Читать онлайн книгу «Семь ангелов» автора Николай Усков

Cмерть пришла неожиданно. Не так, как он себе представлял. Кардинал Хуго де Бофор получил записку, которая сообщала, что он сейчас умрет. Хуго прочел ее, поморщился и спрятал в молитвенник. «Интересно, сколько мне осталось? – де Бофор облизал пересохшие губы. Его действительно весь день мутило. – А вот и объяснение… Яд».

Портшез, в котором несли князя церкви, тряхнуло. Он услышал голос своего капитана: «Смотри, куда прешь, пес!» – закованный в броню человек влепил тяжелой плетью по спине оборванца, посмевшего перебежать дорогу. От удара тот подпрыгнул и, ссутулясь, засеменил прочь. Сильный ветер, пришедший с Севенн, трепал стяги, прикрепленные к бокам портшеза. На красном сукне золотом была вышита кардинальская шляпа. Она венчала рыцарский щит с шестью розами.

– Дорогу его светлости кардиналу Хуго де Бофору! – грозно провозгласил капитан.

Люди испуганно жались к домам, снимая шляпы и кланяясь скрытой в портшезе его светлости. От всей светлости была видна только правая рука, которой Хуго де Бофор держался за дверцу, чтобы смягчить тряску. Руку обтягивала белая перчатка тонкой телячьей кожи, на пальцах сверкали массивные кольца – золотая печатка и два перстня с рубином и изумрудом необыкновенной величины. Князь церкви поежился и плотнее завернулся в свою лиловую мантию, подбитую горностаем. С кардинальским пурпуром он расстался по причине траура. Накануне ночью умер папа Климент VI, и отныне кардиналам не полагалось носить красного в течение девяти дней прощания.

Молодое лицо Хуго – ему шел двадцать седьмой год – не отличалось красотой, теперь же брезгливой гримасой оно напоминало одну из химер, пугавших народ с церкви святого Дидье. «Это мой последний день, быть может, час, – прошептал кардинал. – Конечно, я же оставил бумаги на столе. Как я мог быть таким беспечным… Хорошо хоть днем все спрятал. Эта тайна должна умереть со мной… Надо успеть… – Что именно хотел успеть де Бофор, осталось загадкой. Снизу, из разбухшего желудка, подступила тяжесть. Кардиналу сдавило грудь. Он почти не мог дышать. Мысли путались.

– Ваша светлость, – торжественно провозгласил капитан, распахивая дверцу портшеза, и вдруг осекся. – Прибыли… – Это слово закованный в броню молодец произнес тихо и растерянно. В глубине кибитки полулежал совершенно серый человек. На лбу блестели капли испарины, на губах выступила белая пена.

– Пресвятая Богородица! – испугался капитан. – Эй, Мордехай, сюда! Его светлости нездоровится. – Толпа окружила портшез, через плотный кордон спин с трудом и ругательствами протиснулся личный лекарь кардинала – жалкий еврей в черной хламиде. Хуго де Бофор еще дышал. Он, казалось, собрал последние силы только для того, чтобы всучить еврею молитвенник. Затем попытался что-то сказать, но губы уже не слушались его. Кардинал дернулся и обмяк. Мордехай пощупал запястье, затем оттянул веко хозяина и сухо сообщил:

Барвиха

Черное небо всполыхнуло молниями, застоявшийся воздух дрогнул от раската грома. Откуда-то налетел ветер и мгновенно сдул предгрозовую духоту, тяжелые редкие капли упали на голову Алехина. Он оторвался от розовых губ девушки. Ее веснушчатое лицо разрумянилось, взмокшая прядь темно-русых волос прилипла ко лбу. Ровные ряды белых зубов искрились в полумраке. Алехин уловил жаркое, молочное на вкус дыхание. Ее медовые глаза были широко распахнуты и выглядели глупыми. То ли от страха, то ли от удивления. «Я хочу тебя», – его рука забралась под короткую юбочку, он стянул микроскопические трусики, подсадил ее на садовый стол и вошел, не раздеваясь. Было неудобно – мешали штаны, – но зато получилось как в кино, которое предназначено для семейных пар, скучающих на своих ортопедических матрацах с неуместным названием «Сенатор». Сам Алехин давно предпочитал заниматься сексом в комфортабельных условиях, хотя бы и на ортопедических матрацах, но знал, что на неискушенную девушку такие мгновения произведут неизгладимое впечатление. Лиза выросла после окончательного решения квартирного вопроса и, очевидно, не занималась любовью по ночным скверам, как это делал Алехин в своей советской юности.

Этим памятным вечером из светской знакомой Лиза стала любовницей Алехина. В дом они вернулись мокрыми и счастливыми. 37-летний Иннокентий Алехин – друзья его звали Кен, главный редактор журнала «Джентльмен». И наследница десятимиллиардного состояния, Елизавета Климова, 23 лет от роду, веснушчатая и смешливая.

Гости уже съезжались к ужину. Их голоса были слышны из залы, находившейся в противоположной части огромного дома, который напоминал Малый Трианон, если бы он был очень большим. Лиза отвела Кена к себе наверх по лестнице для прислуги и принялась сушить мощным феном намокший черный пиджак, взъерошенные мягкие волосы. У Алехина не получалось сидеть смирно. Поначалу она отбивалась от его шаловливых рук, но потом не выдержала и сдалась. Одежда в беспорядке полетела на пол и любовники отдались только что вспыхнувшей между ними страсти. Матрацев опять не было, но мягкий ковер с высоким ворсом Алехину положительно понравился.

Когда Кен с Лизой наконец спустились вниз, все уже сидели за столом. Огромный зал выглядел как гостиничный вестибюль, то есть абсолютно нежилым и каким-то арендованным. Ни трещинки, ни пылинки, ни случайно забытой книги – здесь ничего не напоминало о слабостях и привязанностях хозяев, все было официально, стерильно и дорого. Абстрактная живопись на светлых стенах, абстрактная скульптура, продолговатый темно-вишневый стол, сервированный угловатым белым фарфором. Прислуга в белых кителях с золотыми пуговицами то подливала вино из пузатых декантеров, то подхватывала порожние тарелки.

Еще пару часов назад Кена страшно заинтересовала бы собравшаяся компания. Высокий рыжий мужчина с усталыми проницательными глазами что-то язвительно говорил седому носатому человеку в очках, а тот отбивался:

– Анатолий Борисович, мультипликатор кредита всегда больше того, что дает государство. Он растет, если хороший климат, если все спокойны за свои деньги, которые не бегают туда-сюда, а превращаются в длинные деньги.

– Тут я с вами не соглашусь, – вступил хозяин дома, Федор Алексеевич Климов, – вы, как министр финансов, не можете не знать, что правительство который год не имеет стратегии, а занято управлением экономикой в ручном режиме. Толя как раз и предлагает вернуться к инфраструктурным реформам и стратегическим инвестициям. – В это мгновение Климов заметил дочь с ее новым другом и обратился к ней:

Девушка подошла к отцу, приобняла за мощные плечи и чмокнула в щеку, покрытую седой аккуратно подстриженной щетиной.

– Посмотрите, какая у меня красавица-дочь, – из самодовольного хозяина заводов, газет, пароходов Климов мгновенно превратился в счастливого отца-рохлю.

Министр финансов снял очки и стал сосредоточенно протирать толстые стекла, словно собирался проверить, правду ли сообщил хозяин дома.

Другие гости не без труда расстались с деловым выражением лиц и принялись мучительно вспоминать слова, которые принято было говорить в подобных ситуациях. Нашелся только курчавый смуглый мужчина. Одет он был неуместно отвязно, впрочем, так же как при Деде, когда шокировал электорат белыми брюками. Климов приглашал этого невозможного в новых реалиях человека из-за сентиментальной преданности 90-м. Меж тем невозможный мужчина, совершенно не осведомленный о своей невозможности, весело провозгласил:

– А девочка созрела! Спортсменка, комсомолка! – Глаза его блеснули озорными искорками, и он продолжил тоном опытного ловеласа: – Барышня, приглашения в парк Горького принимаете?

– Расписаны на жизнь вперед, Борис Ефимович, – парировала Лиза и обняла Кена, который при этом необыкновенно смутился. Тут вмешалась женщина, сидевшая в голове стола. В продолжение всей сцены она изображала родительское умиление, несмотря на то что нисколько не походила на родительницу Лизы. Третьей жене Климова – Полине Одоевской – едва исполнилось 27 лет, она была старше падчерицы только на четыре года. Носик Полины был заблаговременно смоделирован опытным хирургом, а губы превращены в так называемый «московский свисток», но очень искусно, как того требовала новая мода на духовность.

– Иннокентий, а как же ваш роман с этой… поп-исполнительницей? – обратилась она к Алехину с улыбкой. – Вы ведь планировали свадьбу, я читала в Tatler, – произнося имя почтенного журнала о знаменитостях, женщина перешла на безупречный английский, выдававший филологическое образование. – Да, я даже помню, где именно вы намеревались отпраздновать свадьбу. В Турции! – слово «Турция» она провозгласила так, словно на Земле не было места страшнее.

– Все врут, – Алехин замялся, не зная как обратиться к хозяйке дома, которая была его младше, но потенциально могла стать «мамой». В конце концов Кен решил назвать ее по имени-отчеству. – Все врут, Полина Станиславовна. – Главный редактор сделал опять паузу и продолжил с улыбкой: – Не в Турции, а в Сочи.

– Правильный выбор, между прочим, – не к месту поддержал Алехина известный спортивный функционер с ямочкой на массивном подбородке.

Лиза с притворной обидой отпихнула Алехина, а компания рассмеялась.

– И все-таки, – продолжила Полина, – что с этой поп-исполнительницей? Не помню ее имени, то ли Хлорок, то ли Морок.

– Хохлушка, – весело вступил в беседу молодой человек в узком френче, туго сидевшем на его полнеющем теле. – «Ты ж менэ пидманула, ты ж менэ пидвела», – пропел он сочным тенором.

– Заткнись, дурак, – в голосе Лизы чувствовалось раздражение на сводного брата Ивана, который был приемным сыном Климова от второй жены. Он работал, точнее, получал высокую зарплату в одной из компаний Федора Алексеевича, но главным образом занимался своей последней дорогой игрушкой – футбольным клубом «Красный комбайнер».

– Господи, это светская сплетня полугодовой давности, – вступил наконец Алехин.

– И много за вами таких сплетен? – не унималась Полина Станиславовна.

– Полечка, да дай ты человеку присесть, выпить, закусить, – примирительно начал Климов-старший, – садитесь, молодежь, – распорядился он, – у нас сегодня за кухню старик Жерве отвечает.

– Жервушечка, – воскликнула Лиза, – здорово! – Молодые барышни из богатых новомосковских семей вдруг все стали напоминать Наташу Ростову. В них появилась та беззаботная веселость, которой напрочь были лишены их зашуганные советские бабушки и хищные новорусские мамы.

– Трехзвездный мишленовский повар Жерве де Бриссак, – важно пояснил Климов Алехину, – люблю я его, насилу уговорил на вечерок вырваться для дорогих гостей. – Повара доставили на климовском джете прямо из Лондона. Только на один ужин.

Алехин был равнодушен к еде и совсем не знал гастрономических звезд, но счел своим долгом понимающе кивнуть.

– Кто это справа от Бориса Ефимовича? – спросил он шепотом Лизу.

– Папа был женат трижды. До По-д-лины, – голосок Лизы стал металлическим, а тонкие пальцы сжали вилку, – была еще Светлана Петровна – это от нее жирдяй Иван, – но он не папин сын, а приемный. Зато Лена папина.

– Стало быть, ты старшая и унаследуешь миллиарды? – в глазах Алехина появились игривые искорки. – Десять миллиардов – это неплохо. Кстати, я давно хотел признаться, Лиза, что влюблен в тебя без памяти. Не могу жить и все такое. Давай поженимся. – Алехин придвинулся к самому уху девушки.

– Прямо здесь, при всех? – он осторожно обнял ее.

– Дурак, – рассмеялась Лиза, – во-первых, никто здесь ничего не унаследует. Она ждет мальчика.

– Да! Хватит, на нас смотрят, – отрезала Лиза. В продолжение всего разговора за ними действительно наблюдала Полина Станиславовна, пытаясь по губам прочесть, о чем шепчется ее самая опасная соперница в борьбе за бабье счастье в «Малом Трианоне».

Разговор за столом курсировал вокруг строительного бизнеса, металлургии и золота. Алехин смертельно боялся показать свою некомпетентность – ему было лень следить за трудной судьбой каких-то активов, некогда принадлежавших Климову. Накануне кризиса удача или звериное чутье позволили Федору Алексеевичу продать их своему многолетнему партнеру по самой невероятной цене. Климов вышел в кэш, а его партнер оказался на грани банкротства. Алехин услышал непонятное ему словосочетание «маржин-колл» и подумал, что надо бы выпустить кризисный напиток «маржин-кола». «Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит. Все будет маржин-кола», – пропел он про себя.

– Да шут с ним, с этим Навахолюпинским УГМК, – неожиданно громко провозгласил Климов. – Завтра лечу в Авиньон.

Услышав знакомое всякому историку имя, Алехин встрепенулся.

– Папский дворец покупаете? – с улыбкой спросил он.

В XIV веке римские папы выстроили в Авиньоне грандиозный дворец, который в течение 70 лет был средоточием всего западнохристианского мира.

– Уже купил, только не папский, а кардинальский, – поправил Климов.

– Ливрею какого-нибудь непота[1]? – иронично продолжил Алехин. Все посмотрели на него как на сумасшедшего. Все, кроме Климова:

– Совершенно верно, – с удовольствием подтвердил Федор Алексеевич, – это дом племянника папы Климента VI, Хуго де Бофора. Злые языки говорили, что он был его сыном. – Климов явно не ожидал, что кто-то из его гостей сможет поддержать разговор об Авиньоне. Еще меньше он ожидал этого от редактора глянцевого журнала. Федор Алексеевич не знал, что Алехин был кандидатом исторических наук и среди прочего когда-то занимался историей средневекового папства.

– Дело в том, что сначала ко мне попал один интересный документ – собственноручная духовная Климента. – Климов хотел продолжить, но Алехин перебил его:

– Поздравляю, это фальшивка. Все, что написано рукой Климента, известно и хранится в Секретном архиве Ватикана.

– Это духовная не папы, а человека, носившего имя Пьер Роже.

– Федя, ну хватит об этой рухляди, – перебила мужа Полина Одоевская, – я уж не знаю, чем тебя привлек этот, с позволения сказать, дом. Тесный, стены кривые, вида нет. На лестнице можно шею свернуть.

С лица Климова сбежала снисходительная улыбка, на мгновение оно стало неподвижным, глаза уперлись в хорошенькое личико Полины словно двуствольный обрез. Жене сразу показалось, что прическа у нее поехала, губы поплыли, а ресницы отклеились. Она смолкла, заерзала и принялась осторожно поправлять волосы. Климов продолжал смотреть на нее, и за этим взглядом стояла вся непростая история русского капитализма. Неизвестно, что бы сталось с бедной Полиной через какую-нибудь минуту – может, расплавилась бы как шоколадный заяц или вспыхнула и унеслась в небо сизым дымком (скорее, второе), но двери в столовую отворились. Явилось горячее. И компания облегченно переключилась на обсуждение судака со спаржей под апельсиновым соусом с эстрагоном.

После ужина в гостиную подали дижестив и сигары. Гости медленно переместились туда, занимая кресла и обширные диваны, обтянутые белой кожей, какие стоят обычно в бизнес-лоунжах арабских аэропортов. На выходе из столовой Климов поравнялся с Алехиным и спросил:

– Кстати, не хотите взглянуть на духовную папы Климента? Там есть одна шарада.

