Константин Семенов

Грозненский роман

Все меняется. Неизменным остается только чувство справедливости и человеческого достоинства. Александр Покровский

Пролог

Старый карагач умирал. Кора давно потемнела и потрескалась, ствол изъели древоточцы, корни подгнили. Все больше становилось засохших веток, все меньше и меньше распускалось листьев. Не успевали созревать все более редкие крылатые орешки.

А когда-то все было совсем не так. Могучее дерево с шероховатым серо-бурым стволом возвышалось над соседями. Шелестела на ветру громадная крона, летели крылатые орешки. Над ущельем раз за разом вставало солнце, годы прессовались в десятилетия и медленно, почти бесконечно текли столетия.

Карагач вырос на высоком крутом склоне. Внизу яростно бурлил горный поток, на другом берегу вдоль реки петляла узкая дорога, почти тропа. По ней вечно сновали хлопотливые и очень опасные создания – люди; с каждым годом их становилось все больше и больше.

Кого там только не видел карагач за свою длинную жизнь. Турецких и персидских купцов в пестрых халатах. Горцев в бурках, черкесках или просто в бешметах. Казаков почти в такой же одежде. Солдат в выцветших до белизны рубахах, офицеров в полевых мундирах. Со временем тропа расширилась, одежда людей стала проще, и отличить их друг от друга карагач уже не мог.

В год, когда первый представитель этих неугомонных созданий вышел в открытый космос, лето выдалось особенно непогожим. Порывы ветра обрывали уставшие бороться ветки, дождь срывал листья. Почву подмыло, обнажились еле державшие старое дерево корни. Карагач склонялся все сильнее и сильнее, и однажды корни не выдержали. Ствол обломился с сухим треском и полетел вниз. Упал на небольшую каменную террасу, от удара разломился на несколько частей. Один из обломков медленно покатился к краю террасы, на минуту завис и стремительно рухнул на дно ущелья, в бурлящий речной поток.

Река называлась Асса.

На месте, где еще недавно рос высокий ствол, остался одинокий крылатый орешек.

Река подхватила обломок, развернула его несколько раз и со скоростью бегуна понесла вниз.

Через час коряга миновала Верхний, а потом и Нижний Алкун и помчалась дальше. В горах село солнце, опять пошел дождь. Под покровом темноты остаток могучего дерева проплыл мимо Мужичей и Галашек.

Все это время Асса принимала в себя воды ручейков, ручьев и речек, становилась все более полноводной. В одном месте ствол застрял, но к утру уровень воды немного поднялся, ствол развернулся и двинулся дальше.

Остался позади Алхаст, еще через несколько часов коряга миновала Нестеровскую. Здесь течение замедлилось, река разлилась. Карагач постоянно застревал, но неизменно река освобождала его из плена и несла дальше и дальше.

Около Ассиновской плывущее бревно обстреляли камнями станичные пацаны. Коряге это не помешало.

Скоро карагач пересек практически незаметную, существующую только на бумаге границу между Ингушетией и Чечней. Никто этого не заметил.

На равнине Асса разлилась, начала петлять, коряга снова несколько раз застревала.

Перед Закан – Юртом в реку влились воды бегущей с гор Фортанги. И хоть Асса стала еще более полноводной, существовать ей оставалось совсем недолго.

У села Закан – Юрт свинцовые воды Ассы соединились с мутным, желто-коричневым потоком другой реки, текущим по равнине с запада.

Река называлась Сунжа.

Это была совсем другая река – медленная, несущая глину и ил. Правда, сейчас и эта река бурлила и ревела, как самолет при форсаже. Напитавшись водой, коряга здорово потяжелела и плыла теперь, чуть выступая из воды. Но – плыла.

Миновав село, Сунжа начала причудливо петлять. Она плавно поворачивала на север, потом на восток, на юг; извилины образовывали почти полные кольца. Иногда река поворачивала резко, под острым углом. Течение все больше замедлялось.

Пройдя по прямой не более восьми километров – река из-за извилин накрутила гораздо больше – Сунжа миновала Ермоловку. За Алхан – Юртом приняла более светлые воды Мартана и, петляя, устремилась к раскинувшемуся на западе большому городу.

Сунжа внесла карагач в Грозный утром. Коряга проплыла вдоль строящихся резервуарных парков Новогрозненского нефтеперерабатывающего завода, нырнула под железный мостик, ведущий из Черноречья к Химкомбинату. Миновала еще один, автомобильный мост и повернула на север.

Слева потянулись отстойники, парки и установки завода Ленина, справа – садовые участки. Сунжа плавно повернула на запад, коряга проплыла под большим, шумным мостом. Вынырнув из-под моста, река повернула на север, сделала большую петлю и пронесла остатки карагача под еще одним мостом – Голубиновским. После моста неугомонная река начала описывать новую петлю, огибая поселок Войкова. Нырнула под железнодорожный мост, миновала еще один – металлический, с толстой водяной трубой внизу – и вновь начала поворот.

Часам к десяти Сунжа пронесла корягу под высоким и неприветливым Беликовским мостом, сделала резкий поворот и двинулась почти строго на север.

Правый берег реки в этих местах был низким, пологим, густо заросшим кустарником и раскидистыми деревьями. Левый, высокий, крутой и глинистый, тоже местами зеленел кустарником. По обоим берегам тянулись невысокие дома частного сектора.

Через несколько минут справа возникло удивительно ровное место в тени громадных раскидистых тополей–белолисток и склонившихся к самой воде ив. Как будто кто-то специально расчищал песок, устраивая дикий пляж. Мелькнул первый многоэтажный дом, и коряга поравнялась со старинным кирпичным зданием. Когда-то здесь была синагога.

С этого места оба берега Сунжи стали бетонными, поднялись высоко над водой. Величественной картины, впрочем, не получилось: своенравная река намыла с обеих сторон песчаные отмели, заросшие деревьями почти как джунгли. Слева, за небольшим сквером, показалась крыша не так давно достроенного Совета Министров.

Коряга, совсем недавно бывшая могучим деревом, уступая течению, подалась влево. Впереди ее ждал Ленинский мост.

На левой стороне моста, прислонившись к чугунной ограде, стоял десятилетний мальчик с пепельными волосами. Черные штаны немного пузырились на коленках, на светлой рубашке темнело свежее пятно от тутовника. Мальчик глядел на два чугунных рельса, торчащих прямо из воды. Вода вокруг рельсов кипела белыми бурунами, и если смотреть долго, не отрываясь, казалось, что это рельсы плывут по Сунже, рассекая воду как корабль.

Мальчик заметил корягу, когда она поравнялась с рельсами. Коряга плыла, едва выступая из воды, как подводная лодка.

– Ого! – воскликнул мальчик и судорожно оглянулся вокруг.

На не совсем чистом асфальте моста не было ни одного камня. Мальчик скривился от досады, но не сдался. Он быстро подбежал к месту, где стремительно приближающая коряга должна была нырнуть под мост, склонился, встав на цыпочки над оградой, и застыл в ожидании.

Как только коряга приблизилась к мосту, вниз полетел смачный густой плевок. Коряга чуть вильнула, и снаряд пролетел мимо.

– Зараза! – выругался мальчик и бросился на другую сторону.

Однако мост быстро перебежать не удалось: пришлось пропускать новенький желтый автобус и старую «Победу». Когда мальчик приник к ограде, коряга выплыв из-под моста уже была вне досягаемости. Мальчик с досадой посмотрел на сбежавшую из-под обстрела подводную лодку и вдруг улыбнулся, представив, как она доплывает до Терека, а потом до Каспийского моря. «Вот бы мне так!» – подумал мальчик. А вслух сказал:

– Плыви, плыви, деревяшка!

И украдкой – вдруг кто-нибудь увидит – помахал ей рукой.

В горном ущелье на месте падения старого дерева из одинокого летающего орешка проклюнулся новый росток.

Часть I

Глава первая

Штурм? Это просто!

В субботу, 26 ноября 1994-го, года Борису Туманову первый раз приснился разговор с телевизором. Каких только снов он не видел за почти сорок лет жизни – и не вспомнить уже ни за что. Но с телевизором во сне не только не разговаривал, даже не видел ни разу – это точно. Да и зачем телевизор во сне? Этого добра и наяву хватает, а уж разговаривать с ним.…Так и до паранойи недалеко. Строго говоря, разговора в этот раз, по сути, и не было, но только потому, что не хватило времени. Только сквозь помехи на экране появился неуловимо знакомый человек, только открыл рот, собираясь сказать что-то важное, как раздался оглушающий звон. Человек в панике закрыл уши ладонями, а Борис проснулся.

Надрывался телефон.

Сразу кольнуло тревогой: к не таким уж редким выстрелам по ночам Борис привыкнуть успел, к звонкам по ночам – нет. В темноте чуть не вляпавшись в стену, почти пробежал в коридор, снял трубку.

– Алло?

– Алло! Алло! – затарахтел взволнованный женский голос. – Ирину Николаевну можно? Здравствуйте!

– Здравствуйте... – автоматически ответил Борис. – Ирину?…А кто это? Что случи…

– Это вы, Борис? Это Мадина…

– Кто?

– Мадина! Вы же меня знаете – я с Ириной Николаевной в одном кабинете сижу! Борис, Дудаева скинули!

– Что?!

– Дудаева скинули! Мне только что сестра позвонила, она в центре живет. Я сразу за телефон! Уже почти всем знакомым сообщила! Вот Ирине Николаевне осталось, я ваш номер не сразу нашла, забыла, где его записа…

– Да подождите вы! – перебил Борис. – Мадина, скажите толком! Кто скинул, когда? Это точно?

– Точно, точно! Поздравляю, Борис! Оппозиция захватила город! Гантемиров с Лобазановым уже в Президентском дворце! Там никого не было, Борис! Представляете – никого! Дудаев сбежал! Сбежал!

– А как же.… Не может быть. Как же гвардия?

– А вот так! Может! Кто тоже сбежал, кто на сторону оппозиции перешел! Все! Теперь все будет, как раньше! – Мадина кричала так, что Борис отвел трубку подальше от уха. – А вы Ирину Николаевну позовете?

Борис отдал трубку давно стоящей рядом жене, присел у стены на корточки. Неужели правда? Неужели…

Борис заглянул в комнату к сыну – спит. Прошел в кухню, включил свет, посмотрел на часы. Без четверти пять. Рано то как. Неужели…

Женщины продолжали разговаривать, но уже гораздо тише. Борис включил буржуйку, немного посидел рядом, наблюдая за веселыми языками пламени. Автоматически, ни о чем не думая, оделся. Неужели…

За окном темнело хмурое ноябрьское небо, черными коробками угадывались дома. Света в окнах не было. Не знают еще?

Подошла Ирина, встала рядом, прижалась.

– Слышал? Она говорит, что сведения абсолютно точные. Заняты вокзал, телеграф, дворец… в городе танки. Боря…неужели? Веришь? – Ирину била крупная дрожь.

Борис молча обнял жену, успокаивая.

Верил ли он? Конечно, верил. Верил, не смотря на то, что последние годы приучили ни во что хорошее не верить. Верил, не смотря на привычку сомневаться всегда и во всем. Верил, не смотря на притаившуюся где-то глубоко-глубоко уверенность, что никогда уже не станет так, как раньше. Что будет только хуже.

Очень хотелось верить. Да и не оставалось больше ничего – только надеяться. Надеяться и верить. Пусть даже и на чудо.

Конечно, последний год, а особенно лето, показали, что положение новой власти не такое уж и незыблемое. Эйфория 92-го и93-го годов, когда казалось, что самое главное позади, прошла. Независимость фактически достигнута, есть и свое правительство и армия. Но где же обещанное благоденствие? Где золотые «крантики», где жизнь. как в Кувейте? Где валюта тверже доллара? Ведь обещано было много, очень много. И – быстро.

Ничего из обещанного быстро не получилось.

А получились остановленные предприятия – но это мелочь. Кому они нужны? Больше года не ходили трамваи – это тоже не так уж страшно. Получилось отсутствие отопления и горячей воды, это уже хуже – это напрягает. Получился полный развал коммунального хозяйства, и стихийные мусорки разрастались в городе до невиданных пределов. Ясное дело, это нравилось только мухам. Зарплаты платили с громадными перебоями, пенсий не было вообще. За пенсиями ездили в Россию. Начались перебои с продуктами, самый дешевый в мире хлеб качеством приближался к отрубям. И только базары процветали. Там и вправду было все, но как-то это не очень вязалось с обещанным раем.

Руководство, естественно, все объясняло кознями России, народ вроде бы и верил, но как-то все более по привычке, что ли.

Протестов не было, но недовольство и усталость среди коренного населения чувствовались невооруженным взглядом. Оставшееся «некоренное», то есть нечеченское население, стараясь сделаться невидимым, привычно ждало, чем же все закончится. Оппозиция, до этого почти мифическая, с лета развила бурную деятельность. Заработали несколько телеканалов, с утра до вечера обрабатывающих население. Показывали, как хорошо жить, не ссорясь с Россией, на чем свет ругали Дудаева, короче – отрабатывали московские деньги. Где-то по окраинам города вроде бы прошли митинги с участием лидеров оппозиции. С лидерами у них, правда, было туго. Лидеры популярностью в народе не пользовались. Летом появилась «тяжелая артиллерия» в лице Хасбулатова, но и это было не то, совсем не то. Зато оппозиция стала демонстрировать мускулы – над городом несколько раз пролетали вертолеты. Правительство тут же объявило, что вертолетами управляют русские летчики. Оппозиция демонстративно показала репортаж, где летчик-чеченец с улыбкой забрался в вертолет и поднял его в воздух. Как-то не очень заметно прошла информация о бое на севере республики, у села Братское, с использованием танков. Опять утверждалось, что в танках русские солдаты. Оппозиция, понятно, это опровергала, утверждая, что у них тоже есть танки, и они их, в отличие от «дудаевцев», содержат в исправности. Москва как всегда промолчала.

Осенью установилось зыбкое равновесие, когда каждый только и ждет – кто сделает первый ход. Кто не выдержит? Кто ошибется?

Выходит, первой решилась оппозиция? Черт его знает…

– Боря, – Ира уже не дрожала, – Мадинка сказала, что уже по радио Москва передает. Про нас.

Радио…радио…Что-то он забыл. Сон! Точно – телевизор!

Борис присел перед стареньким «Рубином», щелкнул выключателем. По экрану побежала рябь. Канал, еще канал, еще канал. Телевидение не работало. Сразу стало тревожнее, и словно в подтверждение где-то далеко тишину прорезала очередь, потом еще одна. Зажглись несколько окон.

– Ир, не помнишь, где-то тут приемник вроде был?

– Не знаю.…Это у Славика спрашивать надо. Рано еще, пусть поспит…. Чай будешь?

Борис отказался, попробовал заснуть. Не вышло – голова пухла от мыслей. Поворочался, встал, поплелся на кухню. Ирина понимающе налила чаю. Сидели, привычно прислушивались: где-то далеко постреливали, но не очень. Время тянулось ужасающе медленно.

В начале восьмого небо начало сереть.

Еще через несколько минут впервые громыхнуло – не автомат, что-то новое. Сразу стали зажигаться окна.

– Пап, это что – пушка? – сонный Славик стоял в дверях – волосы взлохмачены, штаны надеты наизнанку. – Мам, я тоже чаю хочу.

Приемник нашелся быстро, и даже батарейки работали. Борис крутанул ручку, настраивая, и сразу попал.

– …общения информационных агентств из Грозного поступают практически ежеминутно, но данные противоречивые. Целостной картины происходящего в столице Чечни ни у кого нет. Достоверно пока известно, что штурм Грозного силами Временного Совета начался вчера вечером. Объединенные силы чеченской оппозиции под руководством военного комитета Временного Совета поздно вечером в пятницу начали штурм Грозного. К этому времени они уже взяли под контроль все подъезды к чеченской столице. «Интерфакс» сообщил, что в 4 часа утра оппозиция провела артподготовку из гаубичных орудий, после этого, в 7 часов утра, был начат штурм Грозного. В операции Временного Совета задействовано большое количество танков, БМП, БТР, тяжелой артиллерии, вертолеты и бронетехника. Как сообщил ИТАР-ТАСС со ссылкой на источники во Временном Совете, перед подразделениями оппозиции была поставлена задача к утру захватить Грозный и овладеть президентским дворцом. Это пока все. Надеемся уже в следующих новостях ознакомить вас с более подробной информацией.

– Ого! Похоже, в школу завтра идти не придется, – первым нарушил молчание Славик.

– О чем ты, конечно, очень жалеешь, – сказала Ирина.

– Ну ни хрена себе! – подвел итог Борис. Что-то тут было не так. – Слушайте, а где же артподготовка из гаубиц? Слышно же было бы…

– Боря, но ведь и Мадина говорила…

– Мадина ничего не говорила про обстрел. Ира, тут что-то не так – мы бы слышали!

