книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Сергей Бузинин

Последняя песнь Акелы. Книга третья

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Автор искренне благодарит: Андрея Рябкова ака General Lee, Елену Яворскую ака Цинни, Александра Кулькина ака Старый Империалист, Александра Ершова ака Зубрилка, Артёма Евстафьева ака Artemidy за помощь в создании книги.

Даешь! Не дошагать нам до победы.

Даешь! Нам не восстать

под барабанный бой.

Стая Хищных Птиц

Вместо райских голубиц —

И солдаты не придут с передовой.

«Марш хищных птиц»Джозеф Редьярд Киплинг

Каждый выбирает для себя

женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку —

каждый выбирает для себя.

Ю. Д. Левитанский

Пролог

4 апреля 1900 года. Претория.

Резиденция президента Трансвааля.

Громоздкие напольные часы гулким боем возвестили о наступлении пóлдня и, оставаясь равнодушными к монотонно расхаживающему по комнате долговязому бородатому мужчине в длиннополом сюртуке, продолжали отмерять кусочки времени, которые люди называют минутами.

Бородач бросил короткий, нетерпеливый взгляд на циферблат и, игнорируя ироничную усмешку невысокого крепыша, развалившегося в кресле и водрузившего ноги на журнальный столик, вынул из внутреннего кармана пиджака короткую трубку и охлопал карманы в поисках спичек. Справедливо предполагая, что поиски вряд ли увенчаются успехом, крепыш нехотя выбрался из кресла и, небрежно чиркнув длинной шведской спичкой о голенище пыльных сапог, поднес трепещущий огонёк товарищу. Тот, благодарно качнув окладистой бородой, раскурил трубку и с монументальным видом надолго замер напротив окна.

– Якубус! – сочно потянулся крепыш, пронаблюдав полчаса за бородачом, застывшим словно обелиск перед окном. – Скажите честно: на улице комедианты дают представление или молодые бауэрфрауэн отплясывают доммвелок, задирая юбки выше головы? Давненько за вами слежу, и, скажу по чести, я уже не могу и представить, какое зрелище заставило вас прилипнуть к окну. Так что же?

– Дом, – не оборачиваясь, скупо обронил бородач. – Люди строят дом, Кристиан. Только представьте, мой друг, вокруг война, а они строят… Счастливцы… И ещё. Не нужно столько официоза, оставим «выканье» дипломатам. Зови меня просто – Коос. Мы не в церкви, да и ты не пастырь, – бородач вдруг запнулся на полуслове и тоскливо взглянул на собеседника. – Да и когда мы еще в церковь-то попадём?

– Служение в храме – для праздничных дней, друг мой Коос, – с легким надрывом вздохнул Кристиан, – а в беду и на войне надо верить, что Бог с тобой. Просто верить. А что же до остального – как ва… тебе будет угодно, – крепыш покладисто кивнул и вновь плюхнулся в кресло. – Даю голову на отсечение, вы… тьфу, ты! Ты! Ты сейчас думал о своей ферме. Сколько там уже не появлялся?

– В Лихтенбурге-то? – погрузившись на мгновение в радостные воспоминания, скупо улыбнулся Коос. – Почитай, с Рождества и не был. А как англичане Старка и его головорезов с цепи спустили, так и вовсе семью в буш перевез. Есть там у меня одно укромное местечко. Пусть заищутся.

– Ну, учитывая, сколько там рабочих рук, смерть от скуки и голода им не грозит, – хмыкнул Кристиан. – Сколько у тебя детей? Десять?

– Двенадцать, – с едва заметной грустью улыбнулся бородач. – Единокровных – двенадцать. А перед самой войной еще шестерых сорванцов усыновили. И впрямь – не соскучатся.

– Ну такой оравой ты после войны свое хозяйство вмиг восстановишь, – чуть завистливо протянул Кристиан и потянулся к пузатой бутылке, стоящей на краю столика. – Или англичане до него еще не добрались?

– Не знаю, – пожал плечами Коос. – Может, стои́т, а может, и в щепки разнесли. Говорю же, с зимы в те края не наведывался. С британцев станется. Мы, когда сюда добирались, через Фрейхед проезжали, так вот от дома Луиса и впрямь мало что осталось. Две стены – и те в дырах… Что за люди? Ну считают они Луиса врагом, ну воюем мы с ними, так зачем мстить-то, да еще так мелко?..

– Тем более что толку от той мести – ноль, – язвительно ухмыльнулся Кристиан, набулькав полный стакан и смакующе вдыхая аромат коллекционного коньяка. – Луис уже в этих апартаментах обжился и по всему видно – чувствует себя прекрасно, – мужчина залпом, словно пил не дорогущий напиток, а самопальную сивуху, замахнул стакан и довольно зажмурился. – Вон какие мебеля себе завел…

– Вот-вот, – укоризненно качнул бородой Коос, – столик антикварный, чуть ли не королевский, а ты на него – сапожищи! Они же грязные!

– И то верно, непорядок, – нахмурился Кристиан, рассматривая свою обувь, словно увидел в первый раз. – Сдается мне, что когда я ноги на стол умащивал, сапоги почище были… Надо будет как-то поделикатней Луису намекнуть, чтоб прислугу порасторопней взял…

Прерывая раздумья Кристиана, распахнулись сворки двери, и молодой негр в расшитой золотыми галунами ливрее громогласно возвестил:

– Его высокопревосходительство президент Республики Трансвааль!

Заключительные слова ещё звенели в воздухе, когда в комнату стремительно вошел синеглазый мужчина в военном френче без знаков различия. Луис Бота – самый молодой генерал республики, а теперь уже и её президент. Следом за ним неторопливо и аккуратно, словно опасаясь помять новенькие мундиры, но и стараясь не отставать, гулко притопали генералы Снеман и Эразмус. Буквально минутой позже в кабинет беззвучно просочились адъютант Боты Спиерхелд и фон Сток, немецкий военный советник, официально числящийся чуть ли не комвияже-ром, но носящий цивильный пиджак, словно майорский китель.

Коос и Кристиан шагнули навстречу президенту и его свите, обменялись с ними рукопожатиями и скупыми приветствиями. И только покончив с любезностями, когда все собрались вокруг массивного стола, застеленного пестро раскрашенной картой, Кристиан с удивлением отметил, что в кабинете находится ещё один человек, одетый в такой же китель, как и Бота. Знакомый незнакомец – странный русский картограф с необъяснимо большими – для присутствующих – правами и не меньшими полномочиями. Вот только славящийся своей наблюдательностью бур мог дать голову на отсечение, что не припоминает, когда и как этот таинственный русский вошел в кабинет. Ну и черт, прости Господи, с ним. Главное – наконец-то станет известно, зачем его и Кооса с такой поспешностью выдернули в столицу.

– Генерал Де Ла Рей, – прерывая короткую паузу, Бота отвесил короткий кивок Коосу, – генерал Де Ветт, – еще один короткий кивок, но адресованный уже Кристиану, – я благодарен вам за быстрое и точное выполнение моего распоряжения. Спешность вашего прибытия в столицу не случайна. Помимо необходимости согласовать ряд жизненно важных для обеих республик стратегических решений, вынужден огорчить: неделю назад скончался генерал-коммандант Пит Жубер. Его преемником прочили Лукаса Мейера, но три дня назад генерала госпитализировали, и надежды, что он поправится в ближайшее время, нет. То есть в настоящий момент обе республики практически одновременно остались без верховного военного командования. Два дня в Кригсра-аде почти непрерывно шли дебаты… переходящие в драки…

– Всего два дня? – недоверчиво хмыкнул Де Ла Рей, набивая табаком трубку. – Что-то скоренько они угомонились. Помнится, когда решали вопрос о моем генеральстве, так чуть ли не неделю глотки и бороды рвали… – заметив укоризненные взгляды Спиерхелда и фон Стока, генерал смутился и чуть склонил голову перед Ботой. – Ох! Прости, Луис, то есть простите, господин президент, что перебил вас… Но всё же. Кого эти крикуны решили назначить на столь высокий пост?

– Я разо… распустил Кригсраад, – коротко бросил Бота, напряженно всматриваясь в лица генералов. Видя, что возражений нет и новость о роспуске высшего военного совета республики воспринята благосклонно, президент с едва заметным облегчением перевел дух и продолжил: – Неоднократно поступали предложения возложить обязанности верховного командования на меня, но я полагаю, что в данных обстоятельствах на должность генерал-комманданта как нельзя лучше подходит генерал Кристиан Де Ветт…

Оборвав речь на полуслове, Бота пристально всмотрелся в лица окружающих. Прождав несколько минут и так и не услышав ни слова против, он едва заметно довольно улыбнулся:

– Поздравляю вас, Кристиан, и… сочувствую. Несмотря на ряд выигранных сражений, наше положение не из легких, и если мы хотим победить в войне, то работы вам, да и всем, предстоит уйма. Как сказал один… поэт:

Враги наступают со всех сторон,

Сея разруху и страх,

И пусть бритты мнят себя выше Луны,

Мы спляшем на их костях!

– Неплохие стишата, – чуть покровительственным тоном заметил Де Ветт, кривя губы в легкой усмешке. – Но я бы взял на себя смелость рекомендовать, что написание нового стихотворного шедевра лучше поручить придворному поэту…

– В штате президентского коммандо поэты не числятся, – невозмутимо парировал Бота, смерив оппонента холодным взглядом. – Приходится довольствоваться тем, что есть.

– Ваше высокопревосходительство сманило к себе на службу Золотой Голос Трансвааля и жалуется, что у него нет поэтов? – откровенно возмутился Де Ветт, привставая из давно облюбованного кресла.

– Вы так непритворно раздосадованы, – преувеличенно любезным тоном процедил в ответ Бота, – словно не знаете, что ваш русский любимчик прислал письмо с отказом служить в президентском коммандо, заявив, что предпочитает находиться под вашим началом…

– Да-а-а? – неподдельно удивился Де Ветт, с ошарашенным видом рухнув назад в кресло. – Я и в самом деле не знал об этом… Дело в том, что херре Троцкий лечился в госпитале и потом куда-то пропал… И я решил…

– Я уже начинаю сожалеть, что назначил вас на пост генерал-ком-манданта, – с явной неприязнью бросил Бота. – Если вы не знаете, что творится в вашем собственном коммандо, то вряд ли можно быть уверенным, что вы будете соответствовать занимаемой должности…

– И кто мне это говорит?! – гневно раздул ноздри Де Ветт, вновь привставая с кресла. – Тридцатипятилетний мальчишка с раздутым самомнением?

– Это говорит человек, умеющий словом и делом постоять за себя и свои свершения! – чуть наклонившись вперед, словно готовясь к броску, не менее грозно рявкнул Бота и упер кулаки в бока.

– Вот мы сейчас… – набычился Де Ветт и решительно шагнул вперед, – и посмотрим…

И замер на месте, остановленный внезапным громким воплем фон Стока:

– А-а-атставить! – разбрызгивая слюну, заорал немец и со всей силы долбанул кулаком о столешницу. – Господин президент! Господин генерал! А-а-атставить!!!

Рёв командного голоса и грохот подпрыгнувшего от удара стола возымел действие, и оба распаленные взаимной неприязнью мужчины застыли на месте, переводя растерянно-пристыженные взгляды друг на друга, на немца и обратно.

– Господа! – укоризненно, словно учитель, выговаривающий двум расшалившимся школьникам, улыбнулся фон Сток. – Напоминаю: мы собрались, чтобы обсудить стратегию на ближайшее время, а не выяснять отношения и спорить о судьбе какого-то поэтишки…

Едва прозвучали слова «какого-то поэтишки», все без исключения буры скрестили на немце недоуменные взгляды и после короткой паузы разом загомонили, силясь объяснить, кто же такой херре Троцкий и что он значит для каждого свободного бюргера.

– Может быть, это несколько несвоевременно, – чуть насмешливо бросил Кочетков, решительно вклиниваясь в генеральскую многоголо-сицу. Отвесив пару язвительных замечаний, он заставил крикунов прислушаться к его негромкому голосу и замолчать. – Я хотел бы напомнить, что уважаемый всеми нами херре Троцкий исчез из госпиталя не просто так, а отправился на рыбалку…

– Час от часу не легче! – раздосадованно всплеснул руками Бота. – Вот сейчас самое время для рыбалки! Не вы ли, господин… картограф, с достойным похвалы постоянством твердили мне, что большая часть проблем нашей армии решается внедрением дисциплины?! Я, следуя вашим советам, не чураюсь самых жестких мер, чтобы войска обрели нужный вид и форму, а в это время ваш… соотечественник покидает место службы ради рыбалки!

Президент резко повернулся к Де Ветту и бросил звенящим от злости голосом:

– Как только этот… рыболов вновь соблаговолит посетить расположение вашего коммандо, генерал, потрудитесь проследить, чтобы он понес заслуженное наказание!

– Если гнев начальника вспыхнет на тебя, то не оставляй места твоего; потому что кротость покрывает и большие проступки, – Кристиан отвесил короткий поклон и отвернулся, пряча довольную улыбку. – Всенепременнейше, господин президент! Всенепременнейше!

Остальным же при виде стайки озорных чертят, резво скачущих в глазах генерала, моментально стало понятно, что наказание, придуманное Де Веттом для «опального» поэта, вряд ли будет тяжелее, чем епитимья, наложенная на праведника. Максимум – отдельная койка в отдельной палатке, возведенной в ранг гауптвахты, чтобы наказанный мог спокойно выспаться по возвращении.

– Прошу прощения, господин президент, – вежливо склонил голову подполковник, – но осмелюсь напомнить, что убыл он не на простую, а на МОРСКУЮ рыбалку… Ту самую, о которой я имел честь беседовать с вами после взятия Мафекинга…

– А-а-а! – Бота легонько хлопнул себя ладонью по лбу. – Это в корне меняет дело. Прошу прощения за необоснованные претензии, – и, меняя тему разговора, шагнул к столу.

– Господа! Прошу внимания, господа! За беседами о высоком искусстве мы несколько отвлеклись от основной темы нашей встречи. Господин фон Сток, любезно проанализировав имеющиеся данные о силах противника на настоящий момент, сделал некоторые выводы, о которых сейчас нам и поведает. Прошу вас!

Бота приветливо махнул немцу и чуть отступил в сторону, освобождая место сбоку от карты.

– Итак, господа! – откашлялся фон Сток, ткнув стеком в обширное, расцвеченное символами тактической обстановки полотно карты-трехверстки. – По данным на вчерашний день, ударные отряды англичан находятся здесь, здесь и здесь. Вооруженные силы обеих республик, раскиданные по всем фронтам, с учётом иностранных волонтеров не превышают пятидесяти семи тысяч человек при шестидесяти трех орудиях, из которых не менее двадцати – трофейные. Тогда как британский военный контингент насчитывает не менее ста пятидесяти тысяч активных штыков и сабель при поддержке семидесяти орудийных стволов разных калибров и семи бронепоездов. Англичане не сидят сложа руки, и по сведениям, полученным от наших… – немец кинул выразительный взгляд на Кочеткова и вновь повернулся лицом к генералам, – друзей, сэр Робертс создал тридцатипятитысячную армию и вновь собирается нанести удар по Блумфонтейну…

– Что и говорить – силы великие, – невозмутимо буркнул Де Ла Рей, опираясь на подоконник. – Но всё же не след забывать святые слова: Господь – свет мой и спасение моё: кого мне бояться? Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться.

– Я предпочитаю несколько иные слова, – с легким превосходством усмехнулся фон Сток. – Веруй в бога, но всё делай сам. Великая мудрость великой нации, сделавшей свою страну великой…

– Если вы так гордитесь мудростью своего народа, – насмешливо фыркнул Бота, – то зачем вы её искажаете? – и тут же произнес почти без акцента: – Helfen Sie sich selbst und Gott wird euch helfen. – Помоги себе сам, и Бог поможет вам. То есть упование на собственные силы не отрицает вмешательства Господня?

Фон Сток пристыженно замялся и, подбирая ответ, на какое-то время замолчал.

– И увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими, – Кочетков внимательно посмотрел на присутствующих и, подводя черту под дискуссией, вновь вмешался в разговор: – Потому что это – доля его. Ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него?

– Примерно это я и хотел сказать, – благодарно улыбнулся Бота и вновь кивнул немцу, огорошенному дружным отпором. – Продолжайте, мой друг, продолжайте!

Фон Сток, дисциплинированно отставив в сторону личные переживания, отвесил четкий, словно на плацу, поклон и вновь взялся за стек.

– Помимо этого, в данном районе, – импровизированная указка уперлась в точку на границе Оранжевой республики, – под Варрентоном, лордом Китченером формируется еще один ударный отряд, в составе которого находятся два батальона хайлендеров Гордона, конная пехота из корпуса генерала Кобса, в ближайшее время ожидается прибытие второго батальона Норфолкского стрелкового полка, двух эскадронов Девонширских улан, одной или двух инженерных рот четвертого Йоркширского…

– Пехотинцев из Норфолка, девонширских кавалеристов и йоркширских инженеров можно не учитывать, – Де Ла Рей, разминая затекшие суставы, прошелся по кабинету и шумно потянулся. – Да! Еще и пулеметную команду из Королевского Шропширского лёгкого пехотного – тоже.

– Вы не могли бы объяснить, на чем основано данное заявление? – вопросительно блеснул моноклем фон Сток, на мгновение замерев возле карты. – Вы имеете сведения о новом месте их дислокации?

– Имею, – бур разгладил бороду и едва заметно поморщился. – Около трех сотен выживших направлены в лагерь для военнопленных под Преторией, остальные – кто на дне Вааля, кто в могиле…

– Простите! – возмущенно вытянул губы фон Сток, пристально глядя на генерала. – Но мне об этом ничего не известно!