– Конечно, хочу, – в глазах Алехина читалось вежливое снисхождение к простецу, которого фатум вознес на вершину жизни, но не научил отличать подлинники от липы. – Дорого дали, наверное? – глумливо спросил он.

– Дорого, но этот документ может принести в разы больше, – в голосе Климова чувствовался пионерский задор, свойственный всем строителям российского капитализма.

– Неужели там про тамплиеров и чашу Грааля? – Алехин давно понял, что из всей мировой истории только это могло представлять какую-либо ценность в глазах обывателя.

* * *

Кабинет олигарха находился во втором этаже. Ореховые панели, стеллажи с золочеными переплетами, бронза – здесь все было так, как дизайнеры интерьеров обычно представляют себе кабинеты важных людей, оттого все эти кабинеты мало чем друг от друга отличаются. Фотографии Климова с Путиным, покойным и здравствующим патриархами, Сечиным и Шойгу стояли киотом на маленьком столике.

– А где же у нас Дмитрий Анатольевич? – спросил Алехин, который давно заметил, что серьезные люди как-то обходились без фотографии с новым президентом. Временами это производило впечатление дерзкого поступка, а временами нет, то есть вообще не производило никакого впечатления. Ну, неудачные вышли фотографии. Вот и все. В иных кабинетах Путин был запечатлен многократно в разнообразных мгновениях своего общения с хозяином дома: Путин смеющийся, Путин внимательно слушающий, Путин пристально смотрящий, Путин идущий, Путин говорящий, Путин жестикулирующий. И чем больше было таких мгновений c Путиным, тем ярче, богаче, красочнее казалась жизнь обладателя киота. А с Медведевым почему-то так не было.

– Ха, – хмыкнул олигарх. – Действительно, нет Дмитрия Анатольевича… На столе не поместился. Надо будет стол побольше заказать, – голос Климова звучал добродушно.

– Да уж, социально безответственный у вас стол, Федор Алексеевич, – пожурил Алехин. Впрочем, безответственным выглядел не только он. Его старший брат – огромный лоснящийся дорогой древесиной письменный стол, казалось, выполнял исключительно декоративные функции. На нем даже не было компьютера. На удивленный вопрос Алехина Климов самодовольно ответил:

– А зачем он мне? У меня и мобильного нет. Зато есть ассистенты. Все, что нужно, здесь. – Он ткнул пальцем в свой широкий уколотый ботоксом лоб. Алехин хотел было возразить, но Климов уже протянул ему папку из мягкой телячьей кожи цвета спелого апельсина. Кен открыл ее и мгновенно забыл про мобильники и компьютеры. Наметанный глаз сразу оценил, что перед ним не фальшивка.

– Позвольте, – не дожидаясь ответа, Алехин бесцеремонно опустился за стол и стал разглядывать слегка пожелтевший, но все еще достаточно белый и гладкий пергамент, плотно исписанный угловатыми заостренными буковками. Климов приподнял брови и осведомился:

– Французский vе€lin – пергамент из нежнейшей телячьей кожи. Стиль письма – фрактура, ну то есть готика, заметно влияние канцелярского курсива. Автор – скорее не профессиональный переписчик, а бюрократ, причем высокого ранга. С одной стороны, он пользуется явно недешевым пергаментом, с другой – у него не слишком дисциплинированная рука. Видите, – Кен ткнул пальцем в середину пергамента, – какая нехорошая лигатура. Профессионал такого себе бы не позволил.

– Это слияние любых закруглений в одну закорючку. Здесь o и d, но выведены очень неряшливо. Парень разучился самостоятельно писать. У него, как и у вас, определенно были ассистенты, причем давно были… М-да, – глаза Алехина оторвались от пергамента и уставились в бронзовые часы с пастушками, которые стояли на камине. Климов проследил за взглядом главного редактора и самодовольно сообщил:

– Между прочим, Людовик XVI. Эти часы были сделаны в двух экземплярах. Второй находится в Версале. А тот, что вы видите, король подарил генералу Лафайету… – Климов не успел закончить.

– Какой еще Людовик XVI?! – недоумевал Кен. Он даже не видел часов, а просто попытался сосредоточиться, отчего его серые глаза остановились на первом попавшемся предмете, стали огромными и бессодержательными. – Я не специалист, но могу уверенно сказать, что это либо XIII, либо XIV век. XV исключается: стиль письма не достаточно рубленый, еще слишком много округлостей, хотя это может объясняться южнофранцузским происхождением документа.

– Для редактора гламурного журнала вы неплохо разбираетесь в древностях.

– Я занимался Средними веками тринадцать лет.

– Похоже, вы-то мне и нужны. Я, естественно, заказал перевод этого текста, но не могу понять ни слова, – он протянул распечатку Алехину. Тот взглянул на нее и ухмыльнулся:

«Посмотрим, почему этот высокопоставленный бюрократ решил обойтись без помощи ассистентов. Вероятно, не хотел, чтобы содержание стало известно посторонним», – подумал Алехин.

Он стал читать, шевеля губами и по-школьному высовывая кончик языка, что в его возрасте выглядело трогательно.

Возлюбленному сыну нашему во Христе Хуго де Бофору, кардиналу Святой Римской церкви привет и т. д.

Благочестивый Создатель и податель всего направляет дела уповающих на него и рассеивает тьму разума нашего светом своих доблестей. И так удерживает нас от ложного пути греха. Тем не менее по бренности плоти и по наущению древнего врага не можем не оступиться, ибо даже дитя, всей жизни которого на земле один день, не избежит падения. Надлежит тебе знать, что мы, первейшие среди всех грешников, удостоились ярма апостольского служения незаслуженно, а только по великой милости Божьей. Многое совершили мы, о чем ныне, одолеваемые болезнями и немощью, просим прощения у Господа. Более же всего сожалеем о том, что является ныне единственной нашей отрадой и утешением, а именно о тебе, сын мой по плоти, воспитанию и призванию. Ведь сначала согрешил, презрев святые обеты и вступив в связь с женщиной, которая тебя родила, чтобы затем добавить к этому новое преступление, запятнав уста свои ложью. Ведь всем говорил я, что ты есть не сын, а племянник от сестры нашей Дельфинии. И тем также и ее принудил ко лжи, ибо родила тебя другая. Остается мне единственно уповать на милость Господа, чтобы сподобил пройти через очистительные испытания и так удостоил прощения, которого я, грешный, не заслуживаю. Хочу же, чтобы и ты присоединил свои молитвы к моим, ибо многие плачут о страданиях Сына, но кто подумал о страданиях Отца. Некогда сильный, лежу я, раздавленный немощью, и понимаю, что нет проку ни в имени моем, ни в славе. Вот уже хищные звери, чуя слабость мою, приблизились к постели, готовые к нападению. Едва Господь призовет меня, как сорвут они пурпур и золото и оставят нагого и растерзанного лежать со срамом, открытым чужим взорам.

– Климент рассказывает о древнем обычае ограбления покойного папы, – пояснил Алехин, поблескивая ошалевшими глазами.

– Видите ли, средневековые люди считали, что поскольку папа не может иметь детей, то с его смертью все имущество становится ничьим, то есть принадлежит народу. Грабить начинали уже слуги, забиравшие одежду, посуду, другие личные вещи, например, бритву и серебряную миску, в которой эту бритву полоскали. Но особенно ценились предметы, к которым папа прикоснулся в последний раз: его кубок, тарелка или приборы. Частенько народ врывался во дворец и разбирал все, что плохо лежало, включая драгоценные реликвии. Случалось, что и в церковь, где было выставлено тело папы, проникали воришки и оставляли викария Христа нагишом, «со срамом, открытым чужим взорам».

– Мрачное средневековье, – хмыкнул Алехин и вернулся к пергаменту:

Пока жив, хранит отец сына, а когда умрет, то сын хранит отца. Кому теперь буду нужен, мертвый, кроме тебя, знающего о рождении своем. Прошу же, не оставляй тела моего без присмотра, пока не упокоится оно в месте, нами определенном.

Таково служение великого понтифика, ибо является он всем отцом по духу и никому по плоти, разве, как я, втайне произведет потомство, но то будет потомство тела человеческого, не тела мистического, которое вечно, нетленно и непогрешимо.

Алехин поднял глаза на Климова и прокомментировал:

– Учение о двух телах понтифика впервые было сформулировано в XII веке: одно тело бренно, другое вечно, одно грешит, другое непогрешимо, одно ничтожно, другое владеет полнотой власти. Прямо как учение Путина об олигархах. Вы, конечно, бизнесмены, но, так сказать, по мистическому телу. Список Forbes у нас тоже по мистическому телу проходит. А по человеческому – вы управляющие недрами, пока нам это выгодно. Надоели – в Краснокаменск. Из грязи вышли, в грязь обратитесь. Нагими пришли, нагими и уйдете.

– Излишне схематично, – ухмыльнулся Климов, – но вы дальше читайте. Сейчас будет самое интересное. – Алехин уставился в пергамент и продолжил:

И ту полноту власти, которой наделил меня Господь по мистическому телу, не могу передать сыну своему по телу человеческому. Хотя ты кость от кости и плоть от плоти моей, наше деланье и творение, не смогут все богатства мои во временных и духовных вещах возвеличить тебя и других ближних, как это заведено среди мирян от века. Чтобы оставить тебе должное, когда только стал строить этот дворец, повелел спрятать в нем потайную камеру, куда надежно укрыл великие сокровища: золотые и серебряные сосуды, множество сапфиров, рубинов, изумрудов, 10 тысяч флоринов, и драгоценные реликвии: ребро святого Марциала Исповедника, волос святого Николая, епископа Мир Ликийских, чашу, в которую ангелы собрали кровь Спасителя нашего, рог единорога и гвоздь, которым была прибита на кресте правая рука Господа нашего Иисуса. Путь же в эту тайную камеру известен только мне и теперь будет открыт тебе, ибо, как сказано в Писании, ты есть мой сосуд избранный. Не раз водил тебя этой дорогой и рассказывал историю о надежде, которую все мы имеем. Чтобы помочь памяти твоей, составил я стихи, которые укажут верный путь. И если ноги твои не вспомнят, то тайные знаки приведут их к тому, сын мой, что принадлежит отныне тебе, ибо мой возлюбленный у меня ты, а я у тебя.

– Я не понял, – перебил Климов Алехина, – они что в кровосмесительной связи состояли?

– Нет, это известная цитата из Песни Песней царя Соломона. Ее обычно использовали для описания взаимоотношений папы и кардиналов или папы и церкви. Климент был набит подобными цитатами под завязку, вот они и выскакивали из него в самых патетических местах. – Далее в послании следовали стихи, написанные откровенно коряво и туманно. Алехин читал медленно, иногда поправляясь и возвращаясь к предыдущим строчкам:

Увидишь остальных сначала в голове своей, потом в камнях. Внимательно прочти скрижали их.

И якорь обретешь, который погрузит тебя в глубины.

– Какая-то абракадабра, – задумчиво проговорил Кен и дочитал последние строки письма:

Не забудь же дядей своих Гильома и Хуго, сестер моих Элеонору и Дельфинию, братьев своих двоюродных Петра, Гильома и Николая и всех ближних. Да пребудет с тобой мое апостольское благословение.

Дано в Авиньоне, в декабрьские календы[2] одиннадцатого года.

– То есть 1 декабря в одиннадцатый год понтификата Климента VI. Cтало быть, в 1352 году. Папа, если я не ошибаюсь, умер где-то через пару дней, – констатировал Алехин.

– 6 декабря, если быть точным, – подтвердил Климов.

– Должен вас разочаровать, Федор Алексеевич. Документ, очевидно, подлинный, но Хуго де Бофор, конечно же, нашел сокровища, если, как пишет Климент, знал дорогу.

– А вот тут вы заблуждаетесь. Папа умер ночью, а уже во второй половине дня 6 декабря не стало самого Хуго де Бофора. Он скончался внезапно при загадочных обстоятельствах 7 декабря, на следующий день после смерти своего отца. – Климов торжествующе смотрел на Кена. В глазах Алехина появился блеск.

В Авиньонском дворце спрятано величайшее сокровище мира, которое так и не нашло наследника. Ребро святого Марциала, волос Николая Чудотворца и чаша Грааля – это, конечно, прекрасно, но 10 тысяч золотых флоринов, да драгоценные камни, да посуда потянут на порядочное состояние. Рог единорога можно будет изящно пожертвовать в какой-нибудь музей Клюни. Стоп. Сокровище Авиньонского дворца принадлежит, очевидно, Франции. Алехин опять включил сарказм:

– Федор Алексеевич, даже если тайник остался нетронутым, в чем я сильно сомневаюсь, даже если вам удастся его обнаружить, находка вам не достанется. Это собственность французского народа.

– Деньги меня не интересуют, Иннокентий. Меня интересует правильное позиционирование. У меня есть кое-какие виды во Франции, один старинный банк хочу купить. Сейчас за него дают правильную цену. Но его никогда не продадут участнику залоговых аукционов из страны матрешек и медведей. Громкий качественный пиар дороже, чем ребро святого Марциала. Это как клуб «Челси», только тоньше и изысканнее. – Внезапно хлопнула дверь, на пороге стояла раздраженная Лиза.

– Кен, вот ты где, оказывается? Ты пропал на целый час, – голос ее звучал обиженно.

– Прости, твой отец показал мне документ папы Климента VI, о котором мы говорили за обедом. Впечатляюще! – Кен даже не думал испытывать угрызения совести, настолько любопытным показалось ему дело. И он опять обратился к Климову:

– Долгая история. У меня на юге Франции есть дом, познакомился там с соседом. Он интересный такой пассажир. – В России серьезные люди любили называть других серьезных людей пассажирами, черт его знает почему.

Алехину пришла на ум популярная в Средние века цитата из Библии: «Все мы странники в этом мире».

– Так вот, – продолжал Климов, – сосед – коллекционер из древнего французского рода. Влюбился в моего Шагала – Лиза знает, – голос Климова стал довольным, – у нас там в столовой висел отличный зеленый Шагал. Ну мы и поменялись. Он мне ливрею Хуго де Бофора в Авиньоне – она к нему от каких-то родственников перешла, – а я ему Шагала. Думал поначалу, отреставрирую и открою публичную галерею ради того же правильного позиционирования. Стал ремонт делать, ну и обнаружил в часовне при кабинете тайник с бумагами. Целая пачка пергаментов. Отдал на перевод – все какие-то счета, письма дьяконам, архипресвитерам, деканам. Мусор, одним словом. И тут такая неожиданность. Ну что, летим завтра в Авиньон? – в глазах Климова играли озорные искорки.

– Папа, никуда он не полетит, – отрезала Лиза. – Мы собирались завтра на день рождения к Томке, обещают Мэрайю Кэрри. – Томка была Лизиной подругой и дочерью молочного короля, перед которой надо было непременно похвастать белоснежным платьем Yves Saint Laurent и новым бойфрендом.

– Может быть, послезавтра? – расстроенно предположил Кен, которому еще недавно льстила функция аксессуара при Лизином Yves Saint Laurent, а теперь хотелось скорее ввязаться в поиски сокровища Климента?

– Ну послезавтра так послезавтра, – щедро согласился Климов. – Я вам пришлю самолет. В Лионе вас встретят. Лиза, ты летишь?