– Вечно ты ничему не веришь! Ну, приврали немного, подумаешь! Нельзя же все так буквально воспринимать!

Борис двумя глотками допил чай, открыл форточку, закурил сигарету. Небо, затянутое плотными облаками, светлело. В кухню ворвался прохладный сырой воздух, относя дым назад в кухню – Славик демонстративно поморщился. Борис прикрыл форточку, взял еще одну сигарету и пошел на балкон.

Здесь было холодно и сыро. Борис присел на стул, затянулся, и тут же тишину вспороли далекие выстрелы. Это не было похоже на одинокие выстрелы по ночам, на которые уже и особенного внимания не обращалось. Сейчас очереди звучали плотно, зло и как-то профессионально, что ли. Где-то вдалеке гулко застучал пулемет. Борис перегнулся через ограждение, пытаясь определить направление. Не вышло – мешали дома и гулявшее эхо.

Стрельба не затихала, даже наоборот, усиливалась, создавая ощущение настоящего боя. Последний раз Борис слышал такое летом, когда громили штаб-квартиру Лобазанова, здесь же, в Микрорайоне. Была ночь и черное небо, расцвеченное пунктирами трассирующих очередей. Одна из таких шальных пуль на излете попала им в окно. Стекло треснуло, но как ни странно выдержало. Трещину Борис потом заклеил изолентой.

– Что тут, Боря? – тревожным шепотом спросила Ирина, накидывая ему на плечи пальто.

– Спасибо, – машинально ответил Борис. – Да не поймешь ни черта – где-то в центре. Ты бы Мадине позвонила.

– Не отвечает. Славик, зайди в комнату! Быстро!

Сын закрыл дверь, прилип обиженным лицом к стеклу.

– Боря, а это что?

К привычным очередям добавились новые звуки – короткие гулкие хлопки. Следом еле угадывался такой же короткий визг, тут же заканчивающийся разрывом. Что-то подобное Борис уже слышал, только где.…Понадобилась секунда, чтобы замученная память отозвалась – летнее утро, площадь Ленина. Борис тогда шел на книжный базар в «Машиностроитель», но был остановлен уже на мосту. Двое молодых чеченцев с автоматами заворачивали всех назад, ничего не объясняя. С площади слышалась стрельба. Вот тогда-то Борис и услышал впервые эти хлопки с визгом. «Гранатомет», – сказал кто-то в толпе. – « Конец Гантемирову».

– Граното… – попытался сказать Борис и осекся.

Все перекрыл гулкий мощный выстрел, потом еще один. И еще один. И еще. Чаще захлопали гранатометы.

– Ира, – шепотом выдохнул Борис, – по-моему, это танки.

Славик открыл дверь, проскочил на балкон и притиснулся к перилам, всматриваясь. Еще пара выстрелов, хлопок, короткий, еле слышный визг, и вдруг громыхнуло так, что угрожающе зазвенело наспех заклеенное летом стекло. Ира схватила испуганного, совершенно не сопротивляющегося сына, втолкнула в комнату. Последним, плотно закрыв дверь, заскочил Борис.

Стекло мелко дрожало и позвякивало.

Интенсивная стрельба продолжалась еще час или два, несколько раз раздавались мощные взрывы, потом постепенно все стихло. Отдельные выстрелы и очереди, правда, еще случались, но это было уже не то. Совсем не то. Телевизор по-прежнему выдавал только мутную рябь. Несколько раз, экономя батарейки, включали приемник. Маяк постоянно сообщал про Грозный, но понять что-нибудь из этих передач было невозможно.

«По информации агентства «Интерфакс» бои идут уже в центре города. В районе президентского дворца находится около 30 танков. Войска оппозиции заняли здания КГБ и МВД республики – об этом заявил пресс-секретарь Временного Совета Руслан Мартагов.»

«В интервью ИТАР-ТАСС президент Дудаев сегодня ночью заявил, что для отражения наступления создан государственный комитет обороны».

«Попытка чеченской оппозиции захватить президентский дворец не удалась»

«…И вот только что мне принесли в студию сообщение ИТАР-ТАСС. Оно очень короткое. Председатель Временного Совета Чеченской Республики Умар Автурханов сообщил, что власть в Чечне перешла в руки Временного Совета. Это пока все».

«Главный штаб Вооруженных Сил Чечни до сих пор утверждал, что все правительственные объекты в Грозном по-прежнему находились под контролем сторонников Дудаева. Ими были выведены из строя до 20 единиц бронетехники оппозиционеров, которые потеряли убитыми около 200 человек».

От таких откровений кружилась голова, и хотелось запустить приемник в стену. Сразу вспоминались короткие заметки в газетах во время Ирано-Иракской войны. Когда одна из сторон утверждала, что продвинулась на сто километров вглубь вражеской территории, уничтожив кучу иранских танков и солдат, а ниже ровно то же самое повторяла другая сторона. Только танки и солдаты теперь были иракские. Только тогда это было далеко, и на заметки можно было не обращать внимания.

Не то что теперь.

Обзвонили всех знакомых, имеющих телефоны – никто ничего толком не знал. Правда, в центре из них никто не жил. Могли знать родители: все-таки почти рядом Президентский дворец. Увы, их телефон молчал уже давно. Сосед, обиженный, что у него, чеченца, телефона нет, самостоятельно подключил провода к распределительной коробке. Потом это же сделали еще несколько человек с улицы – всем хотелось связи на халяву. Телефоны работать перестали. Соседи ссорились, обрывали друг у друга провода, но уступать никто не хотел. В результате связи не стало ни у кого.

Безусловно, должна была знать Мадина, и Ирина набирала и набирала ее номер. Из трубки раздавались частые гудки.

Несколько раз пытался заработать телевизор: появлялась и тут же исчезала местная заставка. Наконец заставка прочно заняла экран, но на этом все и закончилось – сколько ни ждали, на экране ничего кроме заставки не появлялось. Скоро стало казаться, что она нарисована прямо на экране.

Стрельба стихла окончательно.

Ирина ушла на кухню, Борис сидел у телевизора, покуривая в приоткрытую дверь. Чем-то занялся у себя в комнате Славик.

Телефонный звонок заставил вскочить всех.

– Алло! Да, это я, Мадина, – Ирина взяла трубку первой.

– Ирина Николаевна, вы уже знаете? Нет? Все провалилось! Представляете, они умудрились проиграть, идиоты! Лобазанов был уже в Президентском дворце, оставалось совсем ничего, Ирина Николаевна. Совсем чуть-чуть! И что вы думаете? Ему никто не пришел на помощь! Все разбрелись кто куда, как стадо баранов! Танки вообще заблудились, пехота их бросила. Руководство праздновать начало, в Москву докладывать – каждый хотел первым. И когда дудаевцы опомнились, штурмом уже никто не управлял. Теперь все, Ирина Николаевна – полный разгром. Полный.… У нас рядом танк валяется без башни, рядом с домом сестры – еще один. Говорят, что все танки пожгли. И знаете.…Говорят, что в танках были русские солдаты. Ирина Николаевна, это все…

Ирина выпрямилась, прислонилась к стене, не сводя с Бориса серо-синих, таких же, как и много лет назад, глаз.

– Что, Ирочка?

– Боря, – отстраненным голосом сказала Ирина, – Боря, она говорит, что все – разгром.

– А кто кого разгромил, мам? – Славик вытащил трубку из руки мамы, положил на аппарат. – Мама, ты что – не слышишь?

– Боря… – и глаза уже почти серые. – Она говорит, что в танках были русские. Только русские…Что это, Боря?

Борис сделал шаг, не отводя взгляда от этих совсем серых, испуганных, растерянных и по-прежнему любимых глаз. Обнял за плечи – она тут же уткнулась ему в плечо, затихла.

– Это плохо, Ира. Не знаю точно насколько, но это очень, очень плохо…

Насколько это плохо они узнали уже завтра.

У поворота на Первомайскую заводскому автобусу пришлось притормозить – впереди грозно ощетинился первый пост. Половина дороги перегорожено бетонной плитой, несколько человек в новенькой форме и черных вязаных шапочках с автоматами и гранатометам и рядом кое-что новенькое – пушка. Второй пост миновали около первой городской больницы, этот был без пушки.

Первый подбитый танк увидели на перекрестке Маяковского и Карла Маркса. Танк стоял поперек дороги, наклонившись набок. Рядом, словно выпущенные кишки, валялась размотавшаяся гусеница. Второй танк, обгорелый и тоже без гусеницы, уткнулся в стену частного дома на перекрестке с Рабочей. В стене дома зияла громадная дыра. Башни обоих танков были окрашены белой краской, сейчас порепанной и обгорелой.

– Вот только так вы и можете, – тяжелым голосом нарушил молчание механик соседнего цеха Асланбек.

В этом автобусе почти никогда не затрагивались национальные вопросы, даже в сумасшедшем 91-м, когда весь город словно сошел с ума. Здесь невозможно было услышать, что русская культура бедна, как на митинге у Совета Министров. Если бы кто здесь сказал как Сослаханов, что русские только и мечтают заселить чеченские горы и пасти там свиней, его бы просто подняли на смех. И уж чтоб услышать здесь «русские не уезжайте – нам нужны рабы» – такое можно было представить только в бреду. Не то, что здесь никто не обращал внимания на национальности – нет, конечно. Все знали, кто русский, кто армянин, кто чеченец. И про политику здесь тоже говорили – куда же без этого.

Говорить, конечно, говорили. Но без обобщений. И без оскорблений.

Тот же Асланбек. года два назад отбил у идиотов из Департамента Безопасности инженера отдела сбыта Льва Львовича, которого все на заводе называли просто Львович. Несколько молодчиков, клацая затворами автоматов, тащили его тогда в машину, требуя показать, где на заводе хранится «красная ртуть». Напрасно Львович пытался объяснить, что никакой ртути, а тем более «красной», завод не выпускает. Его никто не слушал. Кто знает, что было бы, если бы не Асланбек. Не обращая внимания на угрозы, он буквально попер грудью на автоматы, и не успокоился, пока Львович не был отпущен.

В автобусе стало еще тише.

– Только испортить.… Всегда только все испортить, – уже тише повторил Асланбек..

Больше танков до самого завода не видели.

На лавочке перед проходной собрались покурить – время еще было, да и вообще никто уже давно не спешил в кабинеты. Делать там, собственно говоря, было особенно нечего.

– Асланбек, – затягиваясь, спросил Львович, – а кто это «вы»? Русские? Все? И мы тоже?

– Львович, не цепляйся к словам, – Асланбек сплюнул, усмехнулся. – К тебе это не относится – какой ты русский?

Шутку никто не поддержал.

– Ладно, мужики, не обижайтесь, – вмешался Рамзан из технадзора. – Асланбек погорячился немного. Вы просто не понимаете, что случилось.

– Почему не понимаем, – удивился Андрей, самый молодой из присутствующих, – Неподготовленный штурм…

– Да ни хрена вы не понимаете, – взорвался Асланбек. – Неподготовленный.… Херня! Да пусть их хоть сто было бы – неподготовленных! Не это главное. Главное, что в танках русские военные были. Понимаете вы это? Эх…

– Мужики, вы представьте, – Рамзан говорил тише. – Помните 91-й год, ГКЧП? Помните, как народ БТРы в Москве останавливал, военных вытаскивали. А если бы там вместо русских американцы оказались? Или израильтяне? Представляете, что бы было? Вот и здесь то же самое.

– Ты хочешь сказать, что теперь все сплотятся вокруг Дудаева? – спросил Борис.

– А ты как думал? – Асланбек выкинул сигарету, тут же вытащил другую. – Конечно! Да еще вчера большинству наплевать было, кто кого свалит – Дудаев или оппозиция. Что те чеченцы, что те. Устали уже все, устали. А вместо чеченцев пришли русские. На танках! Теперь все – никакой оппозиции больше нет. Эх, Москва.…Вот удружили – дудаевцы спасибо должны сказать.

Помолчали. Дым десятка сигарет поднимался вверх, в хмурое ноябрьское небо.

– А может, это они специально.…Договорились? – спросил кто-то неуверенно.

– Черт его знает, – отозвался Рамзан. – Кстати, в курсе, что Москва уже отказалась от своих?

– Как это?

– А вот так! – зло сказал Андрей. – Заявили, что ни одного российского военнослужащего в штурме не участвовало. Падлюки! А Грачев объявил, что танки в город мог бросить только полный дурак. Что, если будет надо, он возьмет Грозный одним парашютно-десантным полком за два часа.

– Они что – одурели? – не поверил Львович.

– Черт его знает, – повторил Рамзан. – Политиков не разберешь. Что ваших, что наших.…

– Рамзан, ты чего это? Ты же сам вроде за Дудаева был? – спросил Андрей.

– Да пошел ты! Мало ли кто за кого был – вон Львович по коммунистам тоскует, а ты за Ельцина недавно глотку рвал. Забыл? Воевать-то зачем?

А вечером телевидение под траурную музыку без перерыва показывало последствия штурма. Подбитые танки с оторванными башнями, разрушенные дома. Трупы танкистов, обгорелые как головешки. Трупы гражданских, попавших под шальную раздачу. И куски кровоточащего человеческого мяса на асфальте, на деревьях и даже на проводах.

Кровь, кровь и кровь.

И вой женщин.

И постоянно звучащее слово: «Г1аски[1]».

Удивленно. Возмущенно. Зло. Безнадежно.

«Г1аски?» «Г1аски…» «Г1аски!»

– О! Смотрите, смотрите! – закричал Славик. – А вон мы с бабушкой! Видели?!

– Что? – испугано спросила Ирина. – Вы с бабушкой ходили смотреть на этот ужас?

– А чо? Ходили. Все ходили и мы пошли. Мам, знаешь, около дворца танк валяется, а башня метров на 30 отлетела! Вот, небось, бабахнуло! А еще я за «Юбилейным» собаку отогнал – она хотела человеческую руку сожрать.

– Славик! – закричала Ирина. – Славик, замолчи! Замолчи! Замолчи!! Замолчи…

Разговор с телевизором

– Ну что, Боря, не хочешь поговорить с самым главным?

Человек на экране напоминал чудовищную карикатуру. Густые черные брови, лысина с родимым пятном, щегольские военные усики и породистый нос алкоголика. Вдобавок, на лбу у него была повязка с надписью «Догоним и перегоним Эмираты»!» Один из лацканов желтого пиджака украшал двуглавый орел, на другом красовались серп и молот.

– А ты кто такой? – спросил Борис.

– А тебе, па-нимаешь, не все равно? – Издевательски улыбнулся телемонстр. – Главное что я все знаю. Или тебе не нравится мой, па-нимаешь, облик? Так лучше?

Человек щелкнул пальцами и превратился в известную всей стране, но совершенно голую телеведущую с неожиданно внушительным бюстом. К соску одной груди был пристегнут микрофон, над выбритым лобком извивалась татуировка: « Все для народа…»

Борис поморщился.

– Что, и так не нравится? Экий ты, братец, привередливый! Ладно, черт с тобой!

Девица разочарованно усмехнулась и растаяла. На ее месте сидел теперь благообразный седой старичок с остренькой бородкой и молодыми глазами.

– Не надоело паясничать? – раздраженно спросил Борис. – Тут рушится все, а тебе лишь бы…

– Да ты что?! – театрально закатил глаза старичок. – Рушится? Прямо-таки все? Может, хватит истерики? – голос стал жестким и циничным. – Рушится у него.…Да это тебе, мой друг, просто повезло: родился в спокойное время, даже вырасти и пожить успел. А не кажется ли тебе, что это вообще-то исключение? А вот состояние когда кажется, что все рушится – это наоборот, привычное состояние нашей страны? Ась?

– Не знаю, – буркнул Борис. – По-поему, такого давным-давно не было.

– Ну да, ну да! Давно – лет пятьдесят. Это для тебя много, а для страны – тьфу! Тебе, Боря, просто не повезло.

– Слушай, ты, всезнайка, – разозлился Борис, – может, скажешь, зачем понадобился этот идиотский штурм?

Старичок отвел взгляд, выдернул волос из бороды, разорвал, подул. Немного подождал, разочарованно объявил:

– Не получается. Забыл.…О чем ты? А, штурм.…Ну, это просто – нервы кое у кого сдали.

– Всего лишь? – возмутился Борис.

– А чего.…Ну, сам посуди. Экономика на ладан дышит, народ недоволен, все критикуют – и справа, и слева. Еще эта Чечня, будь она неладна! Надо же что-то делать! Сколько терпеть можно – так и слететь можно. А тут еще оппозиция эта хренова в уши дует и дует: «Дудаев слаб, поддержки никакой, только кучка бандитов. Если будем медлить, власть возьмет Хасбулатов». Хрен ему, а не власть! Да и свои торопят: «Пора, пора, а то сожрут – желающих-то много». Вот и не выдержали.