– Естественно, не известно, – пожал плечами Де Ла Рей и в очередной раз принялся набивать трубку. – Дело было два дня назад, пленных мы вообще только сегодня сдали в лагерь. Доклады писать некогда было, да и необходимости в них я не видел. Я же уже здесь…

– Твоя скромность делает тебе честь, Коос, – трубно прогудел генерал Эразмус, – но всё же хотелось бы узнать подробности столь примечательного события. Тем более – из первых уст. Ведь тебе нечего от нас скрывать?

– Да какие могут быть секреты? – Де Ла Рей аккуратно переместил на пол невесть откуда взявшуюся кошку, нахально развалившуюся на приглянувшейся ему кушетке, и устроился поудобней. – Три дня назад, получив телеграмму с приказом прибыть в Преторию, я отправился в путь. Вот здесь, – генерал, преувеличенно тяжко кряхтя, поднялся с кушетки и ткнул пальцем в карту, – я встретил Терона и его коммандо. Даниэль доложил, что уже несколько дней наблюдает за передвижением воинской колонны и намечает диверсию, однако не уверен в полном успехе из-за малочисленности собственных сил. По его сведениям, в колонне насчитывалось больше девяти сотен англичан при трех пулеметах, тогда как коммандо Терона – только двести сорок стрелков. Мой конвой тоже не армия, всего-то сорок бойцов, но! Неподалеку, примерно в трех милях от лагеря Даниэля, разбило бивак Пенкоп Коммандо, и я отправил к ним гонца с приказом присоединиться к людям Терона…

– Вы, конечно, одержали победу, – протирая стекло монокля, перебил генерала фон Сток. – Но всё же личный состав Пенкоп Коммандо целиком и полностью состоит из школьников, и, на мой взгляд, надеяться на детей в таком ответственном предприятии весьма самонадеянно…

– Если речь идет о немецких детях, может быть, так и есть, – гордо встопорщил бороду генерал. – Но здесь речь идет о юных бурах! Эти мальчики хоть и юны, но они такие же бойцы, что и взрослые! А то и лучше. Под Магерсфонтейном такой вот пятнадцатилетний школьник подполз к трем английским солдатам на двадцать метров и приказал им поднять руки. Британцы, естественно, решили, что парнишка не один, и побросали ружья на землю, юнец недолго думая привел их в наш лагерь. Даже я тогда сильно удивился и спросил у героя, как он умудрился взять в плен троих взрослых мужчин. Напоминаю – вооруженных и подготовленных солдат! А сорванец мне эдак невозмутимо: «О! Я их окружил, генерал». А вы говорите – самонадеянно…

– Беру свои слова обратно, – в который раз за вечер смутился фон Сток. – Прошу прощения, что, высказав недоверие, перебил вас. Будьте любезны, продолжайте рассказ, – немного подумал и добавил: – Пожалуйста.

– В том, что англичане собираются перебраться через Вааль, не сомневался даже последний мальчишка-обозник, – Де Ла Рей, пыхнув трубкой, выдохнул облако ароматного дыма. – Но, дабы грех самомнения не одолел мою душу, я распорядился взять в плен какого-нибудь англичанина из этой колонны. А лучше двух. Мой приказ был исполнен в тот же день. Пленные подтвердили мои предположения и рассеяли сомнения. Правда, люди Даниэля притащили всего лишь унтеров, и эти мелкие сошки не знали, в каком именно месте их командир решит осуществить переправу. Но как сказано в Книге Книг: глупый сидит, сложив свои руки, и съедает плоть свою…

– Вообще-то, эти слова принадлежат не одному из Евангелий, – с отсутствующим видом заметил фон Сток, разминая тонкую папиросу, – а Екклесиасту…

– А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, – Де Ла Рей окинул немца сочувствующим взглядом, как умудренный годами старец взирает на проказы несмышленого ребенка, и, не тратя времени на дальнейшие препирательства, продолжил:

– Как всем известно, в тех краях переправиться можно в двух местах. Переправа возле Хуудскараля как нельзя лучше подходила для засады, поэтому я отправил часть людей на дорогу, где имелся поворот к Луудскаралю, чтобы они всячески обозначали активность. Командовал ими старый Ян ван дер Вестхайзен, и хитрый старец в который раз доказал всем, что и в свои восемьдесят два даст фору многим молодым.

Люди Вестхайзена соорудили три завала, устроили несколько обстрелов, в общем, всеми доступными методами объяснили англичанам, что по дороге к Луудскаралю идти неудобно и опасно, и британцы послушно (всегда бы так!) свернули к Хуудскаралю.

Ненадолго прервав рассказ, генерал неторопливо подошел к столу и без лишних церемоний щедро плеснул в стакан из той же бутылки, которую Де Ветт активно опустошал до начала совещания. Не спеша выпив коньяк, Де Ла Рей довольно крякнул, степенно огладил бороду и, заметив чуть завистливый взгляд Снемана, налил еще порцию и протянул стакан старому приятелю. При виде генералов, мирно беседующих о посторонних вещах, фон Сток попытался возмутиться, но был вовремя остановлен Кочетковым и препровожден в дальний угол. Глядя, как русский «картограф», приобняв немецкого «комвияжера», растолковывает особенности бурского менталитета вообще и их высшего командования в частности, Де Лай Рей обменялся довольными взглядами с президентом и как ни в чём не бывало продолжил повествование:

– Я, Терон и англичане находились на правом берегу Вааля. И к тому времени, когда британцы приблизились к переправе, херре Шульженко – вы все помните этого немного сумасшедшего фанатика минной войны – уже заложил взрывные заряды не только на мосту, но и на обоих берегах, прилегавших к переправе. Согнав к реке чуть ли не всех свободных от службы людей, он уговорами, приказами и чуть ли не мольбой заставил их выкопать уйму ям и уложил в них свои взрывающиеся игрушки. Мальчики из Пенкопа со всех окрестных ферм и шахтерских лагерей ему мелких железок, битых бутылок и прочего мусора натаскали, и Шульженко напихал его вместе с минами. Когда русский закончил свою работу, все бойцы из Пенкоп Коммандо уже находились на левом берегу, где, словно кроты, нарыли себе укрытий, да так славно, что даже я, зная, где они прячутся, не смог разглядеть ни одного. А вы говорите, – бур кинул торжествующий взгляд на фон Стока, – мальчишки, школьники, самонадеянно…

Видя, что немец к продолжению дискуссии не расположен, Коос довольно хмыкнул в бороду и наконец-то закончил свой рассказ:

– Всё шло, как мы и предполагали. Я свято уверен, господа, предсказуемость англичан, прописанная в уставе, их когда-нибудь и погубит. Так и в этот раз. Первыми переправились одна стрелковая и одна инженерная роты и принялись разбивать лагерь, потому как дело шло к вечеру. Следом за первыми еще две пехотные роты потопали через мост, а остальные ждали своей очереди, даже не удосужившись принять боевой арьергардный порядок. Вот тут-то наш безумный минер пустил в небо ракету, и его люди одновременно взорвали и мост, и оба берега! Рвануло так, словно сам архангел Михаил махнул мечом огненным! Уж на что мы далеко от берега стояли – и то шляпы замучились ловить. Тех англичан, что чудом уцелели в этом аду, тут же принялись расстреливать мальчики из Пенкопа и люди Терона. Британцы даже не успели развернуть и подготовить к бою пулеметы, да и их хваленые кавалеристы больше суетились, чем оборонялись… Десяток минут непрекращающейся пальбы – и все, кто выжил, бросили оружие.

Пожилой бур немного помолчал, оглаживая бороду, и, глядя сквозь стену куда-то вдаль, так и не выйдя из полутранса, тихо произнес:

– Видел я тогда, что хоронили нечестивых, и приходили и отходили от святого места, и они забываемы были в городе, где они так поступали. И это – суета! Мы живем в страшное время, господа, страшное… Нам нужно радоваться, что Господь сподобил одним ударом уничтожить множество врагов, а не хочется. Вспоминаю тот кошмар, что творился на берегах реки после взрыва, и содрогаюсь. Страшно…

– А я, признаться, восхищен! – подрагивающим от азарта голосом произнес фон Сток, чуть нервно протирая и без того сияющее стекло монокля. – Сколько врагов вы уничтожили? Тысячу?

– Шестьсот тридцать семь, – вздохнул Де Ла Рей, избегая встречаться взглядом с восторженным немцем. – Шестьсот тридцать семь душ людских нашли последнее пристанище на берегах Вааля. И триста одиннадцать сдались в плен…

– Таким образом, группировку лорда Китченера под Варрентоном можно полностью исключить из оперативных планов британского командования, – с прагматичным апломбом заявил фон Сток, вновь подойдя к карте. – Gut. Sehr gut. С теми силами, что сейчас находятся под его командованием, он опасности не представляет, а подкрепления ему не дождаться. Но сейчас речь не о Китченере, а о сэре Робертсе и обороне Блумфонтейна. Я предлагаю объединить личный состав коммандо присутствующих здесь генералов и Иностранный легион под командованием господина Максимофа в одну армию, после чего мы получим группировку в двадцать две тысячи активных штыков при поддержке двадцати семи орудий и семнадцати… Господин генерал! – фон Сток обернулся к стоящему наособицу Де Ла Рею. – Как я понял, после столь выдающегося сражения вы захватили у англичан три пулемета?

– Два, – коротко бросил бур, немного помолчал и добавил: – мы захватили два орудия «Максим-Генри» на станках Норденфельта, попросту говоря – пом-помы. Третьему взрывом разнесло станок и казенную часть. Мы его утопили.

– То есть созданная группировка будет иметь поддержку семнадцати пулеметов системы «Максим», четырех – системы «Браунинг-Кольт» и одиннадцати орудий системы «Максим-Генри». Имея под рукой такую силу, можно потягаться с англичанами! Если мы расставим наши силы таким вот образом… – немец вынул из шкафа громадную карту города и его окрестностей и, разложив ее поверх первой, принялся тыкать стеком в давно намеченные точки, – то создадим Die uneinnehmbare Festung – неприступную крепость! Зная малоподвижность англичан, мы имеем в запасе время от двух недель до месяца и можем бросить значительные силы на земляные работы. Я предлагаю соорудить редуты в данных точках, – фон Сток последовательно ткнул стеком в карту, – и, расставив в них орудия, создать практически непроходимую для пехоту зону…

– Только для пехоты? – перебил докладчика Эразмус, скептически вздернув бровь. – Насколько мне известно, у англичан, кроме обычной легкой, полно конной пехоты, да и в австралийской легкой кавалерии служат отчаянные парни… И, зная местность вокруг Блумфонтейна не хуже своей фермы, могу сказать уверенно: у этих ребят будет много неплохих шансов проскочить вашу «непроходимую» зону верхами и устроить нашим артиллеристам день гнева Господня… Смотрите! – старый бур расправил карту и уверенно ткнул пальцем в блекло-коричневую поверхность, местами рассеченную зеленоватыми пятнами, – вот тут, тут и во-о-от здесь цепь холмов, за которыми наступающие легко укроются от огня, а между ними – ложбины, по которым противник подойдет к вашим редутам почти вплотную!

– Пусть подходят, – невозмутимо пожал плечами фон Сток, – тут-то их и встретят наши пулеметные расчеты и стрелки.

– Допустим, – Снеман, сочтя своё вмешательство необходимым, бесцеремонно оттер немца от стола и вперился в карту, – один раз этот номер у нас пройдет, а дальше? Неужели вы рассчитываете, что сэр Робертс разом погонит ВСЕ свои войска в атаку? Правильно, не думаете. А сколько, вы говорите, он с собою пушек тащит?..

– Около тридцати полевых орудий калибра три дюйма и шесть морских гаубиц калибра шесть дюймов, – недоуменно протянул фон Сток. – Его артиллерийский парк чуть больше того, чем будет располагать наша сводная группа, так что я не вижу большой проблемы…

– Все наши осадные крупнокалиберные орудия – «Длинный Том», «Большая Берта» и остальные – находятся по Ледисмитом. Те пушки, что имеются в нашем распоряжении сейчас, – такие же несчастные трехдюймовки, что и у сэра Робертса, – чуть раздосадованно поджал губы Снеман. – И как только сэр Робертс даже ценой большой крови выяснит расположение наших орудийных позиций, его морские шестидюймовки смешают редуты с пылью!

– За оставшееся время мы вполне успеваем перевезти дальнобойную артиллерию из-под Ледисмита в Блумфонтейн, – упрямо тряхнул головой фон Сток, – и тогда мы как минимум уравняем наши с англичанами шансы, если не превзойдем их!

– Угу, – угрюмо буркнул Де Ветт, так и не удосужившись подняться с кресла, – а заодно ослабим наши коммандо под Ледисмитом, чем непременно воспользуется Булер, свернем наши операции на вражеских коммуникациях, оставим неприкрытым правый фланг… А что? Пусть тот же Китченер поблагодарит Бога, сэра Робертса и нашу глупость и, перебравшись через Вааль, пройдется огнем и мечом по неприкрытым войсками землям.

– Но подкрепления для лорда Китченера уничтожены господином Де Ла Реем, – обескураженно пробормотал фон Сток, оглядываясь на стоящих в стороне от стола Боту и Кочеткова, словно ища поддержки. – Он не осмелится…

– Если мы соберем почти все наши силы в одном месте, – Де Ветт, чуть подавшись вперед, пристально взглянул на иностранного советника, – очень даже осмелится! Даже тех немногих сил, что у него есть, будет достаточно для рейда по неприкрытым территориям. И наконец: Коос нанес врагу немалый урон, но это ведь не последние солдаты Империи? По моему мнению – задумка хороша, но никуда не годится.

– И какой же план вы хотите предложить вместо разработки Прусского генштаба? – холодно спросил фон Сток, с легким недоумением разглядывая местный генералитет. – Как минимум нечто гениальное?

Собираясь ответить что-то резкое, Де Ветт решительно встал с места, но его ответ так и остался не озвученным. Бота, выйдя к столу, жестом прервал спор и попросил внимания.

– Предложение херре фон Стока, несомненно, хорошо, – уважительно кивнул немцу президент, – но в данных обстоятельствах оно, к сожалению, не решает скопившихся проблем. Поэтому я предлагаю следующий вариант действий и прошу отнестись к нему не менее критично.

Дождавшись согласных кивков от каждого из присутствующих, Бота подошел к столу и начал говорить, четко формулируя условия последовательного выполнения тех или иных действий, называя ответственного за выполнение той или иной операции и предполагаемое количество задействованных в ней сил. Де Ла Рей, по-прежнему стоявший у окна, на какое-то мгновение отвлекся, чтобы в очередной раз набить трубку, и с удивлением заметил, что Кочетков внимательно смотрит на Боту и кивает в такт его словам, словно учитель, молчаливо поддерживающий лучшего ученика во время экзамена.

– И если мы сумеем выполнить хотя бы половину задуманного, – устало оперся на край стола Бота, – то получим возможность предложить англичанам мир, говоря не как побежденные, а с позиции сильного. Не уверен, что британцы пойдут на заключение соглашения, но шансы на мир велики. Если же нет – мы получаем половину Наталя, возможность притока пополнений из иностранных добровольцев и оперативный простор для последующих комбинаций. Dixi.

– Идея хороша и вполне нам по силам, – задумчиво протянул Де Ла Рей, машинально поглаживая бороду, – но согласится ли на подобный ход Мартинус Штейн?[1]

– В конце концов, – чуть помедлив, буркнул фон Сток, – совсем не обязательно разъяснять герру Штейну все подробности предстоящей операции. О чем-то можно умолчать, чего-то недоговорить. На войне правда настолько великая ценность, что её надо огораживать стенами лжи.

– Разрешите не согласиться, герр фон Сток, – вышагнул из своего угла Кочетков, – тем более что вы немного подзабыли окончание этой аксиомы. Позволю напомнить: на войне обязательно надо обманывать врагов, но союзников обманывать нельзя.

– Еще какие-либо возражения имеются? – Бота обвел генералов вопрошающим взглядом и, не увидев в их лицах и тени сомнения, довольно кивнул. – Отлично. Тогда нам необходимо детально рассчитать потребность провианта, боеприпасов и вообще всего необходимого для каждой группы. Ответственными за снабжение назначаю генералов Де Ветта и Снемана.

Названные приняли некое подобие строевой стойки и молча кивнули.

– Коос, – президент внимательно взглянул на пожилого бура, – как скоро вы сможете вернуться к своему коммандо и приступить к реализации своей части намеченного плана?

– Если выехать завтра поутру, через два дня буду на месте. Еще пара дней на подготовку, и через… – что-то высчитывая, генерал быстро загнул пальцы, после чего продолжил: – и через неделю, отсчитывая с завтрашнего дня, мы будем в указанном районе.

– Тогда, – Бота размашисто перекрестил всех собравшихся, – с Богом, господа. Я верю – Всевышний не оставит нас. И пусть врагов много, а нас мало, помните: Господь крепость жизни моей. Кого мне страшиться? Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то сами они приткнутся и падут.

Глава первая

Из дневника Олега Строкина (Лев Троцкий)

Апрель 1900 года. Уолфиш-Бей. Гостиница «Пеликаний берег».

Харр-ра-шо живет на свете Винни-Пух! А с чего б ему плохо жилось? Плюшевый мишка – любимчик женщин любого возраста. А я вчера Бетти, официантке местной, попытался глазки построить и вполне куртуазно на приватный ужин пригласить, так она губешку оттопырила: «Мистер! Я девушка порядочная и ваших намёков не понимаю!» Если не понимаешь, так чего вызверилась? А пятью минутами позднее эта непонимающая вовсю кокетничала с рыжим ирландцем и деланно смущалась, когда тот шлепал её по заду. Вывод: чтобы понравиться местным дамам, надо стать рыжим ирландцем. Или плюшевым медведем. К слову о медведе и его распрекрасном житье-бытье. Хотя у нас обоих в голове опилки, у медведя́ друзья поблизости всегда были. Пятачок там, Иа-Иа, прочие Кролики с Тигрой на пару, а я вот уже неделю в одиночестве обретаюсь. Тоскливо-о-о-о… И занять себя нечем.