– Пап, ну не хочу я в Авиньон. Каменный мешок. Можно, я лучше к нам в Кап-Ферра? – Именно там в одной из самых прекрасных бухт Лазурного Берега находилась резиденция Климовых, благоухающими террасами спускавшаяся к голубой воде. Она положительно была лучше Авиньона, продуваемого ураганным мистралем, а когда не было ветра, то в тесном средневековом городе стояла удушающая жара.

– Потом приедете ко мне, смоете пыль веков в море. Идет? – примирительно предложила Лиза.

– Хорошо, полетите в Ниццу, – согласился Климов. – А это мой небольшой сюрприз – дневник Хуго де Бофора. Иннокентий, вы будете первым его читателем. Он пролежал в тайнике авиньонской ливреи почти семьсот лет. Я его еще не давал переводчику. Приедете ко мне, расскажете, что там интересного.

Позднее Алехин радовался, что не удовлетворился одним дневником, а догадался-таки попросить копию с духовной Климента. В тот вечер в кабинете Климова он последний раз держал ее подлинник в руках.

«Семерка» BMW

Ранним утром Климов вышел из своего особняка в Барвихе, ни с кем не попрощавшись. Начальник его охраны Игорь Петрович ждал хозяина перед домом. Он не курил и не переминался с ноги на ногу. За долгие годы службы сначала в КГБ, а потом у Климова он научился выглядеть как начальник охраны, который ждет хозяина, и никак иначе. Игорь Петрович просто стоял там, где ему было положено стоять, – слева от парадной двери с массивными золотыми ручками, и смотрел в одну точку – прихотливый картуш, венчавший псевдодворцовое окно второго этажа. Климов буркнул ему: «Доброе утро» – и направился к машине. Как и все настоящие олигархи, Федор Алексеевич предпочитал простые машины, чтобы не раздражать высокопоставленных госчиновников, которые должны были мыкаться в служебных «авоськах», «бехах» и «мерсах», а потому отчаянно ненавидели тех, кто передвигался по миру на «Бентли» и «Майбахах». Перед домом стояла черная «семерка» BMW c тонированными стеклами в ранге федерального министра. Сами предприниматели называли такие машины «чиновничьими». «Подай чиновничью» – на языке российской бизнес-элиты значило, что предстоит встреча с вертикалью. Перед BMW пыхтел белый милицейский Land Cruiser с мигалками, а позади – черный с охраной. Водитель, судя по выправке, бывший военный, поздоровался и открыл тяжелую бронированную дверцу.

Игорь Петрович разместился на соседнем с Климовым сиденье и, когда машина мягко тронулась, шурша протекторами по влажному гравию, отрапортовал:

– Федор Алексеевич, через тридцать минут мы будем во Внуково-III. Вас ждет борт Global Travel. Завтрак и газеты, как обычно.

– Игорь, я хочу посмотреть пару номеров этого журнала. Как его? – Климов поморщился – все, чем занимались другие люди, вызывало у олигарха профессиональное снисхождение, иногда презрение, а при хорошем расположении духа сочувствие. – Вспомнил. Журнал называется «Джентльмен».

– Есть, – отчеканил Игорь Петрович, щелкнул чем-то у левого лацкана пиджака и приказал в гарнитуру: «Доставить на борт номера журнала «Джентльмен» за последние три месяца». – Будут другие распоряжения? – обратился он к Климову. Хозяин молчал. Игорь Петрович выдержал паузу и продолжил: – В 10.55 мы приземлимся в аэропорту Лиона. Предположительно в 12.00 будем в Авиньоне. Все как обычно?

– Да… – неохотно отозвался Климов. Игорь Петрович знал это «да» хозяина. Он его называл «задумчивым», а соответственно напрягся, ожидая дальнейших распоряжений. – Нужно будет приготовить другой самолет до Лиона, – Климов замялся – нет, пожалуй, до Ниццы. Для Лизы и ее друга, Иннокентия… Фамилии не помню. Он главный редактор журнала «Джентльмен». – Федор Алекссевич лукавил. Он отлично знал фамилию Кена, но ему было неловко обнаружить это перед охранником.

– Уточним, – с энтузиазмом заверил Игорь Петрович.

– Пусть их встретят. Лизу доставят в Кап-Ферра, а Иннокентия – в Авиньон.

– Есть. – Игорь Петрович опять щелкнул чем-то у лацкана и передал сидевшему в гарнитуре джинну приказание хозяина. – Будут еще распоряжения?

– Пусть мой борт заправится и будет готов к вылету.

– Куда? – Игорь Петрович постарался подавить неуместное удивление. Он полагал, что хозяин собирался провести в Авиньоне пару дней.

– Куда… – нерешительно произнес Климов. – Еще через мгновение он сказал: «Лондон».

– Приготовить ваш дом? – осведомился Игорь Петрович.

– Да. – Начальник охраны опять классифицировал это «да» как «задумчивое», а потому ждал. Но Климов молчал.

Игорь Петрович еще какое-то время подглядывал за хозяином вполглаза, но убедившись, что тот погружен в размышления, предпочел уставиться в стриженый затылок водителя. Вовремя включаться и выключаться было высшей добродетелью хорошей прислуги.

Климов думал о дочери. В последнее время, любуясь ее оформившейся красотой, он все чаще боялся, что однажды придет мужчина и заберет ее у него. Изведавший все бездны человеческого падения, Климов не ждал от людей ничего хорошего. Наоборот, Федор Алексеевич обожал выявлять тайные пороки и слабости, коллекционировать их, поощрять и пестовать. Он умел просчитывать и использовать людей, но совсем разучился им доверять. Неслучайно Климов часто называл Библию лучшим пособием по бизнесу. «Один раскаявшийся грешник дороже ста праведников», – говорил Иисус. «Потому что грешником проще управлять», – добавлял Климов.

«Неважно, раскаялся он или нет. Какой-нибудь истинный патриот, скажем, сенатор или префект, гораздо полезнее в деле, когда он педофил и коррупционер. Если знать о его слабостях, он будет податливее тайской проститутки».

Сейчас на душе Федора Алексеевича было особенно тревожно. Не то чтобы будущий муж дочери представлялся ему непременно патриотом или тайской проституткой. Совсем нет. Он мог и не быть патриотом – ради бога! – родиться не в Таиланде, а в каком-нибудь Надыме. Климов представлял себе эдакого шустрого честолюбивого парня, которого можно приладить к делу, подсадить на деньги и тем самым намертво привязать к Лизе и дому. Климов собирался обрушить на гипотетического зятя такие деньги и возможности, чтобы он не посмел бы даже подумать об измене. «Деньги и власть кастрируют его», – был уверен Федор Алексеевич.

И вот пару недель назад Климов прочел о Кене и Лизе в «Коммерсанте». Их преподносили как новую московскую пару. Тогда же Федор Алексеевич спросил дочь, как это понимать. Она ответила, что познакомилась с Кеном на коктейле в одной арт-галерее: «Пару раз куда-то сходили вместе. И все». Климов заметил, что это «и все» Лиза произнесла с досадой. Он попросил пригласить Алехина в гости, и тот пришел. Точнее, они пришли вдвоем с сильным опозданием, румяные и растрепанные. Климов испытал безотчетную ревность к этому самоуверенному субъекту. До того памятного вечера Алехин вполне устраивал Федора Алексеевича: не мальчик, с карьерой, положением, но без особых денег. По-настоящему его насторожил только один эпизод – то, как Кен вцепился в духовную папы Климента. Очевидно, что в жизни Алехина было нечто неясное, не поддающееся просчету, какая-то страсть, которая не умещалась в классическую градацию человеческих пороков и слабостей. Он видел, как главный редактор полностью погрузился в документ, забыл о существовании Климова и даже Лизы, которую беспардонно бросил на целый час.

«Алехин себе на уме. И это опасно, – решил Климов. – От такого можно ожидать любой пакости. Непросчитываемый, а потому неуправляемый человек – самый опасный». Климов, как и большинство строителей русского капитализма, делил людей на понятийных – то есть логичных, и отморозков, живущих эмоциями. Кена он подозревал в самом страшном – «отморозок, прикинувшийся понятийным, как ДАМ, то есть Дмитрий Анатольевич Медведев в отличие от cтопроцентно понятийного ВВП. «Вот Полина – идеальная жена. Все, чего она хочет, очевидно. И она будет держаться за это зубами и когтями, примет и простит любой закидон. Конечно, есть такие пассажиры, которые постоянно едят себя поедом, дескать, она любит не меня, а мои миллионы. А мне по фигу, что на самом деле любит Полина. Главное, что меня в ней все устраивает. И глаза, и попа, и оксфордский английский. Ладно, – решил Климов, – надо будет этого Алехина в Авиньоне прощупать. Посмотрим, что за пассажир».

Maserati Quatroporte

Полина Одоевская смотрела из окна своей спальни, как кортеж мужа медленно тронулся со двора. Она нервно закурила тоненькую сигаретку Vogue – при Климове Полина не позволяла себе вредных слабостей. У нее под сердцем уже теплилась новая жизнь, которая навсегда обеспечит ее положение в обществе. Какая бы шалава ни завладела Федором в будущем, Полина навсегда останется матерью его ребенка. Это круче, чем все шопары и лоренсы-графы, которые он уже подарил ей, это безлимитный кредит, по сравнению с которым ее черный Американ-экспресс – мелочь на мороженое. Она сможет растолстеть, подурнеть, даже облысеть – какая разница. Полина Одоевская останется матерью ребенка Климова, занимающего пятую строчку российского Forbes. Она затушила сигарету в изящную пепельницу с крышечкой, спрятала ее в стол и распахнула высокое французское окно – Полина скрывала свои слабости не только от мужа, но и от многочисленной прислуги. Ей вообще пришлось долго учиться жить на виду – охранники, водители, помощники, стюарды, садовники, повара, горничные, матросы и пилоты, – десятки глаз постоянно были рядом: пялились, следили, улыбались, моргали, щурились. Носы принюхивались, а уши прислушивались. В мире Климовых не было подлинного одиночества.

Полина причесалась, поправила тонкий белого шелка халатик и спустилась по мраморной лестнице в бассейн, занимавший почти весь подвальный этаж дома.

– Доброе утро, Полина Станиславовна, – включился седовласый дедушка в белом кителе с золотыми пуговицами.

– Привет, дайте мне апельсинового сока, пожалуйста… Спасибо, и можете идти. – Полина отхлебнула оранжевой жидкости с мякотью, сбросила халатик и нырнула в голубую слегка подогретую воду.

Как и все советские люди, жена олигарха когда-то ходила в школу, где было 35 человек в классе, рисовала принцесс с огромными ресницами, предлагала мальчикам заполнить «Анкету» – толстую тетрадь с непременным вопросом «Что такое дружба?» и циничным мальчишеским ответом «Плавленый сырок». Когда-то она жила в пятиэтажке, хранила все фантики от иностранных шоколадок, мерзла на автобусной остановке, любила Ахматову и не любила Цветаеву, занимала у подружек юбки и покупала в подземном переходе крикливую бижутерию на гроши, выпрошенные у матери – научной сотрудницы Ромгерма. Все это было так давно, как будто никогда не было. А были личные джеты, огромная 120-метровая яхта с вертолетной площадкой, белоснежный пентхаус с видом на Центральный парк в Нью-Йорке, дворец в Кап-Ферра, вилла на Сардинии, дом в Лондоне. И еще много чего – самого лучшего: античные статуи, Вермеер и Кандинский, Рубенс и Демиан Херст, Мане и Шагал. Полина вдруг с досадой вспомнила о прекрасном зеленом Шагале, в которого сразу влюбилась. Он висел в их доме в Кап-Ферра. Но однажды она обнаружила на его месте какого-то английского романтика с болотом, коровами и церковью.

– Куда ты перевесил Шагала? – спросила Полина у мужа.

– Как ты мог? – почти закричала она. Климов отложил бумаги, удивленно приподнял брови и спокойно сказал:

– Прости, чего ради? Он мне надоел – я его продал. Главные члены предложения здесь «мне» и «я».

«Этот проклятый Авиньон, – думала Полина, яростно рассекая воду тонкими смуглыми руками. – До него все так было хорошо. – Внезапно ею овладела тревога: – Зачем он туда таскается?» Полина вынырнула из бассейна и взяла небольшую черную трубку телефона, ей ответил приветливый женский голос:

– Одну минутку, Полина Станиславовна, – девушка пропала, а потом вернулась с услужливым вопросом:

– Вам только в Ниццу? Федор Алексеевич зарезервировал борт для Елизаветы Федоровны на завтра. Вы отпустите джет сегодня? Или хотите, я попрошу приготовить для вас один из корпоративных самолетов?

– Нет, ничего не надо, – отрезала Полина и разъединилась. Упоминание о Лизе разозлило мачеху. Ей-то что в Ницце надо? И мамаша ее где-то там ошивается. Одоевская знала, что виллу для бывшей жены и матери Лизы Климов купил по соседству, в Жоан-Ле-Пене. Полина поняла, что должна действовать ради будущего, ради себя. Но действовать надо было внезапно, а значит, забыв про телефоны и услужливых девушек. Она вернулась к себе, быстро оделась – простые джинсы, маечка, вязаный светло-коричневый кардиган, легкие парусиновые кеды. Волосы убрала назад и схватила резинкой, спешно побросала какое-то полупрозрачное белье в крокодиловую дорожную сумку цвета какао, надела черные очки в поллица и выбежала в вестибюль. Включился клон дедушки, стоявшего у бассейна. Этот сидел на банкетке у мраморного Адониса, утопленного в полукруглую нишу. Тоже седовласый, в белом кителе с золотыми пуговицами.

– Доброе утро, Полина Станиславовна, – сказал он, поднимаясь ей навстречу.

– Доброе. Подгоните мне Maserati, пожалуйста. Я сама поведу, – предупредила она строго.

Когда Полина взялась за руль полированного дерева, она поняла, что не знает, где покупают билеты на самолет, и откуда они вообще летают, если это не частный джет. Кажется, Шереметьево-II. И как туда попасть? Из всех дорог Полина помнила только Рублево-Успенское шоссе и Третьяковский проезд. Она решила позвонить маме. Потом передумала, испугавшись ненужных вопросов всего боявшейся немолодой женщины. Мама даже Климова считала каким-то изуверским обманом воображения. Тем не менее этот «обман» купил ей чудную квартиру на Патриарших прудах с горничной и поварихой. Наконец, Полина набрала свою университетскую подругу Аньку. Она была переводчиком с английского, замужем за простым айтишником, а потому наверняка знала, откуда летают рейсовые самолеты.

Во-первых, выяснилось, что Шереметьево-II теперь называется F, но нужен вовсе даже не F, а какой-то D.

– Ну ты даешь, это же новый терминал, совсем от жизни оторвалась. – После обстоятельного инструктажа Анька томно спросила: – Со своим, что ли, поссорилась?

– Ну-ну, – недоверчиво пропела подруга, считавшая, что Полина обязательно должна быть несчастлива, раз ей так повезло с мужем.

Москва, дом «Коперник»

У Ивана Климова все шло из рук вон плохо. Настолько плохо, что у него внезапно пропала эрекция. Он слез с девки, откинулся на спину и стал изучать плавные изгибы гипсокартона на потолке. Предполагалось, что слоистый потолок, утыканный светодиодами, сломает штамп гладкого потолка с люстрой и придаст помещению футуристический вид. Поначалу все так и было, но теперь гипсокартон сам стал штампом и придавал помещению вид пятизвездочной гостиницы в провинциальном миллионнике.

