, глядя туда, где исчезла Вика, будто каждый вдох удерживал его от нового разрушения.

— Вика не простит, — сказал он тогда.

Только после этого Сеичи меня вылечил.

— Саша.

Я дёрнулся. Он смотрел на меня.

— Ты хрипишь.

— Я дышу.

— С трудом.

— Спасибо, что держишь меня в курсе.

Он протянул руку. Я отшатнулся раньше, чем успел подумать.

— Я просто посмотрю ребро, — сказал он.

— Я сказал, не надо.

— Не трогай его, если он не хочет, — лениво вмешалась Даша, почесав место, где у мужчин должен быть кадык.

Я резко посмотрел на неё. Сеичи тоже повернул голову.

— С каких пор тебя волнует его согласие?

— С тех пор как он полезнее в относительной вменяемости. Начнёт кричать — прибегут соседи. Придётся снова лгать. А я устану. И это тело и так жалкое.

— Эй. Тело моей сестры вообще-то.

Даша посмотрела на себя, затем положила ладонь на грудь.

— Я всего лишь проверяю состояние этой оболочки.

— Убери руку. — воскликнул я, но она медленно сжала пальцы поверх ткани.

Я вскочил так резко, что стул ударился о шкаф.

— Убери руки от моей сестры!

— От твоей сестры? Какая трогательная формулировка. А если точнее?

Я шагнул к ней.

— Я сейчас забуду, что ты в её теле.

— Не забудешь.

Я остановился. Передо мной было лицо Даши. Ударить его я не мог, и она это знала.

— Убери, — повторил я тише.

Она выдержала паузу и всё же опустила руку.

— Занятно. Привязанность делает людей беспомощными даже перед очевидной провокацией.

— Ещё раз так сделаешь…

— Что?

Ответа у меня не было. Сеичи резко поднял голову. Его взгляд изменился, и я уже знал: если у него что-то менялось едва заметно, нормальным людям пора уходить.

Он посмотрел на ладонь. На коже появилась тонкая свежая царапина, будто кто-то невидимый провёл ногтем.

— Вика? — догадался я.

Он не ответил. Встал так резко, что стул с грохотом опрокинулся.

— Куда? — спросил Итой.

— Она вернулась.

Голос Сеичи оставался спокойным, и от этого мне стало холодно.

— Сделка отменяется.

Он направился к двери. Даша тоже поднялась.

— Отменяется? Как удобно.

Сеичи не обернулся.

— Ты больше не нужен.

— Ошибаешься.

Он вышел. Кружка на столе треснула тонкой линией от края вниз.

Я остался с Итоем один. Поставил почти полную кружку в раковину и только после закрывшейся двери понял: вместе с Сеичи из квартиры ушла одна большая хищная проблема.