Два дня назад в гостиницу въехали два типа, вычурные донельзя. Костюмчики модненькие, котелочки шелковые, сорочки белоснежные, тросточки лаковые, волосики набриолиненные, усики напомаженные… Тьфу! У обоих морды хищные, руки холёные, а во взоре пресыщение жизнью и эдакая презрительная снисходительность ко всем и вся. Последний писк местного гламура. Жалко, что не последний в жизни. Представились хозяйке как французские торговцы: «Мадам! Если вы не видели Париж, значит, вы не видели ничего!» Только как по мне, не бизнесмены они ни разу, а обыкновенные шулера. Потому как, подсев к местным столпам торговли, через пять минут беседы с обсуждения деловых проектов технично съехали на карты. В смысле сыграть пар-тийку-другую. А затем под томные стоны: «Ах, Ля Бель Франс, ах, Ля Бель Франс!» – деловито обчистили своих противников. Пусть не до нитки, но до последнего наличного фартинга – точно.

После того, как галлы меньше чем за час разделали, а вернее – облапошили еще двоих, я решил попытать счастья. Точнее, некстати пробудившийся Лопатин решил, ну и меня уболтал, красноречивый…

Когда я предложил составить компанию, французы смерили меня недоверчивыми взглядами и сморщились так, словно я итальянец и воняю чесноком, но, увидев свёрнутую в рулон стопку ассигнаций (там и было-то от силы марок сорок, но если показать мельком – выглядят внушительно), изменили своё мнение и милостиво снизошли до приглашения за стол. Вот тут мон шер Сашá и заставил каждого из французов почувствовать себя Наполеоном. После бегства через Березину.

Нет, поначалу они фасон держали и, даже проигрывая, вели себя достойно. Но когда сумма проигрыша перевалила за сотню фунтов, кто-то из постояльцев радостно заржал, обращаясь ко мне: «А ну, герр Мюллер, устройте-ка лягушатникам второй Седан!», французы скривились и начали ляпать ошибку за ошибкой. Ну и наошибались на двести с гаком фунтов. Персиваль (хорошо хоть не Ланселот!) Дюваль даже возымел желание меня приобнять. Двумя руками. За горло. Чтоб шея хрустнула. Но меня мужские объятия никогда не прельщали, вот и пришлось небрежно откинуть полу пиджака так, чтобы револьвер в подмышечной кобуре стал виден. В общем, пронесло. Меня от его объятий, француза – от страха. На следующий день один из постояльцев долго и нудно полушёпотом выговаривал хозяйке о необходимости постройки второго нужника. А то он (постоялец) намедни битый час вокруг сортира вытанцовывал, дожидаясь, пока француз выйдет…

Да-а-а, не будь у меня ствола… а один фиг бы всё обошлось. Миссис Хартвуд, хозяйка гостиницы, тётка насколько красивая, настолько и строгая и в случае беспорядков самолично головёнки бузотёрам может пооткручивать. Правда, никто не гарантировал, что я и под раздачу не попал бы… Так что хорошо, что без вмешательства прекрасной принцессы, тьфу ты, трактирщицы, обошлось и справился собственными силами. Благо в нынешнем времени даже приказчикам (в роли которого я нынче пребываю) носить оружие не возбраняется… И это здорово, потому что я даже не думал, что так быстро и так сильно сроднюсь с оружием, привыкну к тому, что у меня при себе есть как минимум револьвер, а то и два. Не считая винтовки. Хорошо, что гранатомёты пока не изобретены…

В полной мере силу привычки я прочувствовал вчера, когда ушел к посту на въезде в городок поджидать приезда наших. Брать ствол к завтраку я посчитал излишним. Прикинул, как в глазах обчественности выглядеть буду: нормальные человеки к трапезе вооружившись вилкой с ложкой выходят, а я – наганом? Решил, что так не комильфо, и оставил оружие в номере. Поглощая утренние тосты, заболтался с комвияжером из номера напротив, да так и ушел.

Дискомфорт от отсутствия наплечной кобуры я почувствовал достаточно быстро, буквально отойдя от гостиницы на десяток шагов, но возвращаться поленился. Опять же говорят: возвращаться – плохая примета. Очень может быть, что те, кто придумал данную сентенцию, правы. Вот только просидев (точнее – пробегав: после полудня облюбованный мной камень стал напоминать адскую сковородку для грешников, и весь день я носился туда-сюда в поисках тени) безоружным весь день подле караульной будки, извелся на нет. И это притом, что лично для меня никакой опасности не наблюдалось. Зато после сеанса самоедства я стал лучше понимать Дато – тот тоже без оружия чувствует себя голым. Даже возгордился: вон у нас с Туташхиа сколько общего! Долго гордился, минуты три, а то и все четыре! А потом подумал, что это таким слабовольным неумехам, как я, оружие уверенности в себе прибавляет, но ни ума, ни опыта не даёт. А для Дато его маузер не только удобный инструмент для окончательных расчетов, но и продолжение руки… И если для меня револьвер – это привычная часть амуниции типа штанов (без них на людях тоже жуткий дискомфорт ощущается), то для него – часть тела…

Придя к таким выводам, я долго думал, огорчаться мне или радоваться, но однозначных выводов так и не сделал. И, пока в гостиницу не вернулся, сидел (когда удавалось) как на иголках. Так что со вчерашнего дня наган теперь всегда со мной, только что под подушку на ночь не кладу, и если я всё же надумаю спуститься ужинать, обязательно возьму револьвер с собой. Бо как неизвестно, съехали ли французские любители покера или меня поджидают. А если поджидают? Что мне тогда – стреляться с ними, что ли? Не-е-е, ребяты-демократы, только чай, в смысле ужин в номер. А чего? Прейскурантом услуга предусмотрена, вот и пусть местное домоуправление покажет, каких высот достиг ихний сервис… Тем более что есть у меня желание под воспоминания о проведенном здесь времени рюмку-другую вина пропустить.

Оказывается, реклама врёт не всегда и не везде. За другие места ручаться не буду, но в «Пеликаньем береге» прислугу долго ждать не пришлось. Менее чем через пять минут после топота коридорного по коридору (тавтология, однако, ну и пусть! Где ж еще бывшему преподу похулиганить, как не в своём дневнике?) кто-то вежливо постучал в дверь.

Удовлетворением гастрономических запросов постояльцев (как жаль, что только их!) нынче заведовала Мадлен, томная блондиночка с вечно вожделеющим взглядом (или это мне, истосковавшемуся по женскому вниманию, так кажется?), точёной фигурой и массивным обручальным кольцом на левой руке. Замужняя…

Не подозревая (или достоверно зная?) о буре эмоций, которую вызывает её внешний вид, плутовка невинно хлопнула глазками и, присев в коротком книксене, поинтересовалась, чего я желаю… Сказал бы я, чего в данный момент желаю, так ведь не поймет. Или поймет и мужу пожалуется. На фиг, на фиг – к терапевту. Опасаясь захлебнуться слюной, я намеренно уставился в притолоку (официантка, наплевав на нынешнюю моду, носит платья образца середины века с широким квадратным декольте) и небрежно (очень хотелось верить, что звучало именно так) попросил огласить весь список, пожалуйста. В смысле – меню. И зачем, спрашивается, спрашивал? Мог бы и сам догадаться, благо не первый день замужем, в смысле в гостинице проживаю. Мадлен, подтвердив наихудшие опасения, довела до моего сведения, что хозяйка, уважая и чтя обычаи постояльцев, для немцев (то есть для вас, герр Мюллер! И снова в книксене грудь демонстрирует… У-у-у!!!) традиционно включает в меню капусту, сардельки и пиво… Традиции – оно, конечно, хорошо и даже замечательно, но надо ж и меру знать. Нет, я не против, изображая из себя зайца (гусары, молчать!), вечерок-другой похрумкать капустку, но третий день подряд? Закрадываются подозрения: а девичья фамилия хозяйки, часом, не Торквемада? И не служила ли она в инквизиции? Как бы то ни было, мне от этого не легче. Желая хоть как-то скрасить унылый вечер (женщин нет, еда… немецко-фашистская), попросил принести бутылку вина. А чего? Фрицы не только пивасиком брюхо наращивают, еще и винцо хлещут так, что и три француза не угонятся. Вот только не срослось. Мадлен, флегматично пожав плечиками (и колыхнув грудью! З-з-за-ра-за!), огорошила меня новостью, что последнюю в гостинице бутылку вина заказали давешние французы, чем вызвала во мне непреодолимое желание всё же спуститься вниз и устроить галлам если не Седан, то Азенкур и Кресси точно.

Похоже, официантка читала мои мысли, но не как психолог или экстрасенс, а по-своему, по-женски, предполагая, что качество и многообразие можно заменить количеством. Чуть виновато пожав плечами, Мадлен ласково улыбнулась и пообещала компенсировать недостаток вина двойной порцией пива… И это её я пару минут назад вожделел? У-у-у, дур-ра политкорректная! За неимением вина пришлось затребовать водки, то есть шнапса. И напороться на ответ, что так далеко почитание обычаев у хозяйки не заходит. Шнапса тоже нет, есть виски. Блин, не только политкорректная, но еще и патриотичная. Учитывая, что негоже русскому человеку достижениями «насухую» хвастать, даже если всех слушателей только он один и есть, пришлось соглашаться на вискарь. Поводом и основанием для законной гордости послужил случайно подслушанный накануне игры в карты разговор.

Пока я боролся с сосисками и скукой, за соседним столиком обосновалась дружная компания из армейских и флотских офицеров. Не обращая на меня внимания, британцы сосредоточенно наливались спиртным и столь же сосредоточенно обсуждали новости с фронта, а именно – падение Мафекинга.

Не скупясь на язвительные реплики в адрес своего высшего военного руководства, господа офицеры перечислили с десяток причин, позволивших бурам одержать победу. Дружно по этому поводу выпили и так же дружно отмели часть ранее озвученных причин. После очередной порции виски офицерское собрание пришло к выводу, что всему виной малочисленность артиллерийского парка.

Невысокий, напоминающий суриката капитан с шевроном в виде коронованной пушки на рукаве тоскливо пробубнил, что имеющихся в наличии у Колониальной армии пушек хватало для подавления туземных выступлений, а вот для эффективной борьбы с артиллерией буров их явно недостаточно. И если Метрополия не соизволит прислать артиллерийские полки, то печальная для британцев картина не изменится. Потому как решить проблему за счет местных ресурсов невозможно.

Флотский лейтенант с красным то ли от морской соли, то ли от алкоголя лицом принялся бурно возражать капитану, эксцентрично доказывая, что это не так. Мол, командир крейсера «Terrible» Перси Скотт работал над сооружением полевых лафетов для морских орудий и что по сооружению таковых появлялась возможность снять орудия с кораблей, отправить их на фронт и решить проблему противостояния бурской артиллерии самым кардинальным способом. Капитан-артиллерист резонно возразил, что дурбанский комендант Перси Скотт, не доведя свои замыслы до конца, погиб на боевом посту, а чертежи и прочая документация по производству сих лафетов пропали, а другого изобретателя до сей поры не нашлось. Так что морские орудия остались на кораблях, и теперь армия надеется только на Метрополию. Но помощи пока не видно, и потому даже лучшие военные умы вроде полковника Баден-Пауэлла вынуждены сложить оружие. А вот если бы количество артиллерийских стволов на милю фронта составляло…

Что произошло бы в том случае, если б выкладки британского капитана применили на практике, я так и не узнал, потому что прекратил свою трапезу и поднялся в комнату. Мне нужно было осмыслить всё услышанное.

Дело в том, что фамилию Баден-Пауэлл я знал, но не по местным сводкам, а еще по школьным временам. В моей школе имелся отряд скаутов, и его активисты смастрячили огромную стенгазету, посвященную основателю их движения – полковнику Баден-Пауэллу. Надо сказать, на совесть смастрячили: ярко, красочно, масштабно. Я сам не раз сие творение рассматривал, приводил своим олухам в пример и даже некоторые статьи в той газете читал. И точно помню, что в моей истории город, который защищал сей полковник, устоял. Не взяли его буры.

А здесь, выходит, история пошла по другому сценарию? И не сама по себе, а благодаря мне? Ведь пока я в госпитале лежал, мне друзья-товарищи все уши прожужжали, что стихийный штурм Мафекинга начался только благодаря моей песне и их страстному желанию отомстить за мое ранение. А победа стала возможной благодаря тому, что Всеслав Романович поднял захлебнувшуюся атаку и повел людей в штыки. На левом фланге. А на правом Дато с Корено разбойничали. А падение Мафекинга для британцев – это не просто потеря людей и территорий, это и политическая оплеуха (маленькие республики отбирают землю у большой Империи!), и стратегическая неудача! Потому что Мафекинг контролировал территорию между владениями буров и германскими колониями, а теперь преград между пусть тайными, но союзниками нет. А там, глядишь, и вообще британскую блокаду Африки прорвать получится. И всё это не просто так, а благодаря нам: капитану Арсенину и его команде. Мне, скромному, в частности. Кстати! Исходя из услышанного, проблемы с недостатком артиллерии на полях сражений – это тоже наших рук дело! Ведь не кто иной, как Дато свет Туташхиа собственноручно прирезал того Перси Скотта, когда наша компашка из Дурбана сбегала. И портфельчик коменданта мы тогда ненароком прихватили. А там не просто бумажки, а там вон чего… Мы благодаря тому портфелю клише-матрицы бурских денег перехватили, а выходит, не только экономику Трансвааля спасли, но и уйму жизней впридачу… Ай да мы, ай да молодцы… Покосившись на зеркало, я горделиво подмигнул своему отражению (а что? Вполне заслужил…) и накапал себе очередную рюмку.

Надо сказать, что поначалу знакомство со стеклянной леди не заладилось, но уже после третьей стопки я постиг всю глубину её внутреннего мира, и дальше дело пошло проще. И в самом деле, чего тут сложного? Наливай да пей. Вот и я выпью: за помин души британского капитана и изобретателя Перси Скотта! Пусть земля тебе будет пухом, бедняга! А ведь не попадись ты нам на пути, плавал бы себе по морям-океанам, глядишь, до адмирала бы и доплавался… Стоп! А про адмирала Перси Скотта я передачу по телевизору смотрел, то ли канал «Оружие» экскурс в историю устроил, то ли британцы про жизнь замечательных людей вещали, не помню, но не суть! Тот Скотт, про которого я смотрел, к началу нашей Первой мировой стал адмиралом[2] и к тому же изобрел и внедрил на британском флоте устройства и методики, с помощью которых в разы увеличилась точность отдельно взятого комендора. Помнится, диктор взахлеб трещал, что благодаря той методике бритты фрицам в Ютландском сражении изрядно наваляли… А теперь, если Скотт мертв, значит, и методики такой не будет, и стрелять английские артиллеристы будут по старинке?.. Если это, конечно, тот Скотт, а не какая иная зверюга, много различных скотов тут бегает, всех не упомнишь.

Как бы там ни было, благодаря нашей команде жизнь буров на фронтах стала чуть проще. Тем более что благодаря стараниям господина Кочеткова у буров теперь всё другое, даже президент. Всеслав Романович рассказывал, что прежнего президента Крюгера некто Черчилль убил. Лейтенант Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль. Значит, и «жирного борова» в этом мире не будет. Уже легче. А там, глядишь, еще пару-тройку одиозных личностей к ногтю прижмем, еще чуток полегче жить станет. Наверное. Кстати! Колька Корено хвастался, что в крайнем рейде лейтенантика интересного из Indian Ambulance Corps изловил. Колька не столько фактом поимки хвастал, сколько тем, что без запинки имя его выговаривать может: Мохандас Карамчанд Ганди… Да-да! Тот самый, который «Махатма», ни больше ни меньше… Точнее, он пока еще не «махатма», этот титул ему по сроку службы не положен, но я-то знаю, кем он станет! Или уже не станет? Не важно: по возвращении в Преторию надо будет лагерь военнопленных посетить да с товарищем Ганди познакомиться. Полюбопытствовать, как автор сатьяграха (теория ненасильственного сопротивления) в военнопленные попал? Но это после, а пока в Уолфиш-Бее с делами разгрестись надо. Если выживу, расскажу, как разгребали. А пока – еще стопку и спать: завтра Всеслав Романович приезжает, с ним не подуркуешь.

Глава вторая

5 апреля 1900 года. Уолфиш-Бей.

– В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми, – весело фыркнул Троцкий, внимательно наблюдая, как Арсенин неторопливо пересекает границу, отделяющую черту города от дикой природы.

Дабы у путешественников не оставалось сомнений, что скитаниям по бушу пришел конец и они попали в культурное место, городские власти потрудились на совесть. На въезде в город установили верстовой столб, патриотично раскрасив его в цвета национального флага, украсили его широченной (правда, уже покосившейся) доской с помпезной надписью: «Уолфиш-Бей», а на обочине воткнули красно-белый скворечник, гордо именуемый караульной будкой. Да! Еще замостили ближайшие к будке триста ярдов дороги булыжником и перегородили путь донельзя скрипучим шлагбаумом, приставив к нему пяток колониальных полицейских. Две армейские палатки часовые установили сами. И хотя это место считалось уже городской окраиной, иных признаков цивилизации в радиусе ближайшей полумили не наблюдалось.