«Надо убрать эту фигню и сделать лепнину», – зачем-то подумал Иван. Между тем девка сдаваться не собиралась. Она приподнялась, посмотрела в остановившиеся глаза мужчины, чмокнула его в загорелое плечо и с энтузиазмом сообщила:

– Не боись, ща подымем. – Изогнувшись кошкой она стала работать губами, мерно раскачивая вознесенным вверх задом. Ивану это движение напомнило метроном, стоявший на мамином пианино, хотя обладательница зада, очевидно, надеялась вызвать другие ассоциации.

– Ларка, ничего не получится, – капитулировал Иван, аккуратно, но властно отодвинул ее, встал и пошел в туалет. Ларка проводила глазами жиреющее тело парня и подумала, что еще успеет заскочить в ЦУМ и выпить кофейку в «Воге». Она закурила тонкую папироску и представила себе воговский «эстерхази» с хрустящей крошкой и нежным несладким кремом. «Ням-ням», – зажмурилась от удовольствия Ларка.

– Не дыми мне тут, – вывел ее из мира грез Иван.

– Ванечка, ну ты не расстраивайся. Тебе просто надо отдохнуть.

Иван был в белом махровом халате. Он подошел к барной стойке у окна, выходившего на ХХС, накатил виски, высыпал льда в стакан и осушил его залпом. «Срочно нужны деньги», – подвел он итог своим размышлениям. Вчера Иван пытался было попросить денег у Климова, но тот ответил:

– Каждый месяц ты получаешь от меня 500 тысяч долларов, тратишь миллион и не зарабатываешь ничего. При этом ты не моя жена.

– Федор Алексеевич, вы же понимаете – кризис. Если я не внесу пять миллионов процентов, кубанский холдинг отойдет кредиторам. А это означает, что «Красный комбайнер»… – Климов не дал ему договорить, потому что больше всего презирал страсть пасынка к провинциальной футбольной команде, из которой тот пытался сделать «Манчестер Юнайтед».

– Вот именно, что кризис. Проведи оптимизацию, закрой убыточные предприятия, договорись с банками о реструктуризации, распусти своих клоунов, наконец, – футбольную команду Климов пнул с особым удовольствием. – Работай, – олигарх откинулся в кресле и посмотрел фирменным прожигающим насквозь взглядом, – предоставь мне бизнес-план, я тебе помогу советом. В этой стране мало людей, которым я помогаю советом. Возможно, поэтому здесь все так… – Климов хотел сказать «хуево», но по российской бизнес-традиции предпочел литературное «плохо» в сочетании с пацанской ухмылкой.

Мат ворвался в медийное пространство, завоевал салоны и гостиные, но в высоких бизнес-кругах по-прежнему считался лексикой табуированной, атрибутом шпаны, шестерок, ментов и гламура. Сказывалось генетическое родство российского бизнеса с криминальными авторитетами. Серьезные мужчины никогда не позволяли себе употреблять страшные слова всуе, шкурой чувствуя, что они как-то связаны с таинственными силами космоса и могут вызвать бесплодие, тайфуны, землетрясения или ФСБ.

«Он сам виноват. Он загнал меня в угол», – думал Иван. Именно теперь он понял, как ненавидит Климова. С самого раннего детства. Климов украл у него маму. Светлана Петровна была помощницей Климова и моталась с ним по всей стране. Иван сидел в детской и не мог понять, за что мама его бросила. Наверное, он плохой мальчик, наверное, это потому, что он боится засыпать без света, как маленький. Однажды Светлана Петровна вернулась с каким-то высоким мужчиной. С сыном она не виделась почти месяц. Иван обрадовался и крепко прижался к широким ладным маминым бедрам. Ему мгновенно стало тепло и спокойно. Он захотел рассказать ей про то, какой замечательный домик нарисовал, как поймал жука и потом отпустил, как построил очень сложную железнодорожную развязку. Мама присела, чмокнула его в лобик и сказала, что он «страшно вырос». Ивану послышалось, что он стал страшным. Теперь-то его наверняка бросят. Так и случилось. Мама приобняла какого-то высокого мужчину, топтавшегося в коридоре, и велела Ивану идти спать. Ванечка решил лежать в темноте, чтобы попытаться вновь заслужить мамину любовь. Было жутко. Он хотел крикнуть, потому что по потолку ползала огромная кобра. Очевидно, она ждала, когда Иван провалится в сон и не сможет сопротивляться. Но Ванечка пообещал себе крепиться. И даже признался кобре, что боится закричать, а то мама его бросит. Казалось, что змея на какое-то время устыдилась своих коварных намерений и отползла в угол, но продолжала там шевелиться и вздрагивать. Иван не спал и прислушивался. Взрослые о чем-то долго говорили, а потом мама плакала и стонала. Наверное, ей было больно расставаться с сыном – сообразил малыш.

Очень скоро Ванечка вполне позитивно оценил мамин выбор. У него появились новые железные дороги, космические бластеры, роскошный телевизор, свой бассейн. Правда, когда у Светланы Петровны родилась от Климова дочь Лена, Иван вторично утратил мать, зато получил отличный велосипед, затем мотоцикл и, наконец, автомобиль – джеймсбондовский aston martin. Ему давали все девчонки в классе, он ездил с охраной, приобрел собственный футбольный клуб. И теперь Иван никак не мог понять, почему Климов уперся из-за сущего пустяка – «каких-то пары лямов». Ведь он украл у него маму и должен ему. Всегда будет должен. Ивану было невдомек, что Климов покупал его расположение до тех пор, пока в этом нуждался. Расставшись со Светланой Петровной, он считал свои обязательства выполненными сполна.

Между тем Ларка уже оделась, подбежала к Ивану, приобняла за плечи и выдала прощальную порцию пошлятины: «Ну, ты держи хвост пистолетом. Не кисни, не пропадай», – весь лексический запас Ларки состоял из готовых фразеологических блоков на разные случаи жизни. Когда Ларка оказывалась в новых для себя ситуациях, она загадочно смотрела в сторону и молчала. То есть «тупила», как было принято выражаться в ее среде.

Вертолет Eurocopter 350

Шасси мягко стукнули о бетонную посадочную полосу аэропорта Ниццы. Кен и Лиза поцеловались. Как и все недавние любовники, они отмечали каждый новый эпизод совместной жизни поцелуем. «Елизавета Федоровна, Иннокентий Александрович, добро пожаловать в Ниццу! Погода отличная», – ласково объявил пилот по громкоговорителю. Global Travel c надписью «Контек» пронесся мимо пальм и белого здания аэровокзала.

Слово «Контек» украшало не только борт, но также спинки кремовых кресел и диванов салона. Таково было название компании Климова. Заграничное и непонятное, как и все, что появилось в конце 80-х после горбачевского указа об индивидуальной трудовой деятельности. Оно абсолютно ничего не значило. Тогда на фоне кризиса всех отечественных смыслов это выглядело новаторски. «Креативность, ответственность, независимость, технологии», как пиарщики компании расшифровывали «Контек», надо признать позднейшим апокрифом. «Контек» начинал с варки джинсов и делал это не особо креативно, местами безответственно, зависимо – они «заносили» некоему Шавкуту, – а из всех технологий располагал кастрюлей да деревянными щипцами. Впрочем, затем «Контек» перепробовал все, чем жила страна, – торговлю оргтехникой, банковскую деятельность, приватизацию, залоговые аукционы, нефть, цветные металлы, строительство и нанотехнологии. Проявил немало креативности и технологий, но с ответственностью и независимостью у компании все равно имелись очевидные проблемы, хотя бы потому, что под «ответственностью» при Путине стали понимать полную зависимость от вертикали.

Кен и Лиза быстро попрощались, зато долго махали друг другу из вертолетов, в которые их рассадили служащие аэропорта и охрана. Вообще-то, Алехин воображал, что у трапа будут стоять большие черные лимузины, как в кино. Но времена изменились, и не в лучшую сторону. Гостей встречал серебристый микроавтобус «Мерседес», который сначала доставил их на специальный паспортный контроль, а потом к вертолетам.

Лопастные агрегаты были тесными и шумными, а то, что они позволяли увидеть, совершенно не радовало глаз. «Сущий Адлер», – мрачно констатировал главный редактор «Джентльмена». Уродливые следы человеческой жизнедеятельности, обычно скрытые от глаз, когда едешь на машине, теперь предстали во всем курортном бесстыдстве: бетонные курятники многоэтажных отелей и блочные пятиэтажки торчали, словно гнилые зубы, по всему Лазурному Берегу. «Вертолеты здесь надо запретить, – подумал Алехин, – это как увидеть гейшу голой, совершенно непонятно, из-за чего было столько шума. Обычный курортный гадюшник. Одним словом, ЮБФ», – так было принято сокращать Южный берег Франции в московском обществе. Кену стало грустно, что технический прогресс лишил его красивой дороги, которая петляла прямо над морем в окружении старинных вилл и террасных садов. «Хотя, – утешил он себя, – в Авиньон меня все равно повезли бы по автобану». Скоростная трасса пролегала выше, но и она, плавно изгибаясь между гор и виноградников, была лучше разоблачительного путешествия на вертолете.

Кен решил не смотреть в окно. Он достал копию с духовной Климента и стал думать: «Семь ангелов хранят секрет». Семь? Почему не четыре, не шесть и не восемнадцать? Есть число зверя, а есть число лоха. Семь – число лоха: 777 – самый лошиный номер автомобиля, но во времена авиньонского папства еще так не думали. Семь небес, семь циклов Земли, семь планет, однако ангельских чинов не семь, а девять: серафимы, херувимы, престолы, господства, начала, власти, силы, архангелы и собственно ангелы. Тут Алехин вспомнил теорию средневековых астрологов, согласно которой за каждым человеком закреплен не только ангел-хранитель, но и своя планета, а у той в свою очередь имеется особый планетный ангел. Планет действительно семь, но имен ангелов Кен припомнить не смог.

В любом случае, судя по стихам Климента, только четыре из них как-то заметны пилигриму, то есть путнику. Еще три Хуго де Бофор должен был представить в своем воображении. «Так, розу сладкую вкусив, // В бутоне древо жизни угадаешь». При чем тут роза? Ну, положим, что древо жизни – это крест Спасителя, древо вечной жизни. Своей искупительной жертвой Иисус открыл врата Царства Небесного для праведников, то есть указал путь вечной жизни. Крест дает нам цифру четыре. Четыре ангела. 4+3 = 7. Что-то знакомое – он схватил за саван призрак некоей средневековой формулы, который, однако, мгновенно распался, и в голову стали лезть ненужные: E = mc², 90–60—90, fifty-fifty. «Точно!» – внезапно вскрикнул главный редактор. Француз-пилот, получивший по ушам через переговорное устройство – массивные наушники с микрофоном, опасливо оглянулся на русского пассажира, мысленно сказал: «Merde», а вслух произнес вежливо-вопросительное: «Pardon, monsieur?» Но Алехин не ответил. Семь – число вселенной, микрокосма: первое число, которое содержит одновременно и духовное, и мирское: четыре, кажется, обозначает что-то земное, телесное. Это так называемые элементы – первоосновы мироздания: земля, воздух, огонь, вода. Три – Троица, духовное начало. Правда, энтузиазм Алехина был недолгим: «И якорь обретешь… Там пятый ангел будет ждать тебя. Так, розу сладкую вкусив… Слепца прозревшего возьми в проводники» – ну вот, нельзя было обойтись без роз, слепцов и якорей. Просто сказать: иди вниз по лестнице, поверни сначала налево, потом направо и будет тебе счастье. Вероятно, старик опасался, что письмо может попасть в чужие руки.

В наушниках заговорил пилот. Сквозь гул лопастей Кен услышал певучее «Le palais des papes, monsieur». Над упитанной дугой полноводной Роны высилось нагромождение башен охристого известняка, властно подавлявшее утлое малоэтажье окрестностей. Золотая статуя Девы Марии, венчавшая шпиль дворцовой церкви, парила над оскалившимися в небо стенами. Она была в позе «вольно», со слегка согнутой в колене ногой, словно хотела сказать взиравшему с небес Сыну «расслабься»: людишки здесь хоть и тщеславные, но не до конца пропащие. Где-то там Климент водил Хуго де Бофора к тайнику, в котором укрыл то, что считал принадлежащим своей семье.

Кап-Ферра

Лиза не стала распаковывать вещи, а сразу побежала купаться. Путь к морю спускался террасами, благоухавшими душными южными цветами. Они были в земле, горшках, амфорах, кадках, утопали в сочной маслянистой зелени деревьев, кустарников, плющей и пальм. Изредка в листве мелькали сероватые мраморные статуи, представлявшие то полноватых красавиц, то щекастых героев со смехотворным хозяйством. Журчала вода фонтанов, где-то далеко гудели моторы лодок.

Лиза успела окунуться – море все еще было холодным, – раскинулась на ротанговом шезлонге и даже немного вздремнула, как вдруг зазвонил ее айфон.

– Кенчик! – обрадовалась она. – Тут такая красота, бери папу и приезжай.

– Лиза, что-то случилось, – голос Алехина был сухим и неуверенным. – Меня привезли, а вокруг дома полиция. Ваш начальник охраны, по-моему, сошел с ума. Он бегает в одной майке и кричит французам на русском языке, что Климова похитили черти. Я ничего не понимаю.

– Видишь ли, я толком не разобрался. Меня встретили, привезли, а у дома полиция, человек тридцать, и этот сумасшедший. Офицер сказал мне, что Климов исчез. В одной из комнат они обнаружили следы борьбы и кровь.

– Все, не могу разговаривать, меня хотят допросить. – Алехин разъединился.

Лиза, привыкшая к тому, что в любой чрезвычайной ситуации надо просто позвонить папе, машинально набрала его номер. Это был секретный телефон, только для семьи. Механический английский голос предложил перезвонить позже. Только теперь Лиза поняла, что, собственно, сказал ей Кен. Папа либо убит, либо пропал. Папы нет. Что-то крутилось у нее в голове, какая-то странная, мимолетная мысль, но сосредоточиться на ней Лиза не смогла. Она побежала в дом и уже через четверть часа голубой «Bentlеy Azure» уносил ее в сторону автобана, ведущего в Авиньон.

Неаполь, лето Господне 1344, месяца ноября 2-й день

Отца моего я не помню. Мать же зовут Дельфинией, и приходится она сестрой господину нашему папе. По исполнении семи лет дядя забрал меня в Париж, где он, будучи тогда архиепископом Руанским, служил советником королю Франции Филиппу. По достижении десяти лет принял я обеты ордена Святого Бенедикта в аббатстве Святого Германа[3], но вместо того, чтобы отринуть мир, в мир погрузился. Монастырем моим стал королевский дворец, ибо по воле дяди предназначен был изучать не божественное, а человеческое. То, что для сверстников было пустой забавой, для меня сделалось ремеслом: кто заметит ребенка, спрятавшегося за портьерой, сундуком или в камине, но не праздности ради, а чтобы выведать тайное. В пятнадцать лет дядя определил меня в Парижский университет изучать искусства[4], философию и теологию. Когда же в лето Господне 1342 он был избран папой, переехал к нему в Авиньон. По исполнении нам девятнадцати лет решил наш господин отправить меня в Неаполь, дабы, как некогда в Париже, служил ему тайным оком и, если понадобится, рукой.

Город этот ужасен и видом, и запахом, но особенно людьми, его населяющими. Чванливые, тщеславные, низкорослые, смуглые лицом и телом, неумеренные в словах и невоздержанные в поступках, они сбиваются в стаи, в которых младшие раболепно преклоняются перед старшими. Своеволие старшего заменяет им закон человеческий и божественный. Ни один из здешних сеньоров не выйдет на улицу без ватаги своих близких, которых сарацины[5] называли mahyas или mafiusu, а сами неаполитанцы – мафиози, что значит беснующиеся. Ибо достаточно одного неосторожного взгляда, чтобы вызвать у этих людей ярость.