– Ну а танкисты? Что, чеченцев нельзя было найти?

– Так это искать надо! Искать, готовить, договариваться, планировать. Это же долго! И трудно! Не, Боря, мы так не привыкли – мы сначала ввяжемся, а потом уж думать будем.

– А они подумали, что…

– Слушай, отвяжись! – нагло перебил старичок. – Где ты видел, чтоб там думали? Прикидывали – это да. Лучше сам теперь думай. Может, еще не поздно.

– О чем ты? – у Бориса даже во сне кольнуло сердце.

– О чем, о чем? Все о том же. Ладно, спи, тебе еще силы понадобятся. Ох, как понадобятся, мой наивный друг. Спи…

Глава вторая

«Неопознанные» самолеты

Видавший лучшие времена «Рубин» нагревался страшно медленно. Трещал, гудел, по экрану проносились разноцветные искры, однако, картинки не было. Борис, устроившись на диване, терпеливо ждал, гася желание стукнуть по ящику кулаком. Наконец, треск пропал, зазвучала музыкальная заставка программы «Вести». Появилось и нечто вроде изображения. По экрану на фиолетовом фоне неслись причудливо извивающиеся фигуры темно-красного цвета, узнать в которых коней со знаменитой заставки мог только пациент психбольницы.

Борис, не выдержав, привстал с дивана, и в тот же момент телевизор, будто испугавшись, выдал на экран прекрасную четкую картинку. И как раз вовремя: очаровательная дикторша, звезда перестройки, сообщала первую, самую важную новость. Гвоздь дня, так сказать.

– Сегодня в течение дня самолеты без опознавательных знаков вновь наносили ракетно-бомбовые удары по Грозному.

Голос дикторши дрожал от напряжения, глаза испуганно и осуждающе смотрели на Бориса.

– По заявлению главкома ВВС Российской Федерации генерала-полковника Дейнекина ни один российский самолет не задействован в настоящее время в каких-либо операциях на территории Чеченской республики. Ракетно-бомбовые удары по Грозному наносятся неопознанными штурмовиками без опознавательных знаков.

– Ну ни хрена себе! – не выдержал Борис.– Да что ты брешешь, зараза! Какие…

– Боря, ты опять с телевизором разговариваешь?

Борис глянул на вошедшую в комнату жену, почувствовал заинтересованность аудитории и, уже не сдерживаясь, закричал:

– Нет, Ира, ты только послушай! Послушай, что они говорят! Нас, оказывается, «неопознанные» самолеты бомбят. Неопознанные! Сволочи!

– Как это – неопознанные? – жена села рядом на диван. – Что, так и сказали? Кто?

– Кто? Программа «Вести», Российское телевидение, официальный канал, между прочим. Да еще вон…Тише! – Борис предостерегающе поднял руку и вновь уставился в телевизор.

На экране человек в форме генерала российской армии уверял собравшихся на пресс-конференцию журналистов в абсурдности самой мысли, что Грозный могут бомбить российские самолеты. Голос генерала был тверд, взгляд честен; казалось, он даже обижен, что приходится опровергать столь нелепые подозрения.

Вряд ли в этот декабрьский вечер вся огромная страна следила за выпуском новостей – много чести интересоваться событиями в далеком южном городе, где давно уже непонятно, что происходит. Но в самом городе, можно поспорить, передачу смотрели почти все. Мужчины и женщины, старые и молодые, чеченцы и русские. Смотрели в центре и на окраинах, на Минутке и в Черноречье, на Бароновке и Ташкале. Смотрели и здесь, в третьем Микрорайоне – вон сколько окон в домах мерцают голубыми отсветами. Правда, и темных окон не меньше, но это точно не потому, что там рано легли спать. Просто эти квартиры, скорее всего, пусты, а их хозяева ищут лучшей доли в России.

Двухкомнатная квартира на последнем этаже панельной пятиэтажки тоже стояла бы сейчас пустой: ее хозяева рыскали в поисках хоть какого-нибудь жилья по Ставрополью, оставив продажу на потом. Однако, квартире, да и хозяевам, повезло: как раз вовремя объявился Борис с семьей. Свое жилье они уже год как продали, вещи перевезли к родителям. Сначала попытались было купить что-нибудь в России, но быстро поняли: денег хватит в лучшем случае на гараж. В городе, естественно – ехать в деревню и Ирина, и Борис категорически не желали. Вот и сидели они теперь в Грозном, в чужой квартире, давно уже не понимая, правильно ли поступили. Что делать дальше, они не понимали тоже, впрочем, сейчас в Грозном мало кто это понимал.

Тихо шипела самодельная газовая «буржуйка» – обрезок трубы, обложенный кирпичами. Газ подавался по кислородному шлангу из кухни, продукты «жизнедеятельности» выводились на улицу по трубе, свернутой из оцинкованной жести. Для этого Борис вместо стекла вставил в форточку кусок фанеры с прорезанным в нем отверстием. Это чудо конца двадцатого века Борису сделали на заводе. Работало оно исправно, но довольно своеобразно: отрегулировать газ так, чтобы в квартире была нормальная температура, оказалось совершенно невозможно. Вот и приходилось газ то включать – и тогда через час уже нечем было дышать, то выключать – и тогда опять же через час от жары оставались только воспоминания. Впрочем, без буржуйки было бы еще хуже: отопления в Грозном не было уже давно.

Телевизор, стоящий в опасной близости от чудо-печки, как всегда первым почувствовал, что становится слишком жарко: по экрану поползли разноцветные помехи, и лицо генерала стало сизо-фиолетовым, как у алкоголика. Он как раз, наконец-то, перестал отчитывать аудиторию и собрался отвечать на вопросы. С места, опережая своих собратьев, вскочил взлохмаченный молодой человек, представился и со свойственным журналистам красноречием спросил:

– Господин…аа…генерал. Объясните, пожалуйста, каким образом в воздушном пространстве… ааа…России хозяйничают …аа… «неопознанные самолеты»? Ведь Чеченская республика – часть России, да? Почему эти «неопознанные» самолеты наносят удары по российской…ааэ… территории, и куда смотрят вверенные вам…ааэ… войска? Спасибо.

Лицо генерала, ставшее теперь зеленовато-синим, начало поворачиваться, как радар, выискивающий цель. Наконец глаза, похожие на прицел, сфокусировались на говорившем, и на лице генерала отразилась масса эмоций. «Ах ты, зараза, небось, от ЦРУ деньги получаешь? Или от Дудаева? Ну что пристал, козел? Не понимаешь что ли, что я не сам все это придумал? Да нет, все ты понимаешь, гад.…Эх, будь моя воля…» Додумать, что он сделал бы с наглым журналюгой генерал не успел: помощник, чутко уловив замешательство шефа, вскочил с места и с бодрой улыбкой объявил, что пресс-конференция закончена.

– Сволочи! Вот же сволочи! – вновь повторил Борис, обращаясь к телевизору. – Ну что ж вы все врете и врете? Неопознанные? Зараза ты…

– Боря, прекрати! Сколько можно?

– Ага, папа снова с телевизором разговаривает! – раздался от дверей голос сына.

– Слава, не смей делать замечания отцу! Мал еще!

– Да я не делаю, пусть говорит, если хочется. Правда, папа? Это тебе не нравится. Пап, а что значит «неопознанные»? Кем неопознанные?

– Надо полагать средствами противовоздушной обороны, – провокационный вопрос про телевизор Борис пропустил. – А ты что, уроки уже сделал?

– Выходит у них такая оборона хреновая? А нас получается бомбят турки? – теперь уже Славик сделал вид, что про уроки он ничего не слышал.

– Почему турки? – тут же вскинулся Борис. – И у кого это – «у них»?

– А кто же еще? Не американцы же – те бы точнее долбили. По-любому получается что турки. С Черного моря, через Грузию. Там же теперь не Гамсахурдия – пропустят, – сын обнаруживал удивительные для шестиклассника знания геополитической обстановки. – А у них – это у России.

– Славик, хватит пороть чепуху! Где ты этого наслушался?

– Да ладно, пап, я пошутил. Это у нас в школе пацаны так прикалываются. Вахишка говорит, что Россия, смущается признать самолеты своими, чтоб народ подумал, что Грозный турки бомбят.

– Господи, о чем вы там говорите? – устало возмутилась Ирина. – А это что у тебя еще за гадость?

Славик, между тем, тоже забрался на диван, устроившись между родителями. В руках он держал ту самую «гадость» – полиэтиленовый пакет, наполовину набитый сигаретными окурками. Опасный вопрос он опять проигнорировал.

– А еще пацаны говорят – кто первый найдет осколок от бомбы, тот сможет его здорово продать. Пап, скоро они центр бомбить начнут? А то потом не продашь. Мам, ну что ты так смотришь? Ты не переживай – брешут они, ясно же! Вот когда чечены собьют самолет и покажут летчика по телеку, тогда только и признают. И то не сразу.

Борис потихоньку слез с дивана, подошел к балконной двери. Рядом с буржуйкой воздух был сух и горяч. Борис приоткрыл дверь, вытащил из кармана пачку «Примы», закурил, пуская дым в щель. До окурков он еще не докатился, но курил давно только «Приму» или дешевый табак, который продавали у входа на центральный рынок. Программа «Вести» закончилась, под конец дикторша еще раз повторила главную новость дня. «Сволочи», – привычно отозвался Борис, на этот раз мысленно.

И что Ира так не любит его «разговоры с телевизором»? Ну не может он спокойно слушать, когда так нагло врут! Надо же – «неопознанные»! Уже несколько дней летают над городом, чуть ли не за провода цепляются, ракеты по окраинам сбрасывают – а все неопознанные. Зачем это? Ведь любому дураку все ясно.

Первый раз Борис увидел самолеты несколько дней назад, возвращаясь с работы. Заводской автобус шел уже по Жуковского, когда сзади из-за низких туч, висящих над консервным заводом, вынырнул хищный серебристый силуэт. Самолет шел на низкой высоте с очень большой скоростью. Где-то запоздало застучали выстрелы, похоже ДШК[2]. Самолет пронесся прямо над автобусом, изящно повернул и ушел в сторону центра. По ушам ударил запоздалый грохот.

Из-за туч вынырнул второй. Этот летел медленнее, не обращая внимания на стрельбу. Казалось, летчик специально красуется, уверенный в своей неуязвимости. Самолет, снижаясь, помчался над шоссе, стремительно догоняя «ЛИАЗ».

В автобусе началась паника. Мужчины растерянно приникли к окнам, женщины кричали в голос. Борис тоже прильнул к холодному стеклу, словно загипнотизированный. Картина действительно была красива: яркое солнце в морозном ноябрьском небе, темные тучи, отсвечивающие багрово-красным. И сверкающий, прекрасный, каким может быть только смертельное оружие, самолет.

– Аа-аа! Аа– ааааааа!!

Полная пожилая женщина, сидевшая напротив, визжала на одной высокой ноте, широко открыв глаза. Кажется, ее звали Ольга Ивановна, инспектор отдела кадров. В нормальном состоянии она была холодна и строга, даже высокомерна. Сейчас от высокомерия не осталось и следа, в глазах застыл первобытный ужас. Похоже, она уже ничего не соображала от страха.

– Суки! Суки!! – орал шофер, обычно спокойный молодой чеченец. – Суки!!! Домой! Домой! Где мой автомат? Подожди, падла!

При этом он жал и жал на газ, и автобус уже не мчался – летел по шоссе.

Самолет, однако, летел быстрее.

Несколько секунд – и вот он уже далеко впереди, тоже уходит к центру.

Еще несколько секунд, где-то далеко впереди раздается взрыв, а самолет, сделав широкий круг, уже мчится со стороны микрорайона, сверкая как клинок горца.

– Аа-ааа-аааааааа!!!

– Автомат! Подожди гад, подожди!!

Сознание на секунду как бы раздвоилось: Борис прекрасно видел приближающийся самолет, и одновременно перед глазами, как живая, возникла картинка из какого-то фильма о войне. Степь, пыльная разбитая дорога, и мчащийся по ней старенький грузовик. Вихляют, грозя вот-вот отлететь, колеса, трясется чудом не разваливающийся кузов. Грузовик мчится к спасительной полоске леса. А над ним, из-за стены поднятой в воздух пыли, раз за разом выныривает изящный самолетик с крестам на крыльях. Выныривает, снижаясь, пикирует над грузовиком и скрывается в пыли. Невидимый, разворачивается и снова пикирует, чуть не цепляя кабину. И смеющееся лицо летчика крупным планом: он не стреляет, он играется, и ему весело. Но, когда до леса остаются считанные метры, летчик нажимает на гашетку, и грузовик, лишенный управления, переворачивается.

Картинка была настолько яркой, что Борис вжался в кресло, ожидая пулеметной очереди. Но ничего не произошло, да и нет на СУшках пулеметов.

Сверкающий силуэт пронесся над автобусом и скрылся вдали, мелькнув последний раз яркой вспышкой на фоне заходящего солнца. В автобусе постепенно приходили в себя. Женщины утешали рыдающую в голос Ольгу Ивановну, мужчины растеряно молчали, шофер резко сбросил скорость и что-то бубнил себе под нос: похоже, ему было неудобно из-за своего срыва. К тому же, несколько человек, придя в себя, вспомнили, что проехали Олимпийский – пришлось разворачиваться.

Из воспоминаний Бориса выдернули бодрые звуки гимна Ичкерии: по телевизору начиналась местная программа. Жена и сын на диване негромко спорили о чем-то. Борис вновь отвернулся, выпустив в щель едкий дым «Примы».

А ведь Ира тогда тоже попала. Сейчас она не любит об этом вспоминать, а тогда, рассказывая, не могла сдержать слез. Слез страха и обиды.

Она в тот день пораньше ушла с работы, завернула на базар купить сигареты – как раз эту самую «Приму». Самолет появился внезапно, как будто вынырнул из-за домов. Летел низко, казалось, задевая антенны на крышах. Грохот реактивного двигателя ударил по барабанным перепонкам, предательски задрожали ноги. Народ вокруг бросился врассыпную, бросая товар и переворачивая прилавки. Такой кадр Борис тоже видел в фильмах о войне. Кто-то бросился в подъезды, но большинство, полностью потеряв голову, просто помчались по улицам. Самолет исчез, и тут же появился второй. На секунду Ирина как будто бы отключилась: она не слышала ни рева двигателя, ни криков паники. А когда сознание включилось снова, оказалось, что она бежит. Бежит по проспекту Революции, приближаясь к площади. Как она одолела это расстояние, каким путем бежала – все это исчезло из памяти начисто. Помнит только, что в голове билась одна единственная мысль: «Нет! Нет, нет, нет! Летчик не будет стрелять! Он увидит, что я русская и не будет стрелять! Нет!» Сейчас ей стыдно об этом вспоминать, Борис понимает. Окончательно очнулась Ирина только у родителей, увидев сына – живого и невредимого: из школы его забирали к бабушке. У Ирины были сбиты колени, порваны колготки, видимо, где-то она упала – она это не помнит. Взрывов где-то в районе совхоза «Родина», которыми закончился налет, она тоже не помнит. Зато она не потеряла ничего из купленного на базаре, даже сигареты успела взять. На следующий день Ирина, еще не успокоившись, почти поругалась с сотрудницей, кажется, с Ольгой. Та тоже была на базаре, тоже побежала сломя голову и теперь уверяла, что летчики стреляли по толпе. «Да как же вы не помните, Ирина Николаевна? – кричала она. – Стреляли, стреляли! Мне даже осколок в каблук попал – вот, смотрите!»

Да, это сейчас смешно, а тогда.…Тогда, между прочим, этим все еще не закончилось.

Борис пришел домой раньше, успел покурить, выпить чаю и немного успокоиться. Ирина приезжала обычно позже, и поначалу он особо не волновался. Пока черт не дернул включить телевизор. Лучше бы он этого не делал! Работало местное телевидение, и то, что Борис увидел, мигом вернуло его в то полуобморочное состояние, которое он испытал в автобусе. Показывали нескончаемый митинг у Совета Министров. Последнее время там снова собиралось много народа, в тот день, правда, было что-то жидковато. Борис успел еще удивиться, что не слышно ни выступающих, ни комментариев, как вдруг с экрана раздался знакомый рев. Народ враз бросился врассыпную, словно тараканы в ванной, когда включаешь свет. Камера запрыгала, то поднимаясь вверх в попытке поймать стремительные хищные силуэты, то опускаясь, показывая перекошенные от страха лица. Первый самолет, спикировав над площадью, снова набрал высоту, уносясь в сторону Минутки. Рев двигателей на минуту стих и стало слышно, как кричат люди. Слышалось это как сплошное, на одной ноте «Аааааа-аааа», без передыху.