Молодой человек, облюбовав массивный валун ярдах в пяти от условного фронтира, третий день подряд восседал на булыжнике, словно на троне, ожидая подзадержавшихся в пути товарищей.

В первый день «вахты» вечно скучающие караульные еще как-то пытались доставать Льва расспросами, но из-за неразговорчивости германца (по документам) это занятие им быстро прискучило, и полицейские, махнув на молчаливого боша рукой, оставили его в покое. А на второй день ожидания (переночевав в городе, Лев с рассветом вновь заявился к посту) сочли его новой достопримечательностью и даже поделились обедом. И только на третий день, после бесконечных (и уже порядком надоевших) пари с самим собой о том, кто же из друзей прибудет первым, тоскливое ожидание наконец-то закончилось.

– За ним бежал беспризорный, – продолжал скалиться молодой человек, переводя радостный взгляд с капитана, ведущего в поводу понурую, всю в пыли лошадку, на полицейского, пытавшегося что-то втолковать измученному дорогой путнику.

Арсенин, не особо вслушиваясь в сбивчивую скороговорку, устало отмахнулся, но, пройдя пару шагов, видимо, озаренный какой-то идеей, остановился и вернулся к будке. Озадачив караульных длиннющей инструкцией и конкретными указаниями, капитан подтвердил вескость своих слов фунтовой купюрой, презентованной старшему полицейскому, после чего подошел к приплясывающему от нетерпения Троцкому.

– Это вы сейчас о ком, юноша? – Арсенин, ловко увернувшись от объятий товарища, добродушно улыбнулся. – О моем Росинанте, служителе закона или… о себе?

– Да так, – Лев, крепко пожав протянутую руку, решил не утруждаться объяснениями, – к слову пришлось. С прибытием, Всеслав Романович! – и, переводя разговор на другую тему, полюбопытствовал:

– А чего вы там караульным втолковывали, да еще и проспонсировали их?

– Про что я сделал? – удивленно приподнял бровь капитан, с недоумением глядя на Троцкого.

– Ну денежкой одарили сверх положенного, – чуть помявшись, промямлил Лев, внутренне досадуя на допущенную оплошность. – Въездную пошлину внесли, а потом аж целый фунт … э-э-э… подарили.

– А-а-а, в этом смысле, – протянул Арсенин, скармливая кобыле кусок хлеба. – Это я наказ дал, чтоб, когда наша удалая троица появится, их направили в… – капитан перевел взгляд на Троцкого, – где вы остановились, Лев?

– Как и договаривались, – пожал плечами молодой человек, – пожитки оставил и ночевал в «Пеликаньем береге». Вполне себе нормальный отельчик. Не «Хилтон», конечно, но на верных три звезды спокойно тянет…

– Туда их и отправили, – Арсенин машинально закончил начатую фразу и, понимая, что слышит что-то непривычное, озадаченно встрепенулся.

– Кто тянет? Куда? – капитан, недоуменно почесав в затылке, воззрился на Троцкого. – Какие звезды? Определенно, Лев, после вашего самостоятельного вояжа я решительно вас не узнаю. Всего-то на неделю оставил одного – и такие перемены? Или вы в госпитале таких манер нахватались? – поправляя упряжь, Арсенин кинул на собеседника подозрительный взгляд и вновь почесал затылок. – Мало мне ваших, прямо-таки скажем, странных изречений, так теперь еще и хилтон какой-то. В первый раз про такую ночлежку слышу.

Продолжая бурчать вполголоса, Арсенин взмахом руки позвал за собой Троцкого и неторопливо направился к виднеющимся вдалеке приземистым домишкам. Видя, что Лев маячит сбоку, бросил через плечо:

– А что, Лев, ключ от нумера…

– Где деньги лежат? – не удержавшись, перебил его Троцкий, состроив донельзя невинную физиономию.

– Какие деньги? – замер на месте капитан, оторопело уставившись на товарища. – Вы что, и деньгами уже разжиться успели? И каков капитал?

– А-а-а! Какой там капитал, – небрежно махнул рукой Троцкий. – Так, мелочишко на молочишко…

– Я спросил – сколько?!

– Двести фунтов, – Лев, изображая всем видом ангельскую добродетель, невинно захлопал ресницами.

– На молочишко, говорите?! – Арсенин встал поперек дороги и, уперев руки в бока, гневно уставился на Троцкого. – Да на такую мелочишку полгода безбедно жить можно! Или вы сейчас мне всё объясните, – с трудом сдерживая накопившееся раздражение, гневно выдохнул капитан, – или я… В общем – лучше не злите.

– Да всё в порядке, Всеслав Романович, – спеша успокоить командира, затараторил Троцкий, – всё честь по чести. Я чту Уголовный Кодекс. Докладываю: вчера на нашем птичьем базаре, тьфу ты, в «Пеликаньем береге» остановились двое… купчишек, – Лев, вспомнив о давешних постояльцах, презрительно фыркнул. – Расфуфыренные такие, презреньем ко всем и вся плещут. Нахально мнили себя непревзойденными мастерами покера. Пришлось им на деле показать, что русский покер – он покруче французского будет, – и, не понимая, удовлетворили ли его объяснения капитана, добавил: – А все выигранные деньги я в общую кассу так и так сдать собирался, вы плохого не думайте…

– Я и не думаю, – протянул Арсенин, задумчиво разглядывая подчиненного, словно увидел его впервые. – А вы изменились, Лев. Да-с, изменились. Вспоминаю того робкого вьюноша, каким увидел вас впервые, и прямо скажу – повзрослели. Не скажу, что поумнели, с этим еще разбираться надо, но изменения, как говорится, налицо. Ладно. Соловьёв вроде как байками не кормят? Показывайте дорогу к вашему лежбищу, Вергилий. Или всё же – Харон? – видя, как вытянулось лицо собеседника на последних словах, Арсенин по-доброму усмехнулся и потрепал Льва по плечу. – Не берите дурного в голову, пошутил я. По-шу-тил. Какой же вы, право слово, Харон? Путеводная звезда – и никак не меньше.

Гостиница, избранная местом постоя, оказалась на удивление симпатичным и уютным на вид местом. Двухэтажный, в колониальном стиле деревянный домик, выкрашенный в приятный светло-персиковый цвет, с высокими полукруглыми окнами и двускатной крышей, крытой красной черепицей. Притягивая взгляд, над входной дверью разноцветьем красок блистала щегольская вывеска с названием и полудюжиной разномастных пеликанов. Несомненным достоинством являлось и то, что отель размещался в центре города и все интересующие Арсенина объекты находились поблизости. Впрочем, Уолфиш-Бей не отличался внушительными размерами, и здесь до любого места было рукой подать.

Весь первый этаж был отведен под трактир, где хватало места столоваться как постояльцам, так и простым горожанам – гостям заведения. Непритязательная, но чистая и добротная обстановка добавляла спокойствия и уюта. Уолфиш-Бей морской город, но, на счастье любителей тишины и покоя, моряки, как правило, гуляли в портовых тавернах и, опасаясь встреч с недружелюбной местной полицией, городские харчевни навещали редко.

Хозяйка, миловидная, улыбчивая брюнетка средних лет, узнав, что прибыл один из соотечественников герра Мюллера (Лев, впервые прочитав в паспорте фамилию, сначала долго матерился, а потом радовался, что, по крайней мере, не Геббельс или чего похуже), приветливо улыбнулась Арсенину и тут же выставила на стол две огромные запотевшие кружки пива. Окинув нового постояльца оценивающим взглядом, хозяйка одарила его многообещающей улыбкой, заверила, что тушёная капуста и вареные сардельки будут готовы через полчаса, и удалилась, игриво покачивая бедрами. Арсенин, услышав про угощение, тоскливо посмотрел в спину женщине и вполголоса пожелал сто якорей в печенку изобретателю рецепта. Тушёную капусту он не любил с детства, да и к пиву особой приязни не испытывал. Глядя на удрученного капитана, Лев с пониманием вздохнул, после чего посочувствовал командиру и призвал того к терпению, простонав, что уже третий вечер так мучается.

На этот раз отвертеться от ужина капитану удалось. Сославшись на усталость с дороги, он от еды отказался. Дабы совсем уж не огорчать хозяйку отсутствием прибыли (хотя лично её в данном случае деньги волновали в последнюю очередь), за неимением в гостинице шнапса Всеслав выпил двойную порцию виски и быстро удалился в комнату, молясь про себя, чтобы столь любимое немцами блюдо не подавалось и к завтраку. Уже поднявшись на второй этаж, капитан взглянул вниз и виновато вздохнул: Лев, подперев голову рукой, уныло смотрел на полную – капитанскую – кружку с пивом и на огромное блюдо, источавшее аромат капусты и сарделек.

Глава третья

6 апреля 1900 года. Уолфиш-Бей.

Опасения капитана оказались до определенной степени напрасными – завтрак в гостинице подавали в традиционном английском стиле: овсянка, сваренное вкрутую яйцо и несколько тостов. Арсенин, отчаявшись утолить голод по месту проживания, уже собрался покинуть гостиницу и искать пропитание где-нибудь на стороне, как углядел, что хозяйка поставила перед Троцким тарелку с тушеной фасолью, беконом и помидорами, и затребовал себе того же.

Неторопливый завтрак подходил к концу, когда входная дверь широко распахнулась, и в залу, сгибаясь под тяжестью тюков с различной поклажей, ввалился Корено, а следом за ним неторопливо вошли Дато и Барт. И если последние двое выглядели как степенные бюргеры: длиннополые сюртуки, прямые брюки, шляпы с круглыми полями, окладистые бороды и невозмутимые взгляды, то Корено щеголял в итальянской матросской куртке и невесть где добытой ярко-красной феске. Увидев странную компанию, хозяйка приветливо улыбнулась и с невозмутимым видом заторопилась навстречу гостям. А чего удивляться? Свое хозяйство она держала не первый год и не к такому привыкла. Пообщавшись с вновь прибывшими, женщина невозмутимо отправила их к столику Арсенина, а сама удалилась на кухню, не забывая кидать пытливые взгляды на капитана.

– Как добрались? – обменявшись с товарищами рукопожатиями, Арсенин внимательно оглядел запыленную троицу. – Надеюсь, без приключений?

– Какие тут могут быть приключения, батоно капитан? – мягко улыбнулся Туташхиа, поглаживая порядком отросшую бороду. – Дорога как дорога…

– Кого ви слушаете, Всеволод Романыч? – Корено стащил из тарелки Троцкого сосиску и жизнерадостно ею зачавкал. – Смотрите сюдой глазами, шо ви видите? Таки верно – Дато Туташхиа, миролюбивого как еврей в синагоге у восточной стены! По крайней мере, ви так думаете. Ну таки ви немножко ошибаетесь! – Коля, сделав многозначительную паузу, обвел стол, ища, чего бы ещё и у кого спереть, но не нашел и обличительно ткнул пальцем в абрека. – Я скажу, шо ён совсем не смиренный Саваоф, а чистому зверь, и таки буду прав!

На последних словах Арсенин поперхнулся глотком чая и, пытаясь отдышаться, вопросительно взглянул на компанию. Дато и Барт, недоуменно переглянувшись, дружно пожали плечами, а Корено, ехидно хихикнув, гордо подбоченился и с видом государственного обвинителя взглянул на горца.

– И шо ви себе думаете? – при виде хозяйки, несущей огромный поднос с едой, Коля ненадолго прервался, но, увидев, что женщина выставляет угощение на соседний столик, шумно сглотнул слюну и продолжил: – Я таки немножко имел себе представлений, шо проехать в компании с Дато триста верст совсем не то, шо прогуляться по Дериба-совской, но шобы так! Нет, сначала всё было тихо и спокойно, словно в лавке у старого Фридмана после погрома, но стоило нам проехать за Видхук, как на дороге, шо на том портрете, нарисовались…

Корено, заметив, что Троцкий намазывает яблочным джемом последний тост, пробурчал: «Не делайте из еды культа!» – и выхватил бутерброд из рук приятеля. Пока Лев, ошарашенный фразой друга, словно выброшенная на берег рыба, в замешательстве беззвучно хватал ртом воздух, грек в два укуса разделался с тостом и, облизав пальцы, нахально подмигнул оторопевшему товарищу:

– Шо я имею сказать? Таки ничего нового. Только мы оставили за кормой Видхук, как на тропинке, шо местные величают почтовым трактом, объявились местные же биндю… разбойники. Четыре во-о-от таких рыла, все при ружьях, шляпах и бородатые. Ви таки видели картинки у Библии с оттем Варнавой? Так я вам скажу – одно лицо!

– Nee![3] – укоризненно уставившись на Колю, хрипло возмутился Барт. – Они ни есть… били бородатиый! Nee! Они… – бур, за время общения с командой научившись прилично понимать русскую речь, говорил пока еще с трудом, – они есть… имели… носили! Носили ци-пилячий шерсть! Как это правильно говорить по-русски? – силясь подобрать нужное слово, Ван Бателаан задумчиво почесал бороду. – Они носить пушок! У них geen[4] бо-ро-да! Они есть jong – молодие!

Выпалив длинную для него фразу единым духом, бур зычно хекнул и горделиво уставился на Корено, но тот, не обратив на спич Барта ни малейшего внимания, продолжил как ни в чем не бывало:

– Ну выскочили себе и выскочили. С каких забот устраивать ге-волт, будто Дюк таки устал стоять на постаменте и заимел себе желаний прогуляться до Привозу? С нами Дато, и ему те разбойники – шо тете Песе горсть семечек. Но шобы да – таки нет! Этот горный мужчина, – Коля, на всякий случай шмыгнув за спину Барта, указал на Туташхиа пальцем, – вместо того, шобы тихо, мирно и гуманно пристрелить местных цудрейторов, достал себе нагайку и отстегал их так, шо бедные мальчики быстро бегали и громко плакали! Но таки и этого ему показалось мало! Дато построил детишков на дороге, словно одесский градоначальник войска на параде, двинул речь, шо тот Плевако, и сказал им таких нотаций, шо даже я стал почти шо святой!

– Похоже, что неделя вне контроля прошла недаром не только для Троцкого? – удивленно хмыкнул капитан и вопросительно взглянул на абрека. – Как тебя угораздило с речью выступить? А, Дато?

– Эс ар ари симартле[5], – недовольно буркнул грузин, угрюмо глядя на Корено. – Я сказал этим мальчикам: «За рекою война. Хотите стрелять – идите воюйте. Хотите денег – идите работайте. Хотите жить – идите и больше не попадайтесь мне». Я сказал – Барт перевел. Но они и так всё поняли.

– Ну слава Богу! Хоть тут всё в порядке, – преувеличенно облегченно вздохнул Арсенин. – Я примерно так и думал. А на Николая ты, Дато, не дуйся. Корено – он и в Африке Корено.

Всеслав одобрительно подмигнул абреку и, встав из-за стола, направился к трактирной стойке, где хозяйку осаждал отчаянно жестикулирующий одессит. Определенно, женщина нуждалась в помощи.

Когда-то в юности Корено пришел к выводу, что если Господь наделил тебя красотой и безмерным обаянием, утруждать себя знанием чужих языков и наречий не имеет смысла – с хорошим человеком договориться можно и с помощью улыбки, а плохому – кулаком всё разъяснить. С тех пор он тщательно придерживался этого принципа и с легкостью обходился употреблением русской речи, изредка – греческой, в основном пользуясь жуткой смесью русского, малороссийского, польского и идиш, именуемой попросту суржиком. За время скитаний по Африке Николай, верный своей привычке, даже на африкаанс выучил едва три десятка слов, да и те большей частью про выпивку. А нынче коса нашла на камень.

Хозяйка гостиницы к категории плохого люда не относилась ни в малейшей степени: умница, красавица, в общем – женщина. Вступая в извечное противостояние со слабым полом, Коля неизменно пускал в ход своё любимое оружие – неотразимую улыбку. Мужчинам он улыбался редко. Как правило, тем и кулака с избытком хватало. Вот только сейчас улыбка почему-то не помогла преодолеть языковой барьер, а хук и апперкот и вовсе были бесполезны.

И теперь Коля, самонадеянно решив обойтись без помощи друзей-полиглотов, отчаянно таращил глаза, корчил страдальческие гримасы и размахивал руками, пытаясь растолковать ничего не понимающей трактирщице, что уже три дня как, окромя консервов, нормальной еды не видел и не прочь вкусить её стряпни. При этом он, считая, что чем громче и отчетливей он говорит, тем понятней становится его речь, неизменно повышал голос, чем окончательно вводил бедную женщину в ступор.

Глядя на импровизированное представление, Арсенин искренне веселился и был совсем не прочь продлить себе удовольствие, но хозяйка, напуганная Колиным напором, кинула на него столь отчаянно-беспомощный взгляд, что Всеслав поспешил вмешаться. Буквально в две минуты инцидент был улажен, и одессит в предвкушении скорой трапезы удалился к столу, а Глэдис, обескураженная непривычной для неё манерой общения, обернулась к своему спасителю.

– А кто это такой… неуравновешенный, мистер Штольц? – женщина, кокетливо поправляя передник, благодарно улыбнулась Арсенину. – Тоже ваш… партнер или всё же просто слуга?

– Он … – не имея желания вдаваться в подробные объяснения, чуть помялся Арсенин, – он нам помогает. Не то чтобы слуга, но что-то подобное… наемный работник.

– Такому педан… аккуратисту, как немец, наверное, трудно постоянно терпеть рядом с собой такого… шумного человека? – абсолютно искренне вздохнула трактирщица, сочувственно глядя на Всеслава. – А он вообще какой национальности? Я видела много разных людей, но такого языка мне слышать не доводилось…

– А-а-а, не обращайте внимания, – отмахнулся Арсенин, кинув через плечо озорной взгляд на Корено. – Турок он, ту-рок. Но порой бывает весьма полезен. Так что ничего не поделаешь, приходится терпеть этого… варвара.