Горе любому, кому судьба определила жить на чужбине. Горе вдвойне, если ты принужден покинуть землю мягкую и плодородную, людей честных и умеренных, чтобы оказаться у самого входа в преисподнюю. Ибо, как известно, располагается он здесь, в Сицилийском королевстве[6], а именно в чреве горы, которую древние называли Везувием.

Близость адского пламени испепелила окрестности Везувия настолько, что они большею частью являются пустыней. Иногда даже можно видеть, как геенна огненная исторгает искры, пламя и серу из глубин своих. Иные несведущие считают, что вход в царство Люциферово располагается в горе по имени Этна, что находится на большом острове к югу от Неаполя. Мы же думаем, что в королевстве этом, запятнавшем себя языческими суевериями, изменой и многими неправдами, демонам удобнее всего вырываться на поверхность земли, чтобы лететь отсюда по миру в поисках отпавших душ. Как свидетельствует некий Дант из Флоренции[7], есть у ада множество отсеков или кругов. Часть демонов пользуется для целей своих Этной, а часть – Везувием. Ведь многие видели, как возвращаются они в Везувий со своею добычей. Один придворный математик, заслуживающий доверия, рассказал нам, что демоны, хохоча, уволокли с собой мага по имени Исаак, каковых здесь великое множество. Едва они взлетели на вершину горы, как оттуда вырвались языки пламени и поглотили нечестивого чернокнижника. Тот же математик, который проходил неподалеку, долго слышал еще стенания этого Исаака, ибо даже за малый грех ожидает нас праведный огонь, а грехам того Исаака не было числа. Многие считают, что любовь к колдовству началась в этих местах с поэта Вергилия[8], могилу которого мне показывали. Находится она в пещере близ Неаполя, но, кроме пыли, искать там нечего. Мы же думаем, что простецы ошибаются, полагая латинское слово для обозначения поэтического сочинения – сarmen – родственным слову «шарм» или «чары», которым в народе обозначают колдовство. В наших краях колдовство, напротив, зовут «грамуром»[9], ибо пусто оно и иллюзорно. Но занимаются им не поэты, а старые грымзы да иудеи, вроде того нечестивого Исаака, которого черти по справедливости забрали в ад.

Мне же, многогрешному, надлежит молиться, предаваться постам и бичеванию, ибо, по юному своему возрасту, не смог устоять перед одной девой, которой овладел, будучи пьян вином. Но и после того не смог избавиться от постыдного наваждения до самого праздника святого Януария.

Деве той, по имени Клара, было уплачено два флорина[10], а также подарен отрез лучшего сирийского шелка. Еще двадцать флоринов ушли на покупку лошади, пять – на стол и три – на достойное облачение из лучшего флорентийского сукна.

Авиньон, ливрея Хуго де Бофора

По нынешним нравам ливрея Хуго де Бофора представляла весьма скромное жилище: массивный серый фасад с разнокалиберными окнами, расположенными в каком-то произвольном порядке, словно здание сначала возвели, а потом по мере необходимости прорубали в нем отверстия для света и воздуха. По центру фасада шла большая кухонная труба, напоминавшая колбу алхимика. За пухлым выступом в цоколе находился камин. В XIV веке, когда Хуго де Бофор выстроил этот дом, кухня как отдельное помещение была еще в новинку, и ее не прятали, а выставляли напоказ для пафоса. Дескать, у нас тут много едят, пока у вас там голодают.

Апартаменты кардинала располагались, вероятно, в бельэтаже, их обозначало самое большое окно стрельчатой формы. Где-то там, думал Кен, Хуго и устроил тайник, обнаруженный Климовым. Через 650 лет в этой комнате нашли кровь и следы борьбы, имеющие отношение к исчезновению русского олигарха. Полицейский провел Алехина в небольшой внутренний двор, опоясанный галереей, и оставил ждать.

Снаружи дом, напоминавший крепость, выглядел неприветливо, зато внутри, со двора, стены украшали затейливые безделицы – вырезанные из камня розы и антропоморфные фигурки на капителях галереи. Алехин вспомнил стихи Климента: «Так, розу сладкую вкусив, // В бутоне древо жизни угадаешь». Он вздрогнул и бросился бежать обратно на улицу. Прямо над воротами был помещен рельефный герб – щит, увенчанный кардинальской шляпой. На щите – шесть пятиконечных роз. «Пять», «Пять», «Пять» – повторил он вслух – «Там пятый ангел будет ждать тебя», – бормотал главный редактор, не заметив, как к нему подошел офицер:

– Мосье, сейчас не время осматривать памятники. Я оставил вас на секунду во дворе, пройдемте, комиссар ждет вас.

Они опять пересекли дворик, вошли в низкую стрельчатую дверь и оказались в прохладной продолговатой зале. На стенах висели какие-то гобелены, под ними стояли старые резные сундуки. Остальная мебель – пара белых кресел, диван и журнальный столик – была современной. На диване сидел человек в штатском, похожий на мятого европейского профессора. Алехин видел таких в большом количестве во времена своей академической жизни: дешевые очки вполстеклышка на кончике рыхлого красного носа, вельветовый пиджак с замшевыми фальш-заплатками на локтях, синяя рубашка-поло, заправленная в бежевые слаксы.

– Комиссар Комндом, – отрекомендовался «мятый профессор». Алехин хотел было переспросить, так ли он расслышал, но потом решил, что «профессора» с детства зовут «гандоном», и постарался переформатировать гаденькую улыбочку, появившуюся на лице, во что-то европейско-приветливое.

– Что вы тут делаете? – обратился к нему бесцеремонно комиссар.

– Я друг его дочери. Она уже едет сюда из Кап-Ферра.

– От вас, русских, одни неприятности. Наркотики, проституция, убийства, – хмуро заявил «Гандон».

– Простите, вы знаете, что господин Климов – один из самых богатых людей в Европе. Никакого отношения ни к наркотикам, ни к проституции он не имел. – Комиссар грубо заржал, обнажая пожелтевшие зубы, и продолжил свои клеветнические инсинуации:

– Как тот здоровенный олигарх, которого мы взяли за сутенерство в Куршавеле.

– И очень глупо поступили, – холодно заметил Алехин. – Вот представьте себя на месте господина Прохорова. Вы бы стали заниматься сутенерством с состоянием… – Кен на секунду задумался, – на тот момент в пять миллиардов долларов, кажется?

– Это к делу не относится. Чем занимался Климов?

– Большой бизнес, я точно не знаю, – предпочел уйти от прямого ответа Алехин.

– Связан с мафией? – комиссар посмотрел на главного редактора так, как будто и тот был связан с мафией.

– Нет, он торговал матрешками и переодевался медведем. Тем и зарабатывал себе на жизнь.

– А что здесь, собственно, произошло? – голос Алехина звучал раздраженно. Комиссар недоверчиво смерил русского с ног до головы, словно выясняя достоин ли он ответа, и нехотя продолжил:

– Нас вызвал охранник этого Климова, который находился, прямо скажем, в смятении. Сейчас его отвезли в госпиталь и сделали ему укол успокоительного. Он утверждает, что вчера последний раз видел Климова около семи вечера, тот работал в кабинете. А сегодня удивился, что его босс долго не спускается вниз. Постучал, заглянул, видит, все перевернуто вверх дном, а на полу кровь. При этом охранник клянется, что в доме все было тихо и никто к боссу не приходил.

– Либо начальник охраны врет, либо в доме есть подземный ход, – сообразил Алехин.

– Мы его, вероятно, задержим, – сказал в раздумьях комиссар. По всей видимости, мысль про подземный ход не пришла ему в голову и теперь медленно стала ворочаться в его мозгу.

– Ребята сейчас исследуют место преступления.

– Можно взглянуть? – вкрадчиво осведомился Алехин.

– Это не театр, мосье, – с достоинством сообщил комиссар.

– Просто я мог бы быть полезен. Климов пригласил меня помочь с одним документом, представляющим немалую ценность.

– Да, но по образованию я историк-медиевист.

– Что это за документ? – комиссар приготовился делать пометки в разлинованном блокноте.

– Письмо папы Климента к хозяину этого дома, – сухо ответил Алехин.

– К Климову? – деловито осведомился комиссар.

– Послушайте, вы живете в Авиньоне и не знаете, кто такой папа Климент?

– Папа? Русские так называют боссов своей мафии? – на лице комиссара застыло деловито-серьезное выражение, отчего Алехин чуть не рассмеялся.

– Папа – это папа, босс Римско-католической церкви. В XIV веке папы жили в Авиньоне. Ну, так случилось. Долго рассказывать почему. Одного из них звали Климент VI. Перед смертью он написал письмо кардиналу Хуго де Бофору, который был хозяином этого дома. В XIV веке! – раздраженно подчеркнул Алехин. – Это письмо, мосье, я и имел в виду. Климов пригласил меня с ним поработать.

– Древности, – разочарованно констатировал комиссар и отложил блокнот.

– Тем не менее письмо представляет большую историческую ценность.

– Оно могло бы стать мотивом для убийства? – комиссар опять взял блокнот.

– Не думаю, – Алехин решил перестать откровенничать, – но было бы неплохо, если бы вы позволили мне взглянуть, на месте ли оно.

На лице комиссара отразилась мучительная внутренняя борьба:

Они встали и отправились в кабинет. Через низкую стрельчатую арку комиссар и Алехин попали в башенку, где располагалась узкая винтовая лестница с каменными ступенями, продавленными сотнями ног за сотни лет. Они оказались на втором этаже и прошли через несколько почти не обставленных комнат. По углам стояли какие-то коробки, на одной из которых Алехин заметил штамп Christie’s. Видимо, Климов уже покупал аукционную мебель и картины для дома, но заняться обстановкой так и не успел. Наконец, они остановились перед распахнутыми коваными дверями, за которыми были видны синие спины жандармов и вспышки фотоаппаратов. Комиссар торжественно замер и сурово повторил:

В кабинете было тесно от людей и того, что теперь стало вещдоками. У стрельчатого окна стоял стол с выдвинутым ящиком, из которого в беспорядке торчали листы бумаги. Стул валялся рядом, резной шкаф эпохи барокко был распахнут, какие-то книги и коробки вывалены и живописно разбросаны по узорчатой плитке пола. Один бронзовый канделябр Наполеона III c пастушками стоял на старом камине, другой валялся на полу, там где полицейские очертили мелом бурые следы. На золоченой ножке канделябра также просматривались пятна, напоминавшие кровь.

– Мы предполагаем, – важно начал комиссар, – что Климов сидел за столом, когда в комнату вошел преступник. Он взял с камина канделябр и нанес удар потерпевшему. Падая, Климов уронил стул. Затем преступник начал что-то искать. Исполнив свой замысел, он спрятал тело.

– Зачем? – холодно спросил Алехин. На лице француза появилась досада.

– Мы пока этого не знаем. Преступника, по-видимому, действительно интересовали бумаги Климова. Как выглядел ваш документ?

– Это пергамент, он лежал в оранжевой кожаной папке. – Комиссар обратился по-французски к кому-то из копошившихся в комнате жандармов. Отозвался смуглый молодой человек с птичьим лицом, который пропел: «No, monsieur le commissaire».

– Нет, папка, вероятно, пропала, – торжественно заявил Комндом и сделал пометку в своем разлинованном блокноте.

Жоан-ле-Пен

Ирина Сергеевна – первая жена Климова и мать Лизы – почти безвылазно жила на вилле, которая в 20-е годы прошлого века принадлежала английскому пэру, сбежавшему на Кот д’ Азюр со своей любовницей – танцовщицей варьете. Дом был выстроен в стиле арт-деко, а внутри расписан монументальными фресками, воспевающими чувственную любовь на лоне природы. Ирина Сергеевна – однокурсница Климова по институту стали и сплавов – называла все это «мазней старого папика».

Пэр всю жизнь занимался торговлей кофе, но в пятьдесят четыре года вдруг бросил дела, георгианское поместье с колоннами и прозябавшую там жену – к тому времени сушеную мымру. Увлекся театром, стал баловаться кокаином и носить бархатные куртки с кистями. Ирине Сергеевне доставляло удовольствие проводить параллели между пэром и ее собственным мужем. Правда, бес, стукнувший в ребро англичанина, совсем не тот бес, что разлучил их с Климовым.

Однажды пэр понял, что жизнь его, в сущности, прошла и в ней не было ничего, достойного рассказа за рюмкой бренди. Как и многие джентльмены его круга, пэр пришел к выводу, что лучшее лекарство от старости – молодая любовница. Для мужчин новой России смена жены была не борьбой с возрастом, а неизбежным этапом карьеры. Первые жены, как правило, институтские подруги. Пока их мужья карабкались вверх, они – уютные, верные и самоотверженные – обустраивали быт и растили детей. Им казалось, что жизнь замерла в точке комфорта и благополучия. Они сами там замерли, а мужья тем временем стремительно шли вперед, скупали активы, делили сферы влияния, решали проблемы, откатывали и лоббировали. Мир жен мимикрировал в лучшем случае до дома на Рублевке, мир мужей жил экспансией: они захватывали города, рынки, страны. И в какой-то момент с женами их разделяла целая историческая пропасть: она живет в том времени, он – в этом, она – вчера, он здесь, сейчас и немного завтра.

Когда-то Ирина Сергеевна знала Федора по прокуренным комнатушкам общаги, где он бренчал что-то на гитаре из Визбора и Окуджавы. У него были большие жилистые руки, в которых он приносил ей тюльпаны, сорванные ночью на городской клумбе. Они ездили на картошку – на поверку это была вовсе не картошка, а кормовая брюква. Много пили теплой водки и занимались любовью прямо в лесу. Потом все произошло мгновенно. Однажды Климов купил «Жигули»-«копейку» белого цвета и сообщил ей, что стал богат. Они приехали в кооперативное кафе на Остоженке есть шашлыки. Он пил виски «Ред лейбл», а она – ликер «Бейлис». Ей казалось, что это сон. Затем они перебрались от родителей Ирины Сергеевны в собственную сталинку, сделали евроремонт, отдохнули в Турции и на Канарах. Муж сменил джинсы на серый костюм с галстуком в огурцах, вместо «Жигулей» появился «шестисотый» «мерин», у них родилась Лиза. Однажды Климов пригласил Иру прокатиться за город, они ехали по Кутузовскому проспекту, потом куда-то свернули и оказались на узком шоссе, проложенном в сосновом бору. «Это наш дом», – сказал он, остановившись у двухэтажного кирпичного особняка с башенкой. Правда, сам Федор бывал там редко, зато Ирина пару раз видела его по телевизору с Чубайсом и какими-то другими мужчинами, такими же молодыми и в одинаковых серых костюмах, купленных словно на вырост. Ирина Сергеевна привыкла верить Климову и просто жила. Работать она перестала. Ее и раньше не особо занимала «механика деформируемого твердого тела», еще меньше – унылая контора со старыми тетками, цветочками в горшках и алюминиевым чайником. Теперь она ездила на примерки к Валентину Юдашкину, а прическу делала у Долорес, обросла подругами – чьими-то женами. Пока мужья осваивали страну, жены осваивали прелести нового быта.