Площадь пустела быстро, очень быстро, но разве можно сравнить скорость человека, пусть и смертельно напуганного, со скоростью самолета. Снова все заглушил рев двигателей: над толпой снижался второй самолет. И в это время камера метнулась влево – где-то далеко за Минуткой в небо поднимался столб дыма. Инстинктивно Борис глянул в окно и обомлел: он увидел этот столб. Увидел не на экране! Борис как, загипнотизированный, несколько раз перевел взгляд с экрана на окно и обратно. Да это же прямая трансляция! Словно в подтверждение на экране вновь дернулась камера, ловя в прицел второй столб дыма. Борис поднял глаза – точно, вон он!

И только тут его как стукнуло: «Ирина! Ирина же работает рядом, за углом!» Зачем-то бросился на балкон: вдалеке, словно два смерча, закручивались столбы дыма.

Последующий час или полтора Борис не присел ни на секунду. Так и бегал: то на балкон, пытаясь разглядеть неизвестно что – увидел только, как вдалеке дружной стайкой прошли два самолетика, совсем не страшные с такого расстояния, то подбегал к телевизору, вновь и вновь наблюдая одни и те же кадры: съемку повторяли без перерыва. Напрасно шептал здравый смыл: «Спокойно, спокойно! Бомбили далеко – все нормально!» Тревога, страх, и, главное, острое чувство беспомощности оказались сильнее. Борис выскочил на улицу, прошелся до конца дома, куря одну сигарету за другой. «А вдруг они придут с другой стороны?», – и Борис снова помчался домой. И так несколько раз: то на балкон, то на улицу, то включал телевизор, то выключал его. И снова вниз. Ира!

Жена и сын пришли поздно: из-за возникшей паники почти не ходил транспорт, и пришлось идти пешком.

Борис еще раз затянулся, обжегся и с сожалением выбросил окурок.

– Папа, зачем? Зачем выкинул, я же просил мне отдавать! А можно я печку выключу? Дышать неч…

Не договорив и не дожидаясь ответа, Славик спрыгнул с дивана и буквально телепортировался в кухню. Через секунду он опять материализовался в комнате, запрыгнул на диван, выронив из рук «гадость». Пакет вылетел на середину комнаты, раскрылся, окурки рассыпались по полу. Комната мгновенно стала похожа на заводскую курилку после обеда. Славик спрыгнул с дивана, опустился на колени и стал собирать окурки, аккуратно запихивая их обратно в пакет. Тапочки он надеть, конечно, забыл, и скоро прилепившиеся бычки висели у него и на носках и на штанах.

– Слава! – аж задохнулась Ирина. – Ты что творишь? Кто носки стирать будет? Где ты набрал этой мерзости?

– Мам, ну какая же это мерзость? Это окурки. Я их около твоей работы насобирал, пока ты с Вахидом насчет машины договаривалась.

– Насобирал? Славик, ты подбирал окурки с асфальта? Ты что, с ума сошел? Только туберкулеза нам не хватало!

– А чего тут такого? С ума… – сделал вид, что обиделся Славик. – Бабушка все время так делает.

– Бабушка? – удивилась Ирина. – Не выдумывай!

– А вот и не выдумываю, – Славик закончил подбирать окурки с пола и теперь извивался, снимая бычки с тренировочных штанов, – Думаешь, где дедушка табак для трубки берет? На базаре покупает что ли? Так там дорого. Они окурки разворачивают, табак вытряхивают, сушат, а потом дедушка его в трубку набивает. А ты что, не знала?

– Сумасшедший дом! – вздохнула Ирина. Один окурки собирает, другой с телевизором разговаривает. А тут еще эти…

«Ну что же ей так сдались эти разговоры? А если бы она узнала, что во сне и телевизор со мной разговаривает?» – с досадой подумал Борис, а вслух сказал:

– Слушайте, «самасшедший дом», давайте спать ложится, поздно уже. Слава замети за собой, видишь, мама нервничает.

Разговор с телевизором

– Ну что, заснул? – спросил телевизор. – Поговорим?

Во сне телевизор был какого-то странного вида: плоский, с громадным экраном. На экране могло быть что угодно. И кто угодно – Борис так и не смог нащупать какую-нибудь определенность. Сейчас на экране вальяжно раскинулся громадный котище в элегантном костюме и генеральской фуражке. К карману костюма был прикреплен бэйджик в виде российского флага с надписью «Правда и только правда. Однако…»

Борис не удивился: во сне он не удивлялся ничему.

– Ну, мой любопытный друг, что ты на этот раз хочешь узнать? Наверное, про самолеты, – кот зажмурился и сладко затянулся громадной сигарой. – Угадал?

– Зачем? Зачем это все было нужно?

– Конкретней, пожалуйста. Что – все?

– Ну, этот фарс с «неопознанными» самолетами?

– Фу, как мелко ты мыслишь, мой недалекий друг! – кот изобразил легкое недоумение и выпустил из пасти кольца дыма прямо в Бориса. – Когда в стране полный бардак, стоит ли удивляться таким мелочам. Ну, сдали кое у кого нервы. Ну, одни не знали, что делать, а другие. А другие…Другие ждали, когда эти, пардон, обосрутся. Не бери в голову – это все мелочи.

– Ничего себе мелочи! – Борис возмутился, но как-то вяло: после опостылевшей «Примы» запах настоящей гаванской сигары приятно кружил голову. – Аа-х! Да перестань, ты, не отвлекай! Мелочи? Понапугали кучу народа. Разрушили несколько домов, причем, абсолютно бессмысленно. Выставили себя идиотами перед всем миром. А результат? Дудаев теперь еще больше на коне, народ уверен, что от России хорошего ждать не приходится. Эх…

– Не волнуйся ты так, побереги нервы. Они тебе скоро очень понадобятся. Мелочи, Боренька, именно мелочи – поверь. Я же тебе толкую: в стране полный бардак. Бал правят самодурство, непрофессионализм, глупость и раздутое самомнение. Да еще мздоимство, алкоголизм и. …Да что я тебе это говорю! Сам что ли не знаешь? Маленький?

– Да понимаю! Но все-таки «неопознанные»…

– Прекрати! Дались тебе эти «неопознанные»! Один неумный дядя сказал – остальные повторяют. Что ты в самом деле! Сам что ли мало глупостей говоришь?

– Так то я, а это…

– А какая разница? Ты что считаешь, что там наверху какие-то особенные? Не такие как ты? Ну, Боря, я тебя не узнаю! Такие же! А зачастую даже и глупее, уж извини. Зато думают, что умнее всех. Разница только в том, что твою глупость повторит, в крайнем случае, сын, а глупость, сказанную главой государства – вся страна. Эх, Боря, то ли еще будет…

Кот замолчал и уставился куда-то вдаль, словно разглядывая это «то ли».

Выражение морды, еще недавно ехидное и самодовольное, у него при этом стало такое, что Бориса даже во сне прошиб холодный пот. Кот смотрел долго, очень долго, потом повернулся, снял фуражку и разорвал ее в мелкие клочки.

– А что…будет? – холодея, спросил Борис.

Кот вместо ответа снял бэйджик, показал его крупным планом, грустно ухмыльнулся и стукнул по нему лапой с выпущенными когтями. Бэйджик исчез.

– Не проси, не скажу – не станет тебе от этого легче, да и не готов ты еще, – кот помолчал. – Надо было срываться вам отсюда, Боря. Хоть куда, хоть в деревню, хоть в тайгу. Не скажу. Повторю – пока это мелочи. Да, убито несколько человек, пробиты несколько стен. Но это – ме-ло-чи!

Борис поежился, скудная растительность на его теле встала дыбом, а само тело покрылось «гусиной кожей».

– Ладно, не парься, может еще обойдется – я ведь тоже не всеведущ, – кот вдруг улыбнулся совсем по-человечески. – А знаешь, через много-много лет тебе никто не будет верить про эти самые «неопознанные».

– Как? – Борис мгновенно забыл и про ужас, и про все остальное.

– А вот так, мой недоверчивый друг! Большинству на хрен это будет нужно. Другим будет невыгодно вспоминать, и они будут врать, врать и врать. Третьи.…Третьи просто будут не в состоянии представить, что это возможно. Четвертые забудут, заставят себя забыть. Пятые…

– А я?

– Ты? – грустно вздохнул кот. – Ты не забудешь. И наберешься дурости рассказывать это и другим. И будешь нещадно за это бит. Причем, как водится, со всех сторон. Эх, Боря, Боря, хватит болтать, пожалуй. Давай-ка спать.

– Так я ж и так сплю, – удивился Борис.

– Не придирайся к словам, зануда! – кот выскочил из костюма, распушил шерсть и низким голосом запел:

Баю, баюшки, баю!

Спит Бориска на боку.

Ельцин спит,

И спит Дудаев

Спит и ты, мой друг.

Мяу-у-у-у!

Глава третья

Переговоры, переговоры, переговоры.

– Да ладно уж, иди туда доедать, – сжалилась Ирина, и грустно улыбнулась. – А то назад пойдет.

Борис благодарно глянул на жену, схватил тарелку с недоеденным ужином и помчался в комнату, к телевизору. Передача задерживалась и могла начаться в любую минуту, вот Борис и бегал то на кухню проглотить пару кусков, то в комнату – убедиться, что еще не опоздал. А опаздывать сегодня нельзя было ну никак: должны были показывать пресс-конференцию по итогам переговоров Дудаева и Явлинского. Как такое пропустить? В воздухе буквально веяло большой кровью и, как всегда в такое время, хотелось верить в любое чудо. Буквально в любое, только бы остановились, только бы не перешли ту грань, когда уже все – поздно.

Сегодня вообще был насыщенный день. Борис включил телевизор, как только пришел с работы, даже чаю не выпил. Оказалось не зря: повторяли показ переговоров Дудаева и Грачева в Слепцовской. Съемка была явно протокольной, смонтированной: понять по ней, что там на самом деле происходило, нормальному человеку было так же трудно, как разобраться в хитросплетениях мировой экономики. Оба генерала сидели с непроницаемыми лицами игроков в покер, а когда говорили, создавалось впечатление, что разговаривают они на особом, только им известном языке. Намеки, многозначительность, недомолвки – обычная давно приевшаяся подковерная борьба.

Генералы изменились, только когда вышли к журналистам, словно в древнегреческом театре, сменив одни маски на другие. Теперь они демонстрировали дружелюбие и открытость. Грачев, явно кокетничая перед телекамерами, заявил:

– Мы поговорили откровенно, как генерал с генералом. Решили так: сначала передача пленных, потом – посмотрим, как пойдут дела.

Сделал театральную паузу, убедился, что все телекамеры направлены на него, и с видов триумфатора добавил:

– Самое главное, о чем мы договорились – ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ!

И генералы под вспышки камер обменялись крепким солдатским рукопожатием.

Казалось бы, после сумасшедших событий последних дней, такое заявление министра обороны великой страны должно было бы полностью успокоить маленького человека, сидящего сейчас перед телевизором в неспокойном городе.

Казалось бы…

Но Борис никакого заметного успокоения не заметил. Что-то мешало.…То ли слишком неестественно бодрый вид Грачева, то ли несоответствующая моменту странная задумчивость Дудаева, то ли еще что. Слишком много в последнее время происходило диких, за гранью здравого смысла событий, и, казалось уже, что разыгрывается дурацкая пьеса абсурда, где никто – ни актеры, ни режиссеры – не знают, что запланировано в следующем акте.

Борис доел курицу, отнес тарелку на кухню, взял приготовленный чай, отрицательно покачал головой на немой вопрос Ирины.

– Мам-пап, а можно я тоже посмотрю? – спросил Славик с набитым ртом.

– А уроки ты уже все сделал? Что-то бабушка, помнится, говорила другое.

– Ну ма-ам-м, я потом сделаю, че ты. Я тоже хочу посмотреть, как Явлинский заложником станет. Папе можно, да…

– Никаких потом! – отрезала Ирина. – И не смей сравнивать себя с папой! Твое дело – учиться.

– Ага, учиться… – заныл Славик. – А на фига? Все равно скоро война начнется.

– С чего ты взял? – вмешался Борис. – Тебе что, Ельцин звонил?

– Все говорят.

– Кто – все?

– Все! Пацаны в школе. Абдулка говорит, что срываться всем пора, что, если бы они не были «лицами кавказкой национальности», давно бы уже в Россию сбежали бы. И вообще у нас уже полкласса в школу не ходит, а из русских, кроме меня, только Вовка и Марина с Викой остались.

– Подожди, – повернулась от плиты Ирина, – А Толик? Я же тебя в пятницу забирала? Ну, да – в пятницу. Толик был…и мама его.

– Толик уже три дня не ходит. Уехали, говорят.

Борис стиснул зубы. Как же тяжко это все слушать! И ведь виноват он, только он. Хотя.…Ну, куда ехать? Как? На какие шиши? Борис машинально вытащил сигарету, недоуменно повертел ее в руках, запихнул в карман. Повернулся и, сгорбившись, пошел в комнату, к телевизору.

С экрана на него глядел Джохар Дудаев. Президент республики Ичкерия выглядел усталым, но смотрел бодро, как бы говоря: «Ну, чего ты ноешь? Знал бы, сколько у меня проблем, и ничего – держусь. Мужчина не должен показывать слабость. Даже русский!» Вслух генерал говорил другое:

– ... приветствуем благородный порыв Григория Явлинского, но оставлять в заложниках, даже добровольных, ни его, ни никого другого не собираемся.

– Господин Дудаев, – спросил фальцетом молодой нечесаный парень, – а как же тогда…ааа.. понимать слова вашего начальника…ааа… Департамента информации и связи Мовлади Удугова? Цитирую…ааа: «Заложники нам не нужны, депутаты…аа.. останутся в Грозном в качестве…ааа… гарантов безопасности»

– Его неправильно поняли, – улыбнулся Дудаев.

– Можно ли это понимать так, что все военнопленные будут немедленно возвращены? – тут же задал вопрос журналист, одетый в камуфляжную форму и бейсболку с надписью «CNN»

– Мы с самого начала стремились к гуманному решению этого вопроса в правовом поле. Военнопленные, безусловно, будут переданы российской стороне с коррекцией по итогам переговоров с министром обороны Российской Федерации, – загадочно сообщил Дудаев и, увидев кучу поднятых рук, добавил: – Больше мне добавить по этому вопросу нечего, может Григорий Алексеевич что-нибудь скажет.

Сидящий рядом с Дудаевым и явно страдающий от всеобщего невнимания Явлинский встрепенулся, но журналисты задавать вопросы Григорию Алексеевичу не торопились.

– Господин президент, в ходе переговоров поднимались ли вопросы будущих отношений с Россией?

– Поднимались. Нами обсуждалась возможность создания экспертных группы для рассмотрения военных, политических и экономических вопросов, что могло бы подготовить условия для встречи в верхах, где и будет обсуждаться вопрос о статусе Чеченской Республики Ичкерия.

Дудаев говорил, пристально глядя в камеру, и Борису опять показалось, что говорится это специально для него. Вот только зачем это было сказано, Борис опять не понял. Почти точно такие же слова он слышал уже несколько лет, и ничего не менялось. Может, сейчас какие-нибудь особые договоренности? Сомнительно…

– Господин президент! Господин президент, что вы можете сказать о телеканале «Дважды два»? – взъерошенная девица, уже давно тянувшая руку так, как будто от ее вопроса зависела чья-то жизнь, на этот раз опередила всех.

– «Дважды два»? Ну, это…эээ…это…

В первый раз за всю пресс-конференцию Дудаев удивился, в первый раз президент не нашел, что сказать и с надеждой обернулся к Явлинскому. Георгий Алексеевич мгновенно расправил плечи, поднял породистую голову и, немного рисуясь – смотрите, мол, как надо – ответил со снисходительной улыбкой.

– Дважды два – это вам, господа, не дважды три! – И Явлинский повернулся к Дудаеву, легкой улыбкой давая понять: «Вот так с ними надо!»

Первой засмеялась довольная девица с таинственного канала «Дважды два», следом заулыбались и засмеялись остальные журналисты, согнали с лиц угрюмое выражение охранники из гвардии Дудаева. И даже опальный генерал, главный раздражитель российского руководства последних лет, именем которого уже пугали маленьких детей, заулыбался, поглаживая ус. И сразу стал похож не на стального революционера со взглядом фанатика, отвергающего все компромиссы, а на обычного, уже не очень молодого человека, взвалившего на себя непосильную ношу.

– Что, Боря, опять шоу?

– Да черт его знает, – Борис подвинулся, освобождая место жене, – не совсем вроде…

– А что про пленных, договорились? – Ирина тронула Бориса за колено. – Всех отпускают?