Спустя почти час Николай, утирая пот и тяжело дыша, пресыщенно, но довольно фыркнул и последним отвалил от стола. Лениво ковыряясь в зубах тайком отломанной от стула щепой, биндюжник стал распространяться, что после столь сытного завтрака усталым путникам не помешал бы здоровый краткий сон минут эдак на шестьсот, но, наткнувшись на жесткий взгляд командира, мгновенно присмирел и больше об отдыхе не заикался. Без всяких команд и нареканий Корено добровольно взвалил на себя общий груз и, ворча под нос что-то про Сизифа и дополнительную оплату каторжного труда, посеменил следом за Троцким на второй этаж. Через пару минут в отведенном одесситу номере последовательно послышались грохот, чей-то возмущенно-испуганный писк и тоскливое, пропитанное болью подвывание. Еще минутой позже все звуки стихли, и молодые люди спустились в общую залу. Корено почему-то прихрамывал.

– А вы, удальцы, – Арсенин, закончив инструктировать Дато и Барта, строго взглянул на Колю и Льва, – пойдёте в порт… – заметив, как расплывается в довольной улыбке лицо возмечтавшего о портовых кабаках и дешевом роме одессита и как облегченно вздыхает уставший от безделья, Троцкий, добавил:

– Под моим присмотром пойдете. Так сказать – во избежание.

Молодые люди переглянулись, синхронно пожали плечами и, понимая, что возражать бесполезно, направились на улицу.

– Оружие с собой не брать, – ради проформы буркнул им в спину Арсенин и удивленно почесал в затылке, видя, как не только Корено и Дато, но и Лев с Бартом выкладывают на стол груду разномастных ножей и револьверов. Обведя кучу оружия ошарашенным взглядом, Всеслав несколько минут решал, не стоит ли обыскать товарищей на предмет «забытого» ненароком ствола, но решил до подобной низости не опускаться и скрепя сердце вышел из гостиницы.

До портовой зоны добрались без приключений. Правда, Лев, набираясь новых впечатлений, всю дорогу безостановочно вертел головой. Все десять минут пути. И даже невесть откуда налетевший холодный ветер, пригнавший отару хмурых туч, не заставил его прибавить шаг.

В самом же порту восхищаться особо было нечем: у каменного, сплошь в выбоинах и промоинах пирса пристроилась одинокая старенькая бригантина с обшарпанными бортами и ветхим даже на вид рангоутом. Правее посудины, напротив громоздких и воняющих на всю акваторию жиром и ворванью пакгаузов из рифленого железа, в ряд, словно по ранжиру, выстроилось несколько потрепанных штормами и жизнью китобойных шхун. На левой оконечности гавани, подальше от промысловых судов и сопровождающего их амбре, в окружении приземистых бараков, напоминающих казармы, разместилось двухэтажное, в португальском колониальном стиле здание портового управления. Еще чуть левее от него виднелись ряды каменных складов и пристань для сухогрузов.

Подле причала тоскливо покачивался чумазый грузовой пароходик, от которого к складам и обратно шустро сновали две вереницы чернокожих грузчиков. На левой и правой оконечностях гавани сквозь туманную хмарь смутно виднелись редуты береговой обороны, увенчанные флагштоками с британскими флагами. А посреди гавани, словно овчарка, приглядывающая за стадом, угрожающе блистая надраенной сталью армстронговских орудий, покачивалась канонерская лодка.

– Нет, это не Рио-де-Жанейро, – хмуро буркнул Троцкий, обводя взглядом унылую гавань. – И даже не Одесса.

– О, Лёва! – хрипло восхитился Корено, зябко кутаясь в тоненькую куртку. – Ви таки были до Бразилии? И шо ви имеете сказать за карнавал?

– Не были мы ни в какой Бразилии, – по-прежнему хмуро отмахнулся Троцкий, – нас и здесь неплохо кормят. Читал когда-то да картинки видел.

– Картинки!.. – презрительно осклабившись, махнул рукой Коля. – Каких чудес можно видеть с тех картинок? Вот когда мы в девяносто седьмом на «Святом Евстафии» ходили до Бразилии – это таки да!

Погрузившись в пленительные воспоминания, одессит мечтательно зажмурился и сладострастно причмокнул губами.

– Какие вина… м-м-м, а какие роскошные шенщины… Беленькие, черненькие, мулаточки… Сказка!

– Угу, – фыркнул Троцкий, скептически поглядывая на друга, – полмиллиона народа, и все в белых штанах…

– Какие штаны, Лёва! – искренне возмутился Корено, прерванный на полуслове. – Шо бы ви себе ни думали…

– Отставить! – с трудом оторвав тоскливый взгляд от морской глади, прервал дискуссию Арсенин. – Впечатлениями об экзотических странах и дома, тьфу ты чёрт, в гостинице поделитесь. А сейчас слушай мою команду! – глядя на вытянувшихся во фрунт подчиненных, капитан довольно улыбнулся и, кинув беглый взгляд на портовые постройки, добавил:

– Так. Насколько мне известно, бордель и кабаки находятся там, – Арсенин махнул рукой в сторону портового управления, – значит, Корено, вы идете туда, – капитан указал прямо противоположенное увеселительным заведениям направление. – Ну а пока вы, Лев, будете общаться со шлюхами, портовыми чиновниками и прочим приятным народом, я с экипажем этой лоханки поболтаю… Что нас интересует в первую очередь, я еще на постоялом дворе рассказал, так что – вперед. Через три часа встречаемся в «Береге».

Озорно улыбнувшись, капитан легкими движениями подтолкнул друзей в разные стороны и, не оглядываясь на исчезающие в портовой суете фигуры, решительно направился к бригантине.

Еще утром, в гостинице, перед тем как отправиться в порт, капитан сменил походную одежду на цивильное платье и теперь как нельзя лучше соответствовал предписанному легендой образу преуспевающего торговца. Если бы давешние полицейские увидели Арсенина, то вряд ли б узнали: темно-коричневая тройка английского твида, котелок, массивная золотая цепочка, с показной небрежностью свисающая из кармана жилета, увесистая лакированная трость и штиблеты с замшевым верхом кардинально изменили его внешность. Вот и вахтенный матрос, в одиночестве скучавший на верхней палубе, впечатлившись представительным видом нежданного посетителя, по первому требованию Всеслава пулей метнулся за капитаном посудинки.

Что матрос наплел первому после Бога, так и осталось неизвестным, но, видимо, расписывая визитера, на краски он не скупился. Не прошло и трех минут, как на палубу, торопливо стряхивая крошки с редкой бороденки на потасканный свитер, выскочил коренастый мужичок в замызганной фуражке с кокардой в виде увенчанного короной якоря. Внутренне морщась от предписанного ролью образа классической сухопутной крысы, Арсенин добрых пять минут рассыпался в дифирамбах суденышку и его владельцу, чем привел капитана сначала в недоумение, а после в азартный восторг.

Британец, решив, что Фортуна, ниспослав богатенького олуха, наконец-то повернулась к нему лицом, дал волю алчной фантазии. Услышав, что за пятидневное каботажное плавание с него запрашивают цену как за двухнедельный трансатлантический рейс, Всеслав не на штуку взбеленился и воочию показал мореману, что немецкие купцы (особливо, если наяву они российские моряки) знают толк в торговле. В двух десятках слов он перечислил все достоинства и недостатки посудины (причем к числу достоинств относилось только то, что кораблик нужен срочно, а к недостаткам – всё остальное) и спустил раздухарившегося моряка с небес на землю. В конце концов после получасового яростного торга моряки (и тайный, и явный) пришли к обоюдному соглашению и, договорившись о встрече через сутки, расстались довольные друг другом.

Правда, на обратном пути в гостиницу Всеслав всерьёз задумался, а стоит ли выкидывать деньги на ветер, отдавая плату за аренду. Но по зрелому размышлению решил, что от намечаемой эскапады и так урона будет больше, чем хотелось бы, и что пусть чёртов англичанин подавится теми деньгами. Если, конечно, его буры раньше не удавят.

Погрузившись в раздумья, Арсенин по сторонам не смотрел и поэтому, когда справа от него с шумом распахнулась дверь колониальной лавки и на улицу под аккомпанемент потока богохульств вылетел рыжеволосый мужчина в застиранной голландке, вздрогнул от неожиданности. Поминутно ощупывая набухающий на скуле синяк, рыжий с трудом поднялся на ноги и с чувством погрозил кулаком своему отражению в витрине. Заметив стоящего неподалеку Арсенина, побитый презрительного сплюнул под ноги зеваке и, что-то невнятно буркнув по-английски, поплелся в сторону порта. Осуждающе мотнув головой, Всеслав пошел было дальше, но, вдохновившись какой-то идей, остановился и свистнул в спину ковыляющему неудачнику.

– Эй, страдалец! – чуть наклонив голову вбок, капитан ждал, пока рыжий неторопливо развернется в его сторону. – Выпить хочешь?

Подстегнутый любезной уху каждого выпивохи фразой, мужчина в голландке как мог резво доковылял до Арсенина и вопросительно уставился на нежданного спасителя.

– Допустим, – с деланой независимостью, но всё же чуть торопливей, чем следовало бы, прохрипел рыжий. – Чё делать-то надо?

– Да, в общем-то, ничего, – пожал плечами Всеслав, доставая из бумажника фунтовую купюру. – Ответишь на пару-тройку вопросов – и свободен. Ты ведь матрос с одного из китобоев? Американец?

Оглушенный неожиданной радостью, моряк, торопливо переводя в уме прибыль в литры бормотухи, уставился похмельным взглядом на купюру и из стопора вышел только после того, как Арсенин брезгливо тряхнул его за плечо.

– И всего-то? – судорожно сглотнул слюну китобой, кидая мечтательные взгляды на винную лавку. – Это мы запросто. Спрашивайте, ваша милость, всё, что знаю, – всё расскажу…

К тому моменту, когда слегка усталый, но довольный результатами прогулки Арсенин вернулся в гостиницу, его уже поджидали Барт и Дато. Бур, не обращая внимания на недовольные взгляды грузина, с удовольствием шумно прихлебывал темное пиво. В свою очередь Дато, аккуратно потягивая местное винцо, нервно дергал щекой при каждом хлюпе, но вслух неудовольствие не выражал.

Остановив жестом приподнимающихся товарищей, капитан, преувеличенно тяжко стеная, опустился на стул, обменялся приветливыми улыбками с хозяйкой, указал на бокал Дато и жестом попросил принести вина и ему.

– Коли вы уже здесь и отдыхаете, значит, всё в порядке, – проводив хозяйку признательным взглядом, Арсенин отхлебнул из бокала и с одобрением шевельнул бровью – мадера оказалась на удивление отменной. – Чем порадуете?

– Гарнизон большой, батоно капитан, – Дато, отставив бокал в сторону, неторопливо развязал кисет, – одних пехотинцев почти три сотни насчитали. Ещё два уланских эскадрона и батарея лёгкой артиллерии из шести полевых орудий. Это только те, что в старом португальском форте разместились. А ещё в портовых бастионах люди есть – но про них мы не узнавали. Не было такой задачи.

– Многовато что-то народа для такого захолустья, – размышляя вслух, задумчиво протянул Арсенин и облокотился на стол. – Солдаты в городе, артиллеристы в порту… Ещё и канонерка на рейде болтается. Зачем? Ведь все грузоперевозки по другому побережью идут…

– Я думаю, – вежливо кашлянул абрек, прерывая невесёлые думы командира, – гарнизон большой потому, что здесь плохие солдаты служат. Думается мне, батоно капитан, что сюда со всей Африки гоимеби[6] сослали.

– Это есть точно, – почесал бороду Барт, – это ни есть солдат, это… uitdraaier, – подбирая подходящее слово, бур покрутил пальцем в воздухе, – бездельник, вот! Весь день все солдаты ничего не делал! Офицеры пить beer и играть в карты! Один коммандос купить… nee… цена… nee… – Ван Бателаан не в силах подобрать подходящее слово отчаянно скрипнул зубами и, кинув по сторонам беспомощный взгляд, уткнулся в трактирное меню. – Стоить! – вдруг обрадованно вскрикнул донельзя довольный собою бюргер. – Каждый коммандос стоить vyf[7]… nee… tien – десять англичан!

– Кстати, о коммандос, Барт, – прервал горделивые разглагольствования Арсенин, – ты людей Ван Брика нашел?

– Ja! – бюргер залпом опростал пиво из кружки и, намереваясь попросить добавки, завертел головой в поисках хозяйки. – Они wag… ждать в город jou sein… ваша команда, сигнал. Их, – переводя про себя счет с африкаанс на русский, бур беззвучно зашевелил губами, – два plus десять – nee – двадцать человеков! Все есть seelui[8]… знать море и корабль! Херре Нойманн есть хотеть говорить вас… вами… vandag… сегодня тут! – для вящей убедительности бур ткнул пальцем в стол, невзначай перевернул тарелку с жареной рыбешкой и виновато покосился по сторонам.

– Придет – поговорим, – машинально кивнул Арсенин, размышляя о чем-то своем. – Во сколько он должен заглянуть? – и, видя смятение ничего толком не понявшего Барта, пояснил: – Нойманн назвал час, в котором он придёт сюда?

– Nee, – отрицательно покачал головой Барт, теребя свою бороду, – не говорил… А где есть Лев и Колья?

– Сам гадаю, – чуть раздраженно буркнул Арсенин, нервно тарабаня пальцами по столешнице. – Вот только не знаю, что вернее предположить: то ли Троцкий в кабаке в драбадан укушался, то или Корено в портовой часовне лоб в поклонах разбил…

Капитан даже не подозревал, насколько верны его предположения…

Спустя час, когда томительное ожидание начало перерастать в уверенную обеспокоенность, входная дверь приотворилась, и в неширокий проем заглянула чья-то голова, увенчанная армейской каской. Владелец шлема с методичностью артиллерийского наблюдателя обвел взглядом зал и, видимо, обнаружив искомую цель, что-то невнятно буркнул через плечо. Обе створки распахнулись, и двое здоровяков в мундирах морской пехоты ввели, а точнее, внесли чью-то обмякшую тушку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся Троцким. Компания, чинно обедавшая за соседним столом, возмущенно уставилась на устроителей сквозняка, но, заметив военные мундиры, дружно притворилась, будто ничего и не случилось. Аккуратно умостив едва трепыхающегося Льва за столом, здоровяки коротко откозыряли Арсенину и, не вдаваясь в объяснения, шустро удалились.

– Бог мой! – сдавленно охнул Всеслав, рассматривая Троцкого, безвольно обмякшего на стуле. – Что с вами? Вам плохо?

– Мне? – молодой человек, приоткрыв один глаз, пьяно улыбнулся. – Мне иск-лю-чи-тельно ха-ра-шо! Плохо мне будет завтра… – он вновь закрыл глаз, уронил голову на грудь и зевнул. – Наверное…

– Вы где так напились?! – Арсенин, видя, что подчиненный, игнорируя командира, нахально пытается свернуться клубочком на стуле и уснуть, аж привстал от возмущения. – Па-а-дъём!! Подъём, кому говорю!

Его усилия имели успех. Частичный. Лев, с видимым напряжением оторвав себя от стула, растекся в умильной улыбке, что-то бессвязно пролепетал, рухнул обратно и, уронив голову на стол, тут же отрубился.

– О! Глэдис! – Арсенин, заметив, что хозяйка гостиницы с интересом наблюдает за происходящим, подошел к стойке. – Ой, прошу прощения, миссис Хартвуд… Вы не знаете, можно ли привести в чувство вот это? – капитан раздраженно указал на почти сползшего под стол Троцкого и зло скрипнул зубами.

– Что он пил? – деловито поинтересовалась женщина, вынимая из недр стойки различные бутыльки, пузырьки и флакончики. – Как давно и как много? – продолжила она наводить уточняющие данные, смешивая какой-то коктейль в высокой глиняной кружке.

Всеслав еще раз взглянул на Троцкого, сидевшего на стуле только благодаря Барту, удерживающему Льва за воротник, и пожал плечами. Женщина с сожалением вздохнула, задумчиво прищурила глаз и, сыпанув в коктейль какой-то порошок, поставила кружку перед Арсениным.

– Влейте это, – принюхавшись к содержимому кружки, Глэдис явственно поморщилась, – в него, – хозяйка качнула головой в сторону Троцкого. – Через полчаса сможет разговаривать. Через час будет как новенький. Ну почти как новенький. Правда, завтра, – женщина с искренним сожалением взглянула на Льва, – завтра я ему не завидую…

Арсенин, благодарно кивнув трактирщице, бережно донес кружку до своего стола, с помощью Дато и Барта выполнил инструкции и, дожидаясь, когда же Лев очнется, с удрученным видом уселся на стул. Однако на этом сюрпризы не закончились.

Менее чем через четверть часа в зал трактира вошел Корено. Трезвый. Но с синяком в полскулы, в наручниках и в сопровождении двух дюжих констеблей. Увидев столь странную процессию, Арсенин тихо ойкнул, Барт озадаченно почесал бороду, а Дато с решительным видом сунул руку за пазуху. Видимо, подозрения капитана о наличии у подчиненных неучтенных стволов имели веские основания.

– Доброго дня вам, сэр! Честь имею – констебль Фланнаган! – полицейский, небрежно кинув ладонь к срезу белого шлема, качнул головой в сторону Корено. – Вам знаком этот человек?

– Знаком, – коротко вздохнул Арсенин, уныло озирая помятую физиономию одессита. – Что он натворил?