Говорить с мужем ей было не о чем. Поначалу она еще пыталась сохранить их историю, готовила его любимую еду к памятным датам и даже подарила ему очень дорогую гитару, чтобы он иногда пел из Визбора или Окуджавы. Но муж дат уже не помнил, а на гитаре сыграл всего пару аккордов. Его большие жилистые руки казались теперь чужими. Она однажды напомнила ему про тюльпаны с городской клумбы и на следующий день получила букет циклопических роз. От Климова там была только карточка с подписью «Целую, Ф.» и та продиктованная по телефону. Ирина Сергеевна иногда спрашивала себя, живет ли она с тем же Федей или это другой, новый, человек. Он изменился, повзрослел, отдалился от нее. Но нечто главное Климов сохранил. Она понимала, что в нем всегда была какая-то удивительная уверенность в себе. Даже на продавленной койке общаги Климов выглядел не нищим провинциалом, а хозяином жизни. Дело было в его открытой улыбке, в том, как он говорил «решим», в ровном спокойном тембре голоса. Ей казалось, что ее поместили в волшебную капсулу, которая надежно защищала от опасностей внешнего мира. Едва они познакомились, тот мир отступил, погрузился в вату, растворился в тумане. За Фединой огромной спиной было спокойно и в колхозном бараке, и на Рублево-Успенском шоссе.

Да, секса у них давно не было. Ирина чувствовала, что причина не в усталости мужа. Конечно, Климов ночевал дома не чаще пары раз в месяц. Он называл какие-то города в Красноярском крае, аббревиатуры комбинатов, но она понимала, что у него кто-то есть. Однажды Климов сказал об этом просто: «Я хочу уйти».

– А как же я? Как же Лиза? – всполошилась Ирина Сергеевна – на мгновение ей показалась, что ее волшебная капсула вот-вот лопнет. Нечто подобное она испытала в ранние 90-е, когда боялась, что Федю могут убить.

– Лиза – моя дочь. Вы будете обеспечены на всю жизнь. – Федор Алексеевич произнес эти слова веско и спокойно. Теперь Ирина Сергеевна поняла, что волшебной капсуле ничего не угрожает. В результате они расстались без истерик, она действительно никогда не знала нужды. Более того, сейчас первая жена Климова жила в подлинной роскоши, которой даже не могла себе представить, будучи замужем за начинающим олигархом. Тем не менее Ирина Сергеевна боялась.

Светлану Петровну – вторую жену Климова – она приняла стоически. Света была соратницей Климова по борьбе, его помощницей по связям с общественностью. Федор проводил с ней все время. И однажды решил зарегистрировать отношения, «чисто логистически», как он любил выражаться, чтобы оптимизировать распорядок дня и минимизировать издержки. Третья жена – Полина Станиславовна Одоевская, была птицей иного полета. Она никак не была связана с Климовым по бизнесу. Полина появилась потому, что в отношениях Федора с женщинами наступил новый этап. Сначала была инерция по имени Ира, затем – логистика в виде Светы, и, наконец, пришла консумация. Просто Федор понял, что ему нужна другая женщина.

Не случайная знакомая, не сотрудница, а жена Федора Алексеевича Климова, который привык получать от жизни все, включая рабочий свисток и свободный английский. Теперь Полина ждала мальчика, наследника. Ирина Сергеевна не раз читала про мистику отношений отца с сыном и была не на шутку встревожена.

В этот день она ездила в Авиньон. К себе Ирина Сергеевна вернулась поздно совершенно разбитой. Она опустилась в плетеное кресло на мраморной террасе. Ей хотелось принять ванну, смыть с себя то, что в журналах называли «негативом». Но у нее не было сил.

Она смотрела на лазурное море, раскинувшееся внизу, за садами, и думала о его руках, больших, жилистых и совсем чужих.

Место не установлено

– Лейтенант Перебейнос! – отрапортовала трубка. – Товарищ полковник, только что доложили: в Авиньоне пропал Климов.

– В доме обнаружили следы борьбы и кровь, но трупа нет.

– Махаон улетел в неизвестном направлении. Пытаемся установить контакт.

– Выясняем. Но, похоже, у Махаона прокол случился.

– Слышь, ты, Перебейнос, у тебя что, перебеймозг?! – заревел полковник. – Махаон не такой, я лично с ним работал. – На противоположном конце провода установилось робкое молчание. – Так, срочно Махаона достать, – скомандовал полковник. – Кто там у нас есть?

– Петр Евгеньевич, это же Франция, а не Чечня, – заныла трубка.

– Перебейнос, пощупай свой нос! Щупаешь? – голос полковника звучал страшно. – Он у тебя ровный? А теперь скажи ему бай-бай, потому что я его лично сломаю своими ботинками Berluti.

– Товарищ полковник! – взмолилась трубка. – Мы работаем, дайте время, пожалуйста.

– Работать ты у меня будешь на лесоповале, – грозно пообещал опричник. – Там у тебя будет очень много времени. А здесь мне нужен результат! – Трубка, кажется, умерла от страха.

– Хм, – полковник сменил гнев на сомнения, – может, Махаон самостоятельно приступил к плану «Сиренко»? – предположил он.

– Да нет, Махаон без команды не стал бы трепыхаться.

– Ты говоришь, трупа нет. Вообще, на Махаона похоже. Нет человека – нет проблемы – так он, кажется, любит говорить. Может, принял решение по обстановке? – засомневался полковник. – В общем так, – голос Петра Евгеньевича стал решительным, – с Махаоном вступить в контакт. Раз. Узнать, не плешь ли за всем этим стоит. Два. Пробейте Ивана Климова. У них с Махаоном был контакт. Три. Доложить сегодня вечером по горячим следам. Четыре.

– Есть, Петр Евгеньевич! – Трубка излучала такую радость, будто бы ее только что вытащили из печи по экологически чистому сжиганию мусора. Впрочем, из экологически чистого сжигания мусора, по идее, должен получаться огнеупорный чекист, чем трубка уже являлась.

Авиньон, Hotel d’Europe

Лиза не захотела оставаться в доме отца. В узких коридорах и темных комнатах кардинальской ливреи было столь же уютно, как в хичкоковском фильме. Кен без труда снял лучший номер в самой почтенной гостинице города, и теперь они сидели на террасе, откуда открывался вид на черепичные крыши и дворец. Уже совсем стемнело. Где-то на улицах галдели подвыпившие подростки. Лиза находилась в прострации, Кен, наоборот, – в невероятном возбуждении.

– Понимаешь, собственно, что мы видели. Кровь? Беспорядок в комнате? Из этого не следует, что Федор Алексеевич убит. Единственный несомненный факт – пропал документ, из-за которого я здесь. Духовная папы Климента.

– Господи, ты можешь хотя бы теперь, когда все случилось, не упоминать про эту детскую ерунду.

– Прости, но из-за этой ерунды, как ты говоришь, возможно, погиб твой отец.

– Уйди, пожалуйста, – неожиданно звонко сказала Лиза. – Я устала! Устала! Устала! – Она зарыдала, уронив лицо в ладони. Спина ее истерически вздрагивала.

– Налью тебе чего-нибудь, – тихо сказал Кен и ушел в комнату. Странно, ему не захотелось ни обнять, ни успокоить Лизу. Но анализировать свои чувства Алехин не стал. Он думал про то, зачем могло исчезнуть тело. В мини-баре из приличного обнаружился только Hennessy XO. Разлив небольшую бутылку по пузатым бокалам, он вернулся на террасу.

– Спасибо, – страдальчески протянула Лиза, шмыгнула покрасневшим носом и осторожно отхлебнула коньяку. – Хорошо, извини, что ты там говорил про эту треклятую духовную?

– Лиза, твой отец обнаружил документ, в котором зашифрована дорога к несметным сокровищам. Он приезжает в Авиньон, исчезает при загадочных обстоятельствах, а вместе с ним пропадает и этот документ. Кстати, а почему там не было прислуги, поваров, конюхов, садовников, подавальщиков ночного горшка, не знаю… У вас же всегда десятки слуг? – спросил Кен.

– Для папы Авиньон – любимая игрушка. Он хотел играть в нее в одиночестве без пакистанцев с филиппинцами.

– Да, папа очень гордится тем, что может все сам. Он и Игоря Петровича брал с собой только потому, что тот грозил иначе уволиться. Папа говорил: «В Европе с охраной ходят только русские бандиты».

– А ты пробовала ему звонить? – Кен задал неожиданно идиотский вопрос и тотчас извинился. – Ах, да, он же говорил мне, что не пользуется мобильниками.

– Кто не пользуется? – удивилась Лиза. – Папа? По работе – нет, но для семьи у него есть телефон. Я настояла, надоело общаться с его помощниками. Понимаешь, он хотел сам решать, когда и с кем говорить. Он у нас контрол-фри… – она вдруг остановилась.

– Постой, когда ты меня набрал в Кап-Ферра, я ведь машинально перезвонила папе. Телефон не отвечал. Точнее… – лицо ее стало сосредоточенным. – Вспомнила, что меня удивило, – Лиза почти закричала, – меня удивил голос механической тети. Она говорила по-английски.

– Балда, мы же во Франции. Если папа во Франции и, положим, преступник украл его телефон, голос должен отвечать по-французски.

– Гениально. Значит, мы знаем, что по крайней мере телефон Климова находится в Англии или в США. Набери еще раз.

Она схватила айфон, ткнула в него пальцем, прижала к уху и стала слушать.

– Странно, теперь вдруг говорит по-французски.

– Хорошо, давай подведем итог, – Кен докурил сигарету и сразу прикурил новую. – Твой отец обладает ключом к несметным богатствам. Он загадочно исчезает. В его кабинете обнаружены следы борьбы и обыска. Ключ к сокровищам тоже пропал. Но преступник не знает, что накануне Климов ввел меня в курс дела и я снял копию с документа. Если бы преступник это знал, он бы, наверное, предпочел напасть на меня. Я же не олигарх, в самом деле. Постой… – сообразил Кен. – А что, собственно, намеревался сделать твой отец? Он ведь не собирался оставить клад себе. Наоборот. Он хотел шумно подарить его Франции. То есть со дня на день Климов бы просто объявил о том, что в его руках находится ключ к великой тайне.

– То есть ты хочешь сказать, – перебила Лиза Алехина, – что папа не стал бы сам искать клад.

– Конечно, как ты это себе представляешь?! Искать клад в хорошо охраняемом музее.

– Как раз теперь-то все и стало понятно. Смотри. Преступник знает, что Климов собирается опубликовать духовную, потому что рассчитывает не на сокровища, а на признание во Франции. Преступнику, наоборот, нужны именно сокровища. Так что мотив очевиден.

– Он хотел остановить отца, завладеть духовной и самостоятельно обнаружить клад.

– Именно. Поэтому действовать надо было решительно, нахрапом. Помедли он еще хотя бы день, и о сокровищах заговорил бы весь мир, да и искать этот клад приехал бы не любитель медиевистики из гламурного журнала, а лучшие специалисты по средневековым секретам.

– Ты говоришь, у тебя есть копия? – спросила Лиза и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Нужно немедленно об этом сообщить всем. Так мы по крайней мере отомстим этому негодяю.

– У меня есть идея получше. Мы можем попробовать поймать его на живца.

– Сделать заявление прессе о наличии копии, но саму это копию не предъявлять. Рано или поздно преступник придет за ней, – глаза Кена блестели азартом.

– И я тоже, – весело поддержал ее Кен. На самом деле ему дико не хотелось расставаться с замысловатой головоломкой.

– Кен, давай не ввязываться в это дело. Прошу тебя.

– Посмотрим с другой стороны, – Кен не собирался сдаваться и продолжил голосом юриста: – Твой отец исчез, и, пока мы точно не знаем, что с ним случилось, мы не имеем права распоряжаться тем, что принадлежит ему. – Аргумент был беспроигрышным. В Лизе мгновенно заговорили климовские гены собственничества.

– Пожалуй, но где же папа? – Она опять задрожала и стала всхлипывать. Коньяк иссяк, поэтому Кен заказал новую бутылку в номер, вернулся, приобнял ее за плечи и тихо сказал:

Авиньон, Hotel d’Europe

Ни Кен, ни Лиза не подозревали, что в соседнем с ними номере находился приемный сын Климова от второй жены, Иван. Полуголый, с выпяченным вперед животом, он напоминал большую розовую свинью, почему-то забравшуюся на диван а-ля Людовик XVI. Свинья пила водку прямо из горла и тупо глядела в никуда. Сеанс оскотинивания прервал звонок Vertu. Видимо, Иван его ждал. Он отбросил бутылку, водка вылилась на ковер, и взял трубку. Несмотря на то что ковру досталось совсем немного, Иван говорил вполне связно и к тому же по-английски.

– Я жду вас прямо сейчас. Мне нет смысла здесь задерживаться.

– Я рискую гораздо больше вашего. Hotel d’Europe. Через час.

Он разъединился. Икнул. Затем поднялся и поплелся в ванную. Пустил холодную воду через душ, оголился и без колебаний встал под струю. Хмель отступил, но точившая его изнутри тревога не отпускала. «Все будет чипок, – успокаивал он себя, – бабки приедут через час. Кубанский холдинг спасем. «Красного комбайнера» поднимем. А там все как-нибудь само». Выйдя из ванной, Иван натянул голубые джинсы, кашемировый свитер цвета инжира и потребовал кофе в номер. Ожидание было мучительным. Иван включил видео для взрослых и стал смотреть, как неповоротливый качок монотонно шпилит визгливую блондинку. Он переключился на другой канал. Там курчавая шатенка лежала в ванне и мусолила соски своих огромных буферов, закатывая глаза и издавая притворные стоны. В ванную заглянула блондинка в белых трусиках, якобы чтобы развесить белье, но вскоре засунула пальцы в себя, тоже открыла рот и закатила глаза. Стонов стало больше. Опять зазвонил Vertu. Иван глянул на часы. Прошло только сорок минут.

Он выключил телевизор. Убрал бутылку водки с ковра. Закурил сигарету. Стук в дверь был очень тихим.

– Спасибо за пунктуальность. Мне здесь как-то не по себе, – сказал Иван, впуская посетителя в комнату.

– Раз вы спешите, давайте прямо к делу. Но, пожалуйста, угостите меня чем-нибудь покрепче. Я волнуюсь не меньше вашего.

– Отлично, обожаю блестящие коньяки. Они мне напоминают о самолетах. Помните, много-много лет назад, когда самолеты были роскошью, в них всегда была черная икра и Hennessy XO.

– Не помню, – неприветливо ответил Иван и разлил коньяк по бокалам.

– Ах, ну да, вы же совсем молоды, – посетитель обворожительно улыбнулся, – здесь ровно пять миллионов евро. Для вашего удобства все пятисотевровыми купюрами. – Он поставил мягкий кожаный баул рядом с круглым столиком, на котором сообщников ждал коньяк. – Хотите пересчитать?

– Хочу, деньги любят счет, – проявил настойчивость Иван. Из сейфа, спрятанного в гардеробе, он достал оранжевую папку и протянул посетителю. Тот взял ее бережно, словно драгоценную реликвию.

– Какой вкус! Мягкая телячья кожа цвета апельсина. Достойное обрамление для такого раритета, – посетитель, казалось, с головой ушел в чтение. Иван презрительно глянул на сумасшедшего, взял баул и высыпал его содержимое на диван. Сев пересчитывать деньги, он краем глаза заметил, что гость отхлебнул коньяка и прошептал по-французски:

– Прелестно, невозможно прелестно. Господи, какой слог!

«Конченый идиот», – мысленно констатировал Иван и углубился в пересчет. «Идиот» словно ждал этого. В тот момент, когда Иван пренебрежительно мотнул головой и перестал косить в сторону посетителя, тот ловким движением пальцев сдвинул камень на массивном перстне и высыпал белый порошок в бокал Ивана.

Приемный сын Климова закончил дело нескоро, но «идиот» все еще читал. Блаженная улыбка приросла к его лицу.