– Не понял… – Борис ощутил совершенно неуместное сейчас желание и немного разозлился. – Вроде только семерых, остальных отдают Грачеву.

– И этот туда же! Однако – семерых! Перещеголял Явлинский Жириновского, перещеголял! – засмеялась Ирина, искоса глянула на Бориса и тихонько убрала руку. – А помнишь, как жириновцы приезжали? Вот это было шоу!

Еще бы Борис этого не помнил! Захочешь – не забудешь!

После провального штурма Грозного двадцать шестого ноября, руководство страны по своему обыкновению набрало в рот воды, а затем и вовсе стало открещиваться: ничего, мол, не знаем, никого не посылали, ни за что не отвечаем. Все, как обычно.

Ничего не изменилось даже после того, как чеченское телевидение стало показывать российских танкистов, попавших в плен. Те, шокированные предательством собственных отцов-командиров, говорили перед камерой все: называли части, рассказывали, как и кто их вербовал. Правительство и министерство обороны обиделись еще больше. Чеченское руководство, пользуясь случаем, начало политическую игру, требуя признать, что в плену находятся именно российские военнослужащие. Угрожали, что в противном случае по российским же законам они автоматически будут считаться просто уголовниками. Кремль молчал, молчал даже, когда из Чечни пошли слухи о возможном расстреле танкистов. Вот тогда-то и начали ездить в Грозный делегации из Думы. И каждая увозила в Москву несколько пленных

Делегация Явлинского была уже третьей, пытающейся освободить пленных. До этого были еще две делегации, и особенно запомнилась вторая – делегация фракции ЛДПР.

Возглавлял делегацию заместитель председателя Комитета по обороне Государственной Думы, член фракции ЛДПР. Это был высокий статный мужчина по фамилии Логинов. Звали его вроде бы Евгений, точно Борис не запомнил. Зато самого Логинова помнил прекрасно: тот был одет в дорогое элегантное пальто и высокую ондатровую шапку.

Сначала делегация вела себя, как обычно: где-то там с кем-то встречались, о чем-то переговаривались. Вдруг, совершенно неожиданно, высокого мужчину в ондатровой шапке стали показывать по местному телевидению чуть ли не беспрестанно. Вот господин Логинов встречается с представителями Совета старейших, вот ждет встречи с президентом, вот он, довольный, отвечает на вопросы после встречи с президентом. Саму встречу, правда не показывали. Короче, делегация развила бурную деятельность, и ондатровая шапка на время затмила на экране всех.

Но это были еще цветочки!

В это время над городом еще летали неопознанные самолеты, и господин Логинов изъявил желание лично ознакомиться с последствиями авианалетов. Его повезли куда-то в район совхоза «Родина», показали частный дом с пробитой стеной. Честно говоря, разрушения особо не впечатляли: Борис ожидал чего-то большего. А так – ну дырка в стене, так не очень, вроде, и большая. Ну, разбросанные вещи, так не очень и много. Ну и хозяева, усердно повторяющие, что ракета ударила, когда они были на улице, и только это всех и спасло. Похоже, что повторяли они это уже далеко не в первый раз, может, поэтому говорили как-то заученно и неубедительно – что ж, человек привыкает ко всему.

Господин в ондатровой шапке осмотрел все очень внимательно и придирчиво, как приемщица в обменном пункте. Молча, ни разу не перебив, не задав ни одного вопроса, выслушал хозяев. Лицо его при этом оставалось совершенно непроницаемым, и ничего, ну буквально ничего, не предвещало последующего взрыва эмоций.

Убедившись, что и хозяева, и сопровождающие рассказали ему все и прерывать не собираются, Логинов встал поудобнее перед камерой, уверенным жестом оратора поднял руку и выдал речь.

Да нет, это была не речь. Это был концерт, полет вдохновения, оргазм вдохновения. Это был тот редкий случай, когда один человек притягивает к себе внимание всей аудитории, будь там хоть сто, хоть миллион человек. И нет уже ничего больше – загипнотизированная толпа внимает каждому слову, каждому жесту и оторвать ее от этого зрелища почти невозможно. Разве что холодной водой из водометов, и то еще неизвестно.

Отставной полковник Логинов рассказывал, нет – показывал ближайшее будущее. Одним пренебрежительным жестом он показал, что эти, так называемые, «ракетно-бомбовые удары» – полная ерунда, мелочь. Хозяева и сопровождающие еще только собирались обидеться, а депутат уже рисовал им такие апокалипсические картины, что мог бы позавидовать Иероним Босх.

Что вы, говорил депутат Государственной Думы, думаете, преступная клика, захватившая Кремль, на этом остановится? О, наивные! Вы еще не представляете, что вас ждет! Самолеты – это ерунда! Мелочь! Вас будут поливать ракетами, а вы не сможете убежать. А вы знаете, что такое ковровые бомбардировки? Узнаете! А видели ли вы когда-нибудь атаку боевых вертолетов? Когда десять, нет, пятьдесят, нет, сто, да, именно сто вертолетов заходят с разных сторон, и нет от них спасения! Я видел это в Афгане, говорил господин Логинов, размахивая руками, но тут – у вас – будет хуже. Гораздо хуже! Гораздо!! Не спасется никто – ни старики, ни женщины, ни дети. Вас будут бить ракетами, косить пулеметами, жечь огнеметами! Вас будут поливать напалмом! Да, напалмом! Вы что думаете, Кремлевская клика на это не способна? Ошибаетесь! Они способны на все! Если захотят, они выжгут всю Чечню напалмом, алкоголики. Да что там напалм – они и атомную бомбу могут сбросить.

Тут заместитель Комитета по обороне опомнился, снял ондатровую шапку и вытер пот. Аудитория заворожено молчала. Господин Логинов подозрительно посмотрел на оператора, убедился, что тот продолжает снимать и, как опытный оратор, закончил на пафосной ноте:

– Но ничего еще не потеряно! Надо действовать – под лежачий камень вода не течет!

И тут же пообещал рассказать, что он предлагает, на митинге.

Естественно, через несколько часов площадь перед Советом Министров была забита до отказа. В последние дни, после двадцать шестого ноября, народу на митинге было и так полно, но сегодня.…Столько Борис еще не видел. Телевидение вело трансляцию сразу с нескольких камер, как на футбольном матче, и митинг на экране телевизора выглядел, как живой.

На трибуне, расположенной у самого входа в Совет Министров, на фоне флагов Ичкерии и кучи плакатов, самым безобидным из которых был «Остановить агрессию России!», стоял человек в ондатровой шапке. Заместитель председателя по обороне Государственной Думы Российской Федерации, член фракции ЛДПР, господин Логинов.

– Преступная клика демократов, захватившая Кремль, довела страну до ручки! – проговорил в микрофон человек в ондатровой шапке.

Толпа заинтересованно притихла.

– Сначала они расправятся с вами, потом дойдет очередь и до остальных! – повысил голос господин Логинов.

Толпа загудела.

– Если их сейчас не остановить, они уничтожат всех! Всех! – почти прокричал член партии ЛДПР.

В толпе восторженно заорали.

– Сейчас одна надежда – на вас! Вы начните, а мы поддержим! Сметем преступный режим! – зашелся в экстазе депутат Государственной Думы.

– Аллаху Акбар! – взорвалась толпа.

– Нет – преступному режиму Кремля! Голосуйте за ЛДПР! – орал господин Логинов.

– Аллаху Акбар!!

– Голосуйте за ЛДПР!!!

– Аллаху Акбар!!!

Борис тогда также сидел на диване, завороженный этим сюрреалистическим зрелищем. Рядом, не веря своим глазам, застыла жена. Смотрели молча, не двигаясь, и только Славик не мог усидеть на месте. Ерзал, копошился, издавал какие-то невнятные звуки и вдруг, треснув ладонями по дивану, заорал фальцетом:

– Аллаху Акбар! Ура-а!!

Похоже, даже руководство республики было немного ошарашено таким напором депутата в ондатровой шапке. Во всяком случае, за столь демонстративную поддержку он был пожалован только тремя военнопленными. Тремя, а не всеми, как заявлял накануне. Ну что ж три – это в любом случае больше, чем два, которых привезла первая делегация. Правда, один из пленных ехать в Москву категорически отказался, опасаясь за свою судьбу, но это же не вина человека в ондатровой шапке.

На следующий день шоу продолжилось уже в Москве. Солдат, переодетых и умытых, на пресс-конференции привел Жириновский. Владимир Вольфович вальяжно представил освобожденных танкистов, пообещав, что сейчас они, наконец-то, расскажут все. Журналисты, чувствуя сенсацию, закидали солдат вопросами, но ответить те успели только на два. Ответ на третий вопрос Владимир Вольфович ревниво прервал и дальше говорил только он. В основном, ругал на чем свет Юшенкова, Явлинского, демократов и, естественно, журналистов. Про преступный режим Кремля господин Жириновский не сказал ни слова.

А картинку с Грозненского митинга, где так красиво выступал человек в ондатровой шапке, в Москве, похоже, так и не увидели.

– Да, такое Явлинскому не повторить, – улыбнулась Ирина.

Борис засмеялся.

– Чего там? Смешное? – Славик подкрался незаметно, Ирина аж вздрогнула. – А почему меня не позвали?

– А уроки? – демонстративно нахмурился Борис.

– Какие уроки? Сочинение? Да ну его, пап. Лучше скажи – всех солдат отдали?

– Тебе это очень нужно знать? – напряглась Ирина.

– Мам, ну ты даешь! Мы же поспорили!

– Что? Насчет чего это?

– А на военных. Всех их отдадут или нет. Вахишка сказал, что всех, а …

– Слава! – голос Ирины угрожающе стих. – Иди, дописывай сочинение.

– Мам, ну мам, – не хочется. Кому оно нужно?

– Слава, ты не слышал, что я сказала? – Ирина говорила свистящим шепотом, и Борис заранее напрягся.

– Ма-ма, – один Славик еще ничего не чувствовал, – ну, пожалуйста.…Да не надо оно никому.…И не выходит у меня – я с бабушкой привык.

– С бабушкой? – взорвалась Ирина. Славик вздрогнул.

– Ира…

– С бабушкой?! Да может бабушка уже мертвая под бомбежками лежит!! Пиши давай!

– Мам…Мамочка. Ладно…, ладно…Ты не плачь только…

Разговор с телевизором

Сегодня на экране картинка была просто шикарная. На переднем плане бассейн с кристально-чистой голубоватой водой. Чуть сзади двухэтажная вилла в тени пальм, каштанов и елей. А на заднем плане – кремлевские стены вперемешку со средневековыми чеченскими сторожевыми башнями.

– Спишь, нет? – произнес телевизор.

Борис не отвечал, зачарованно разглядывая картинку. После грозненской убогости, где даже холодная вода шла с перебоями, а горячей давно не было вовсе, искрящийся на солнце бассейн казался таким же нереальным, как и исправно работающее отопление. К тому же, отвечать было некому: в шезлонге у бассейна никого не было. Только лежала совершенно неуместная здесь шикарная ондатровая шапка.

– Чего молчишь? Нравится? Ах, да – тебе же образ нужен. Сейчас.…Так пойдет?

Ондатровая шапка приподнялась, из-под нее вылез серый с черными полосками котенок и тут же начал деловито точить когти. Об эту самую шапку.

– Ох, что-то ты мне сегодня не нравишься. Неужели спросить не о чем?

– Повторяешься, – с непонятым самому раздражением пробурчал Борис, – кот уже был. И спрашивать тебя без толку – все равно не ответишь.

– Борис, ты сердишься – значит, ты не прав! – заявил котенок, делая вид, что дирижирует оркестром. – Похоже?

– На кого?

– Как на кого? – удивился котенок. – На твоего тезку. На того, который сейчас решает, что с вами делать.

– На президента, что ли? – догадался Борис. – Не очень. И что же он решает?

– Ты сегодня на удивление недогадлив, мой раздражительный. Решает, где поставить запятую в указе под названием «Казнить нельзя помиловать».

– Запятую? – растерялся Борис. – Так ведь сказали.…Сказали, что…что войны не будет. Министр…

– Боря! Да что с тобой? Ты же никогда не верил лозунгам? Ну, сам подумай: что самое главное пред войной? Самое главное – убедить противника, что войны не будет. Вспомни историю, Боря! А наш министр ее помнит, не на всех лекциях в Академии, видать, спал.

– А как же тогда все эти переговоры, депутаты? Ведь на весь мир показывали?

– Ну, ты даешь, мой наивный друг! – котенок возмущенно выгнул спину. – Стрельбу из танков по парламенту тоже на весь мир показывали.

– Значит, война.…И что же нам теперь делать?

Котенок вырвал из шапки клок шерсти и стал демонстративно с ним играть, как бы показывая: на глупые вопросы не отвечаем.

– Господи! Ну, за что? Вот же угораздило родиться в этом городе! Почему, ну почему мне всегда во всем не везет…

– Так уж и всегда? – котенок бросил клубок и с интересом уставился на Бориса.

– Кто б говорил? – обиделся Борис. – Ты же знаешь, все знаешь. Всегда! Даже если по дороге проезжает одна машина в день, она обязательно появится именно тогда, когда переходить понадобится мне. И вообще…

– Ну, началось.…До чего же ты любишь ныть! А сам ведь только и ждешь, когда тебя опровергать начнут. Пожалуйста – мне для друга ничего не жалко. Тебе повезло в главном Боря! Сказочно повезло, так как везет очень и очень немногим! И кто его знает, как бы оно сложилось, живи ты не в Грозном.

– Это с чем же мне так повезло? «Сказочно»?

– Не юродствуй! И с «чем», и с «кем»! – котенок взмахнул внезапно появившимися белыми крылышками амура и выпустил в Бориса стрелу из воображаемого лука. – Забыл? Или привык?

Борис не забыл. И не привык.

Глава четвертая

Вечность назад

Толпа у магазина «Букинист» запрудила целый квартал.

Еще бы – там, на тихой улочке Чернышевского сегодня разыгрывалась подписка. И не какая-нибудь: на кону стоял 2-й выпуск «Мира Приключений». Мечта детства, мечта юности. Борис занял очередь довольно рано и только что получил заветный номер, теперь оставалось ждать.

Ждать и надеяться.

Немного потолкавшись, перешел на другую сторону под тень тутовника, достал пачку «Ростова», закурил.

– Ну, как – надеешься выиграть?

Борис обернулся.

«Czy warto było kochać nas?..»[3] – запело в голове почти забытое.

Черные прямые волосы до плеч, серо-голубые глаза и такая знакомая улыбка – независимая и немного, чуть-чуть, насмешливая. Короткое платье, тонкие руки, открытые до плеч.

– Что, не узнаешь? Так постарела?

Как же можно не узнать, как же можно? Постарела? Почему постарела? А, это она шутит.…Надо что-нибудь говорить… Сердце вдруг сошло с ума, сейчас лопнет, лопнет.… Не может быть! Столько лет… «Czy warto było kochać nas?..»

– Нет, ну это, в конце концов, невежливо, – в глазах заплясали смеющиеся искорки. – Девушка, нарушая нормы приличия, обращается к старому знакомому, а он молчит.

– Ира…

– Слава богу! Значит все-таки не немой, а то я их языка не знаю. Узнал?

Что-то жжет... Борис поднял руку, удивленно уставился на догоравший окурок, погасил, сжав пальцы. Резкая боль, черный пепел на коже. Машинально сунул палец в рот, как в зеркале увидел себя в ставших почти голубыми глазах. Испачкался? Судорожно полез за платком. Чертовы джинсы, до чего же узки карманы! Вытащил платок – на землю упала зажигалка – провел по губам.

Ира засмеялась.

Протянула руку. Что… что она хочет?

– Давай помогу, а то ты стал, как индеец в боевой раскраске. Да не бойся ты, не съем!

Тонкая рука взяла платок, требовательно поднесла к губам Бориса. Надо намочить? Платок тонкий, ему не скрыть прохладных пальцев. Как хорошо. Как будто током покалывает…. Борис глянул в уже совсем голубые глаза, решился, испугался, снова решился.

– А я тебя не забывал…Ира.

– Ну вот, теперь ты снова красивый. – Ира протянула платок. – Не забывал? Ни на минутку? Все это время?

Борис осторожно потянул платок, коснулся тонких пальцев – теперь уже ощутимо ударило током. Ира отдернула руку.

– Ой! Ты зачем бьешься?

– Я не специально… – виновато сказал Борис. – Это статическое электричество…

– Да? Слава богу! А то вдруг ты, как скат. Бац жертву током – и ври ей тогда, что хочешь, – Ира тряхнула головой.

– Я не вру…

Черный водопад волос взметнулся – глаз не отвести – и опустился на то же самое место. Смеющийся и требовательный взгляд то ли синих, то ли серых глаз.