– Циничное нарушение общественного порядка в храме святого Ботульфа, что на территории порта находится, – загибая пальцы, начал перечислять Колины грехи полицейский, – неповиновение и злостное сопротивление полицейским чинам, – полицейский аккуратно потрогал распухшее ухо, ожег Корено неприязненным взглядом и добавил: – А ещё он казенное имущество попортил.

Констебль потешно шмыгнул носом и продемонстрировал изумлённому капитану переломленную пополам полицейскую дубинку.

– Так что, сэр, или вы платите за него штраф в размере двух фунтов восьми шиллингов и семи пенсов, – угрюмо буркнул страж закона, запихивая злосчастные обломки себе за пояс, – либо этот злодей ближайшие две недели проведет в тюрьме…

– Вот три фунта, – Арсенин протянул полицейскому несколько купюр, – и сдачи не надо. Э-э-э, любезный! – завопил он в спину выходящим на улицу констеблям. – А наручники? Наручники-то с него снимите!

– Ну и как вы это объясните? – холодно процедил Всеслав, зло поглядывая на растирающего запястья Корено. – Один – в дрова, – капитан кивнул на мычащего во сне Троцкого, – второй в кандалах.

– Я вас умоляю, Всеслав Романыч, – виновато пробубнил Корено, покаянно опустив голову, – не надо портить себе нерв. Я таки виноват, но честное благородное, совсем на немножко.

Арсенин, проигнорировав жаждущий Колин взгляд, набухал себе полный бокал вина, замахнул его залпом и вопросительно уставился на одессита.

– Ну таки шо я имею сказать за эти проблемы? – начал одессит, проводив сиротливым взглядом содержимое капитанского бокала. – Я таки почти не при чем, – и, не дожидаясь, пока занесенный командиром кулак обрушится на стол или того хуже ему на голову, затараторил:

– Ви имели желаний всё знать за первый бастион, и я пошел тудой, как на свидание. И всё было хорошо, как в заведении у Цили Глайхгевихт (ну ви же помните за ту мадам?), но тут мне дорогу перебегает черная кошка, а следом за ней – Болек Дудка!

– При чем тут кошка?! – не на шутку закипая, зло прошипел Арсенин. – При чем тут Болек Труба?!

– Таки Дудка, – втянув голову в плечи, осторожно уточнил Корено. – Труба – тот порядочный биндюжник и живет себе до Одессы, а Дудка таки здесь! Этот поц имел себе гешефтов с торговли и не имел забот за хлеб и немножечко мяса, зато имел желаний жить шо Сёма Рокфеллер, и никак иначе! И таки своего добился. Ён собрал кредитов чуть не со всей Одессы и был таков! Даже старик Тартаковский… шо Тартаковский – сам Беня Крик не имел такого гоп-стопа! Умные люди искали того Дудку в Париже, Лондоне и даже Мадриде, а ён сбежал до Африки не знает головной боли за долги!

Устав возмущаться, Коля выхватил из рук Барта кружку с пивом, сделал большой глоток и продолжил:

– Я вижу себе глазами, как этот поц, будто порядочный, идет до цер-квы, вспоминаю, шо Господь заповедовал изгонять торгующих из храма, и шагаю себе тудой. Болек тот ещё поц, но не идиёт Он таки видит меня и понимает, шо жить ему осталось немножко или ещё меньше, и устраивает геволт! И пока мы, взяв разбег, шустрили по церкве, шо те зайцы, набежали местные драконы и заимели глупых желаний упечь меня за решетку. Но я ж, на минутку, не Христос, а они таки не Болеслав Карлович[9], и я сказал им слов, шоб они взяли на полтона ниже. Но шобы да – таки нет! Драконы сначала сделали себе квадратные глаза, а потом стали делать мне нехорошо!

Войдя в раж, Коля принялся размахиваться руками, наглядно демонстрируя, как он раскидывал полицейских, но, наткнувшись во время очередного пасса на холодный взгляд командира, сник и тихо промямлил:

– А я им…

– А дубинку как умудрился сломать? – пристально глядя на Николая, проворчал Арсении.

– Она сама сломалась, – виновато пробурчал Корено, осторожно потирая затылок, – о мою голову…

– За что я люблю рассейских деловых, – глядя куда-то вдаль, недовольно дернул щекою Арсении, – так это за обостренное чувство справедливости. Чтоб кто-то что-то украл, не поделился и остался безнаказанным? Да ни за что! – капитан размял папиросу и вновь взглянул на Корено. – Ну а про бастион ты мне что-нибудь интересное расскажешь или ты только про долги?

– Я туда не успел, – тоном прогулявшего занятия гимназиста виновато шмыгнул носом Коля. – Но я сейчас выпью немножечко… – видя, что в глазах командира вновь разгорается холодная ярость, Корено успокаивающе выставил перед собой ладони и быстро докончил: – Чаю! Глоток-другой, Всеслав Романыч, я сбегаю и всё узнаю и за второй бастион, и за первый!

– Не надо никуда бежать, – с трудом разлепив один глаз, простонал Троцкий, – нам и так всё известно…

– О! Радость-то какая! – ненатурально обрадовавшись, всплеснул руками Арсенин. – И пьянчужка наш ожил! Ну а вы где умудрились до положения риз нажраться? А, юноша?!

– С чиновниками из местной управы контракт обмывал, – морщась на каждом слове, выдавил из себя Троцкий. – И, кажется, чуть-чуть перебрал…

– О, Господи! – уже без всякого притворства схватился за голову Арсенин. – Какой ещё к чертям собачьим контракт?!

– На поставки в армию мяса, – икнул Лёва, с трудом сфокусировав взгляд мутных глаз на капитане. – Мы ж сюда насчёт мяса договариваться п-п-приехали, вот я и д-д-договорился. Мы чиновникам откат в тридцать процентов, они нам контракт.

Обведя Троцкого и Корено совершенно безумным взглядом, Всеслав тихо зарычал:

– Я вас, мать вашу так и эдак, куда и зачем посылал, якорь вам в печенку? Контракты липовые заключать или обстановку на бастионах разведать?! Мне что, теперь самому там таскаться или Барта с Дато посылать?

– Я… ek verstaan nie… не есть понимать, что случил… что есть сделал Лёва и почему он есть dronk… пьяный? – недоумённо спросил Барт, устав вслушиваться в речь товарищей.

– Полюбуйся, Барт! – перейдя с русского на немецкий, гневно выкрикнул Арсенин. – Этот… предприимчивый юноша… умудрился заключить контракт с армией на поставку мяса! За тридцать процентов отката!

– Wat[10] «отката»? – Ван Бателаан непонимающе уставился на раздраженного капитана. – Ek verstaan nie…

Не очень понимая, как объяснить буру национальные особенности русской торговли, да и не желая тратить время на лекцию, Арсенин развернулся к Троцкому и грохнул кулаком по столу.

– Ой, Всеслав Романович, а можно потише? – сжав ладонями виски, дребезжащим голосом протянул Троцкий. – Не надо никуда идти, я всё сюда принес… – собравшись с силами, Троцкий с трудом распрямился и вытащил из внутреннего кармана кипу листов. – Вот полный реестр личного состава гарнизона, – Лев, облизав пересохшие губы, начал сортировать бумаги, – вот ведомости по флотскому экипажу, – судорожно икнув, молодой человек с усилием сдержал рвотный позыв и продолжил: – А еще тут картинки какие-то… – и, не успев пояснить, о чем он вел речь, Лев зажал обеими руками рот и выскочил на улицу.

– Однако вынужден просить у вас прощения, Лев, – уважительно протянул Арсенин, когда Троцкий вновь вернулся в зал. – Вы один сделали больше, чем мы все вместе взятые, – капитан украдкой оглянулся по сторонам и, заметив, что на него и его товарищей никто внимания не обращает, продолжил: – Вы умудрились не только обо всём гарнизоне сведения разузнать, но и схему обороны города и района раздобыть! Что вы чиновникам-то наплели, Лев, что они вам такие документы презентовали?

– Наплёл? – прислушиваясь к ощущениям внутри себя, переспросил Троцкий. – А я не помню… Но что-то, видимо, наплёл…

– Николай! – Арсенин повернулся к сидящему чуть поодаль от стола одесситу. – Проводите Льва наверх, пусть отдохнет. А заодно проследите, чтоб ему никто отдыхать не мешал. Ну а вам, – капитан чуть виновато взглянул на Барта и Дато, – всё же придётся прогуляться по порту. Схемы схемами, но вдруг на деле всё чуть-чуть да не так. Только Христом Богом прошу, хоть вы в неприятности не влипайте…

Оба бородача переглянулись, синхронно кивнули и неторопливо вышли из гостиницы. Оставшись в одиночестве, Всеслав вынул блокнот и погрузился в вычисления. Шагов подошедшей к нему хозяйки он даже не услышал.

– Может быть, отдохнете, герр Штольц? – мягко улыбнулась трактирщица, аккуратно тронув его за плечо. – Я уже больше часа нет-нет да посматриваю в вашу сторону, а вы всё считаете да пишете…

– Ох, простите, миссис Хартвуд, – чуть растерянно моргнул Арсенин, – не заметил, как вы подошли. А что до счетов, так дела, знаете ли, дела. Мой помощник неожиданно для меня договорился с местным управлением о заключении выгодного контракта, приходится считать…

– Я краем уха слышала, что речь шла о поставках мяса в армию? – как бы невзначай обронила трактирщица, протирая и без того чистый стол. – Вы торгуете скотом? Или уже готовыми консервами?

– Скотом, дорогая Глэдис, скотом, – кивнул Арсенин, пряча блокнот с записями и не замечая, как вспыхнули щеки женщины при слове «дорогая». – Я приехал, чтобы договориться с местными фермерами о покупке быков… – капитан звонко прищелкнул пальцами, вспоминая название породы.

– Наверное, лонгхорнов? – с невинным видом подсказала трактирщица, наматывая локон на палец.

– Верно, – улыбнулся в ответ Всеслав, – их самых. Цифры всегда помню в точности, а вот с названием – беда.

– А вы любите музыку? – внезапно переменила тему хозяйка. – Если да, то хочу вас обрадовать – после ужина в гостинице заезжая труппа дает представление. Может быть, для изысканного вкуса несколько простовато, но местным нравится.

И, не дожидаясь ответа, миссис Хартвуд направилась к стойке, не забыв на прощание одарить капитана шальным взглядом. Задумчиво посмотрев вслед красивой трактирщице, Арсенин про себя улыбнулся завлекательной мыслишке и взглянул на часы. До ужина оставалось меньше часа, и ложиться спать не имело никакого смысла. Позвав мальчишку из гостиничной прислуги, Всеслав попросил купить ему газету, но хотя местная пресса была доставлена в считаные минуты, почитать ему так и не довелось.

Едва Всеслав развернул газетные листы и пробежался глазами по заголовкам, как напротив стола раздалось чье-то вежливое покашливание. Тяжело вздохнув, капитан отложил таблоид в сторону и поднял голову.

Возле него стоял худощавый мужчина лет сорока на вид, несомненно – европеец, но загоревший почти дочерна. Незнакомец отряхнул невидимую пылинку с лацкана не нового, но чистого и ухоженного пиджака, приставил к стулу палисандровую трость с массивным набалдашником и, почти по-хозяйски положив на стол шляпу, улыбнулся. Черты его лица были какими-то смазанными, незапоминающимися, но вот улыбка… особенно в сочетании с взглядом серых, с ледяным отливом глаз оставалась в памяти надолго.

– Чем могу быть полезен? – сдержанно поинтересовался Арсенин, рассматривая визитера.

– Здравствуйте, герр Штольц, – незнакомец четко, по-военному отвесил короткий поклон. – С вашего позволения я присяду. Моя фамилия Нойманн, Гюнтер Нойманн. Торговец скотом, – окинув Арсенина взглядом, Нойманн ехидно улыбнулся. – Точно такой же, как вы. Можно сказать – аутентичный. Наши общие друзья должны были рассказать обо мне и, возможно, показать дагерротип… простите – фотокарточку.

– Вполне возможно, у нас с вами есть общие… знакомые, – сухо произнес Всеслав, разминая папиросу. – Но если так и есть, то у вас должен быть для меня… подарок.

– Конечно, конечно, – успокаивающе махнул рукой Нойманн, протягивая Арсенину обрезанную в виде трезубца половинку золотого крюгеранда. – Я так понимаю, вы этого ждали?

– Именно, – кивнул капитан, совместив имеющуюся у него половину монеты с монетой Нойманна. – Итак, о чем вы хотели со мной поговорить?

– Только скорректировать наши планы, дорогой герр Штольц, – развел руки в стороны Гюнтер. – Как вам уже известно, люди Ван Брика в полной боевой готовности ждут сигнала и готовы захватить любое указанное вами судно. Йоханнесбургское коммандо Ван Дамма в полном составе, а это три сотни умелых бойцов, ждёт это судно на границе между Людерицем и Порт-Носсопортом. Моё… руководство передает, что все прежние договоренности в силе, и как только Уолфиш-Бей падет к вашим ногам, вы получите возможность перевозить грузы и… туристов, желающих посетить Трансвааль. Как видите, дело только за вами. Что с кораблём?

– С судном, – мягко поправил немца Арсенин. – Парусник есть, и его даже не нужно захватывать. Всё гораздо проще – я его зафрахтовал. Проблема в другом: кроме нанятой мною бригантины, иных судов в порту пока нет, а триста человек в такой лохани не поместятся…

– У нас нет возможности ждать, – не на шутку разволновался Ной-манн. – «Принцесса Елизавета» и «Принцесса Вильгемина» прибудут в гавань Уолфиш-Бей уже через неделю. Максимум – через девять дней. А вы знаете, – немец скорчил тусклое подобие улыбки, – что коронованные особы не имеют привычки ждать…

– Я думаю, что мы сумеем разрешить нашу маленькую проблему, – вкрадчиво улыбнулся Арсенин. – Но потребуется небольшая помощь от вас и вашего… руководства.

Ничего не говоря, немец наклонил голову почти вплотную к русскому коллеге и выжидательно взглянул в глаза.

– Деньги, – одними губами шепнул Всеслав. – Мне потребуются деньги.

– Сколько? – деловито поинтересовался Нойманн и придвинул Ар-сенину блокнот и карандаш.

– Сейчас я не могу назвать точную сумму, – отрицательно качнул головой Всеслав. – Вопрос ещё не до конца проработан. Но завтра, в это же время, я скажу, сколько мне нужно, и вы предоставите требуемую сумму к утру.

– Gut, – покладисто кивнул Нойманн, – теперь осталось решить, что делать с людьми Ван Брика. Если отпала необходимость в их услугах, может быть, проще отослать их назад?

– Я думаю – не стоит, – Всеслав прикурил папиросу и выпустил вверх тонкую струю дыма. – Для них найдётся работа и здесь. Дело в том, что сегодня мой человек с риском для жизни получил карты-схемы береговых укреплений…

– О, да! – снисходительно улыбнулся Нойманн. – Мне уже доложили об этой операции. Выполнено шикарно, с размахом, истинно по-русски. Только напрасно ваш агент рисковал своим здоровьем. Практически все данные вы могли бы получить и у меня. За исключением разве что карт-схем, но их наличие или отсутствие, на мой взгляд, не критично. Поймите, мой друг, своих людей необходимо беречь. В наше трудное время и в этих диких местах очень трудно достать хорошего агента!

– Это точно, – вполголоса и уже по-русски буркнул в ответ Арсенин. – Таких, как у меня, точно достать невозможно. Сами кого хочешь достанут…

Понимая, что больше ничего нового от визави не услышит, немец вежливо откланялся и, заверив, что обязательно появится на завтрашней встрече, как-то незаметно для Арсенина покинул гостиницу.

Спустя полчаса в обеденный зал спустились Лев и Коля. Троцкий был тих, задумчив и печален – его терзали похмелье и коктейль миссис Хартвуд. Корено был тих, задумчив и печален – его терзали жгучая зависть к другу и легкие угрызения совести перед Арсениным. Похоже, что с каждым шагом угрызения становились всё беспощадней, и к столу командира Коля подошел, не поднимая глаз.

Трактир наполнялся посетителями, и прислуга, спеша выполнить заказы, шустро сновала между столами и кухней. Наблюдая за вечерней суетой, Всеслав приготовился к длительному ожиданию, однако стоило лишь поднять руку, как почти моментально возле столика появились хозяйка и две официантки. Миссис Хартвуд, удивленная такой расторопностью своего персонала, ожгла девушек возмущенным взором, но заметив, что их внимание сосредоточено на Корено, едва заметно хмыкнула и окинула мужчин выразительными взглядами. Арсенина – восхищенно-выжидающим, Льва и одессита – сочувственными. Правда, и того, и другого по совершенно разным причинам. В результате перед отказывающимся от еды Лёвой оказался поднос с рюмкой выдержанного бренди и тарелкой жирной и острой даже на вид похлебки. А вот ужин Арсенина и Корено почему-то состоял преимущественно из морепродуктов – крабов и креветок. Учитывая, что оба постояльца заказывали жареное мясо, вечернее меню навевало смутные подозрения.

Не обращая внимания на недоуменные переглядывания товарищей, Лев зажмурился и с видом человека, идущего на эшафот, залпом закинул в себя бренди. Через пару минут он уже вовсю наворачивал аппетитно пахнущее варево и пытался подтрунивать над Николаем. Тот в свою очередь прихлебывал пиво и, смачно треща разламываемыми панцирями, рассказывал очередную историю.

Примерно к середине трапезы в гостиницу вернулись Барт и Дато. В отличие от вояжа юных друзей, их прогулка обошлась без приключений. Сведений разведчики собрали достаточно и изрядно порадовали командира, сообщив, что в портовых укреплениях царит такой же бардак, что и в городском гарнизоне, а обстановка на бастионах практически полностью соответствует картам-схемам, составленным еще три года назад.