– Все в порядке. Давайте выпьем и разбежимся, – предложил Иван.

– Огромное вам спасибо, мой юный друг. Я ваш должник, – посетитель очаровательно улыбался.

«Форменный кретин», – подумал Иван, взял бокал, чокнулся и выпил залпом.

– О, как русским идет эта удаль, – восторженно заявил «кретин». Но Иван уже не расслышал слов. Резкий спазм сдавил его грудь, он дернулся, схватился за шею и упал.

– Жирная свинья, – брезгливо проговорил отравитель, – сладких тебе снов. – Он натянул перчатки, сполоснул в ванной свой бокал, тщательно протер, поставил обратно в бар. Затем достал из кармана какой-то клочок бумаги – в такие обычно упаковывают порошки в аптеке, – потер его о пальцы Ивана и положил на круглый столик. Сунул папку в баул с деньгами и вышел из комнаты.

Неаполь, лето Господне 1344, месяца ноября 20-й день

Господин наш папа определил меня жить при королеве этого королевства по имени Иоанна из рода Анжу, родственного нашему доброму королю Франции. Она всего на год младше меня, а значит, ей восемнадцать лет. Госпожа Иоанна стройна, златокудра, кожу имеет гладкую и белую, походку легкую. Нам, монахам, не подобает поднимать глаз на дев, но трудно смирить жар плоти, особенно в мои годы. Муж ее – король Андрей Венгерский семнадцать лет от роду, хоть и происходит из того же рода, а Иоанне является кузеном, наоборот, лицом уродлив, ростом мал, сложением хил, а нрав имеет самый надменный. Его здесь никто не любит, но больше всех сама Иоанна. Ведь женой означенного Андрея Венгерского стала она в семь лет, тогда как ее супругу шел только шестой год. Да и Андрей этот косоглаз и ужасен, о чем я уже писал выше. Он с трудом говорит по-латыни и на местном наречии, предпочитая всему лай, который заменяет венграм человеческий язык.

Иоанна не отличается целомудрием, приличным жене и королеве, но предпочитает общество мужчин. С ними проводит она большую часть дня в прогулках верхом, беседах и играх. Много раз подходил к ней с благословением, но она удостаивала меня лишь кивка головой, ибо не дала мне природа тех черт, которые способны возбудить в деве жар плоти. Я, ничтожный, должен был бы радоваться сей благоразумной ограде от греха, сооруженной вокруг меня ангелами. Но едва заслышу ее голос, подобный журчанию горного источника, как забываю и о своем сане, и о своем облике, за что должен буду, по справедливости, держать ответ на суде Божьем.

Один клирик из Ареццо по имени Франциск Петрарка[11] рассказывал нам, что все здесь было по-другому во времена деда этой Иоанны, короля Роберта, прозванного Мудрым[12]. Умом подобный Платону, а мудростью – Соломону, он собрал в садах своего дворца поэтов и философов, математиков и богословов, астрологов и медиков. Со смерти того Роберта прошло не более года, но вижу я здесь людей праздных и любострастных, разряженных в шелка и бархат, которые, подобно блудницам, предлагают свои тела юной королеве, только что открывшей в себе плотские стремления.

А теперь расскажу, как случилась в Сицилийском королевстве эта беда. Один из здешних государей женился на дочери венгерского короля[13]. Так их потомки смогли претендовать сразу на два трона. Младший сын от того брака, Роберт Мудрый, дед Иоанны, стал править в Неаполе, а его племянник Кароберт сел в Венгрии. Но этот Кароберт происходил от старшего брата Роберта Мудрого и по праву первородства должен был занять трон Неаполя, который уже принадлежал Роберту[14]. Чтобы умилостивить строптивого родича, король Роберт решил выдать свою внучку Иоанну за сына Кароберта, по имени Андрей. Хотя прошел год, как умер король Роберт Мудрый, с коронацией Иоанны и Андрея здесь не спешат, объясняя это малым возрастом государей. Подлинная же причина в том, что в Неаполе никто не хочет, чтобы венгры прибрали к рукам это королевство.

Издержал два флорина золотом – уплачены все той же деве по имени Клара, еще ей преподнесен искусной работы сундук и два бронзовых канделябра по цене пять флоринов. Пять флоринов ушли на стол и три – на игру в кости с королем Андреем. Надменность его не имеет границ.

Неаполь, лето Господне 1344, месяца декабря 2-й день

Я считаю, что для пользы нашего дела нужно убить человека. Я не испытываю к этому человеку ни злобы, ни ненависти. Такова его судьба – умереть. Когда хочешь кого-то убить, необязательно обнажать меч. Рядом всегда найдется человек, который почтет убийство другого своим долгом. Поищем.

Неаполь, лето Господне 1345, месяца января 15-й день

Есть здесь один могущественный царедворец, черный лицом и телом. Еще мальчишкой его похитили из Эфиопии пираты и обратили в рабство. В Неаполе мавра купили для королевских кухонь. В крещении получил он имя Раймунд. Остался бы этот Раймунд на кухнях, если бы не великая страсть к обжорству одного из здешних королей[15]. Заприметив расторопного малого, прислуживавшего ему за столом, этот государь скоро уже не мог принять без его совета ни одного решения. Эта история многому нас учит. Слаб человек. Путь же мудрых – изучать слабости других и ставить их себе на службу, ибо как еще мог вчерашний раб стать сначала другом своего господина, а потом советником и военачальником, приобрести богатство и могущество, если бы король не был обжорой. Говорил даже Франциску Петрарке, что жизнь этого мавра достойна поэмы. Правда, имя, данное ему в крещении, Раймунд, не африканское и не героическое, а потому назвал бы я его Ганнибалом или Ателлой. Но Петрарка поэму писать не стал. Он, хоть и увенчан лаврами как самый искусный поэт нашего времени[16], ленив, а ремеслу своему предпочитает праздность при дворе королевы Иоанны или нашего доброго господина папы.

Достигнув высокого положения, Раймунд женился на женщине похожей с ним судьбы. Звали ее Филиппа, и была она дочерью рыбака из Катании, что на Сицилии. Там поблизости стоял тогда королевский лагерь. Обнаружилось, что королева, бабка госпожи Иоанны[17], беременна. Вот Филиппу, стиравшую белье, и взяли ей прислуживать. Будучи ласковой и заботливой, Филиппа скоро стала самой близкой служанкой многим королевам этого королевства. Ей доверяли они сердце и свои интимные поручения. Не удивительно, что мать госпожи Иоанны[18], будучи на смертном одре, поручила той Филиппе воспитание дочери. Так королева Иоанна выросла среди детей бывшего раба и прачки. Из этих детей умом и телом выделялся некий Роберт. Не удивительно, что едва Иоанна и Роберт открыли для себя плотские соблазны, игры их утратили былую невинность. Не удивительно также, что Филиппа добилась для сына титула графа Эболи и великого сенешаля. Уверен, что старая ведьма грезит о браке госпожи Иоанны с Робертом, ибо их естественное влечение друг к другу ни для кого не является секретом. Правда, не могу себе представить, как смеет он черными своими руками касаться золотистой кожи этой благородной дамы.

От одного медика, по имени Мордехай, который, хоть и иудей, но достоин доверия, слышал, что многих дев привлекает в маврах невиданных размеров пенис. Будто бы поэтому мавры являются не людьми, а разновидностью больших животных, живущих в Африке. Древние называли их гориллами. Там они ходят нагишом, потому что покрыты шерстью. Когда же пожелают переселиться в города, сбривают всю шерсть, облачаются в одежду и становятся похожи на людей. Полагают, что у них имеется длинный хвост, позволяющий им висеть на деревьях. Не раз разглядывал великого сенешаля Роберта, пытаясь выяснить, есть ли у него хвост. Вероятно, он его искусно прячет под одеждой. Недаром здесь говорят: «Любовь не без изъяна, полюбишь обезьяну», ибо мавров в этом королевстве великое множество.

Тем не менее для пользы нашего дела не существенно, имеет великий сенешаль Роберт хвост или нет. Важно, как далеко готов он зайти в своей страсти к госпоже Иоанне. Несмотря на приписываемую маврам свирепость, не вижу я в нем ни воли, ни вспыльчивости.

Будучи происхождения низкого, умеет он скорее служить, чем повелевать. К тому же черный цвет кожи не дает ему права претендовать на трон католического королевства. Я уже не говорю о хвосте. Такого бесчинства да не допустит святой архангел Михаил.

Все. Не могу долее писать. Девушке по имени Клара уплачено пять флоринов и еще три послано ее матери в отдаленную деревню на юге, что зовется Ашея. Три флорина ушло на стол и еще два – на вино.

Жизнь на чужбине скрашивает мне этот напиток, который почти так же хорош, как и у нас в Авиньоне, хотя и вызывает частое опорожнение желудка. Так и все мирские радости, каковых обычно желают маловеры. Даруют они веселье призрачное и кратковременное, чтобы затем опорожнить тебя и наполнить страданием.

Неаполь, лето Господне 1345, месяца марта 3-й день

Мавр Роберт – не единственный претендент на ложе королевы. Номер второй – кузен Иоанны, а именно принц Роберт из Таранто, сын императрицы Константинопольской[19]. Благородному принцу идет двадцатый год. Он высок, кожу имеет гладкую и розовую, волосы золотистые. Чтобы подчеркнуть свою красоту и знатность, носит он одежды из золотой парчи, обильно украшенные жемчугом. Хотя этот Роберт напоминает мне разряженную женщину, нрава он не изнеженного, а самого свирепого. В любом деле надо ему быть первым. И если он видит, что кто-то обходит его, то страшно злится. Думаю, что Роберт из Таранто уверен: не будь Андрея Венгерского, Иоанна сделала бы его мужем и королем. Но нет ничего удивительного, что сама королева Иоанна предпочитает этому надменному принцу мавра. Ведь не ищет она мужа, которому должна будет подчиняться, но желает мужчину, покорного ее прихотям. Муж у нее уже есть. К тому же в последние месяцы король Андрей все чаще дает понять, что как только будет коронован, многое изменится. Мышь показывает свои зубы. Вот и сегодня сказал нам, что намерен разогнать зверинец при своем дворце, поскольку дворец есть обиталище льва, а не обезьян и павлинов. Последние слова он произнес настолько громко, что их услышали те, кому они были предназначены. Мавр, хоть и блеснул глазами, словно бес, но благоразумно промолчал. А Роберт из Таранто, напротив, язвительно ответил: «Наш дворец скорее обиталище хорька. Будем надеяться, что когда-то сюда придет лев». В зале повисло тягостное молчание. Одна королева, выдержав паузу, произнесла: «Хорош лев, который будет сражаться с хорьком, обезьяной и павлином!» Сказала – и вышла, полная достоинства. Будь Роберт из Таранто умнее, то заполучил бы Иоанну улыбкой, красотой и кротостью, но не натиском. Однако он, будем откровенны, глуп и заносчив. И для наших целей совершенно непригоден, ибо королева Иоанна не хотела бы подчиняться, наоборот, она жаждет повелевать. Еще Философ[20] считал знатных и богатых плохими гражданами, высокомерными и не заслуживающими доверия. А уж для королев из них получаются отвратительные мужья.

Теперь расскажу о номере третьем. Это самый интересный экземпляр, и он вполне годится на ту роль, для которой ищем исполнителя. Зовут его Людовиком. Означенному Роберту из Таранто является он младшим братом, а королеве кузеном. Между Людовиком и Робертом всего год разницы. Природа наградила его почти той же красотой, что и Роберта. Однако черты у Людовика грубее, нос крючковат и сильно выдается вперед. Впрочем, в этих местах такие носы не редкость, а потому, я думаю, люди не считают их чем-то уродливым, но, напротив, ими гордятся. Не раз видел, как в минуту гнева они буквально задирают носы, как будто те заменяют им меч. В одной арабской анатомии я прочел, что большой нос свидетельствует о великой мужской силе, которая, надо полагать, и привлекла госпожу Иоанну к означенному Людовику. Чем другим объяснить ее выбор? Ни добродетелей, ни богатства за Людовиком мы не обнаружили. Ведь по праву старшинства вся слава и имущество рода Таранто достались брату, Роберту. Речи Людовика грубы так же, как и черты лица. Впрочем, не раз могли убедиться, что неверные и слабые создания, каковыми являются все женщины, предпочитают изысканности манер грубость, уму – ребячество, а добродетели – похоть. К стыду, королева Иоанна не исключение, а подтверждение этого печального правила. Истинно говорил Платон, нет отличных женщин, одна хуже другой. Единственный закон ими правит: они ищут пустого, а страшатся малозначительного.

Увы, не в состоянии женщина различить внутренней красоты за внешней скромностью. А потому надлежит нам совершенно оставить свои пустые мечтания о королеве и больше внимания уделять тому, кто не будет мучить меня ежедневно своим звонким голоском, ибо голос у Людовика низкий и хриплый, несмотря на юность лет. Ведь для целей, ради которых прислал меня наш господин папа, Людовик этот может оказаться очень полезным. Во-первых, он не мавр и доподлинно не имеет хвоста. Во-вторых, принадлежит благородному роду, а потому в состоянии повелевать. В-третьих, и это по справедливости надо признать главным: умея повелевать, повелевать не может, ибо младше брата своего Роберта. И то, что Роберту досталось без всяких усилий, Людовик вынужден будет завоевывать сам. А пока он постоянно нуждается в деньгах на утехи юности и служение своей высокородной даме. Поэтому решил его снабдить приличной суммой золотом. Чем другим могу я привязать его к себе, не беседой же о духовных истинах? Ведь и раньше случалось, что Святой матери церкви приходилось избирать себе слуг ничтожных и нечестивых, чтобы стали они в руках ее нерассуждающим оружием.

Означенному Людовику вручил я пятьсот флоринов, каковых денег тот, кажется, отродясь не видел, потому как благодарил меня самым униженным способом и даже поцеловал руку, будто добрый христианин. Еще пятьдесят уплатил я некоему Джованни Боккаччо из Чертальдо[21], который когда-то познакомил меня с девушкой по имени Клара. Боккаччо состоит здесь в купеческой компании отца, но не испытывает к этому делу нужного рвения, равно как и к любому другому. Всему предпочитает Джованни шумные компании да женщин, именуя себя поэтом. Многие праздные люди, вроде того же Франциска Петрарки, оправдывают свое безделье тем, что якобы служат музам. Мы же знаем, что служение их заключается в пьянстве, сочинении скабрезных песен и блуде. Впрочем, такие люди иногда могут быть полезны в нашем деле. Веселый нрав сделал Боккаччо желанным при этом дворе, а потому не раз давал ему разные секретные поручения. Вот и сейчас без его глаза, опытного во всем, что касается женщин, не смог бы распознать, какому из любовников королевы выпадет главный приз. За это и заплатил Боккаччо означенные пятьдесят флоринов, ибо тот всегда без денег.

Неаполь, лето Господне 1345, месяца мая 7-й день

Золото заставляет весь этот призрачный мир крутиться. Не истина, как думают наивные умы, а золото. Истина слишком велика, а потому открыта лишь избранным. Хорошо, когда золото находится не в руках праздных и сладострастных, а у тех немногих, которые владеют смыслами и ведают путь истины. Оттого-то Святая матерь церковь волею Божьей собрала несметные сокровища в недрах своих. Если не сможет словом или чудом подвигнуть людей на путь истины, то приобретет их за золото, дабы служили нашей великой цели, пусть не душой, но рукой, пусть ради мирского тщеславия и любострастия, пусть думая, что используют нас для собственных удовольствий. Сластолюбие и гордыня суть грехи перед Господом. Но они же полезны для нас, его верных слуг, ибо превращают человека в раба собственных слабостей. А раб лишен свободы воли. Дитя малое, которое нашло сладкое, не остановится, пока не съест все до остатка. Так и миряне, не ведающие смыслов, будут искать всегда большего. Рыбаки называют это наживкой. Не знает глупая рыба, что, проглатывая пищу, попадется на крючок. Удовлетворяя слабости сих неразумных сынов Евы, делаем их рабами нашей воли. Они думают, что зрячи, на самом деле слепы, думают, что свободны, на самом деле рабы, думают, что преисполнены важности, на самом деле обречены на ничтожество.