– Не вру. Я же не говорил, что ни на минуту, – что-то он не то говорит. – Я тебя тогда сразу заметил, в первый же день. Заметил и …

Ира смотрела на него, почти не смеясь, ждала – Борис молчал, проклиная себя. Вздохнула, улыбнулась немного насмешливо.

– Заметил и…Что?

– Ты была такая независимая, так умела ответить.…Была такая…

– Язва?

– Насмешливая, – вздохнул Борис. – И потом, ты так быстро уехала…

– Ну, да, – усмехнулась Ира, – три недели это так быстро.

– Две с половиной, даже меньше.…А почему ты уехала? Что-то случилось?

Ирина помолчала, оглянулась по сторонам. Улица стремительно пустела, все дернулись в сторону дверей магазина: похоже, начинался розыгрыш.

– Мама умерла.

– Извини… – испугался Борис.

Толпа у дверей разрасталась и разрасталась, всем хотелось побыстрее услышать номер – свой номер. Борис молчал, не зная, что же теперь говорить.

– Ничего, – Ира снова тряхнула головой, улыбнулась. – Насмешливая, значит? Вот оно что.…А я все не могла взять в толк, все ждала, решится ли на что-нибудь этот мальчик?

– Ты? Ждала?

– Я, – подтвердила Ира. – Ждала. Удивлен?

– Я думал, ты меня вообще не замечаешь.

– Тебя трудно было не заметить. Такие редкие волосы.

– Почему редкие? – удивился Борис. – Нормальные. Ну не густые конечно…

– Господи, Боря! – засмеялась Ира. – Ты что, в самом деле? Цвет редкий – пепельный. Цвет, а не волосы! С тобой не соскучишься!

Цвет? Какой еще цвет?.. Снова заколотилось сердце. Она помнит имя. Ждала? Назвала по имени! Борис снова вытащил платок, промокнул лоб. Ждала!

– Ира… – как же приятно звучит ее имя, – Ира, знаешь, я потом несколько раз к твоей школе подходил. Думал встречу.…Специально с занятий хилял, чтоб успеть.

– Да ты что? – опять засмеялась Ирина, и Борис сразу подумал, что сморозил глупость. – Несколько – это сколько? Два?

– Пять, – вздохнул Борис.

– Ого! Почти подвиг! Надеюсь, пропуск занятий не повлиял на успеваемость? А потом?

– Потом я заболел, а потом…потом…

– Ясно, замнем. Так как насчет успеваемости – поступлению не помешало? Ты вроде в «Нефтяной» собирался?

– Не помешало, поступил, – надо же, помнит. – Окончил четыре года назад, сейчас на заводе. А ты?

С противоположной стороны раздался восторженный вопль: кто-то стал счастливым обладателем подписки. Ира оглянулась, мотнув черной гривой – у Бори опять сперло дыхание – деловито спросила:

– Ты как, собираешься здесь ждать, когда разойдутся? Или тоже полезешь?

– Да нет, туда еще часа два не пробраться.

– Тогда, что будем делать?

– Мы? – обрадовался Борис. – А что ты хочешь?

– Боря! Может, решение примет мужчина?

– Тогда.… Тогда пойдем, погуляем.

– Отличное предложение! – улыбнулась Ирина. – Пойдем... Зажигалку подними.

Полуденное солнце палило немилосердно, от нагретого асфальта поднималось марево, хотелось нырнуть куда-нибудь в бассейн. Или хотя бы в тень. Проспект Революции в сторону «Аракеловского» не привлекал: липы, посаженные не так давно вместо старых роскошных деревьев, тени почти не давали.

Перешли пустынный проспект. Тонкие каблучки оставляли в разогревшемся асфальте маленькие ямочки – как у птицы, подумал Борис. Небольшой сквер встретил прохладой, летали пчелы над цветами, носились дети, и уродливой громадой возвышалась в центре городская Доска Почета.

Все лавки были заняты.

Замедлив шаг, молча прошли через сквер, не сговариваясь, перешли дорогу и нырнули в другой сквер – большой и тенистый.

– А вот там я работаю, – показала налево Ира.

– Где, – Борис проводил руку взглядом, – в библиотеке Гайдара? Или в детском саду?

– Ого! – засмеялась она. – Растешь! Нет, в Управлении статистики – вон там. Уже два года, после института.

– А где ты учила…

Ира схватила Бориса за руку, потянула.

– Идем быстрей, лавочка освободилась. Эх, не успели… – бросила руку. – В Ростове, в РИНХе.

Борис засмеялся, поймал удивленный взмах ресниц.

– Не обижайся, название смешное. Как это расшифровывается?

– Ростовский на Дону институт народного хозяйства. Правда смешное, а я и не замечала. Ну, ваш-то не лучше – ГНИ! Мы сегодня найдем, где присесть?

Борис, осмелевший от прикосновения прохладной ладони, огляделся по сторонам – свободные лавки только на солнцепеке – и предложил.

– Мы не будем ждать милостей от природы – мы их сами создадим. Пошли в «Горный родник», коктейль выпьем.

Площадь Ленина простреливалась солнцем насквозь. Людей почти не было, только запоздалая свадьба, выполняя странную традицию, возлагала цветы памятнику Владимиру Ильичу. Лавочки, раскаленные и сонные, приглашали напрасно: желающих попариться не находилось. Лишь на одной сидела одетая в пальто старушка и, опираясь на клюку, с грустной улыбкой смотрела куда-то вдаль, в глубь времен. Что она там видела? Может, ту же площадь лет сорок назад? На пятом Жилстроительстве нет еще знаменитой антенны, Аракеловский еще не гастроном, и площадь вместо асфальта покрыта булыжником. Но так же сияет солнце, и идет по булыжной мостовой она, молодая и красивая, в длинном непривычного покроя платье и в шляпке. А рядом ее спутник – в широких штанах, парусиновых туфлях и тоже в соломенной шляпе. Они о чем-то говорят, смеются, им весело и вся жизнь впереди – светлая, прекрасная. И не знает еще девушка в соломенной шляпке, что ее любимый сгинет через несколько лет где-то под Вязьмой, что так и не судьба пройтись с ним по вновь заасфальтированным, но таким же узеньким улочкам. А она будет жить, жить и жить. Смотреть, как расцветает родной город, смотреть на молодых, идущих по площади. Смотреть, радоваться и завидовать: уж они-то никогда не узнают, что такое война.

– Бо-ря! Что с тобой? – Ира требовательно теребила его за локоть. – Пошли быстрей, жарко.

В «Горном Роднике» было сумрачно, прохладно и пустынно. Борис выудил из тесного кармана двадцатикопеечную монетку, заказал два молочных: Ира попросила без сиропа. Продавщица уверенными движениями налила в металлические стаканы ледяного молока, бросила по шарику мороженого, поставила в автомат. Зажужжали миксеры. Несколько секунд – и готовый коктейль перелит в большие, сразу запотевшие стаканы. Запах зимы врывается дурманящей метелью в мозг, и хочется уже только одного: пить и пить жадными глотками. Но делать этого как раз и не следует: напиток холоден как горный родник.

Боря потягивал коктейль через трубочку, чувствуя, как приятно сводит скулы, осторожно поглядывал на Иру – на лицо тут же наползала глупая улыбка, и не хотелось ему сейчас больше ничего. Только стоять вот так у столика и смотреть. И пусть никогда не кончается коктейль.

– Что? – Подняла ресницы Ира. – На ледышку похожа? Смотри – гусиной кожей покрылась.

Боря осторожно прикоснулся к протянутой руке. Господи, до чего же гладкая кожа. И как хорошо, что он все-таки решил сегодня не валяться дома, а пошел на этот розыгрыш. А кольца нет.…Спросить?

– Ничего не гусиная. Самая настоящая человеческая... и очень гладкая.

Ира удивленно улыбнулась, внимательно посмотрела на Бориса почти синими в этом полумраке глазами. Опустила взгляд, легонько провела по Бориной руке тонкими пальцами с длинными ногтями – по хребту побежал холодок. Опять взмахнула ресницами и засмеялась.

– А ты весь в пупырышках! Как цыпленок. И током больше не бьешься.…Куда пойдем, придумал?

Она была как призрак, порожденный летним маревом. Она была как душа. Боря склонил голову не в силах оторвать взгляд. Просто нельзя не придумать, нельзя, чтоб ей было со мной неинтересно. Сегодня мой день, подумал он. Сегодня я могу все.

– Конечно, придумал. Стать ледышкой тебе не грозит, если и станешь ледяной, то только королевой. Но мы этого не допустим. Поэтому, мы идем в Трек. Прошу!

Короткий переход под каштанами вдоль сонного и все равно величественного старого Обкома. Еще более короткий – вдоль Обкома нового, построенного на месте «Подковы», самого знаменитого в городе кафе-мороженого. Уже несколько лет, как нет кафе, а новый корпус Обкома народ в отместку так и называет – «пристройка к Подкове».

За пристройкой начался старый парк, громадные клены закрыли сумасшедшее солнце. Жара, упорно стремившаяся оставить от ледяного коктейля одно воспоминание, отступила. Теперь до самого Трека есть, где спрятаться, пустынных раскаленных пространств больше не будет.

– Твоя школа, – сказала Ира, глядя на другую сторону. – И институт. Надо же, ты ходил по абсолютно одинаковому маршруту целых пятнадцать лет.

– И ни разу на этом маршруте не встретил тебя. А еще говорят, что Грозный город маленький.

– Ну, во-первых, пять лет меня в Грозном не было, во-вторых, это ты у нас центровой, а я так – с периферии…

– Тоже мне периферия – Минутка. А что в третьих?

– В-третьих… – задумчиво повторила Ира. – В-третьих – встретил же. О чем это говорит?

– О чем? – с надеждой спросил Борис.

– О том, что Грозный – таки город маленький!

Боря подумал, подумал и сказал:

– Вот так ты и разговаривала тогда. Поэтому и…

– Язва! – засмеялась Ира.

По Красных Фронтовиков прогремел трамвай, в вагоне по случаю жары были открыты все окна, и какой-то пацан прилипнув к стеклу, помахал им рукой. Ира с удовольствием махнула в ответ. Парк Чехова встретил такой же тенью, солнцем простреливалась только широкая центральная аллея. В кафе над старым бомбоубежищем скучали разомлевшие продавщицы, из нового кафе рядом неслась музыка. Как там можно гулять в такой духоте? Зато рядом с фонтаном народу было полно. И не только рядом – куча загорелых дочерна пацанов резвилась и в фонтане, очень напоминая стайку японских водяных мартышек.

– Вот где хорошо! – мечтательно заметил Борис. – Жаль, взрослым нельзя.

Ира фыркнула, тряхнула головой и засмеялась. Борис удивленно посмотрел на нее, улыбнулся.

– Ты чего?

– Я…я.…Представляю, как бы мы сейчас туда залезли! Прямо в одежде. Вот была бы кар…картина!

Борис представил – действительно смешно, хотя… Что-то в этой картинке ему очень понравилось – может тонкое платье, облегающее стройную фигурку?

– Да, картина действительно была бы, что надо! – честно заметил Борис.

Сразу после арки на входе в парк тень кончилась – вперед тянулась широкая аллея с клумбой посередине. Цветам жарко не было, они тянулись вверх к солнцу.

– А помнишь, как тут было в детстве? – спросил Борис.

– А то! – тут же откликнулась Ира. – Меня папа часто водил. На входе продавали билеты.

– Точно! А цветов этих не было. Были какие-то кусты, я еще любил в них прятаться. А родители делали вид, что меня не видят.

– Надо же! – засмеялась Ирина. – Я тоже в них прятаться любила! Все мечтала спрятаться так, чтоб папа не нашел. А ему-то сверху все видно было.

– А я больше всего мечтал с вышки прыгнуть. Казалось, как только прыгну, сразу стану взрослым.

– Ну и что – прыгнул? – заинтересовалась Ира.

– Нет. Как-то…

– Значит, ты так и не стал взрослым? – посмотрела на Бориса серыми на солнце глазами, улыбнулась. – А сейчас прыгнуть уже не хочешь?

– Чтоб повзрослеть?

– Обиделся? Я же пошутила. Пойдем лучше на лодках кататься.

Лодка им попалась под номером семь, и Ира тут же громко заявила, что это хорошо – теперь они точно не утонут.

– Обижаете, барышня, – обиделся, любуясь ею, лодочник, – У нас лодки не тонут. А если что – вон у вас спасатель какой.

«Спасатель» сел на весла, несколько раз старательно оттолкнулся от воды, приноравливаясь и вспоминая. А когда поднял глаза от весел, отвести их уже не смог. Ира сидела на корме, свесив руку за борт, поджав чуть скрытые платьем стройные ноги, светящиеся под солнцем. Перехватила его взгляд, немного смущенно спросила:

– Нравится?

– Да.…Нравятся, – честно ответил Боря. – Но если тебе неудобно, я могу… – попробовал отвернуться. Лодка дернулась.

– Нет уж! А то точно утонем, – опять улыбнулась, уже не смущенно. – Смотри. Только не так…пристально.

– А я плавать не умею, – сообщил Боря. – Правда.

Ира взмахнула черным водопадом – у него захватило дыхание – зачерпнула ладонью воды, плеснула.

– Спасатель! – засмеялась. – Греби, давай!

Обогнули остров с навечно застывшими гипсовыми фигурами пионеров и физкультурников с неизменными веслами в руках. Развернулись, обогнули другой остров с невидимыми сейчас павлинами. Прошли под аркой, опять развернулись. Еще раз обогнули острова. Ира изъявила желание тоже сесть за весла, для чего потребовала придержать ее «за место, где должна быть талия». И несколько минут крутились на месте, толкаясь, смеясь и брызгаясь. Незаметно кончилось время.

– Номер семь к причалу, – прокричал в рупор лодочник.

Вылезли. Теперь уже Боря сам поддержал ее за талию, тонкую и волнующую, а лодочник, встав со стула, подал руку. Как по заказу освободилась лавочка, удобная, в густой тени высоченного клена. Боря сходил за мороженым – «Пломбир», девятнадцать копеек штука, холодное и удивительно вкусное.

Или им так только казалось?

– Боря, а ты какой факультет окончил? Наверное, этот… химический?

– Химико-технологический, – поправил Боря. И удивился. – Как ты догадалась?

– Так ты ж сам говорил, что химия нравится.

– Когда это? Что-то не пом… – осекся. – Неужели…тогда? Ведь столько лет…

Ира лукаво улыбнулась, облизывая мороженое и изучающее разглядывая впавшего в столбняк Бориса. Не выдержала, откусила кусочек и объявила:

– Это у меня профессиональное – всякую ерунду помнить.

– Профессиональное? – растерялся Борис.

– Ну да. Статистика – наука точная. Да ладно, не таращься – шучу. Ты где работаешь, кем?

– На заводе Ленина. Технолог цеха.

– Ишь ты! – протянула Ирина, а в глазах смешинки. – Начальник уже? Борис Туманов – технолог цеха. Звучит! Директором скоро станешь?

– Да как тебе сказать… – неуверенно протянул Борис и опять осекся: – Ты и фамилию помнишь?

– Ага! – довольно блеснула глазами. – Я же говорю – профессиональное. Так как там насчет работы – интересная?

– Что? Я, между прочим, тоже… – Борис замолчал, откусил сразу треть стаканчика, скривился. – Директором? Вряд ли…

– Что так?

– Да понимаешь, как-то все это не так оказалось…Что-то все время мешает, не хватает… – замялся, посмотрел на Иру.

Серо-синие глаза смотрели на него серьезно и заинтересованно, и Борис решился.

– Ты вот говоришь – директором? А я не хочу, наверное, – заторопился. – Нет, ты не думай, я не лентяй и соображаю вроде нормально. Да только это все не главное. Не главное, Ира! Я ж, когда работать начал, как думал? Мозги есть, образование, работы не боишься – достаточно. Остальное приложится…

– А что – не так?

– Черта с два! Знаешь, что главное?

– Блат? – усмехнулась она.

– Да, нет, – отмахнулся Борис. – Хотя это, конечно, тоже…Я о другом. Нужно уметь постоянно взвешивать, прикидывать. Нужно это тебе? Выгодно? Нужен тебе этот человек, что он может дать для устройства твоей жизни?.. Если может – значит, нужен, можно и поздороваться, и выпить пригласить. А уж если многое может.…О, тогда его никак нельзя упускать! Нужно стать своим – любыми методами. Втереться в доверие, хвалить, заискивать, льстить, не обращать внимания на унижения. Приятен он тебе, уважаешь или наоборот презираешь – это все неважно! Главное – нужен или нет. И ошибиться тут тоже нельзя!

– Боря, – осторожно спросила Ирина, – а разве это не везде так?