Тем временем прислуга натянула между опорными столбами канат и, навесив на него траченую молью багровую ширму, соорудила занавес и убавила огонь в газовых рожках. Публика в зале, торопя артистов, зааплодировала. Временами слышался задорный свист, но тоже поторапливающий и одобрительный.

Как и предсказывала хозяйка, для знатока и ценителя искусства представление не являлось чем-то особо выдающимся.

Сутулый дядька с бородкой, как у Авраама Линкольна, пронудил коротенькую лекцию о чем-то сугубо научном. Сменив «ученого», на импровизированную сцену вышел статный парень в короткой алой накидке поверх белой сорочки и, опираясь на обрубок гипсовой колонны, с чувством прочел монолог из шекспировского «Ричарда III». Классика жанра пришлась народу по вкусу, и парню пришлось трижды выходить на бис и раскланиваться. В четвертый раз вместо «Ричарда» появились нескладный юноша со скрипкой и обворожительная девушка с обезьянкой. Пока эта парочка под аккомпанемент скрипача развлекала публику нехитрыми гимнастическими трюками, за ширмой слышались дробный топот и перестук – труппа подготавливала нехитрый реквизит для следующего номера. Закончив крутить сальто и сорвав свою порцию заслуженных аплодисментов, актеры скрылись за трактирной стойкой.

Сразу после их ухода ширма, дергаясь и провисая при каждом рывке, отъехала в сторону, давая возможность зрителям полюбоваться алхимической лабораторией. Точнее, хаотичным сборищем реторт и различных колб, подсвеченных зелеными и желтыми лампами. Специально для особо непонятливых на сцене воздвигли широкую арку с надписью: «Алхимическая лаборатория доктора Фауста».

Глядя на нехитрые декорации, Арсенин невольно усмехнулся, но от каких-либо комментариев воздержался. Что поделать, у всех совершенно разные представления об алхимии. Особенно у тех, кто о ней и понятия не имеет.

К удивлению Всеслава, труппа очень и очень прилично отыграла усеченный вариант знаменитой пьесы и, беспрестанно кланяясь рукоплещущей публике, скрылась за кулисами. Аплодируя актерам, Арсенин пытался разобраться, что же доставило ему большее удовольствие: действо на сцене или наблюдение за товарищами?

Барт и Дато всё представление просидели практически не шевелясь и не сводя восхищенных взглядов с комедиантов. Что испытывал Лев, сказать было решительно невозможно, так как на протяжении всего представления Корено поминутно теребил его за рукав и требовал перевода. В завершение концерта из-за ширмы вышли двое крепких парней с гитарами и давешняя девчушка, уже без обезьянки, но с бубном. Трио исполнило несколько нехитрых, но популярных среди местного населения песенок. Закончив петь, девчонка звонко выкрикнула, что представление закончилось и что она будет рада встретиться с почтенной публикой примерно через месяц. Горожане потянулись к выходу, и хотя плата за представление входила в счет за нынешний ужин, многие, уходя, оставляли на стойке монеты.

Всеслав уже собирался отправиться в свой номер, как заметил возле стойки гитары актеров и повернулся к Троцкому.

– А что, Лев, – задумчиво протянул капитан, косясь на Дато и Барта, тоскливо взирающих на пустую сцену, – а не споете ли и вы что-нибудь… душевное? Только просьба одна – пойте или по-немецки, или по-английски, а коли песен таких не знаете, то просто сыграйте, – он еще раз взглянул на друзей, ни в какую не желающих понять, что короткая сказка закончилась, и добавил:

– Пожалуйста.

– Хорошо, Всеслав Романович, – Троцкий, судорожно соображая, помнит ли он хоть что-нибудь импортное, кроме пары вещей из «Rammstein», шагнул к стойке. – Сейчас в лучшем виде всё сделаем…

Как назло, за время короткого пути Лев так ничего и не вспомнил и поэтому, взяв в руки гитару, просто пробежался пальцами по струнами и, уловив душевный настрой, сыграл гитарную вариацию «Полонеза Огинского». Сразу же после первых аккордов из-за кухонной двери высунулась любопытная чумазая мордашка мальчишки из прислуги. А к середине композиции зал уже вновь был полон народа.

Миссис Хартвуд, подперев голову рукой, сидела за ближним к исполнителю столиком, за ее спиной почтительно пристроились официантки, повара и поварята. Актеры, видимо, столовавшиеся после представления, дружно оккупировали свободные столы и даже широкий подоконник, а девчушка-гимнастка, усадив обезьянку на плечо, болтала затянутыми в облегающее трико ножками, сидя на трактирной стойке.

«Ну и бесовка, – подумал вдруг Лев, кинув озорной взгляд на задорно улыбающуюся девчушку. – Вылитая Ализе, когда та «Бониту» поёт…»

И тут же с силой хлопнул себя по лбу – он знал песню, как нельзя лучше подходящую для нынешнего вечера. Утвердив ногу на первом попавшемся стуле, Троцкий подмигнул девчонке и поудобней перехватил гитарный гриф.

Last night I dreamt of San Pedro

Just like I’d never gone, I knew the song…

Гитара, словно понимая душевный настрой временного хозяина, сочно и без фальши вела неспешную и чуть грустную мелодию, а певец, вкладывая всю без остатка душу в простые, но щемящие сердца слова, выводил:

I want to be where the sun warms the sky

When it’s time for siesta you can watch them go by

Beautiful faces, no cares in this world

Where a girl loves a boy, and a boy loves a girl…

Исполняя проигрыш после последней строчки, Лев (внутренне надеясь увидеть восхищение гимнастки) скользнул взглядом по затаившим дыханием слушателям и, заметив, с какой нежностью и тоской миссис Хартвуд глядит на задумавшегося Арсенина, чуть не поперхнулся на полуслове.

Примерно через час Троцкий, изрядно притомившись, слегка охрипшим голосом заявил, что концерт окончен, церемонно раскланялся и, аккуратно поставив гитару на место, устало плюхнулся на первый попавшийся стул.

– А всё же вы неисправимый романтик, Лев, – Арсенин, неслышно подойдя откуда-то сбоку, одобрительно потрепал его по плечу. – Я, признаться, думал, что у вас только военные песни замечательно сочинять получается, а тут… – Всеслав с отсутствующим видом уставился куда-то вдаль и, мечтательно улыбнувшись, продекламировал:

Я мечтаю быть там, где солнце танцует на небе,

За облаками скрывая седьмую печать,

Я мечтаю быть там, где солнце рождается в хлебе,

Там, где двое влюбленных о любви своей не молчат…

И чуть смущенно добавил:

– Перевод, конечно, весьма и весьма условный, но вот навеяло, знаете ли… – и, не оглядываясь на ошарашенного Троцкого, поднялся на второй этаж.


Гостиница давным-давно погрузилась в тишину и покой, а Арсенин, обдумывая то один, то другой вариант развития событий завтрашнего дня, всё никак не мог заснуть. Успех или провал операции, в которую уже было вложено огромное количество сил и средств, напрямую зависел от результата намеченной им встречи, и потому фиаско быть не должно. Вот только как избавиться от почти панических мыслей и сомнений? Его люди, да и вообще все вокруг, твердо уверены, что капитан Арсенин всегда спокоен, хладнокровен и найдёт выход из любой ситуации, и даже не подозревают, чего ему стоят хладнокровие и всезнание… И никогда не узнают.

Всеслав прикурил очередную папиросу и тут же погасил. От табака уже щипало язык и жутко хотелось пить. Намереваясь наполнить стакан, капитан взял кувшин, но он был пуст. Видимо, ломая голову над решением проблемы, Арсенин незаметно выхлебал всё до дна. Оставалось только радоваться, что в номерах для постояльцев ставят кувшины с морсом, а не с водкой… Слабо надеясь, что кто-нибудь из прислуги еще бодрствует и избавит его от жажды, капитан накинул поверх сорочки жилет и вышел из номера.

Шагая по коридору, Всеслав заметил тонкую полоску света, выбивающуюся из-под кухонной двери, и ускорил шаг. Рывком отворив дверь поварни, он замер на пороге: за широким столом, устало откинувшись на спинку высокого стула, дремала хозяйка. Не желая тревожить замотанную повседневными заботами женщину, Арсенин отступил назад, но было поздно: скрип двери и половиц заставил трактирщицу встрепенуться и открыть глаза.

– Герр Штольц? – избавляясь от остатков сна, недоуменно встряхнула головой хозяйка. – Что вы здесь делаете?

– Прошу прощения, миссис Хартвуд, – чуть смущенно пробормотал Арсенин, – я…

– Глэдис, герр Штольц, – окончательно придя в себя, улыбнулась трактирщица, – мне будет приятно, если вы будете звать меня Глэдис.

– Тогда уж и со мной можно попроще, – вспоминая записанное в паспорте имя, чуть замялся Арсенин. – Генрих. Просто Генрих, – и оторопело мотнул головой. – Я сказал что-то смешное?

– Извините, – заливаясь звонким смехом, махнула рукой хозяйка. – Вспомнила одну свою служанку. Та так и представлялась: Мария. Просто Мария. Так что вы хотели, Генрих?

– Пить, – пожал плечами Всеслав. – Но не стоит беспокоиться. Я вижу, что вы совершенно выбились из сил, перебьюсь до утра….

– Боже! Как приятно, когда за тебя переживают, – кокетливо стрельнула глазками Глэдис. – Но тут вы правы, Генрих, – хозяйство приносит немалый доход, вот только и сил забирает немало… – и тут же торопливо добавила: – Только не подумайте, что я жалуюсь.

Женщина, горько вздохнув, с силой провела ладонью по лицу и, глядя куда-то сквозь стену, отрешенно бросила:

– Я сильная. Я справлюсь…

– Но всё же какой бы сильной вы ни были, – как можно мягче произнес Арсенин, – в первую очередь вы – женщина. Молодая, красивая, хрупкая и… беззащитная.

– Спасибо за комплимент, Генрих, – благодарно кивнула трактирщица и, немного помявшись, словно принимая про себя окончательное решение, добавила: – Вы ведь хотели пить? А я, только не примите меня за падшую женщину, очень хочу выпить чего-нибудь крепкого, – Глэдис кинула на беспристрастное лицо Арсенина пронзительный взгляд и продолжила: – Вот только пить в одиночестве нет никакого желания. Вы не хотели бы составить мне компанию?

– С удовольствием, – улыбаясь одними глазами, подкрутил ус Ар-сенин. – Из ваших рук даже яд выпью с улыбкой.

– Тогда пойдемте, – поднявшись из-за стола, Глэдис машинально оправила юбку и шагнула к двери. – Лучшую выпивку я храню на своей половине.

– Прошу прощения, – оторопело замер Арсенин, – но моё появление в столь неурочное время в таком месте может скомпрометировать вас…

– Оставьте, Генрих, – не останавливаясь, отмахнулась Глэдис. – Я уже не маленькая девочка, и досужие слухи о мужчинах в моей спальне меня ничуть не пугают…

«Однако знаковая оговорочка-то, – вышагивая следом за хозяйкой, задумчиво хмыкнул про себя Арсенин. – Изначально речь только о хозяйской половине шла, а теперь уже и о спальне…»


– …вот во время этой злополучной экспедиции мой муж и погиб, – буравя стену печальным взглядом, Глэдис продолжила начатый еще в коридоре рассказ, пока Всеслав разливал бренди по бокалам. – И уже два года я совсем одна… – женщина одним глотком выпила свою порцию и жестом попросила добавки. – Есть, конечно, пара подруг, но у каждой семья, дети… а я… – Глэдис спрятала лицо в ладонях и еле слышно прошептала: – Я так устала от одиночества… Боже-е-е мо-о-ой, как я устала быть одна…

Видя, как женщина забилась в рыданиях, Арсенин в замешательстве замер и какое-то время, не зная, что же ему делать, стоял, тупо уставившись на бутылку. Глэдис всё не успокаивалась, и Всеслав осторожно, словно к огню, протянул руку и погладил её голове. А когда изумленная женщина вскинула заплаканные глаза, поднял её с места и прижал к себе. Уткнувшись лбом в грудь Арсенину, Глэдис еще какое-то время всхлипывала, вздрагивая всем телом. Немного успокоившись, она, видимо, желая проворковать что-то благодарное, откинула голову назад, но сказать ничего не успела – Всеслав, так и не выпустив женщину из объятий, накрыл её губы поцелуем.

– Боже… – прикрыв глаза, тихо прошептала Глэдис, разметавшись по кровати, когда сладкое безумие, накрывшее их обоих, понемногу сошло на нет. – Как хорошо… – и тут же, резко перевернувшись на живот, тревожно взглянула в глаза Всеславу и обеспокоенно зашептала:

– Теперь ты будешь меня презирать?..

– Ни за что, – мягко улыбнулся Арсенин, ласково проводя кончиками пальцев по щеке женщины. – Только обожать и восхищаться.

– Пойми, – всё еще с тревогой глядя ему в глаза, продолжила бессвязно оправдываться Глэдис, – я не такая… Просто ты… просто я…

– Я знаю, – мягко улыбнулся Арсенин, продолжая гладить её по волосам. – Нам было хорошо вдвоём…

– Было?..

– Было, есть и будет, – Всеслав, придвинув женщину вплотную, ласково поцеловал. – Будет. Жизнь кончается не завтра.

Некоторое время в комнате стояла тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и звуками бесконечных поцелуев.

– Я понимаю, что сейчас совсем не время и не место, – Глэдис, уперевшись руками в грудь Арсенина, с трудом отодвинулась в сторону и вновь заглянула в глаза мужчине. – Но твое многозначительное «будет» придало мне решимости. И пока она не растаяла, я хочу спросить…

– Спрашивай, – покладисто кивнул Всеслав, пытаясь, не отпуская женщину, одной рукой вытащить из коробки папиросу. – Если знаю ответ – отвечу.

– Милы-ы-ый… – задумчиво протянула Глэдис, глядя на Всеслава одновременно с тревогой и нежностью. – Если фон Нойманн – твой партнер, то посоветуй бедной женщине, в какую сторону и когда мне бежать?

– Фон? – недоуменно приподнял бровь Арсенин. – Ты немного ошиблась. Он мой партнер, но его фамилия просто Нойманн. Никакой он не фон, и в бегстве нет необходимости. И вообще, с чего ты взяла, что нужно куда-то бежать?

– Знаешь, Генрих, если ты, конечно, Генрих, а не Рудольф или вообще какой-нибудь Франсуа, – горько усмехнулась женщина, – Уолфиш-Бей маленький городок, и моя семья жила в нём, когда он еще не был владением Британской короны. Очень уж давно мы сбежали из Ирландии… Но сейчас не об этом. Здесь все всё друг про друга знают, и тот, у кого есть глаза, давно уже догадался, каким скотом и для кого торгует твой друг фон Нойманн… Вот и ты…

– А что я? – с легким напряжением в голосе обеспокоенно спросил Арсенин. – Купец как купец…

– Не перебивай, – Глэдис, демонстративно надув губки, прикрыла ладошкой рот Всеслава. – Ты хотел знать, что в тебе не так, значит, слушай. То, что ни немецкий, ни английский тебе неродные, становится ясно на второй минуте разговора. Произношение хорошее, но акцент присутствует. Не пойму, какой, но есть. Твои компаньоны… Вот те двое, что постарше, – они ни капли не похожи на купцов, но зато очень напоминают телохранителей. Я, правда, не могу понять, зачем тебе нужны двое других… Ну тот, турок, и тот, что так здорово играет на гитаре. Было бы весьма печально узнать, что он так же великолепно режет глотки…

– Не волнуйся, – криво усмехнулся Арсенин, глядя поверх женской головы. – Художественная резьба не входит в число его достоинств… или недостатков. У него другая специализация. А что еще тебе не по вкусу?

– Что еще? – встряхнула волосами Глэдис. – Слушай. Ты ведь не купец, а если вдруг и купец, то затвором винтовки в последнее время щелкал чаще, чем костяшками счетов.

Женщина поднесла правую руку Всеслава к лицу, поцеловала сбитые затвором костяшки и ласково провела пальчиком по синяку от приклада.

– И наконец, – печально улыбаясь, продолжила она, – для торговца мясом ты совершенно не разбираешься в быках. Лонгхорны, Генрих, – американская порода, и здесь они не водятся.

– Ты очень наблюдательна, – то ли с одобрением, то ли с раздражением качнул головой Арсенин. – Но я – купец. Только товар у меня… специфический. Очень.

– Так, может, ты оставишь свою… торговлю, – загоревшись внезапной надеждой, Глэдис просительно взглянула ему в глаза. – Плюнь на деньги! Тех средств, что у меня есть, хватит на нормальную жизнь. Если не хочешь или не можешь жить здесь, уедем куда угодно, хоть на другой конец света! Только останься со мной… пожалуйста…

– Понимаешь, Глэдис, – ломая спичку за спичкой в безуспешных попытках прикурить и пряча глаза, выдохнул сквозь зубы Арсенин. – В том, чем я сейчас занимаюсь, деньги не играют практически никакой роли. Просто я делаю то, что должен…

– Значит, ты уйдешь, – сев на кровати, Глэдис обняла колени руками, – уйдешь и не вернешься…

– Я уйду, – Арсенин, прижавшись к подрагивающей от рыданий спине женщины, спрятал лицо в ее волосах. – Но когда однажды ты увидишь в бухте Уолфиш-Бей алые паруса, знай – я вернулся. Вернулся за тобой.

Глава четвертая

7 апреля 1900 года. Уолфиш-Бей.

Проснувшись пусть не с первыми лучами солнца, но всё же достаточно рано, Всеслав Глэдис в комнате не застал – та уже вовсю сновала по гостинице, поражая персонал невиданным досель благодушием.