Некогда гордый Людовик, прежде не замечавший моего присутствия, теперь при всяком нашем появлении встает и бросается с самыми ласковыми речами, на которые только способен этот неотесанный мужлан. Моя радость не видна миру, ибо только неразумные миряне радуются собственному возвышению. Я же ликую втайне, наблюдая, как все глубже проглатывает наживку наша глупая рыба. Этот Людовик в ничтожестве своем дошел до того, что превозносит мой ум и добродетели в присутствии госпожи Иоанны. И эта недоступная женщина уже стала улыбаться мне и даже запомнила наше имя. Теперь я желанный гость при ее особе, что, признаюсь, доставляет моей плоти немало страданий. Верую, что ниспосланы они Господом для укрепления меня в Истине.

Людовику передал еще тысячу флоринов. Девушке по имени Клара преподнесены коралловые серьги и шкатулка тонкой работы, вырезанная из дерева, которое называют бразильским[22]. В стране Лошак[23], откуда она была доставлена одним купцом по имени Томазо Генуэзец, этого дерева растет видимо-невидимо. Лошки, то есть жители страны Лошак, добились немалого мастерства в обработке бразильского дерева. Цветом подобно оно спелому красному винограду. Та шкатулка была сплошь украшена искусно вырезанными человеческими телами, непристойно оголенными и творящими блуд. Не хотел платить за нее пятнадцать флоринов, но Клара очень просила.

Воистину грех соблазняет слабейших, ибо таковы все женщины. К этим пятнадцати флоринам добавил еще три за серьги и пять отдал той же девушке, как обычно на нужды. За стол и вино уплачено восемь флоринов. В другой раз запишу здесь рассказ Томазо-генуэзца, который повидал многое достойное памяти.

Неаполь, лето Господне 1345, месяца июня 1-й день

Купец Томазо из Генуи рассказал нам много удивительного о тех странах, в которых побывал, так что решил представить его госпоже Иоанне для увеселения. Женскому роду свойственно любопытство. Людовик же, напротив, был равнодушен к истории Томазо и оживился, лишь когда тот приступил к описанию мучительных пыток, свидетелем которых был в Китае, находясь при дворе великого хана. Я заранее попросил Томазо поярче изложить эту сцену, чтобы проверить свои наблюдения по поводу Людовика. Тот, зевавший в продолжение всего рассказа, теперь словно проснулся и стал задавать вопросы по поводу устройства различных пыточных приспособлений, в которых китайцы великие мастера. Его жестокость я и раньше приметил, ибо не пропускает здесь ни одной казни, зрелища сколь развратного, столь и бессмысленного. Но для наших целей это хорошо, ибо искали мы человека, не знающего меры в жестокости своей. Такой, как Людовик, не подсыплет яду и не пустит стрелу в спину, но будет наслаждаться убийством врага.

Означенный Томазо выехал из Генуи в марте 1325 года от Рождества Христова на корабле, державшем путь в Акку, оттуда переправился морем в страну турков. Люди они простые, язык у них грубый, тело сплошь покрыто черной шерстью, как у зверей, да и нрав их подобен звериному. Очень вероятно, что скоро дойдут они до Константинополя[24], если греки не бросят суеверия свои и не воссоединятся со Святой матерью церковью. Тогда господин наш папа благословит вассалов своих взять крест[25] и защитить Константинополь от турков. Только, зная греков, во все это я не верю. Нет более подлого, вероломного и ленивого народа, которому за грехи его и вероотступничество приготовил Господь кару посредством турков.

Некогда один из государей этого королевства приобрел титул короля Иерусалимского[26], другой – императора Константинопольского, хоть оба никогда не были ни в Иерусалиме, ни в Константинополе. Королева Иоанна унаследовала титул королевы Иерусалимской, тогда как императрицей Константинопольской является ее тетка и мать принцев Таранто, Роберта и Людовика, которые теперь борются за постель своей кузины и королевы. Помимо пустого звания принадлежит той императрице только герцогство Ахейское, что располагается на юге Греции. Остальное вернули себе греки, но, думаем, ненадолго.

От турок двинулся Томазо на север, в страну, которая называется Великая Армения. Там находится гора, высотою до самого неба, на которой стоял Ноев ковчег. Еще севернее живут грузины. Есть у них подземный источник масла, и много его – до сотни судов можно зараз загрузить тем маслом. Есть его нельзя, а можно жечь или мазать им верблюдов, у которых короста. Издалека приходят за тем маслом, и во всей стране только его и жгут. Турки называют это масло нефтью. Горит оно долго, так что с небольшого кувшина можно отапливать день и ночь целый дом, если бы не отвратительный запах. Впрочем, кто будет принюхиваться, когда стоит холод, какой бывает у нас в Авиньоне.

Девушка Клара сообщила, что ждет ребенка. Подарил ей отрез тончайшего шелка из страны Лошак, за который заплатил Томазо десять флоринов. Этот плут хотел взять с меня двадцать, но я проявил твердость, чему весь день радуюсь. На вино и стол – как обычно.

Неаполь, лето Господне 1345, месяца сентября 2-й день

Простецы получают удовольствие от убийства себе подобных. Видел, как сегодня на рынке казнили одного преступника. Его раздели, привязали к столбу и долго терзали раскаленным железом, прежде чем распороть живот и выпотрошить, словно барана. Толпа неистовствовала, некоторые, самые бойкие, давали палачу советы, как продлить мучения несчастного. Я предпочитаю смерть быструю. Радость не в мучениях жертвы, радость – в достижении цели.

Неаполь, лето Господне 1345, месяца сентября 10-й день

Цедулу[27] от господина нашего папы ждал я долго, и вот она у меня в руках. Святой отец пишет, что я изрядно проявил себя в искусстве знания чужих душ, которое греки называют психологией. И что господин наш не ожидал от зеленого еще юнца такой мудрости, выдержки и хладнокровия. Эти слова услышал только я, но не нужна мне громкая слава, которой так ищут придворные павлины. Оттого-то и достигли мы многого в столь юном возрасте, что не разменивали себя на суету мира и его соблазны. Что может быть прекраснее власти над людьми, которую имеешь не по праву крови и не по должности, но в силу тайного знания их душ.

На 20 сентября назначена наконец коронация Иоанны и Андрея, которую уже не раз откладывали. Думаю, что сама Иоанна не спешила возлагать на себя и мужа корону, чтобы не дать Андрею власти. Ведь трон получила она по праву наследства. Иоанне одной надлежит править, тогда как Андрей должен, по справедливости, подчиняться ей как своей государыне. Полагаю, что Андрея такая роль не устраивает. Он только и ждет короны, чтобы стать господином не только жене, но и всему королевству. Ведь пока не является он ни тем ни другим и вынужден покорно сносить насмешки рыцарей, окружающих госпожу. Кстати, не ошибся я по поводу Людовика, который теперь стал ближе к Иоанне и почти с ней не расстается. Одна служанка королевы сказала нам, что госпожа ее брюхата. За эти сведения уплатил честной девушке пять флоринов.

Завтра двор отправляется за город, в замок под названием Аверса. Мышеловка захлопнется. Только в нее попадет совсем не тот, кого здесь все считают мышью. Не мышь он, а сыр.

Вспомнил сейчас, как господин папа водил нас по прекрасному своему дворцу. Он говорил о семи ангелах, которые хранят дом этот и его секреты. Четыре из тех ангелов явные, три – тайные, имена и места которых известны только доброму господину и мне. «Посмотри на эту розу на нашем гербе, – говорил святой отец. – Пять лепестков ее видны всем. Но лепестков может быть семь». «Как же, отче, их может быть семь, когда их всего пять?» – по неразумию своему спрашивал я. «Что видит простец? – продолжал папа. – Только то, что доступно его глазам. Явное туманит разум. Достаточно прикрыть глаза, и обретешь глубину». Святой отец называл это 3 D, что значит третье измерение[28]. Простецы живут в двух измерениях, только людям мудрым открыто третье. Думает Людовик, что приобретет сейчас славу и корону, на самом деле разрушит он королевство это, а себя ввергнет в ад.

Замок Аверса, лето Господне 1345, месяца сентября 18-й день

Свершилось. Не терпится доверить пергаменту события сегодняшнего дня и ночи. Итак, прибыли мы в замок под названием Аверса, чтобы в прохладе деревьев отдохнуть перед предстоящей коронацией, назначенной на 20 сентября. Утром 18 сентября двор отправился на конную прогулку. Сам король Андрей неожиданно помог осуществлению наших замыслов. Надо полагать, что внутренние соки, которые наполнили его тело мужественностью, совсем ударили ему в голову, вероятно, оттого, что долго не имели естественного выхода. А это опасно. Потому-то и сочли мы разумным иметь при себе девушку по имени Клара, чтобы давать выход кипящим в молодом теле сокам. Иначе затуманят они разум и лишат нас хладнокровия. Хорошо известно, что семя, или, как говорят греки, сперма, оплодотворяет, коли выпустить его в нужный момент, который устанавливают по звездам. Так поступили мы. Оттого-то Клара и брюхата. Но та же сперма способна отравить тело. Подобно другим испражнениям требует она выхода. Недуг этот медик, по имени Мордехай, называет спермотоксикозией, или отравлением посредством семени. Им-то и страдал несчастный король Андрей, который, как только покинули Аверсу, приблизился к госпоже Иоанне и прогнал ехавшего с ней по привычке Людовика. Тот в ярости удалился. Я же подъехал к нему и сказал с притворным сочувствием:

– Часто судьба дает власть ничтожным над достойными. – Людовик покраснел от ярости и на своем варварском наречии назвал короля Андрея содомитом.

Примечания

1

Термин «ливрея» происходит от старофранцузского livrе€e – выделенное или пожалованное имущество. В Авиньоне так называли резиденции кардиналов. Непот (лат. Nepot) – племянник. Непотизм, то есть назначение близких родственников на высшие церковные должности, был в Средние века одним из самых действенных механизмов упрочения личной власти папы.

2

В средневековых официальных документах было принято обозначать дни месяца не цифрами, но по трем главным дням, как это делали еще в Древнем Риме. Их называли календами (первый день или в лунном месяце – новолуние), нонами (пятый день, соответствующий первой четверти луны) и идами (тринадцатый день, на который приходится полнолуние).

3

Имеется в виду аббатство Сен-Жермен-де-Пре в Париже.

4

То есть семь свободных искусств. Так, начиная с Поздней Античности, называли фундаментальные научные дисциплины, которые подразделялись на тривиум (грамматика, диалектика, риторика) и квадривиум (арифметика, геометрия, музыка, астрономия).

5

То есть мусульмане. В результате исламской колонизации Южного Средиземноморья Сицилия в IX–XI вв. оказалась под властью арабов, а многие области Южной Италии страдали от их постоянных набегов. Но и после завоевания Южной Италии и Сицилии норманнами во второй половине XI в., на юге Италии еще долго ощущалось присутствие мусульманской культуры.

6

Официальное название Неаполитанского королевства, хотя после «сицилийской вечери» 1282 года, когда был вырезан весь анжуйский гарнизон Палермо, Сицилия стала фактически независимой от Неаполя, а с 1302 г. вошла в состав Арагонского королевства (Испания).

7

Имеется в виду «Божественная комедия» Данте Алигьери (1265–1321), который был старшим современником Хуго де Бофора.

8

Вергилий (70–19 гг. до н. э.) – древнеримский поэт, которого в Средние века почитали как самого искусного стихотворца в истории. Данте в «Божественной комедии» вывел его в качестве своего проводника по Аду и Чистилищу.

9

По наиболее распространенной версии современное слово «гламур» происходит от древнеанглийского grammar, обозначающего тайное знание.

10

Флорин – золотая монета, которую с 1252 г. чеканили во Флоренции. Ее вес составлял 3,53 г. Название происходит от изображения лилии – гербового цветка (лат. Flos, floris) Флоренции. Флорины отличались очень высокой пробой, а потому быстро стали одной из первых европейских «резервных валют».

11

Поэт Франческо Петрарка (1304–1374).

12

Король Роберт Мудрый (1309–1343).

13

Карл II Хромой (1285–1309) женился на Марии Венгерской из династии Арпадов (+ 1323).

14

Речь идет о старшем брате Роберта Мудрого, Карле Мартелле (+1295). Когда он умер, его сыну Кароберту было только семь лет, и король Карл II решил завещать трон Неаполя своему второму сыну, более зрелому Роберту. Кароберту досталась Венгрия.

15

Имеется в виду король Карл II Хромой, прадед Иоанны.

16

Петрарка был коронован лавровым венком в 1341 г. в Риме.

17

Королева Виоланте, первая жена Роберта Мудрого (+1302).

18

Мария Валуа (+1331), она была замужем за сыном Роберта Мудрого, Карлом, герцогом Калабрии (+1328).

19

Екатерина Валуа, императрица Константинопольская (+1346). Этот титул был номинальным, его история восходит к Четвертому крестовому походу (1202–1204), в результате которого армия крестоносцев заняла Константинополь. На землях Византии – греческой Восточно-Римской империи – была основана Латинская империя. Она просуществовала до 1261 г., когда греки вернули себе власть над Константинополем и большей частью империи.

20

Так в Средние века было принято именовать Аристотеля, который обладал непререкаемым авторитетом.

21

Джованни Боккаччо (1313–1375), автор «Декамерона».

22

Ценная красная древесина, которая была известна в Европе с XII в. благодаря торговле с арабами. Когда европейцы стали осваивать Южную Америку, они нашли похожее дерево, которое и дало имя стране Бразилия (от порт. Pau-brasil – дерево бразил). Его обнаружение как будто подтверждало гипотезу Колумба об открытии им морского пути в Индию.

23

От Ло или Лохэ, древнекитайского названия Таиланда.

24

Туки взяли Константинополь только в 1453 г.

25

То есть выступить в Крестовый поход.

26

В 1277 г. основатель Анжуйской династии в Неаполе Карл I купил титул короля Иерусалимского, восходящий к крестовым походам. Он также получил герцогство Ахейское от последнего латинского императора Константинопольского Балдуина II в обмен на помощь в войне с греками. Карл II Хромой передал это герцогство своему сыну Филиппу, князю Таранто. В 1312 г. Филипп женился на десятилетней Екатерине Валуа, внучке Балдуина II. Так номинальный титул императора Константинопольского достался Анжуйскому дому, правда, его боковой ветви.

27

Лат. Cedula – неофициальное секретное послание папы.

28

Лат. tertium Dimensium.

«Семь ангелов» » Николай Усков » Триллер

Николай Усков Семь ангелов

Пролог

Барвиха

* * *

«Семерка» BMW

Maserati Quatroporte

Москва, дом «Коперник»

Вертолет Eurocopter 350

Кап-Ферра

Авиньон, ливрея Хуго де Бофора

Жоан-ле-Пен

Место не установлено

Авиньон, Hotel d’Europe

Авиньон, Hotel d’Europe

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Николай Усков
Семь ангелов