– Наверное, – уныло согласился Борис. – Везде, всегда.…Найти самого сильного и стать для него своим. Подсидеть, столкнуть, стать сильнее. Найти еще более сильного и снова стать своим.…Так и только так. И мир построен так, и не бывает по-другому и. …А я не хочу так, Ира! Противно! И вообще.…Зачем? Залезть еще на одну ступеньку? Залезть на самый верх?

– Но… – глаза уже не смеются. Заинтересовалась? – Это же только работа?

– Да? – зло спросил Борис. – Ты уверена? Во-первых, не бывает, чтоб человек на работе был одним, а дома.…Все тоже самое! А этот что может? О! Он работает на базе – надо дружить! А этот? Этот тоже нужен – у него жена в райисполкоме! А вот на того можно наплевать! И не важно, что тебе с ним интересно, не важно, что он твой друг! Его очень не любит твой начальник – значит, ты не должен иметь с ним дела. Его терпеть не может парторг, ненавидит профком – значит, и ты должен топить его вместе со всеми! А иначе – забудь про очередь на машину, смирись, что квартиры получают другие, а ты как был в конце списка, так там и будешь!

– Ты преувеличиваешь.

– Может быть.… Хочешь анекдот, из жизни? Приходят ко мне из парткома и говорят, что должен я вести политзанятия с рабочими. Международное положение, политика партии и прочая муть. Как же так, говорю, я же беспартийный. Не важно, отвечают, ведь вы руководитель, а согласно постановлению за номером…Короче, должен – и точка! А меня такая злость взяла – думал после института хоть этих маразматиков цитировать не надо будет. Нет, опять! Короче, отказался. Беседовали, уговаривали, угрожали – отказался. Молчали, молчали – я уж думал, отстали. Нет, вызывают на партсобрание заводское. Ну и давай там разбирать: как это советский руководитель может иметь такие мысли. И все парторг допытывался, почему это я собственно не желаю знакомить с партийной жизнью широкие массы. Ну, а я твержу одно – некогда, мол, работа много времени занимает, задерживаться приходится чуть не до ночи. Он опять то же самое – ждет, чтоб проговорился, гад. Я стою на своем, как оловянный солдатик. И тут он говорит: «Не пойму я никак, почему это я успеваю со своими обязанностями в рабочее время справляться, а вы нет?» А у него тогда роман был с новой секретаршей и с «обязанностями» он действительно любил справляться в рабочее время. Запрутся в кабинете и справляются. Весь завод об этом знал. Ну, я и не выдержал, сказал: «Как же я могу в рабочее время справиться, у меня же нет секретарши».

– Так и сказал?

– Так и сказал. Хохоту в зале было!

Ира откинула голову и захохотала. Она смеялась так весело и необидно, что Борис не выдержал тоже. С соседней скамейки оглянулась девчушка с громадным белым бантом на голове, увидела заливающихся смехом тетю с дядей и тоже засмеялась. Где-то далеко противным голосом заорал павлин.

– Ну ты даешь! – всхлипнула Ира. – И что дальше? Выговор?

– Да нет, выговора они не могут – беспартийный. Что-нибудь придумают, не простят. А ты говоришь – карьера…

– Да, похоже, карьерист из тебя не очень…. А может это потому, что поддержки нет? Разве не ради женщин мужчины совершают подвиги, делают карьеру.

– Ради женщин, – повторил Борис. – Не знаю.…По-моему, большинство мужчин делают карьеру ради самоутверждения. Потому что им самим этого хочется.

– А ради женщины – нет? Ради любимой?

– Да, нет, может, конечно… – Борис немного помолчал. – Только давай разберемся. Ради женщины – это как? То есть сам не хочет, самому ему этого не очень и надо, но ради любимой готов. И она этому не противится, даже, наоборот, поддерживает. Так?

– Ну.…Так, – неуверенно согласилась Ира.

– Тогда она его не любит, – отрубил Борис и, видя недоумение, заторопился: – Ира, ну как ты себе это представляешь? Не знаю, как там, в творчестве, а на производстве это будет выглядеть приблизительно так: «Любимый, конечно не очень хорошо, что ты сутками торчишь на работе, ведь я так тебя люблю и скучаю. Но это же для нашего будущего! Потерпим лет пять. Ох, милый, эта должность не по тебе – ты способен на большее! Ты не думай – это я не для себя, я тебя и таким люблю, и денег мне не нужно лишних. Но я хочу тобой гордиться, ведь ты лучше всех! Давай потерпим еще лет пять. Я, правда, уже забыла, когда мы были вместе, но ведь это и для наших детей – потерпим. Дорогой, нельзя останавливаться, ради будущего я готова потерпеть еще. И еще! И еще!» Это любовь, Ира? Те же самые прикидки.

– Да, – задумчиво произнесла Ира. – Как-то это действительно получается не очень…Боря, а почему ты об этом думаешь?

– Не знаю…само как-то.

– Тебя, конечно, такие «прикидки» не устраивают. Поэтому и не женат?

– А ты откуда знаешь? Кольцо.…Так кто их носит?

– При чем здесь кольцо? Ты не обижайся, но это же сразу видно. Боря…а ты бы как хотел?

– Что? А, это… – внимательно глянул в глаза. Не смеется. Сказать? – Я хочу, чтоб для обоих – для обоих, понимаешь – на первом месте был только один человек. Любимый. И на первом, и на втором, и на третьем. Важнее всего – работы, дома, может, даже детей. Всего, понимаешь? И желательно всегда.

Ира молчала.

– Что, урод? – спросил Борис. – В палату номер шесть?

Она смотрела на него, широко открыв то ли серые, то ли голубые глаза. Он не хвастался связями, не пытался удивить именами «нужных» знакомых. Не сыпал комплиментами, не пел уверенно и привычно соловьиную песню, цель которой одна – затратив минимум усилий получить доступ к телу. Не приглашал широким жестом в ресторан, чтоб потом, оглушив тайком подлитой в шампанское водкой, пытаться раздвинуть ей колени: «Ну, чего ты ломаешься? Чего из себя строишь? Тебе же хочется – вам всем только этого и хочется!» Он даже не спросил, замужем ли она! Господи, откуда он такой взялся? Как же хорошо, что она пошла на этот розыгрыш!

Ира опустила ресницы и тихонько, нараспев произнесла:

– Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало…

– Что?

– Это Омар Хайям.

– Я знаю, но…

– Нет, – серьезно сказала она. – Не урод. Ну…разве что немножко.

– Да? – обрадовался Борис. – А я тоже твою фамилию помню – Баженова. Ира…а у тебя сейчас та же фамилия?

Ира засмеялась – вот и спросил.

– Это ты так спрашиваешь, замужем ли я? Между прочим, я могла бы и не сменить фамилию. Нет, не замужем.

– А почему? Ой, извини…

– Наверное, еще не встретила.

– Ни разу?

– А что, это так просто? Один раз – давным-давно – вроде показалось, что встретила… – непонятно улыбнулась, Борис затаил дыхание. – Слушай, мы тираж смотреть сегодня пойдем?

Солнце давно село, фонарь почти не пробивал густую тень, и витрину с вывешенными счастливыми номерами пришлось освещать зажигалкой. Номеров было много, не меньше сотни. Огонек колыхался под вечерним ветром, и цифры искажались, прятались, притворялись другими.

– Все! – устало сказал Борис, потушив зажигалку. – Так и знал – никогда мне не везет!

– Прямо уж никогда? А вот мне сегодня очень повезло!

– Что, выиграла? Подписку?

– Подписку?.. А, это тоже.

– А что еще?

– Еще?.. Боря, а ты очень эту подписку хотел? Хочешь, я ее тебе подарю?

– Как?

– Только с одним условием. Ты меня проводишь.

– Так я и сам собирался! Хоть до Черноречья!

– Нет, до Черноречья не надо. Только до Минутки.… Пойдем?

Продолжение разговора

Котенок взмахнул лапой, и декорации изменились. Место забора из чеченских башен и кремлевских стен сменил вид на неширокую улочку поздним вечером. Шумели густые деревья, поблескивая в неоновом свете фонарей, остывал раскаленный дневной жарой асфальт. Картинка приблизилась – на секунду мелькнула вывеска «Букинист» – и весь экран заняло высокое темное окно витрины с маленьким белым пятнышком внизу. Еще наплыв – пятнышко приближается, увеличивается и превращается в листок бумаги. На листке шариковой ручкой написано: «262».

Больше ничего.

– Узнаешь? – промурлыкал котенок. – Знаю, у тебя плохая память на числа, но это-то помнишь?

– Помню. И никогда не забывал. Это мой номерок на розыгрыше «Мира Приключений».

– А что ты по нему выиграл, помнишь?

– Ты меня за склеротика держишь? – возмутился Борис. – Все я помню! Только при чем здесь это?

– А при том! – неожиданным басом рявкнул котенок. Борис вздрогнул. – Помнит он.…А что ж ты тогда все ноешь и ноешь: «Ах, я невезучий! Ах, как мне всегда не везет!» Всегда? Тогда – тоже? Отвечать быстро – повезло или нет?! Не думать! Ну!!

– Повезло, конеч… – машинально ответил Борис, спохватился. – Перестань! Я же не это имел в виду. Что ты к словам цепляешься?

Котенок уселся на шезлонге, замер как черная статуэтка.

– С тебя пример беру, Боренька, с тебя. Это ты же у нас зануда, и если тебе говорят «все», то воспринимаешь это именно как «все» – без нюансов. Не везет ему всегда…

– Ну ладно, ладно, – пошел на попятный Борис, – не всегда, конечно. Но я же не про это говорил совсем. Я же про город. Неужели я не мог родиться в другом городе?

– А ты уверен, что там бы ты получил этот же номерок? – вкрадчиво спросил котенок.

– А что? Ира бы тоже могла там родиться, и мы бы встретились…

– Как у тебя все просто! Могли бы.…Встретились. Нет, Боренька, все гораздо сложнее, гораздо! Ты даже представить себе не можешь, насколько малы были у вас шансы. Ничтожно, бесконечно малы! – улыбнулся, обнажив клыки, и отчеканил. – И ни в каком другом городе вы бы не встретились. Ни-ког-да!

– Почему? – растерялся Борис.

– Потому! Извини, но у тебя знаний не хватит, чтоб это понять. И твой Нефтяной институт не поможет. Так что просто поверь и все!

– И что же теперь нам делать? – не удержался Борис.

– Жить, – ответил черный котенок. – И выживать.

Глава пятая

Последний раз

Хмурым декабрьским утром Борис последний раз приехал на завод.

Не озарило его никакое политическое прозрение, не открылось внезапно будущее – просто подошел очередной отпуск. Да и трудовую книжку он решил забрать так, на всякий случай. Ольга Ивановна, уже отошедшая от случая с самолетом, вновь превратилась в идеал чиновника и книжку просто так отдавать не хотела. Вроде и понимала все, но и ответственности лишней брать не желала. Слава богу, Борис прекрасно знал начальника отдела кадров, и через десять минут книжка была у него на руках.

– Что, взяли? – как ни в чем ни бывало, спросила в коридоре Ольга Ивановна. – Ну и правильно: кто его знает, что дальше будет.

Борис по привычке зашел в цех попрощаться, там еще оставалось человек десять. Делать им было нечего – цех давно стоял – и народ откровенно маялся. Теперь не было даже привычного за последнюю неделю сомнительного развлечения – залезать на колонну и следить за самолетами. Министр обороны, наконец, вспомнил, что самолеты были не турецкие, а все-таки российские. Сделал он это мимоходом, никаких пресс-конференций на это раз не собиралось, и телевидение об этом не трубило ежечасно, что тоже можно понять – ну что тут такого. Подумаешь, не разобрался сразу: самолетов-то много – за всеми не уследишь. А что знаков отличия не было – так их, наверное, просто не успели нанести. После покраски.

Почти все оставшиеся в цехе мужчины сидели в курилке и, судя по дыму, сидели здесь давно и прочно. Бориса никто не заметил: спор был в самом разгаре, и спор нешуточный.

– Да я тебе и сотый раз скажу – это невозможно! – горячился полный мужчина. – Невозможно!

– Как же невозможно, когда все видели? – ехидно спросил лысый слесарь, которого, не смотря на почти пятьдесят лет, все звали Володей.

– Что видели?

– Ну не тебя же? – Володя довольно усмехнулся. – Танки видели с оторванными башнями.

– И что? Что из этого следует? – упрямо спросил полный.

Борис закурил сигарету, присел на краешек лавки. Этот спор он слышал уже несколько дней, он даже знал, что будет дальше. Сейчас Володя скажет про прокурора.

– Вот прокурор! – объявил Володя. В курилке засмеялись. – Что следует, что следует! Что их подбили, следует, что же еще.

– А из чего?

– Из рогатки! Из гранатомета, из чего же еще!

– А башня почему отлетела?

– Почему, почему.…По кочану! Потому что снаряды сдетонировали.

– Боекомплект.

– Вот зануда! Ну, пусть боекомлект.

– Сдетонировал?

– Сдетонировал!

– От РПГ?

– От КПСС! – захохотал Володя. – Конечно от РПГ!

– А я тебе говорю – это невозможно! – повторил полный. – Чтоб сдетонировал боекомплект заряд нужен гораздо больший, чем у разового штатного выстрела из РПГ. Да и не пробьет он броню.

– Слушай, слушай, Володя, – вмешался подзадоривая еще один. – Петрович знает, он до капитана дослужился. А ты в стройбате ничего, кроме лопаты не видел.

В курилке засмеялись. Володя порозовел.

– Из чего же их по-твоему подбили? Из пушек? А ты передачи видел, где чечены показывали, куда надо стрелять, чтоб и броню пробить и боекомплект подорвать? Капитан хренов!

– Пусть они там хоть что показывают! – отрубил Петрович. – Есть законы физики, термодинамики, и их не изменить. Бортовую броню Т-80 РПГ-7в штатным выстрелом не берет даже без фальшборта.

– Значит, невозможно?

– Невозможно!

– И нам все померещилось?

– Володя, ты что осел? – побагровел Петрович. – Я же тебе русским языком говорю – штатным выстрелом не пробить. А вот модифицированным, наверное, можно. Понял?

Володя только этого и ждал.

– И где же их мо-ди-фи-ци-ро-вали? Не иначе в секретных лабораториях завода «Красный Молот»? А чего, автомат «Борз» заделали же. Из него даже из-за угла стрелять можно. А знаете почему? Потому что дуло кривое. Ой, извините товарищ капитан – ствол!

– Ты точно дурак, Володя! На каком «Красном Молоте»? Все лаборатории сейчас за океаном!

– Ну, ты Петрович даешь! По-твоему Дудаеву американцы секретное оружие поставляют? А мы, придурки, думали, это ему Грачев оставил.

В курилке вновь с удовольствием засмеялись. Петрович обиженно замолчал, раскуривая погасшую самокрутку.

– Петрович, а скажи свою теорию, – требуя продолжения вмешался низенький мужичок с красными воспаленными глазами.

Петрович молчал.

– Ну, скажи, Петрович! Просвети нас, неучей. Вон и Борис Алексеевич послушает.

Петрович сопел, выпуская едкий дым.

– Не хочет, – объявил Володя. – Ничего мы сами скажем. Петюнь, давай – у тебя память хорошая.

Молчащий до того молодой парень сделал серьезное лицо и басом, подделываясь под Петровича, выдал:

– «Это возможно только в одном случае – если попасть сзади на башне в открытый люк выброса гильз, и чтобы заряд был приличный и чтобы БК сдетонировал. Или попасть в ствол орудия танка при открытом казеннике с теми же условиями». Короче, в дуло ему попасть нужно! – под хохот объяснил уже своим голосом.

– Теоретически! – заорал Петрович, и курилка грохнула еще сильнее. – Я говорил – теоретически! Да что вы понимаете! Салаги!

Борис тихонько вышел из курилки. Здесь конечно было интересно, но ему предстояло сделать одно очень важное дело или хотя бы попытаться. А для этого нужна была не цеховая курилка, а заводоуправление. До проходной идти минут десять, и за все время Борис не встретил ни одного человека. Цеха стояли пустые и унылые, кое-где уже были сняты окна – с завода тянули все, что можно. Зато над проходной по-прежнему красовался плакат: «Вы славно потрудились – можно и отдохнуть!»

Борис намеревался попробовать получить деньги. В кассу идти было абсолютно бесполезно: там давно висело объявление «Денег нет». Впрочем, в кассу Борис идти и не собирался, он собирался идти к директору. Когда-то они учились в одной группе института и сохранили очень хорошие отношения. Борис ими иногда пользовался. Собирался воспользоваться и сейчас.

– Здравствуй, Боря! – директор встал, протянул руку. – Присаживайся. Как дела? Чаю хочешь?

– Привет, Али! Спасибо, не хочу. Вот в отпуск собрался. – Борис выжидательно уставился на Алихана.