Пивовар, робко заикнувшийся, что в связи с войной (пусть бушующей за тысячу миль отсюда, но всё же!) было бы неплохо повысить цену на хмельное, вместо пожелания сотни чертей в печенку или ещё чего похлеще получил взамен навара короткую проповедь об алчности. Мальчишка-разносчик, перевернувший впопыхах корзину с яйцами, и вовсе удостоился лишь укоризненного взгляда и пожелания носиться аккуратней. Глядя на столь неожиданные перемены в поведении доброй, но строгой хозяйки, мужская половина персонала недоуменно пожимала плечами и задумчиво чесала в затылке, а женская обменивалась понимающими и чуть завистливыми взглядами.

Однако и благодушию бывает предел: когда изрядно припозднившаяся официантка, заговорщицки подмигнув хозяйке, томно простонала, что ночью ТОЖЕ не выспалась и очень устала, то немедленно была вознаграждена за догадливость взбучкой, и, затравленно оглядываясь, улепетнула на кухню, а потом в течение дня старалась как можно реже показываться Глэдис на глаза.

– Итак, – отхлебнув кофе, Арсенин обвел внимательным взглядом собравшуюся за завтраком компанию, – заканчиваем приём пищи и дружно топаем в «Черную Каракатицу» – здешнюю самую приличную портовую забегаловку. Сразу хочу пояснить, идем не чтобы пить… – выделив голосом последнюю фразу, Всеслав скользнул взглядом по Троцкому, выжидательно покосился на Корено и довольно усмехнулся.

При слове «пить» Лев явственно передернулся, а одессит состроил невинную физиономию добропорядочного обывателя, не потребляющего ничего крепче простокваши.

– Где-то так, – утвердительно кивнул Арсенин, наблюдая за реакцией друзей. – Нам предстоит встреча с капитанами американских китобоев, и ваша задача – произвести самое что ни на есть благоприятное впечатление.

– Ой, я вас умоляю! – возмущенно вскинулся Корено, жутко недовольный перспективой принудительной абстиненции. – Не делайте мне смешно! Те китобои кушают себе спотыкаловку, шо дядя Фима мацу, – с утра и постоянно, а русскому матросу, – молодой грек горделиво тряхнул смоляной шевелюрой, – таки и не випить?! А если не приведи Господи те американы будут иметь себе желаний за Содом, ви таки прикажете мине искать румяна и пудру для всей компании?

Впечатлившись буйством Колиной фантазии, Лев, Дато и Барт обменялись взглядами. Первый – озадаченным, второй – недоуменным, а бур – непонимающим.

– Прикажу – чепчик оденешь, – ехидно фыркнул Арсенин, разглядывая изумленных подчиненных. – Но думаю, до этого дело не дойдет.

– А зачем мы туда идем, Всеслав Романович? – торопливо дожевывая сосиску, промычал Троцкий. – Пить нельзя – это понятно, а что тогда делать?..

На последней фразе Корено, всем своим видом выражая, что лично ему сия сентенция непонятна и неприемлема, зашелся в надсадном кашле, но от каких-либо комментариев воздержался. Впрочем, даже если бы он и хотел что-нибудь сказать, то вряд ли б смог: Барт и Дато, искренне переживая за здоровье друга, одновременно двинули одессита по спине.

– Что делать, что делать… – поднимаясь из-за стола, пожал плечами Арсенин. – Впечатление производить, вот что делать. Всеми доступными способами.


То, что «Каракатицу» давно и надолго облюбовали моряки, было заметно ещё на подходе. По крайней мере, двое китобоев, пытаясь смыть последствия вчерашней попойки, вяло плескались в ржавой бочке – списанном судовом опреснителе, а еще один, так и не расставшись с почти пустой бутылкой, безмятежно дрых, привалившись к стене трактира.

Глядя на сию пастораль, Корено в очередной раз тяжко вздохнул и принялся вполголоса завистливо бурчать. Арсенин, прекрасно понимая, когда и как нужно воспринимать одессита, внимания на его стоны не обращал, зато Дато, укоризненно хмуря брови, дернул Кольку за рукав и вполголоса напомнил, что хотя они и на суше, их корабль там, где их капитан, и рейс еще не закончен. Корено, за время совместных путешествий раз двадцать разъяснявший абреку разницу между судном и кораблем, возмущенно поперхнулся на полуслове, но тут же призадумался и больше о выпивке даже не заикался.

Внутри кабак поражал простотой и незатейливостью убранства, клубами табачного дыма и обилием (несмотря на ранний час) посетителей. Бармен, угрюмый рыжеволосый шотландец, стоя под огромным штурвалом (чуть ли не единственным на всё заведение украшением), флегматично расчесывал пушистые баки, глядя в мутное зеркало (единственное на всю таверну), и на появление новых клиентов отреагировал в высшей степени наплевательски. При виде молчаливой пятерки прилично одетых незнакомцев бармен всего лишь вздернул левую бровь и на приветствия почтенной публике размениваться не пожелал. Очевидно, подобная мимика была ему не свойственна и служила сигналом, потому что двое или трое выпивох, вдруг вспомнив о срочных делах, с видом крайней озабоченности шустро юркнули на улицу через заднюю дверь.

Небрежно раздвигая в стороны подвернувшиеся под ноги обшарпанные табуреты и их не менее обшарпанных хозяев и не обращая внимания на бесконечный гул людских голосов и надсадный скрип граммофона, визгливо выводившего «…То Кемпбелы идут, ура, ура…» или нечто другое, но тоже явно шотландское, Арсенин добрался до стойки. Бармен не изменил монументальную позу ни на йоту. Всеслав требовательно ударил ладонью по кнопке барного звонка. Хайлендер с сомнением покрутил физиономией перед зеркалом и вновь взялся за расческу.

Изрядно раздосадованный явным неуважением к своей персоне, Всеслав глазами указал Корено на бармена и, небрежно облокотившись о стойку, вынул из портсигара папиросу. Не успел Арсенин чиркнуть спичкой о терок, как одессит, ухватив невежу за широкий клетчатый галстук, рывком подтянул его к капитану.

– Приличный хозяин приличного заведения, встречая приличных гостей, как минимум приветствует их, – назидательным тоном произнес Всеслав, выдыхая струю дыма в покрасневшую от возмущения и удушья физиономию бармена. – Вы же, сударь, ведете себя, мягко говоря, невежливо.

– Так то приличных, – упрямо прохрипел шотландец, безрезультатно пытаясь вырваться из рук Корено. – А ухари залетные пусть не за моё воспитание, а за своё здоровье пекутся.

Словно по команде, в зале стих многоголосый гомон, и в угрюмой тишине, внезапно накрывшей таверну, словно покойника покрывалом, сдавленный хрип прозвучал зловеще. Кто-то из посетителей, сжав горлышко пустой бутылки, будто рукоять меча, даже привстал со стула, кто-то, разминая кулаки, выразительно хрустнул костяшками пальцев, но этим всё и ограничилось. Китобои, напряженно выжидая, чем же закончится диалог бармена с наглыми пришельцами, от решительных мер пока воздерживались.

– У меня здесь назначена встреча, – выдохнув очередную струю дыма, Арсенин взял со стойки пустой стакан и придирчиво рассмотрел его на свет. – С капитаном Джекилом Хайдом, – жестом приказав Корено слегка ослабить захват, Всеслав невозмутимо, словно не замечая готовых броситься в драку американцев, протер стакан платком и, щедро плеснув в него виски из стоящей наособицу бутылки, продолжил: – Он уже здесь?

– Уж с полчаса как здесь, – потирая горло, мрачно буркнул бармен, – в отдельном кабинете дожидается. Только зря вы, мистер, сразу по-хорошему не спросили, – угрожающе просипел ирландец, косясь на заднюю дверь. – Приличные люди, – передразнил он Арсенина, – вежливо спрашивают, а не гавкают…

– С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает капитан Жег… – криво усмехнулся Троцкий, проследив за взглядом хозяина таверны и вставая сбоку от двери, – тьфу ты, герр Штольц!

Как по заказу, створка, выбитая жестким пинком снаружи, резко распахнулась, и в зал, размахивая внушительного вида дубинами, ворвалась давешняя троица. При виде подручных, мысленно окрещенных Львом дуболомами, бармен осклабился в радостной улыбке, но почти тут же вновь осунулся.

Первый дуболом, споткнувшись о заботливо подставленную Троцким ногу, с размаху въехал головой в деревянную стойку и признаков жизни не подавал. Второй, получив от Льва табуреткой по морде, размазывая по щекам кровавые слюни и сопли, стек по стене и в настоящий момент был больше озабочен подсчетом оставшихся во рту зубов, чем восстановлением статус-кво. Третьему не повезло больше всех: проскочив мимо Льва, он даже успел замахнуться дубиной, но этим его удача и ограничилась.

Дато, крутнувшись в неразличимом глазу пируэте, рубанул ладонью по горлу дуболома, а Барт впечатал ногу в пузо. Выронив дубину и раззявив рот в беззвучном крике, несчастный рухнул на колени, но и на этом его беды не закончились: Коля, не желая отставать от друзей, навернул ему кулачищем по затылку, и дуболом, сипя, словно сдувающийся шарик, растянулся на полу.

– Мерзкое пойло, – Арсенин, пригубив спиртное из своего стакана, аккуратно промокнул платком губы и повернулся к товарищам. – Я пойду с мистером Хайдом пообщаюсь, а вы пока меня здесь подождите, – капитан, перехватив мечтательный взгляд Корено на заставленные бутылками полки, отрицательно качнул головой. – Без излишеств. Просто подождите.

Отдельный кабинет оказался небольшой комнатенкой, меблированной в общем стиле заведения, то есть почти пустой. Перешагнув порог, Арсенин с грустью констатировал, что роскошью или мало-мальским комфортом здесь и не пахнет: в комнате находились колченогий круглый стол, застеленный потертой скатертью некогда зеленого цвета, стайка ветхих стульев и пять человек, одетых с присущим морякам колоритом. По-видимому, один из пятерых – капитан Джекил Хайд. Кто же остальные четверо, предметы мебели или капитанские доверенные, предстояло еще разобраться.

– Добрый день, господа, – Арсенин, намеренно не концентрируя взгляд на ком-либо из присутствующих, кинул взгляд поверх голов. – Я – Генрих Штольц, и мне нужен капитан Хайд.

– И чего клятые москали желают от шановних панов? – неприязненно оскалившись, бросил по-русски похожий на ожившую корягу мужик в кожаной тужурке и капитанской фуражке.

– А с чего герр решил, что я москаль? – зловеще ухмыльнувшись краем рта, в тон ему, но по-английски осклабился Арсенин.

– Матка боска Ченстоховска! – с демонстративным удивлением всплеснул руками собеседник. – А то я москалей не узнаю, даже если они рядятся под шваба! Збигнев Пшесинский! Честь имею!

– Позвольте поинтересоваться, – с самым простодушным видом спросил Арсенин, встав так, чтобы спина оказалась прикрыта стеной, – если имеете, отчего ж не пользуетесь?

Внезапно в общем зале кто-то вскрикнул, и чей-то голос, переходя с рычания на визг, завопил: «Бей их!» То ли поляк и без того не отличался кротким нравом и большим терпением, то ли вопль послужил ему сигналом, так и осталось неизвестным, но сразу же за начавшейся в таверне суматохой Збигнев заорал: «Idz do diabla!» – и, резко выбросив вперед сжатую в кулак руку, попытался своротить Всеславу челюсть.

– Еще недовольные москалями поляки имеются? – едва заметно поморщившись, тряхнул ушибленной кистью Арсенин, когда неистовый поборник великопольской вольности, разбрызгивая кровь из сломанного носа, рухнул на пол. – Если да, – капитан приветливо махнул рукой, – добро пожаловать.

– Я, к примеру, ирландец, – коренастый бородач с сизым носом недовольно поморщился, услышав, как в общем зале со звоном и плеском вдребезги разлетаются бутылки, сплюнул на пол табачную жвачку. – А сеньор Родриго, ежли слухам верить, и вовсе португалец. Только какое вам до этого дело, мистер? Мы все – американцы. Так что будем про дела денежные говорить или национальности обсуждать?

– Если про деньги пошел разговор, – Всеслав пододвинул к себе свободный стул и, проверяя его на прочность, пошатал, – так представиться бы не мешало. Я себя назвал, – сочтя стул условно пригодным, Арсенин рискнул откинуться на спинку и обвел внимательным взглядом сидящих напротив людей. – Очередь за вами…

– Браво, мистер Штольц! – имитируя аплодисменты, трижды хлопнул в ладоши сухопарый мужчина, единственный из всех одетый в капитанский китель. – Ваш выход на сцену производит впечатление! Занимались боксом? Джиу-джитсу? Ну да это не важно. Я… – американец удивленно покосился на содрогнувшуюся от удара извне стену, – капитан Джекил Хайд. Это, – китобой обвел рукой остальных, – мои друзья и коллеги. Дугал О’Коннор – капитан «Утренней звезды», сеньор Родриго Перанта – капитан «Невесты ветра», Джеймс Кастор – капитан… – Хайд, прервав процедуру знакомства, недовольно поморщился и покосился на стену, отделяющую кабинет от общего зала, словно хотел пробиться взглядом сквозь доски. В зале, перекрывая гвалт, ор и непрекращающийся треск, кто-то пронзительно завизжал и не переставал скулить до тех пор, пока грохот оборвавшегося светильника не перекрыл все остальные звуки.

– Капитан «Красотки Сью», – продолжил Хайд, укоризненно покачивая головой. Судя по доносившимся из-за стены чавкающим звукам и сопровождающим их всхлипам, кто-то кого-то вбивал в пол непосредственно за дверью. – Ну и я имею честь владеть премилой посудинкой по имени «Тысячелетний сокол»… Ваш приятель Збигнев в любом случае вне игры. Его скорлупка течет по швам и вряд ли будет вам интересна. Так что же вы хотели нам предложить?

– Две с половиной тысячи фунтов чеком Марсельского банка или аналогичную сумму в немецких марках, – прикурив папиросу, Арсенин резким взмахом затушил спичку. Словно по сигналу, одновременно с его жестом в зале кто-то разбил бутылку, затем – вторую и, судя по звукам, о чью-то голову. – Причем я предлагаю очень большие деньги за очень небольшую работу.

– А подробнее? – вопросительно шевельнул бровью Хайд, старательно перешагивая через натекшую из-под двери лужицу то ли крови, то ли спиртного. – Что за работа? Для одного или для всех?

– Для всех, – что-то прикинув про себя, кивнул Арсенин. – Работа несколько не по вашему профилю, но деньги есть деньги, не так ли? – и, с кривой ухмылкой взглянув на Пшесинского, который, кряхтя и стеная, пытался встать с пола, продолжил:

– Завтра, в крайнем случае – послезавтра нужно выйти из сей уютной гавани и прогуляться до бухты Контарес, что ниже Людерица, принять на борт кое-какое количество… пассажиров и доставить их сюда, в Уолфиш-Бей. Причем уходить из нашей гавани можно в любое время. А вот вернуться лучше всего ночью…

Выслушав предложение Всеслава, американцы (даже Пшесинский приполз!) сбились в тесную кучу и какое-то время, перебивая друг друга и азартно размахивая руками, о чем-то шептались.

– Вот что я скажу, мистер Штольц, – закончив обсуждение, Хайд с ехидной улыбкой прислушался к воцарившейся в зале тишине, – предложение, что и говорить, заманчивое. Но! И слепому видно, что дело здесь нечисто, а мы доселе знакомство с вами не водили и какие рифы кроются под гладкой водицей, не знаем. Лично мне вы симпатичны, но кто поручится за вашу команду? Сдается мне, что ваши ребятишки слова доброго не стоят, так что наш ответ – нет!

Церемонно распрощавшись, Хайд шагнул к двери и, демонстративно подобострастно поклонившись Арсенину, распахнул перед ним дверь.

– Вы можете идти, – американец махнул рукой в сторону выхода из таверны и, оборвав речь на полуслове, удивленно замер.

В общем зале на полу вместо привычных взгляду опилок, плевков и окурков то тут, то там валялись стонущие моряки, обломки мебели и осколки бутылок. Из нехитрой обстановки уцелел только один стол да пара стульев, и на одном из них восседал угрюмый бородатый мужчина из числа тех, кто пришел с герром Штольцем…

– Вечно ты, Нико, самовольничаешь, – вполголоса ворчал Дато, вытирая руки о какую-то тряпку. – Батоно капитан сказал, чтобы без излишеств, а ты драку затеял…

– И таки шо вам не нравится? – пытался оправдаться Корено, старательно обтирая ботинки робой одного из валявшихся на полу мордоворотов. – Всеслав Романыч, шоб он был здоров, имел желаний за впечатления и немножко за уважение. Таки ми это устроили. А если вы имеете слов за излишества, таки где ви их видите? Смотрите сюдой глазами, – Коля приподнял за волосы одно из бесчувственных тел и продемонстрировал его другу. – Я имею мыслев, шо излишества – это когда поц немножко мертвый. А они таки дышат!



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Президент Оранжевой республики.

2

ПЕРСИ СКОТТ, баронет, английский адмирал, известный организатор артиллерийского дела. Во время АБВ – комендант Дурбана. Разработал полевой лафет для морских орудий, благодаря чему англичане смогли поставить на фронт морские 120-мм пушки. Впоследствии – разработчик инновационной системы залпового огня корабельной артиллерии. Председатель контрольной артиллерийской комиссии.

3

Нет (африкаанс).

4

Нет чего-либо (африкаанс).

5

Это неправда.

6

Разгильдяи, лопухи, которым ничего доверить нельзя (груз.).

7

Пять (африкаанс).

8

Моряки, морские люди (африкаанс).

9

Одесский полицмейстер.

10

Что такое (африкаанс).