– В отпуск? Это хорошо. На море поедешь?

– Ага! На Канары! Вот только…

Алихан достал пачку «Мальборо», закурил, подвинул Борису. После дешевого табака сигарета показалась восхитительной. Помолчали.

– Да, вот времена настали! Борь, если бы в институте кто сказал, что так будет, не поверили бы…

– Али, денег дашь? Отпускных и зарплату.

Директор поскучнел.

– В кассе был?

– Чего я там не видел? – обиделся Борис. – Закрытого окна с объявлением?

– Окна, окна… – скривился директор. – Сколько там народу, видел? И не уходят. Ждут. Чего ждут?…

– Али! Мне деньги нужны. Может, последний раз. Понимаешь?

– Да понимаю я! Трудовую взял? Я так и думал – уезжаешь. А нам куда уезжать?

– Али, кончай, а.… Дашь денег?

Алихан выпустил кольцо дыма, затушил сигарету, взялся за телефон.

– Карина? Слушай внимательно: сейчас посмотришь, сколько мы должны Туманову, зарплата там, отпускные. Короче, все. Придешь ко мне, я завизирую. Потом пойдешь в кассу, я предупрежу. И принесешь деньги сюда, ко мне – чтоб не один человек не увидел. Ясно? Что? Сама распишешься!

– Али, спасибо! – Борис протянул руку. – Правда, спасибо тебе огромное!

– Да иди ты! – Али откинулся на спинку кресла. – А помнишь, как мы на винограде гуся ловили.…Эх! Ладно,…через полчаса я в город еду, подвезу.

Народу на бесконечном митинге у Совета Министров сегодня было на удивление мало. Митинг длился уже несколько лет, то затихая почти совсем, то разгораясь вновь. Это был своего рода политический барометр. Бывало, он собирал дикое количество народа, десятки тысяч, если не все сто. И услышать тут можно было тоже дикие вещи. Революция бурлила, выплескивая, как и положено на поверхность всю пену и грязь.

Здесь талантливые ораторы доводили собравшихся до исступления, превращая их в толпу. И становилось легко. Легко и просто: вот она – Цель, такая простая и понятная. До нее осталось совсем немного, один шаг, и тогда наступит Золотое Время. Как же они сами этого не понимали?! И толпа аплодировала, сбивая в кровь ладони, толпа кричала единой глоткой, стреляла вверх, не в силах сдержать эмоций.

Здесь клеймили Москву, Россию и русских, обвиняя во всех мыслимых и немыслимых кознях. Здесь обличали предателей, объясняли, почему до сих пор так плохо живут. Здесь обещали золотые горы, нефтяные реки и хлебные берега. Наводнившие город жители сел слушали, затаив дыхание, и многие уже видели себя в роли нефтяных шейхов, разъезжающих на шикарных лимузинах с чемоданами долларов на сиденьях. Надо только еще немного потерпеть, еще поддержать, разобраться с врагами и предателями. Еще немного! Только не сомневаться!

И не сомневались!

Здесь растерзали пойманного сотрудника ФСК. Здесь висел одно время знаменитый плакат «Русские не уезжайте – нам нужны рабы». Плакат провисел не так уж и долго, но кадры успели попасть на центральное телевидение. Крутили их с удовольствием.

Здесь записывались в ополчение. Здесь раздавали оружие. Здесь здравый смысл уступал место революционному дурману. Здесь гневались, радовались, спорили, танцевали. Здесь молились.

Здесь жили.

Как только ситуация в республике и вокруг хоть немного успокаивалась площадь, быстро пустела. Но проходил день, неделя, месяц – в Москве или Грозном что-нибудь обязательно происходило – или говорилось – и митинг вновь собирал толпы людей. А когда долго ничего не происходило и не говорилось, тогда хватало и слуха – многочисленные видимые и невидимые кукловоды не давали затухать пожару.

Поначалу проходить мимо было страшно, потом просто страшновато – потом Борис привык.

Сейчас только возле центрального входа в СовМин, давно превращенного в трибуну, толпилась кучка людей. Да еще несколько человек в форме грелись, сидя на поставленных вокруг вечного огня скамейках.

Завернув за угол, Борис неожиданно столкнулся с крепким парнем в военной форме и на секунду растерялся, даже испугался: только этого ему сейчас не хватало. Парень вдруг шагнул в сторону, уступая место, извинился и выжидательно уставился на Бориса. Это было уже совсем странно. Борис быстро, но ненавязчиво оглядел незнакомца: широкоскулое славянское лицо, русые волосы, странного покроя форма. На рукаве повязка с трезубцем и надписью «УНА УНСО». Оружия нет.

– Ничего, – буркнул Борис, успел заметить облегченный взгляд и пошел дальше.

Все было ясно – украинец принял Бориса за чеченца. Это как раз неудивительно: за чеченца его принимали частенько. Но вот, что в Грозном уже появились украинские националисты.… До этого Борис замечал только добровольцев из «Конфедерации горских народов», да и то немного. Хохлы – это что-то новенькое. И не сказать, что приятное.

Вывеска на министерстве давно новая, с волком. Дверь новомодная – металлическая, со стеклом. Раньше двери здесь были деревянные, резные, огромные, с бронзовыми ручками. Открывались тяжело, как бы показывая, что постороннему здесь делать нечего. Сразу даже без вывески было видно, что учреждение здесь солидное.

По замусоренному, давно не метеному асфальту ветер гнал обрывки бумаг, газеты и окурки. Еще лет пять назад такое и представить было невозможно.

Людей не было.

Не то, что четыре года назад, поздней осенью 91-го. Тогда тут было столпотворение. Кучи народу, журналисты, машины. Под окнами вдоль стены сверкала батарея бутылок с зажигательной смесью: революция готовилась к защите. Тут же рядом какие-то молодые парни готовили новые – в воздухе пахло бензином. Борис прекрасно помнил, как совсем молодой чеченец, почти пацан, убеждал остальных, что он знает, как приготовить нечто необыкновенное.

– Точно говорю! – горячился пацан, держа в руках бутылку из-под шампанского. – Смотри. Наливаешь бензин, вставляешь пробку, закручиваешь проволокой. В пробку вставляешь ниппель и качаешь насосом воздух. Знаешь, что будет? Объемный взрыв! Танк подорвет! Дела дуьхьа![4]

Парни смеялись и предлагали ему попробовать разбить такую бутылку о стену. А если не получится – то об голову.

Кажется, будто вчера это было.

В холле молодой охранник сосредоточенно разгадывал кроссворд, автомат как обычно, лежал на столе.

– Привет! – поздоровался Борис.

– Салам! – чуть приподнялся над стулом парень. – Слушай, «тягловое животное из двух букв» – кто это? Первая буква «я».

– Як, – сказал Борис и попытался пройти.

– Стой! Подходит, – удивился охранник. Борис вздохнул: кроссворд был почти полностью неразгадан. – Слышь, покарауль секунду – мне в сортир надо. Все равно твоя жена на совещание ушла.

Борис сел, снял автомат и спрятал его под стол. Собственно в этом и заключалась просьба «покараулить» – не министерство, а автомат. С автоматом охранник ходить в туалет почему-то не желал. Борис покосился на автомат: на предохранителе – и приготовился ждать. «Секунда» обычно растягивалась минут на десять. Ничего, можно успеть кое-что отгадать.

– Слушай, – спросил Борис появившегося через десять минут, хоть часы проверяй, охранника, – А куда ты автомат деваешь, когда приспичит, а меня нет?

– В комнату заношу. Баркал.[5]

В кабинете сидел один Султан, молчаливый мужчина в дорогом костюме. Борис видел его всего в третий или четвертый раз, хотя заходил сюда довольно часто. Где тот бывал целыми неделями и чем занимался, точно не знала даже Ирина, хоть и числилась начальником отдела. Зато все прекрасно знали, чей он родственник. Борис сел за стол жены, привычно заваленный бумагами, бумажками, папками, бланками. Подвинул стоящую на самом краю кружку с недопитым чаем. Когда-то в этом кабинете сидело пять и даже шесть человек, все женщины. О тех временах напоминали пустые столы и плакаты на стенах – Ван Дамм и Александр Серов. Ван Дамм еще блестел лакированными бицепсами, а Серов потускнел, потрескался и постоянно норовил отклеиться от стены.

Стол жены стоял у двери, напротив окна. Он всегда здесь стоял – и пять, и десять лет назад. Отсюда хорошо было глядеть в окно – на старый мост, на фонтан. А если пригнуться к самой столешнице, то в окне появлялась гостиница «Чайка». Целиком – с бегущей строкой на крыше. Когда-то под конец рабочего дня Ира вот так почти прижималась к столу и зачарованно наблюдала за бегущими буквами.

«Храните деньги в сберегательной кассе». «Температура воздуха +24». «Летайте самолетами Аэрофлота».

Давно уже не работает реклама, давно не бегут веселые буквы, да и сама гостиница больше похожа на обшарпанное общежитие. Собственно она давно и была уже общежитием: несколько лет назад туда поселили чеченских беженцев из Казахстана. После этого от гостиницы «Чайка» осталось только название.

Борис оторвался от воспоминаний, опустил взгляд на стол. Среди многочисленных отчетов и справок пылилось недописанное письмо. Ирина бралась за него уже много раз и столько же раз бросала. Чеченская республика Ичкерия закупила у Эстонии большую партию ткани. Закупить закупили, в вот оплатить как-то забыли, что ли. Педантичные, законопослушные эстонцы уже больше года методично слали и слали письма с напоминаниями. Письма по бюрократической лестнице спускались к Ирине и оседали в отдельной папке. Что отвечать, она не знала, на ее вопросы все пожимали плечами – платить доверчивым эстонцам никто не собирался.

– Слушай, ты не знаешь надолго они там? – Борис оторвался то заваленного бумагами стола.

– Не-а, – лениво ответил Султан. – Я пришел, уже никого не было.

А совещание между тем только началось. Сначала, как водится, ждали министра, потом долго рассаживались в огромном кабинете, таская недостающие стулья. Собралось человек сто – не меньше. Почти все сотрудники нового, объединенного министерства. Долгие годы министерств было два, друг от друга совершенно независимых. В новой независимой республике их переименовали в управления и объединили в одно Министерство. Так с тех пор и работали – формально вместе, фактически, как и раньше, раздельно, при случае стараясь любой спорный вопрос перекинуть коллегами. «Коллег» зачастую знали только в лицо.

Вот и сейчас даже расселись раздельно – впереди «хозяева», сзади, у стены – «гости».

Министр начал без предисловий:

– Политическую обстановку напоминать не буду. Сами знаете. Скажу только, что положение очень серьезное. Очень! Россия всерьез собралась «навести у нас порядок». Знаем, какой они порядок могут навести! Рязанский!

В зале зашумели.

– Да – Рязанский! – повысил голос министр. – Что они еще могут! У себя бы сначала порядок навели! Нет, они к нам лезут. Лезут и лезут! Поэтому!.. Поэтому мы не можем сейчас оставаться в стороне. В воскресенье все выходим к центральному входу СовМина. С плакатами! «Нет войне! Остановите Россию!» Сами придумаете! Завтра, после обеда. Будут иностранные журналисты, телевидение – пусть весь мир видит. Все понятно? Понятно, я спрашиваю? Особенно это касается русских – вы должны быть первыми! Первыми – понятно? Не надейтесь отсидеться! Ждете, да? Не дождетесь! В случае чего – вы первые заложниками будете.

В зале зашептали, задвигались. К Ирине стали оборачиваться с сочувствующими взглядами. Пожилой чеченец из соседнего отдела демонстративно закатил глаза, кто-то извинительно улыбнулся. Русских в зале было немного, человек двадцать, но почему-то оборачивались именно к Ирине, даже не очень знакомые. Или ей так казалось? Она сидела с каменным лицом, в голове крутилась только одна мысль: «Не заплакать! Не заплакать!»

Расходились медленно, в тягостном молчании. Разрядить обстановку попробовал Аслан, шофер замминистра.

– Берегите русских – их осталось так мало, – весело сказал он и ободряюще улыбнулся.

– А чего беречь собак? – громко раздалось сзади.

Молодая, красивая и почти незнакомая чеченка сказала это ни к кому не обращаясь, громко и с презрительной ухмылкой. Постояла, огляделась и ушла, цокая в тишине каблуками.

Аслан проводил ее взглядом, повернулся и скорчил недоуменную мину.

«Только не заплакать! Не заплакать!»

Кто-то коснулся руки…Мадина. Что-то говорит, успокаивает.

«Только бы не заплакать! Нельзя!»

– Ирина Николаевна, Ольга, пойдем к себе.

« Кто это? Алхазур.…Только бы не заплакать!»

– А вот и они! – сказал Султан. – Здрасти! Оленька, красавица, расскажешь, как тебе летчик каблук отстрелил? А то все уже.… Что это с вами?

В кабинете сразу стало тесно, но Борис видел только жену: неподвижное лицо, сжатые губы и отрешенный взгляд совершенно серых сейчас глаз. Кто-то что-то говорил – Борис не слышал. Обнять бы сейчас, прижать. Нельзя.

Опять открылась дверь, вошел Алхазур – заместитель начальника Управления. Плотно прикрыл дверь, огляделся, кивнул вставшему Султану.

– Вот что, – голос спокойный, тихий. – Ирина Николаевна, Ольга, идите-ка домой. А в воскресенье.…Там ясно будет. Забирай, Борис, жену.

Вечером за чаем, Борис спросил:

– Ну и что завтра думаете делать?

Ирина уже давно успокоилась, и глаза стали обычные – серо-голубые, как и много лет назад.

– А че делать? – тут же влез Славик. – Мам, да понапишите вы плакатов, подумаешь! Хочешь, я тебе напишу? У тебя на работе же есть фломастеры? Зато по телику покажут!

Ирина взъерошила сыну волосы, улыбнулась. Славик сразу стал придумывать, что же такого надо написать, чтоб было лучше, чем у всех, чтоб показали по всем телеканалам. Чтоб маму похвалили. И чтоб не было никакой войны.

– Не знаю, Боря.…Наверное, придется что-нибудь написать. В воскресенье….

А в воскресенье началась война.

Глава шестая

Декабрь, одиннадцатый день

Поздней ночью, в обстановке полной секретности президент уже не такой большой, но все еще великой страны, подписал указ.

"ВСЕМИ ИМЕЮЩИМИСЯ У ГОСУДАРСТВА СРЕДСТВАМИ ОБЕСПЕЧИТЬ РАЗОРУЖЕНИЕ БАНДФОРМИРОВАНИЙ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ".

В субботу информационные агентства и центральное телевидение передали только одну важную новость. Очень важную: «Президент госпитализирован, в связи с необходимостью проведения операции на перегородке носа. Президент проведет в больнице восемь дней».

Одиннадцатый день декабря на Северном Кавказе выдался морозным и солнечным. Рано утром, блистая смертоносным металлом, войска великой страны с трех сторон начали наступление на самопровозглашенную республику Ичкерию.

Ничего этого ни Борис, ни Ирина, а уж тем более Славик пока не знали.

Борис, пользуясь отпуском, встал поздно – солнечные лучи уже насквозь простреливали комнату. Еще немного повалялся: уж очень неохота было вылезать из-под теплого одеяла. Однако пришлось, слишком уж хотелось есть. Первым делом включил буржуйку, как всегда немного посидел, глядя на веселые языки пламени.

На кухне ждал оставленный на сковороде завтрак. По-хорошему надо было бы умыться, но делать этого совершенно не хотелось. Горячей воды не было давно, а кипятить.…Потом. Вспомнив про воду, Борис чисто механически открыл кран на кухне и удивился – вода была. Конечно, холодная. Однако, и это было крайне непривычно: обычно днем напора для пятого этажа не хватало. Впрочем, и сейчас вода струилась еле-еле и могла в любой момент прекратиться.

Завтрак пришлось ненадолго отложить. Борис быстренько провел ревизию многочисленных ведер, кастрюль, баллонов и бутылок. Кое-что перелил, понизив статус из питьевой в «хозяйственную», освободившееся поставил набираться. Вода весело струилась, звонко пели ведра и кастрюли, Борис постоянно бегал из кухни в ванную и обратно. Переставлял, переливал, относил. Даже есть пришлось на ходу. Зато скоро в доме не осталось ни единой пустой емкости. Теперь можно было и расслабиться.

Борис, наконец-то, спокойно покурил, включил телевизор и лег не диван.

Сначала он ничего не понял. Совсем ничего.

Картинка дергалась, камера то выхватывала отдельные куски, то уплывала куда-то в сторону, качество было плохое, звук еще хуже. Сплошной треск, сквозь который временами прорывался то тяжелый, на грани инфразвука, гул, то крики, то отдельные, непонятные слова.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания