Олег Волховский

Царь нигилистов - 5

Глава 1

– Ваши вещи… – сказал обер-кондуктор и перевёл взгляд на Кошева.

Тот склонился ещё ниже.

– Это я не проследил, – с отчаяньем сказал он. – Ваше Превосходительство очень торопились. Но куда они могли деться? У Морозовых были! Я проверял.

– Чемоданы пропали? – спросил Гогель.

– Да, – вздохнул камердинер.

– Найдите и пошлите нам вслед, – сказал генерал. – Не вижу смысла задерживаться.

– Не видите смысла? – переспросил Саша. – Там мой секретный отчет государю. Не говоря о подарках на несколько тысяч рублей. И эту растрату запишут вам, не мне.

Он решительно поднялся с места и шагнул к выходу из купе.

– Александр Александрович! – послышалось за спиной.

Саша не оглянулся и ступил на перрон.

– Мы не сможем вас дождаться, – извиняющимся тоном сказал обер-кондуктор. – Расписание! Сразу за нами товарно-пассажирский.

Саша поморщился.

– Мы поедем завтра одиннадцатичасовым.

И наконец услышал за спиной шаги Гогеля.

Подействовали, значит, слова о растрате.

– Хорошо, – задыхаясь прошептал гувернёр. – Но только до завтра.

– К Строганову! – приказал Саша. – Его люди могут знать, где чемоданы.

Граф встретил их, склонившись чуть не ниже, чем Кошев.

– Прошу нас простить, Ваше Императорское Высочество! – сказал Строганов. – Слуги почему-то решили, что вы остаётесь у меня, и разгрузили ваши вещи.

«Почему-то решили», – усмехнулся про себя Саша.

– Всё в целости и сохранности, – добавил граф. – Я велю выпороть слуг.

– Ни в коем случае! – воскликнул Саша. – Ещё не хватало, чтобы кого-то пороли из-за меня. Глупость – не преступление.

– Вы так великодушны! – в тон ответил Строганов. – В качестве извинения предлагаю вам переночевать у меня в доме.

Это не совсем входило в Сашины планы, удобнее было вернуться к Морозовым. Но Строгонова не стоило обижать, особенно после оказанной услуги.

– Спасибо, граф, – сказал Саша. – Надеюсь для меня найдется отдельная комната? И отдельная комната для господина генерала.

– Конечно, – улыбнулся Строганов.

Наличие отдельной комнаты значительно упрощало коммуникации. Следующее письмо графу Саша отправил с лакеем Митькой, наказав вручить хозяину в собственные руки.

«Благодарю, граф! Посылаю с этим письмом пять рублей ассигнациями. Разделите их между слугами, которые столь восхитительно глупы. Удалось перенести дворянский приём на два часа?»

И Саша передал с Митькой обещанные пять рублей.

Ещё одно письмо Саша отправил с Кошевым, Савве Васильевичу.

Теперь нужно было как-то проснуться утром ни свет, ни заря. Поручить разбудить тому же Кошеву он не решился, во избежание лишних вопросов.

Можно просто завести часы со звоном. Но хрен его знает, какая здесь слышимость!

Но делать нечего, завёл. Поставил на половину седьмого.

Спасли петухи, часов этак в пять проиллюстрировав известную фразу о том, что Москва – это большая деревня.

Кажется, Саше удалось выскользнуть из дома незамеченным. Уже давно рассвело, и солнце стояло над крышами домов, но было ещё прохладно, изо рта шёл пар, а в траве сверкали последние капли росы.

Он свернул за угол. На условленном месте ждала карета. Лакей спрыгнул с запяток на мостовую и услужливо открыл дверь.

Внутри было всё семейство: и Савва Васильевич, и Тимофей Саввич, и Ульяна Афанасьевна, и Мария Фёдоровна.

Обе тигрицы облачились в зеленые сарафаны, чуть не из парчи, и изумрудного цвета платки, заколотые булавками. Саша с удовлетворением заметил, что у старшей булавка дарёная, царская, с жемчужиной.

Куда только кринолины подевались и платья по парижской моде?

Купцы тоже преобразились: вместо сюртуков на них были черные одеяния, напоминавшие монашеские.

– Великому князю надо переодеться, – заметила Мария Федоровна.

А Ульяна Афанасьевна протянула ему нечто многократно сложенное из тяжелой ткани черного цвета.

Саша с сомнением посмотрел на тигриц, хотя, честно говоря, из-за видимой разницы в возрасте они могли испытывать к нему чувства разве что материнские.

Однако старший Морозов приказал остановиться в узком переулке, и купчихи покинули транспортное средство. До оставшейся в карете мужской части семьи доносились с улицы их приглушенные голоса.

– Это кафтан молельный, – объяснил старый купец. – Негоже в немецком платье входить в дом Божий.

Молельный кафтан представлял собой долгополую рясу с длинными по щиколотку рукавами, глухим воротом и сборками сзади. Снять пришлось только гусарскую куртку, так что тигриц можно было и не выгонять.

Саша облачился в кафтан, затянул пояс-кулиску, застегнул воротник на крючок-невидимку и, наверное, стал похож на юного послушника или дьячка.

– Вот, возьмите лестовку, Ваше Высочество, – сказал Савва Васильевич.

И протянул кожаную петлю с двумя треугольниками на конце, один над другим, искусно расшитыми белым и серебристым бисером. Петля была шириной примерно в сантиметр и состояла из выпуклых валиков, кажется с деревянными палочками внутри.

– Это чётки? – предположил Саша.

Старик усмехнулся.

– Ну, да! «Господи помилуй» считать. Вроде лестницы с земли на Небо, а валики – ступени. Ещё «духовным мечом» зовут.

Саша кивнул.

Савва Васильевич вынул такую же лестовку и взял в левую руку между средним и безымянным пальцем.

– Вот так надо держать.

Саша старательно повторил.

Старый купец сложил руки на груди, обхватив правой ладонью левый локоть, так что получилось нечто среднее между позой Наполеона и прилежного ученика за партой.

– А так надо на молитве стоять.

Саша кивнул.

– И щепотью не креститесь, – продолжил Савва Васильевич.

Он сложил два перста, поднял над головой, как боярыня Морозова на картине Сурикова, и широко перекрестился.

– Ибо распят был Христос – Бог и человек, а не Троица. Кто тремя перстами крестится – Троицу распинает.

«А кто двумя – Христа», – подумал Саша.

– Символы можно очень по-разному трактовать, – политкорректно заметил он, – и спорить об этом до бесконечности.

В карету вернулись тигрицы.

Старшая держала в руках два квадратных коврика из ткани примерно тридцать на тридцать сантиметров. Коврики напоминали маленькие стеганые одеяла и были сшиты из разноцветных кусков ткани: черных, розовых, малиновых и темно-красных с белыми «огурцами». Только квадраты были расположены не как на шахматной доске, а один в другом, под девяносто градусов друг к другу.

Саша предположил, что здесь потрудилась морозовская фабрика, а, может, и гучковская.

– Держите подручники, Ваше Высочество, – прокомментировала Ульяна Афанасьевна. – Земные поклоны-то класть умеете?

К земным поклонам Саша был психологически не готов.

– А без этого никак? – поинтересовался он.

Савва Васильевич покачал головой.

– Заметят сразу!

– Можем отвести вас обратно, – предложила Мария Федоровна, – мы недалеко уехали.

– Нет уж! – сказал Саша. – Перед Богом же, не перед человеком.

Ульяна Афанасьевна окинула взглядом новоявленного юного старовера и с сомнением посмотрела на мужа.

Тот вздохнул.

«Интересно, что не так», – подумал Саша.

– Один подручник под колени кладут, другой под руки, потому что нельзя грязными руками молиться, – объяснила старшая тигрица.

– Мы за колонной встанем, – сказал Савва Васильевич. – Народу много, кто там заметит.

– Никогда за колонной не стояли, – заметила Мария Федоровна.

– Не потащат же силком к царским вратам, – успокоил Тимофей Саввич.

В архитектуре храма Покрова Пресвятой Богородицы, что в Рогожском посёлке, не было ровно ничего старорусского. Он больше походил на дворянский особняк, ибо имел два портика (один над другим). Верхний портик опирался на пилястры, а нижний на невысокие круглые колонны в количестве шести штук. Более того, в высоких дверях, увенчанных арками, имелись стеклянные кружева, похожие на витражи, но не цветные, как любят католики, а прозрачные.

Сооружение венчал круглый купол, и над ним маленькая башенка с единственной золотой маковкой и крестом.

Смотрелось это всё очень даже. Никак Гучков с Морозовым миллионы приложили.

Выкрашено архитектурное чудо было в ярко-жёлтый цвет.

– Матвей Казаков строил, – просветила образованная младшая тигрица.

Значит, до Морозовых.

Народу действительно было изрядно: дамы в зелёных сарафанах и платках и джентльмены в черных молельных кафтанах. Уважаемую семью пропускали вперед, а Морозовы, держали Сашу в центре компании, закрывая собой неведомое ему несоответствие старообрядческому идеалу.

Внутри храм был украшен тонкими берёзками у иконостаса и возле колонн. По полу рассыпала свежая трава. Так что запах стоял, как на сенокосе.

К амвону всё же подошли. По золотому иконостасу, поверх икон шёл толстый шнур, завязанный на вратах брутальным узлом с большими сургучными печатями, и над них висел ржавый амбарный замок.

– Это и есть запечатанный алтарь? – тихо спросил Саша.

– Да, – кивнул Савва Васильевич, – батюшка ваш сказал: «Если не переходят в единоверие, то и алтари им не нужны».

Саша вздохнул и промолчал.

Они отошли в сторону, за колонну, и Саша начал украдкой разглядывать храм из-за широких купеческих спин.

Толстые прямоугольные колонны были расписаны в древнерусском стиле, огромные бронзовые люстры свисали с церковного свода, сквозь высокие окна бил утренний свет. Так что свечи в люстрах были потушены, однако горели в подсвечниках перед иконами.

К запаху травы примешивался медовой аромат воска.

– Сразу после постройки он больше был, – заметила Мария Федоровна, – и оказалось, что он больше Успенского собора в Кремле. Тогда Екатерина Вторая приказала восточную алтарную часть сломать, вместо пяти глав сделать одну и понизить шпиль. Вот и получилось так приземисто.

– Всё равно красиво, – возразил Саша.

У запечатанных царских врат появился священник в зеленом одеянии, к аромату свежей травы примешался запах ладана, и дьякон пропел: «Миром Господу помолимся!»

Савва Васильевич поднял указательный палец вверх, как Иоанн Предтеча, мол, сейчас слушайте внимательно, Ваше Высочество.

И дьякон продолжил:

– О Державном Государе нашем императоре Александре Николаевиче, о супруге его Государыне Императрице Марии Александровне, о матери его Государыне Императрице Александре Фёдоровне, господу помолимся!

– Господи помилуй! – подхватили на клиросе.

Саша, которого целый год каждое воскресенье таскали в церковь, и который сотни раз слышал эту молитву, припоминал, что у «никониян» она звучала немного иначе и содержала перед титулами эпитеты «благочестивейший» или «благочестивейшая». Но не стал придираться по мелочам.

– О Государе Цесаревиче и Великом Князе Николае Александровиче и о всем Царствующем Доме Господу помолимся! – продолжил дьякон.

И Савва Васильевич выразительно посмотрел на Сашу, мол, вот, а вы сомневались! Мы государю императору несмотря ни на что шибко преданные.

Хотя Саше казалось, что единственное желание, которое может быть у местного общества, это насрать Папа́ в корону. И хороша ли подобная покорность? Может, лучше в корону насрать?

– Я услышал, – кивнул он.

– Только вы не говорите государю, Ваше Высочество, что у нас священники в ризах, – шёпотом попросил старший Морозов. – Запрещены нам ризы. «Публичное оказательство раскола», – говорят.

– Не скажу, – пообещал Саша.

Приглушенно запел хор. Как-то непривычно, иначе, чем у «никониян».

– А почему так тихо? – вполголоса спросил Саша.

– Запрещено нам петь, – объяснил Савва Васильевич. – «Публичное оказательство».

– Ну, какое же публичное, если в церкви?

Морозов вздохнул и пожал плечами.

– Пусть в полную силу поют, – попросил Саша. – Я не скажу.

Морозов шепнул что-то Ульяне Афанасьевне, а она, видимо, передала другим.

И хор грянул.

Без полифонии, на один голос, и только мужские голоса. Звучало примерно, как «Вставай страна огромная!»

Уж не вдохновлялся ли автор старообрядческими песнопениями?

Сейчас все сойдут с клироса, облачатся в кольчуги, подпояшутся мечами и пойдут на смертный бой.

– У вас женщины в храме не поют? – спросил Саша.

– Не поют, – кивнул Морозов. – Ибо сказал апостол Павел: «Женщина в церкви да молчит!»

Саша подозревал, что в семьях у них несколько иная ситуация.

– Это знаменное пение, – пояснил Савва Васильевич, – по крюкам поют.

– По крюкам?

– Не по нотам, – объяснила Мария Федоровна, которой вообще-то положено было молчать, – у нас своя нотная грамота.

Но Морозов-старший только важно кивнул.

Саша почувствовал на себе чей-то взгляд. Буквально в пяти метрах стоял купец Козьма Терентьевич Солдатенков. Сашина физиономия была не столь раскручена, как у Папа́ и Никсы, и он надеялся остаться неузнанным, но похоже тщетно. Солдатенков сдержанно поклонился. Саша приложил палец к губам. Купец кивнул.

Толпа начала истово креститься и кланяться в пояс. Саша успевал за ними слабо, да и пальцы привычно норовили сложиться в троеперстие.

Наконец, присутствующие кинули перед собой подручники, пали на колени и склонились в земном поклоне. Сплошной ряд спин и частей тела с менее благородным названием живо напомнил Курбан-Байрам в Москве на проспекте Мира.

Ульяна Афанасьевна, конечно, предупредительно положила подручники и перед ним, но Саша не смог себя заставить и вжался в стену. Присутствующие кажется были погружены в молитву и не особенно замечали окружающее.

Она-то заметила, естественно, и, поднявшись на ноги, посмотрела с упреком.

Где-то за колоннами, по другую сторону от алтаря, Саша заметил фиолетовую полотняную палатку с золотыми парчовыми дверями, похожую на шатёр Шамаханской царицы из мультфильма «Золотой петушок». Вскоре к палатке начала выстраиваться очередь из священников и детей. Саша никогда бы не догадался зачем, если сам не стоял к причастию каждое воскресенье.

Служат, конечно, обедню. Саша усмехался про себя. Народ русский, может, на рожон и не попрет, но как обойти дурацкий закон всегда придумает.

– Это походная церковь атамана Платова, – шепотом пояснила Мария Федоровна, проследив за его взглядом, – он всегда возил её в своем обозе, а потом завещал Рогожскому кладбищу.

– Граф Платов был старовером? – спросил Саша.

– Конечно, – шепнула тигрица, – об этом все знают.

Новость показалась Саше сомнительной. Прежде всего потому, что он раньше об этом не слышал, да и у Лескова старообрядчество Платова, много помогавшего Левше, нигде не упоминалось.

Но то было при либеральном Александре Павловиче, так что чем черт не шутит.

– Святые дары там освящаете? – спросил Саша.

– Вы не говорите об этом, хорошо? – попросила Мария Федоровна.

– Не скажу, – пообещал он.

Ближе к концу службы к Морозовым просочился старик в черных одеждах до пят. На голове – черное покрывало, отороченное красной тесьмой по краям, в одной руке лестовка, в другой клюка. Скрюченные пальцы обтянуты жёлтой, словно пергаментной кожей. Седая борода до середины груди, горящий взгляд.

Савва Васильевич и всё его семейство почтительно поклонились старику.

А тот подозрительно посмотрел на Сашу.

– Отрок кто тебе? – спросил он Морозова.

– Правнук мой: Саша, – объяснил Савва Васильевич, – Елисея, старшого моего, внук.

– Правнук значит? – переспросил черный старик. – У французского курафера стрижется правнук-то! И земных поклонов не кладёт. Говорил я тебе Савва: не доведут миллионы твои до добра!

– Накажу Елесе, – вздохнул Савва Васильевич, – чтоб за внуками смотрел получше.

– А что говорят, что царевич у тебя ночевал? – поинтересовался старик.

Саша напрягся.

– Правду говорят, – признался Морозов. – Ночевал, не побрезговал.

– Не им, немцам, нами брезговать! – сказал чернец.

– То государев сын, – заметил Савва Васильевич.

Старик окинул Сашу взглядом. И покосился на запечатанный алтарь.

Поморщился.

– Иконы там в алтаре гниют и ризы тлеют! Да что им немцам!

Глава 2

– Не я запечатывал, – вмешался Саша. – Но я распечатаю. А национальность не кровь, отче. Национальность – это язык, на котором человек думает. Я думаю по-русски.

Старик хмыкнул, с сомнением покачал головой и величаво удалился, стуча клюкой по каменному полу.

Сразу после литургии начиналась вечерня, во время которой ожидалось «падение ниц» и пребывание в оном состоянии в течение минут что ли сорока. Сашу честно предупредили, и он решил данным мероприятием манкировать, тем более что рисковал опоздать на дворянский обед. Ибо миновал полдень.

То есть поезд благополучно ушёл.

Обратно он вернулся в карете Морозовых, с извозчиком их же, но высадили его за углом.

В конце переулка мелькнула чья-то тень. Он и не сомневался, что его уже ждут.

Строганов встретил внизу, у парадной лестницы.

– Вы следите за мной граф? – поинтересовался Саша.

– Понимаете, в вашем возрасте легко совершить ошибку, за которую потом придётся расплачиваться всю жизнь, – заметил Строганов, – и мой долг подданного удержать вас от этого.

– Плохая эпидемиологическая обстановка? – предположил Саша.

– Эээ… – протянул граф, – да.

– Спасибо, что предупредили. Буду знать.

– Впрочем, когда мне доложили, с кем вы уехали, я полностью успокоился на этот счет.

– Гогель знает? – спросил Саша.

– Я ему не говорил.

– Как у него настроение? Рвёт и мечет?

– Ну-у… Говорит, что вы были обычным мальчиком, а на enfant miraculeux он не рассчитывал.

Как будет «вундеркинд» по-французски Саша уже выучил.

– Льстит, – прокомментировал он.

– Не совсем, – улыбнулся Строганов. – Григорий Федорович ещё добавил, что вы были просто упрямым, а стали неуправляемым.

– Я не нуждаюсь во внешнем управлении, граф, ибо сам для себя являюсь тем ещё тираном. Не развлекаться ездил. Кстати, перенесли приём?

– Да.

– Спасибо! Я в вас не ошибся.

– Я вас провожу до вашей комнаты? – спросил Строганов.

– Спасибо за поддержку, – кивнул Саша.

Гогель ждал на пороге.

– Александр Александрович, где вы были? – с порога спросил он.

– Где может быть верующий человек в Троицын день? – удивился Саша. – Службу стоял естественно.

– Зачем надо было для этого исчезать из дома?

– Боялся, что вы не одобрите мой выбор храма, Григорий Федорович.

– И где была литургия?

– На Рогожском кладбище.

Гогель на минуту потерял дар речи.

– У раскольников? – переспросил он.

– У старообрядцев, – политкорректно поправил Саша. – Надо же мне было убедиться, что они поминают и папа́, и всё августейшее семейство.

– Да? – опешил Гогель.

– Для меня это неважно, но для батюшкиных советников, надеюсь, станет аргументом для того, чтобы не преследовать людей попусту.

– При Анне Иоановне на реку Выг к старообрядцам-поморам прибыла комиссия графа Самарина проверять, молятся ли выговцы за царицу, – вспомнил Строганов, – так они срочно внесли в молитвенники нужную молитву. Общим собранием монастыря.

– Не думаю, что её выдумали для меня, – заметил Саша. – У них бы времени не хватило. Так значит воз и ныне там со времен Анны Иоановны? Сто лет с лишним?

– Тогда не все поморцы согласились с этой уступкой, – продолжил Строганов, – часть монахов покинули обитель под предводительством старца Филиппа, и его последователи и сейчас не молятся за власть, которую считают «антихристовой».

– Но запечатаны почему-то рогожские алтари, – заметил Саша.

– Филипповцы ещё вреднее, – сказал Строганов.

– Серьёзно? А я бы плюнул. Не молятся – и хрен-то с ними!

Колонный зал Благородного собрания. Бал в честь коронации Александра II.

Колонный зал Дома Союзов (ой, то есть Благородного Собрания) был совершенно таким же, как в 1986-м, когда Саше вручали аттестат об окончании 179-й школы. Высоченный полоток, белые коринфские колонны, хрустальные люстры в два яруса. Только вместо стульев перед сценой – накрытые столы. На столах серебро, тонкий фарфор и цветочные композиции. Пахнет эстрагоном, розмарином и острым сыром. Кухня, к счастью, не постная, но, увы, французская. Саша предпочитал попроще.

Вина ему не полагалось, к грибам он был равнодушен, а как можно употреблять в пищу что-то улиткообразное не понимал вовсе. Так что налегал на рататуй из баклажанов и сыр с восхитительной зелёной плесенью, которую никогда не считал лишней. Правда, его пятидесятилетний желудок, там в будущем, не вполне разделял пристрастия хозяина.

Мероприятие носило официальный характер с тостами за государя, государыню и всю царствующую фамилию. И Саша было решил, что оно не стоило ни ссоры с Гогелем, ни грядущего объяснения с отцом.

Да и народу присутствовало маловато по сравнению с толпами студентов на вокзале и многолюдным купеческим собранием.

– Насколько в Москве дворян меньше, чем купцов? – спросил Саша у Строгонова.

– Меньше, – ответил граф. – Но не в этом дело. Просто не все пришли.

– Почему?

– Не все приветствуют начинания государя, – тихо сказал Строганов.

Постепенно дворянство поддалось действию французских вин и разговорилось.

К этому моменту Саша успел понять, что знаменитый луковый суп – это не так уж плохо, особенно, если на курином бульоне и с крутонами.

Принесли клубнику со сливками, что тоже было ничего.

– Это из имения Ясенево князя Сергея Ивановича, – пояснил Строганов. – Он президент нашего Московского общества сельского хозяйства и Российского общества любителей садоводства.

Саше представили многих присутствующих, и он далеко не всех запомнил, но фамилию упомянутого князя забыть было нельзя, ибо она была: Гагарин. Но не Юрий, а Сергей. Князь выглядел лет на восемьдесят, имел седые бакенбарды, седые брови и полностью седые волосы, которые, тем не менее, до сих пор вились. Черты лица правильные, нос прямой, лицо в морщинах. Аристократическая рука с длинными пальцами держала серебряную мини-вилочку для собственного производства клубники. Судя по времени года, тепличной. Но Саша не стал придираться по поводу недостаточной сладости и ароматности.

Сидел князь на почетном месте, справа от генерал-губернатора. То есть Строганова.

– У Его Сиятельства сады с лучшими сортами плодовых деревьев, ферма для разведения тонкорунных овец, оранжереи и поля клубники, малины и смородины, – с гордостью пояснил генерал-губернатор.

– Это можно только приветствовать, – улыбнулся Саша. – А что вы думаете об эмансипации, князь?

Прежнее воплощение клубничного плантатора и знатного коммуниста Грудинина, кажется, несколько смутилось.

– Это сложный вопрос, Ваше Императорское Высочество…

– Конечно, – кивнул Саша, – но постараюсь понять.

– Неверно считать крепостное право – рабством… – начал князь.

«Ну да! – подумал Саша. – Это другое».

– Не только крестьяне работают на помещика, но и помещик поддерживает крестьян в годы неурожая, – объяснил Гагарин. – Я устроил своё хозяйство, но и крестьяне научились выращивать клубнику на своих полях, и вполне довольны. Всё возим в Москву и продаём здесь. И я, и они получаем свой доход. И всё работает. Зачем же это разрушать? Мы все будем разорены: не только я, но и освобожденные крепостные. У России свой особый путь, к чему нам рабски подражать Европе.

Саша сдержанно улыбнулся. «Ну, конечно! Наше исконное рабство во имя свободы от богомерзкой Европы».

– Не всё к нам можно пересадить и не всё на нашей почве приживется, – продолжил князь. – У нас рабочих рук не хватает. Откуда их взять? Кто будет обрабатывать мои сады? Наёмные работники? Но они слишком дороги. Да и не найдёшь!

«Понятно, – подумал Саша, – Клубничному Совхозу имени Ленина без крепостных никуда. За неимением таджиков».

Дворянство смотрело на князя сочувственно и явно подписывалось под каждым словом. Саша заподозрил, что мизансцена вообще подстроена, и старика специально подсадили к нему поближе, чтобы он резанул царскому отпрыску всю правду-матку, ибо дедушка старый, ему всё равно.

– Если говорить без обиняков, так называемая «эмансипация» – это просто конец дворянского сословия, – резюмировал князь.

– Это у князя с его образцовым хозяйством! – вмешался дворянин помоложе, но тоже в летах. – А в основном и денег негде взять на устройство имения на современную ногу. При всеобщем обеднении дворянству не выдержать нового порядка, не имея кредита. А где у нас частный кредит? Нет его! Да никакого нет. Правительство истощило банки на свои надобности. Большинство дворян будет вынуждено продать имения.

Саша припомнил, что его фамилия Оленин, и он в чине полковника. Ну, да, старый солдат храбрости необыкновенной.

– А выкупные платежи? – поинтересовался Саша.

– Их не на что не хватит, – сказал дворянин. – Даже с долгами расплатиться. А если и расплатимся, останемся ни с чем.

– Поэтому кое-кто уже заложил свои имения, – продолжил князь, – а деньги перевёл в европейские банки.

– Не очень патриотично, – поморщился Саша.

– А куда деться! – развел руками Гагарин. – Мы не своей волей оказались в этом положении.

– Были полными хозяевами в своих имениях, – продолжил Оленин. – А теперь что? Чувствовать себя связанными по рукам и ногам? Оглядываться на закон, не нами писанный?

– Не вижу ничего плохого в законе, – заметил Саша.

– Это смотря какой закон, – вздохнул князь. – Разве не мы должны решать судьбу нашей собственности? Государь у нас, вроде, и спросил, но делает всё по-своему. До закона ещё дорасти надо. Крестьяне почти в первобытном состоянии, Ваше Императорское Высочество, они темны не образованны, не готовы ни к свободе, ни к владению собственностью. Если сейчас и есть какой-то порядок в народе, с эмансипацией он совершенно разрушится.

– Что же добрые помещики, отцы родные, за триста лет не позаботились об образовании и просвещении подопечных? – спросил Саша.

– Заботились, – возразил князь. – И школы учреждали, и больницы.

– Значит, есть крестьяне, которые готовы? И их можно отпускать на свободу?

– Мало таких.

– Значит у тех помещиков, которые не учреждали школы, и подавно надо крещеную собственность отобрать, ибо не образовывают и не просвещают.

– Вы кажетесь себе логичным, Ваше Высочество, – проговорил князь, – но просто не понимаете всей опасности.

– Прежде надо уничтожить в народе пьянство, – добавил Оленин. – И образовать священников, чтобы могли вести за собой народ по пути просвещения и нравственности, как лютеранское духовенство.

– Интересная мысль, – улыбнулся Саша. – Можно вообще в протестантизм перейти.

– Я этого не говорил, – насупился Оленин. – Но им только посулили волю, и они уже принялись убивать помещиков! Знаете, сколько таких случаев?

– Убивают тех, кто поддерживал в голодное время и строил школы в имениях?

– По-всякому, – сказал Оленин. – Только вашей юностью можно объяснить веру в благодарность нашего тёмного народа.

– Вместе с дарованием крестьянам вольности государь подпишет многим тысячам помещиков смертный приговор, – резюмировал князь. – Миллион войска не удержит крестьян от неистовства.

– Может быть, сначала освободить дворян и дать им политические права? – поинтересовался Оленин и побледнел, испугавшись собственной смелости.

– Я не против, – сказал Саша. – Думаю, вы знаете.

– Читали, – признался Гагарин. – Но вы вообще уничтожаете сословия в вашей конституции! Тогда дворянство, потеряв всякое значение и власть, сравняется с другими классами народа, раствориться в его огромной массе и исчезнет без следа.

– Я уничтожаю не сословия, а перегородки между ними, – возразил Саша. – Некий билль о правах вы бы сочли достаточной компенсацией за потерю крепостных?

– Некоторой компенсацией, – уточнил князь. – Мы бы не хотели, чтобы за нас решали вопросы, которые нас напрямую касаются.

– Парламент? – спросил Саша.

Собеседники в унисон вздохнули и красноречиво промолчали.

Саша слушал вот это всё, подперев рукой подбородок. Как же всё до боли знакомо! Народ в России всегда к свободе не готов. И полтора века спустя будет не готов, по мнению власть имущих. Несмотря на всеобщее среднее образование. И некоторое уменьшение пьянства по причине широкой автомобилизации. И замену попов на комиссаров. И обратно: комиссаров на попов.

А вот к свободе всё равно нет. Ибо темен и не понимает, в чем его польза. А поэтому надо работать садовником в политической оранжерее и пропалывать всякие там сорняки не к месту растущие из глубин народа и обрезать неподходящие ветви, и вообще решать за него болезного, кому им править.

Саша перевел взгляд на соседа Строганова слева. Это был интересный персонаж, которого Саше тоже успели представить. Звали соседа Пётр Петрович Воейков, он имел немалый чин действительного статского советника и выборную должность московского предводителя дворянства. Саша запомнил, что Воейков когда-то служил полковником лейб-гвардии гусарского полка и, как и князь Гагарин, не был чужд общественной работы: был вице-президентом Общества охотников конского бега и московского ипподрома.

Пётр Петрович Воейков

И ещё Воейков поддерживал папа́. Именно Пётр Петрович настоял на принятии в январе 1858-го дворянского адреса в поддержку намерений императора освободить крестьян.

И был избран предводителем отчаянно консервативного московского дворянства… Верно, какой-то политический садовник руку приложил.

Внешне Воейков был похож на князя Гагарина четверть века назад: те же правильные черты лица и волнистые волосы, только почти не тронутые сединой.

– А вы что думаете, Пётр Петрович? – спросил Саша.

– Московское дворянство, постоянно движимое чувствами беспредельной любви к Престолу и отечеству… – начал предводитель дворянства.

– А если по делу? – спросил Саша. – Мне бы не хотелось опоздать на поезд в третий раз.

– Мы были готовы содействовать благим намерениям Августейшего Монарха по предмету устройства быта помещичьих крестьян, – продолжил Воейков. – И попросили всемилостивейшего соизволения для открытия комитета для составления правил общеполезных и удобных для местностей московской губернии.

– Отлично! – сказал Саша. – И папа́ всемилостивейше соизволил.

– Не совсем, – вздохнул Воейков. – Государь нам практически отказал, и в его рескрипте было сказано, чтобы наш проект был основан на тех же началах, кои указаны дворянству других губерний.

– Понятно, – усмехнулся Саша. – То есть никакой самодеятельности. А в чем специфика московской губернии?

– Не только московской, – вмешался Строганов, – всех северных губерний. Для нас ценна не столько земля, сколько люди. Наши крепостные мало занимаются сельским хозяйством, а платят оброк с отхожих промыслов, например, с ремесла, или с торговли.

– За что же они платят, если не за землю? – поинтересовался Саша.

Все резко замолчали и переглянулись.

– За себя, – наконец, признался Воейков.

– То есть это не арендная плата за землю, а дань раба господину, – сказал Саша. – И в чем же особость нашего пути и радикальное отличие крепостного от невольника?

– Если освободить крестьян без выкупа за землю, помещики будут разорены, – вмешался клубничный князь Гагарин.

– И именно поэтому крестьянам не дадут отказаться от надела, – резюмировал Саша. – А все эти разговоры о спасении от пролетаризации – наведение тени на плетень.

– Пролетаризация тоже опасна, – заметил Строганов.

– Почему? – спросил Саша. – Появится много свободных рабочих рук, и наемный труд подешевеет. Правда, за него все равно придётся платить.

– Потому что именно пролетарии были двигателем, горючим и порохом всех европейских революций нашего столетия, – терпеливо объяснил Строганов.

– Да вы стихийный марксист, граф, – сказал Саша. – Хотя поспорить трудно. Наделение собственностью – лекарство, конечно. Но не навязанной и бесполезной, за которую ещё надо платить.

Саша поднялся на ноги с бокалом яблочного кваса в руке. Впервые в этом времени ему предстояло выступать перед далеко не доброжелательной аудиторией.

«Что ж! – подумал он. – Не всё коту лавры да фанфары».

Глава 3

– Дамы и господа, – сказал он. – Вы может быть подумали, что меня подменили, а я тут битый час сижу и молчу. Но иногда полезно и помолчать, чтобы услышать. Я вас услышал.

Спасибо за откровенность, спасибо, что высказались, а не отсиделись в своих имениях. Да, у меня бессословная конституция, но это не означает конец дворянства. Элиту невозможно уничтожить, как и общественное неравенство. Но это не должно быть неравенство в правах. Неравенство в талантах, образовании и собственности никуда не исчезнет. И дворянство ещё долго будет ведущим сословием: самым образованным, самым воспитанным и состоятельным. Просто оно не должно замыкаться в себе. И не должно плестись в хвосте у времени, тем более идти против него.

Скоро рабства не останется нигде, разве что среди диких племён Африки и Нового Света. И мешать этому всё равно что пытаться бороться с ураганом в океане. Время беспощадно и сметет любого, вставшего у него на пути.

Здесь прозвучало, что в случае освобождения миллион войска не удержит крестьян от неистовства. Это почти правда. За одной деталью. Миллион войска не удержит крестьян от неистовства, если не дать им свободу. И вот тогда они сметут всё. И вот тогда дворянству придёт конец. Я бы не хотел этого для дворянства. Оно ещё пригодится России: служить отечеству, просвещать, быть примером. Поднимать нашу науку и искусство до недостижимых прежде высот. И принимать в свои ряды лучших представителей иных сословий.

Спасибо за мужественное и бесстрашное изложение вашей позиции. Я всё запомнил, кроме ваших имен.

– Неплохо, – тихо сказал Строганов.

Аплодисментов Саша не сорвал, но хоть не освистали.

Последняя фраза про имена, четно говоря, была неправдой. Всё он запомнил. Только не собирался выдавать папа́.

До поезда оставалось чуть больше часа, и обед пришлось закончить на Сашиной речи.

Ему еще успели представить в кулуарах некоего Унковского – либерала и предводителя тверского дворянства.

Алексей Михайлович Унковский оказался человеком лет тридцати, гладко выбритым, гладко причесанным, но уже лысеющим. Саше он напомнил профессора Грота.

Одет был в сюртук, жилет и сорочку с неизменным модным хорватом. Без всяких лент и орденов.

Алексей Михайлович Унковский

Представлял Строганов. Что говорило о том, что познакомиться стоит.

Гогель пыхтел и смотрел исподлобья.

– Только недолго, Александр Александрович, – тихо сказал он. – У нас поезд.

– Державным словом вашего батюшки об освобождении крестьян Россия пробуждена к новой жизни, – начал Унковский.

– Ок, – сказал Саша. – Статью Александра Ивановича с признанием «Ты победил, Галелиянин» и прочими славословиями я читал. Будем считать, что вы её уже пересказали. К делу!

Унковский осёкся.

– Извините, – сказал Саша. – Продолжайте, я слушаю. Но без лишней отнимающей время куртуазности.

– Но это действительно поворот в истории нашего отечества, – продолжил предводитель тверского дворянства. – Но поворот опасный. Перед нами два пути: один мирный и правоверный, другой – путь насилия, борьбы и печальных последствий.

– Это верно, – кивнул Саша. – Где-то я читал, у Торквиля, кажется, что в наибольшей опасности дурные правительства оказываются тогда, когда пытаются стать лучше.

– У Торквиля, да, – кивнул Унковский.

И посмотрел на Сашу с неподдельным удивлением.

– «Когда плохие правительства пытаются исправиться», – уточнил он, – но я не говорил, что правительство плохое.

– Отступление от темы, – сказал Саша. – Вы окончили Московский университет?

– Юридический факультет.

– О! – оценил Саша. – Продолжайте!

– Всё, что я сейчас скажу, исходит из любви к государю, августейшей фамилии, престолу и отечеству.

– Нисколько не сомневаюсь, – кивнул Саша. – Я тоже умею так формулировать.

– Дело в том, что увеличением надела для крестьян и понижением повинностей в помещики будут разорены, а быт крестьян вообще не будет улучшен по той причине, что крестьянское самоуправление будет подавлено и уничтожено чиновниками. Крестьяне только тогда почувствуют быт свой улучшенным, когда они избавятся от всех обязательств пред владельцами и когда сделаются собственниками; ибо свобода личная невозможна без свободы имущественной.

– Так! – сказал Саша. – Первую часть я уже сегодня слышал, и она не кажется мне особенно либеральной, а со второй частью согласен. Мне тоже не нравится это отрубание хвоста по частям. Не должно быть никакого временно обязанного состояния.

– В обязательных отношениях между лично свободными крестьянами и помещиками, лишенными участия в управлении народом, лежат зародыши опасной борьбы сословий, – продолжил Унковский.

– Да, – кивнул Саша, – я тоже жду крестьянских бунтов. Но не папа́ создаёт подобные ситуации, а ваши коллеги, которые не хотят до последнего отпускать своих рабов, ибо кто же тогда будет клубнику пропалывать.

Унковский вздохнул.

– Нужно даровать крестьянам полную свободу, с наделением их землею в собственность, посредством немедленного выкупа, по цене и на условиях не разорительных для помещиков.

– Звучит отлично, – сказал Саша. – А у крестьян есть деньги на немедленный выкуп, если их нет даже у помещиков?

– Выкупные платежи должно взять на себя государство.

«Ну, конечно! – подумал Саша. – Все мы рады запустить лапу в казну».

Но вслух выразился политкорректнее:

– Государственный бюджет – тоже не бездонная бочка, особенно после Крымской войны.

– Можно разложить это бремя на все сословия. Например, в виде особого налога.

– Можно, но не все будут довольны.

– Александр Александрович! – вмешался Гогель, – Нам пора идти, иначе мы опоздаем.

– Хорошо, – кивнул Саша. – Пойдёмте, Алексей Михайлович! Если вы, конечно, не против проехаться до Николаевского вокзала в компании графа Строганова, генерала Гогеля и меня.

– Ну, что вы! Сочту за честь.

И разговор продолжился в карете.

– Все не могут быть довольны, – сказал Унковский. – но эмансипация – только начало. Быт сословий не может быть улучшен без преобразования существующего порядка администрации, полиции и суда… – заметил Алексей Михайлович.

– А без эффемизмов? – попросил Саша.

– Нужно учредить независимую судебную власть, то есть суд присяжных, и судебные учреждения, независимые от административной власти, со введением гласного и словесного судопроизводства.

– Судебная реформа будет. Подождите.

– Вы уверены, Ваше Высочество?

– Абсолютно. Лет через 5-7.

– Долго ждать.

– Не всё сразу, Алексей Михайлович. Это слишком серьезно, чтобы учредить одним указом.

– Да, Ваше Высочество – это работа не для одного человека. Поэтому нужно образовать хозяйственно-распорядительное управление, общее для всех сословий, основанное на выборном начале.

– Алексей Михайлович, называйте вещи своими имени. Я вас точно никуда не сошлю. А вот папа́ не готов к парламенту. Мне ли не знать! Буду писать вам письма, если окажетесь на гауптвахте. Если, конечно, не в соседней камере. Ну, тогда будем перестукиваться.

Унковский усмехнулся.

– Мы ничего противозаконного не делаем.

– В нашей стране это не всегда спасает, – возразил Саша.

– К сожалению, да, – согласился Унковский. – И последнее. Надо дать возможность обществу путем печатной гласности доводить до сведения верховной власти недостатки и злоупотребления местного управления.

– Почему же только местного? – поинтересовался Саша. – Свобода слова – так свобода слова! Я-то подписываюсь под этим, Алексей Михайлович. Только папа́, к сожалению, не подпишется.

Они уже подъезжали к вокзалу.

– Я хотел бы пересказать вашу программу государю в качестве мнения части дворянства, – сказал Саша. – Я могу на вас ссылаться?

– Да, конечно.

– Тогда до встречи в Алексеевском равелине.

– Не думаю, что настолько…

– Будет надеяться, – сказал Саша.

Тем временем карета остановилась. Они спустились на мостовую.

И Саша пожал руку Алексею Михайловичу.

– Спасибо, что выслушали, – сказал Унковский.

– Вас было гораздо приятнее слушать, чем князя Гагарина, несмотря на успехи его клубничного бизнеса.

Саша подумал о том, что оба встреченные сегодня предводителя дворянства совсем не похожи на Воробьянинова Ипполита Матвеевича. То ли народ измельчает в ближайшие полвека, то ли образ у Ильфа и Петрова получился совершенно карикатурным. Кису Воробьянинова можно было представить цитирующим малоизвестных поэтов эпохи декаданса, но не Торквиля. Да и подписаться под либеральной программой Унковского он бы вряд ли решился. А Унковского невозможно было представить просящим милостыню на трех языках. Он бы лучше в Белую армию пошёл.

– Спасибо за поддержку, – сказал Саша. – Нам памятники-то не поставят, Алексей Михайлович. А если и поставят, то снесут. На русской земле памятники либералам долго не стоят. У нас предпочитают либо бунтовщиков, либо холопов, либо тиранов.

– Почему вы так думаете?

– Потому что русский человек всегда ищет в свободе что-то ещё, кроме неё самой: то разгула, то власти, то земли, то денег, то покоя. А свобода – это только свобода. И больше ничего.

В советской школе Сашу научили, что крестьянская реформа была проведена в интересах помещиков. А она вообще не в их интересах. Даже либеральные Унковские недовольны величиной крестьянских наделов: больно велики.

И Саша вспомнил карикатуру в учебнике истории, где крестьянин стоит на своем наделе одной ногой, потому что вторую поставить некуда.

Как же трудно царю проскочить в игольное ушко между крестьянским бунтом и дворянским заговором!

Возле поезда собралась толпа: его знакомые студенты, полузнакомые студенты и совсем незнакомые, ректор Альфонский, Морозовы, Гучков, Солдатенков, Крестовников, Мамонтов. В утечке информации Саша был склонен винить купечество.

Младшая тигрица Мария Федоровна держала высокую серебряную клетку, в которой вместо канарейки свернулся клубочком маленький рыжий котенок, судя по степени пушистости, родственник того роскошного котяры, который спал у Саши в ногах, когда он гостил у семейства Саввы Васильевича.

– Это вам, Ваше Императорское Высочество! – с поклоном сказала тигрица.

Котёнок вскочил на лапы, выгнул спину и зашипел. А Саша вспомнил соответствующую сцену из мультфильма про Малыша и Карлсона, где Фрекен Бок приносит кошку Матильду в похожей клетке.

На этом подарки не закончились.

Ректор Альфонский преподнёс трехтомник Джона Локка на английском языке и графический портрет философа, а Гучков – лучшую шаль со своей фабрики для государыни и целый набор свертков с тканями для августейшей фамилии.

Мама́, вроде, шалей не носила, но маркетинговый приём Саша оценил. Сам бы так сделал.

Он оставил себе кота и первый том Локка на почитать в дороге, а остальное поручил камердинеру Кошеву.

– Вещи с нами? – на всякий случай спросил Гогель.

– Так точно, Ваше Превосходительство! – отчитался камердинер. – Все на месте.

Они сели на бархатные сиденья купе, дебаркадер, платформа и толпа провожающих поплыли назад, а в приоткрытое окно подул теплый вечерний ветер.

Вдоль дороги шумели леса с последними отцветающими рябинами и зацветающими липами, и воздух был наполнен их сладковатым ароматом, смешанным с запахом хвои и одуванчиков.

Саша откинулся на сиденье и открыл Локка. «Two Treatises of Government», – гласило название. То есть «Два трактата о правлении». Тот самый труд, за который Джон Локк считается отцом политического либерализма. Альфонский знал, чем угодить гостю.

Тут кот поднял голову, навострил уши, сказал: «Мяу!» и поскреб когтями пол в клетке.

– Как назовете, Александр Александрович? – поинтересовался Гогель.

– Генрих Киссинджер, – сказал Саша.

– «Генрих Киссинджер»? – переспросил Гогель. – Почему?

– Очевидно же, что Киссинджер, – пожал плечами Саша. – А «Генрих» – имя такое мягкое и пушистое.

– Ну-у, – протянул гувернёр.

Но возражать не стал.

Кот сказал: «Мяу» ещё раз.

И принялся непрерывно и занудно мяукать и скрести клетку.

– Погулять хочет, – предположил Саша.

Отложил отца английского либерализма и с опаской посмотрел на приоткрытое окно.

Но клетку отворил.

Генрих Киссинджер сиганул наружу и тут же оказался на спинке дивана над головой у Гогеля в опасной близости от окна. Саша бросился к ремню для поднятия рамы и успел захлопнуть проём прямо перед носом у рыжего бандита. Последний был спасен, однако о лесных ароматах пришлось забыть. В купе резко стало душно.

Пушистое существо с мягким именем, однако не успокоилось, а принялось нарезывать круги по купе, периодически путая спинки диванов с широкой генеральской грудью гувернера и Сашиной гусарской курточкой.

Потом оно оказалось у Гогеля почти на голове и принялось играть с его волосами. В следующую минуту Саше пришлось властно пресечь попытку подрать бархат сиденья, поймав разбойника.

«Валерьянкой его, что ли, напоили на дорогу», – подумал Саша.

– О Господи! – отреагировал Гогель. – Александр Александрович! Лучше бы собаку завели!

– Ничего, – улыбнулся Саша. – Ему просто страшно. Стук колёс, качка, поезд. Он же раньше не ездил из Москвы в Петербург.

И погладил бандита.

Тот вырвался и забился под сиденье.

– Ничего, привыкнет, – сказал Саша.

Дал ему поскучать в одиночестве, до остановки, а потом извлёк на свет божий и устроил у себя на коленях. Кот всем видом своим показывал, что делает самозваному хозяину одолжение, только что не вырывался.

Ужинали в Твери.

Саша с трудом запихнул в клетку упирающееся животное, и они вышли на платформу.

Именно недалеко от Твери, там в будущем, ему стало плохо в Сапсане, и он очнулся в Фермерском дворце.

Он живо вспомнил, как тогда поезд замедлял ход, как стало душно и на лбу выступил холодный пот. Как холодели руки и ничего не помогало, а лёгкие работали, словно вхолостую, и обивка кресла ползла вверх. Его передёрнуло от этих воспоминаний.

Ладно, не время! Что бы там не случилось, его жизнь теперь здесь.

Солнце уже село, желтая полоса заката была расчерчена силуэтами деревьев и плавно переходила в бирюзовую, а над ней стояли алые и фиолетовые длинные облака. Снова пахло хвоей, скошенной травой и вечерним туманом.

В ресторане они уселись за стол, и Саша поставил клетку поближе к себе, на пол.

– Можно что-нибудь для моего котёнка? – спросил Саша буфетчика. – Мясо, сметаны, молока?

И покосился на приоткрытую дверь.

– И дверь закрыть…

– Будет сделано, Ваше Императорское Высочество! – вытянулся во фрунт буфетчик.

Минут через пять перед клеткой появилось блюдце с молоком и второе – со сметаной.

– Дверь закрыли? – на всякий случай спросил Саша.

– Так точно! – сказал буфетчик.

Саша наклонился к клетке и с опаской открыл её.

На этот раз бешеный кот не проявил к окружающей обстановке никакого интереса.

Зато вылакал всё молоко и подчистую уничтожил сметану.

«Желудок котёнка меньше наперстка», – вспомнил Саша.

Тем временем подали кулебяку, нашпигованную чем-то сырным, мясным и рыбным.

– Мяу! – сказал Киссинджер.

И умоляюще посмотрел на хозяина.

– Генрих, а ты точно от обжорства не умрёшь? – предостерёг Саша.

– Мя! – решительно возразил кот.

Саша аккуратно поднял животное и усадил к себе на колени. Выгреб из кулебяки часть провернутого мяса и выложил себе на ладонь. Поднёс к жадному кошачьему носу.

Шершавый горячий язык прошёлся по Сашиной ладони, и внутренности кулебяки исчезли за пару секунд.

– Мяу! – сказал Киссинджер.

– Ещё? – поразился Саша. – Точно?

– Мя! – подтвердило животное.

И Саша повторил операцию потрошения кулебяки.

Вторая горсть исчезла не с меньшей скоростью, чем первая.

– Хоть бы спасибо сказал, – заметил Саша.

Кот потоптался на Сашиных коленях, пару раз повернулся вокруг своей оси, улёгся и заурчал.

– Ну, наконец-то, – вздохнул Саша.

И понадеялся добраться до Локка, ибо в купе есть свеча.

– Вам-то досталось, Александр Александрович? – спросил Гогель.

– Хлеб, – сказал Саша. – Зато почти весь.

– Может, ещё заказать?

– Да ладно! Хлеб был с мясом. И Генрих равнодушен к сыру.

– Ну, как знаете.

Раздался гудок. Киссинджер вздрогнул, вскочил на лапы и сиганул с Сашиных колен в неизвестном направлении, только звякнуло под столом блюдце, и чудом сохранившаяся капля молока пролилась на пол.

Сашин взгляд упал на дверь. Она была слегка приоткрыта.

Буфетчик бегло извинялся и крутил головой.

Саша вскочил из-за стола и бросился за пушистой тварью.

Глава 4

Тщетно, конечно. В общем зале ресторана заканчивали обед путешественники, а кота и след простыл.

Саша выскочил на улицу. Стало холоднее, над лесом зажглись первые звезды, под вокзальным навесом загорелись газовые фонари. Потянуло паровозным дымом.

Обошёл всё здание, заглянул под все скамейки, под каждое дерево и каждый куст. Под каждый стол в ресторане. И везде звал сокращенным именем: «Кис, кис, кис!»

Публика прониклась сочувствием к горю юного великого князя и присоединилась к поискам.

– Маленький такой, круглый, как шарик, рыжий, очень пушистый, – объяснял Саша волонтерам. – С зелёными глазами.

Рядом возник Гогель.

– Александр Александрович, а вы точно уверены, что хотите найти этого пирата? – спросил гувернер.

– Пропадёт один, – сказал Саша. – Собаки, холод, дождь, лошади, повозки, крыши, дикие коты. А он ручной, мягкий, теплый, домашний.

И опустился на лавочку.

Подошёл обер-кондуктор.

– Ещё минут пятнадцать можем постоять, – доложил он.

– Поезд из-за Киссинджера остановили? – спросил Саша.

– Ну да, – улыбнулся кондуктор.

Кажется, все уже выучили сложное котовое имя.

И Саша вспомнил байку про куклу дочки любовницы Франсуа Миттерана, за которой посылали президентский самолет в Африку. И отношение к этому свободных независимых СМИ славного города Парижа.

Но бросить Киссинджера было совершенно невозможно.

Где может быть этот прожорливый бандит?

– А на кухне смотрели? – спросил Саша пространство.

– За буфетчиком пошлите! – приказал Гогель.

Явился буфетчик, и вся делегация отправилась на кухню.

Киссинджер был пойман с поличным, ибо как раз стаскивал со стола рыбину примерно вдвое больше себя. Добычу пират не бросил, а утащил в угол под разделочный стол, где уже лежала еще одна, не имея ни малейшего шанса уместиться в наперсткообразном желудке.

– Генрих! Солнце моё! – обрадовался Саша. – Нашёлся, гад!

И подхватил на руки животное, которое попыталось утащить рыбину за собой, но не удержало, и она шмякнулась на пол.

– Я тебе в Питере лучше куплю, – успокоил Саша.

Гогель тем временем смиренно открыл кошелёк и расплачивался с буфетчиком за испорченные полуфабрикаты.

В купе Саша наглухо закрыл окно и позволил Киссинджеру свернуться рядом на диване. Рыжий бандит, кажется, наконец решил подрыхнуть. И Саша даже успел прочитать несколько страниц из Локка, пока Гогель не уговорил его ложиться спать.

Утром Сашу разбудил не самый приятный запах. Собственно, Киссинджер сделал лужу и справил нужду более серьезную ровно в центре купе, прямо на ковре.

Гогель тоже проснулся, сел на диване, поморщился и посмотрел с отвращением.

– Хорошо, что на полу, – сказал Саша.

Гувернера это не утешило, а Киссинджера не реабилитировало. С полки для вещей над головой гувернера соблазнительно свисал рыжий разбойничий хвост. Гогель заметил это безобразие, и Саша понял, что дернет, не пощадит.

Встал, снял беглого кота с полки и прижал к груди. Киссинджер заурчал.

– Мне кажется, там капуста была, в кулебяке, – вспомнил Саша. – И человеческий желудок не всякий выдержит.

Пока они с Гогелем завтракали на очередной станции, лакей Митька чистил ковер в купе.

Выпустить из рук Киссинжера Саша не решился, а потому блюдце с молоком для животного стояло на столе, Саша держал кота, который лакал молоко, а камердинер Кошев – клетку наготове.

Гогель только вздыхал.

Когда поезд тормозил под дебаркадером Николаевского вокзала в Питере, Саша заметил на платформе Никсу с Зиновьевым и Володьку.

Вышел из вагона, всучил Гогелю клетку с Киссинджером и поочередно обнял братьев.

Киссинджер тут же покорил обоих.

– Какой круглый! – удивился Никса. – Как зовут?

Саша представил.

Киссинджер лениво ударил по полу клетки растолстевшим за сутки хвостом.

– Ну, ты и придумаешь! – усмехнулся брат.

– Какой пушистый! – восхитился Володя. – А погладить можно?

– Дома, – отрезал Саша. – А то улизнет.

– А кажется сонным, – усомнился Николай.

– Шифруется, – объяснил Саша.

И поведал историю ловли разбойника в Твери.

– А он Коха не сожрёт? – забеспокоился Володька.

– Надо смотреть, – сказал Саша. – И кормить. Чтобы был сытый. Ну, как вы тут без меня?

– Ты знаешь, папа́ передали, что ты в Москве учредил студенческий парламент, торговался с московскими купцами насмерть, как варшавский жид, и перекрестился в раскол.

– Ой! – сказал Саша. – Эээ… Никса, позаботишься о Киссинджере, если что?

– Конечно, – кивнул брат. – Кох давно на мне. Как там твой Склифосовский?

– Гений! Он выделил бактерию.

– Значит, есть надежда?

– Конечно, и её прибавилось. Хотя это только первый этап. Потом надо взять материал от умершей свинки и попытаться из него вырастить колонию бактерий, а потом ввести здоровому животному. И тогда наверняка. Но Демидовскую премию я буду выпрашивать для Склифосовского уже сейчас. И тайного советника – тоже.

– А лекарство?

– После того, что я сказал. Методом научного тыка. Хотя некоторые предположения у меня есть. С тобой пока всё нормально?

– Пока да. Летом всегда лучше.

Гогель с Зиновьевым немного отстали, и ветер донес шепот «Александр Александрович». Очевидно, обсуждали его.

– Отец недоволен Гогелем? – спросил Саша Николая.

– Это мягко сказано, – тихо сказал брат.

На привокзальной площади уже ждало ландо. Царские дети занимали не так много места, так что загрузились туда впятером.

Экипаж тронулся и полетел в Царское село.

Гогель был мрачен.

***

В том же день государь говорил с Гогелем в своем кабинете в Зубовском флигеле.

Зеленые шелковые обои, зеленый ковёр на полу. Массивный письменный стол с кожаными креслами. Над ним – портрет государыни и государевых детей.

Напротив окна – камин с зеркалом. На каминном экране – изображение собаки императора, белой с черными пятнами.

Государь Александр Николаевич за письменным столом. Протягивает руку ладонью вверх, указывая на стул.

– Садись, Григорий Федорович!

Таким тоном, что лучше бы стоять оставил.

Гогель нехотя сел.

– Благодарю, государь.

– Не справляешься ты, говорят, с Сашкой…

– Верно говорят, – вздохнул гувернер, – не справляюсь, Ваше Императорское Величество. Да и кто бы справился? Он был обычным ребенком до тринадцати с половиной лет. А потом случилось то, чего никто понять не может. Словно его телом овладел кто-то другой. Вы уж простите старого дурака, если говорю глупости. Я думаю, а справился бы я с воспитанием маленького Петра Первого в те годы, когда он только создавал свои потешные полки. И отвечаю честно, положа руку на сердце: нет, не справился бы. Куда мне!

– Только давай без этой мистики, – поморщился царь. – Мне уже все уши прожужжали про воплощения то ли Петра Алексеевича, то ли папа́. А я смотрю на него и в каждом движении узнаю прежнего Сашу. В каждой черточке он. Честный, прямой и упрямый, как стадо баранов.

– Это верно, – тихо сказал Гогель. – Это осталось. Но он стал совсем по-другому мыслить. Очень по-взрослому и при этом по-юношески радикально.

– Да, я знаю, что мой сын гений, – заметил император, – но это мой сын.

– Тут без мистики никак, государь, – продолжил Гогель. – Мистика идет с вашим сыном рука об руку и сопровождает на каждом шагу. Мне рассказывали, что, когда он встречался со студентами Московского университета, он к одному из них обратился по имени-отчеству, хотя его не представляли, а у другого угадал факультет, услышав фамилию. Какой-то Столетов. Мне фамилия ни о чем не говорит, он из купцов третьей гильдии. А Александру Александровичу сказала. Видно, какой-нибудь будущий Сперанский. Он его тут же рядом посадил и ввел в свой студенческий совет. Он туда ввел всех, чьи имена ему были знакомы. Если он действительно провидит будущее, это логично, он просто отобрал выдающихся в будущем людей. И никакой это не студенческий парламент, как болтают. Он их туда назначил.

– И объявил выборы, – заметил император.

– Думаю, просто не всех нашёл. Наверное, считает, что их выберут, и он тогда услышит имена.

– Можно было просто списки посмотреть.

Гогель пожал плечами.

– Не знаю, государь. Может, я ошибаюсь, и у него какая-то другая цель. Мне ещё рассказывали, что он просил императрицу, вашу матушку, купить для него во Франции картины какого-то никому не известного Моне. И Моне нашелся, правда, не в Париже, и ему едва восемнадцать лет. Но он действительно художник!

– Мне рассказывала Мама́, – кивнул царь. – Да, очень странно. Но Григорий Федорович, ты говоришь с чужих слов. А сам-то видел что-то необычное?

– Да. При мне Александр Александрович описал графу Строганову картину Ботичелли, и граф узнал её по описанию. Его Императорское Высочество не мог видеть эту картину, она во Флоренции, а художественных альбомов он при мне никогда в руках не держал. А в последний день он цитировал Торквиля предводителю тверского дворянства Унковскому, с которым его познакомили. Государь! В руках прежнего Александра Александровича Торквиля невозможно было представить. Если бы при мне читал Торквиля нынешний Александр Александрович, я бы не удивился. Но я не видел у него Торквиля! Да и его французский до сих пор для Торквиля слабоват. Но Унковский узнал цитату!

– Да, помню Унковского, – поморщился царь. – Либеральный предводитель либерального тверского дворянства. Засветился уже пару лет назад.

Александр Николаевич помнил его записку об освобождении крестьян, поданную зимой 1857-го. Автор высказывался за наделение крестьян землей с уплатой выкупа помещикам за счет государства. Причём крестьянине получали полное право свободного переселения.

И такова была эта записка, что её тут же опубликовал «Колокол».

– Саша знал его имя? – спросил царь.

– По-моему, нет, – задумчиво проговорил Гогель.

– Значит, не станет Сперанским, – усмехнулся император.

– Я тоже иногда узнаю его прежнего, – сказал Гогель. – Он всегда был очень добрым мальчиком. На станции в Твери у него потерялся котёнок, которого ему подарили московские купцы, так он готов был костьми лечь, чтобы его найти. Весь поезд поставил на дыбы. Он умеет повести за собой. Все пассажиры от мало до велика, от первого класса до третьего ходили по всему вокзалу и искали его кота. Он дал ему очень странное имя: Генрих Киссинджер.

– Киссинджер? – усмехнулся царь. – Остроумно.

– Думаю, не с проста. Очень похоже на имя и фамилию. Это в честь кого-то, о ком мы ничего не знаем.

Царь пожал плечами.

– А может просто пошутил.

– Не справляюсь, государь! – вздохнул Гогель. – Александр Александрович всегда найдёт способ всё сделать по-своему, несмотря ни на что. Но может это и правильно, если он видит грядущее. И не стоит ему мешать. Ваш сын способен объяснить каждый свой поступок. Он подстроил наше опоздание на поезд в субботу. Я не верю, что это было случайно. Но он объяснил, что не хотел обидеть дворянство.

– Московское дворянство трудно обидеть больше, чем оно уже обижено, – поморщился царь. – Никто так не противится эмансипации крестьян, как дворянство Московской губернии.

– Может быть, он знал об этом…

– Это не тайна.

– Он очень странно потерял память, – заметил Гогель. – Год назад он не узнавал родственников, не помнил расположение дворцов в Петергофе и комнат во дворцах, забыл немецкий, полу-забыл французский и при этом прекрасно помнил английский. Только Шау заметил одну странность: произношение. Не такое, которому он учил. Более простонародное.

– В Сашку вселился лондонский рабочий? – усмехнулся царь.

– Я этого не говорил, – возразил Гогель. – И это не соответствует всему остальному. Я помню первые дни после его болезни, когда Балинский выписал ему лауданум. Александр Александрович хотел понять, что это, и попросил меня отвести его в библиотеку, где есть энциклопедия. Дворец Коттедж он не узнал и не вспомнил, кому он принадлежит. Но был восхищён. Сказал, что это «дворец королевы эльфов». И что, исходя из архитектуры, трудно предположить других хозяев, кроме короля Оберона и королевы Титании. Может о них знать английский рабочий?

– Разве что смотрел пьесы Шекспира, – усмехнулся царь.

– Это не всё, государь, – продолжил Гогель. – Он потом упомянул Виолле-ле-Дюка, который реставрировал Парижский храм Богородицы. К стыду своему, я не сразу вспомнил, кто это. Всё-таки я солдат, а не историк искусства. А недавно в Москве в доме губернатора Строганова на столе в его библиотеке я увидел книгу на французском языке: «Толковый словарь французской архитектуры XI—XVI века». Автор: Виолле-ле-Дюк. Я даже не сразу вспомнил, откуда мне знакомо это имя.

– И что ты об этом думаешь? – спросил царь.

– Я не знаю. Даже, если он вернувшийся на землю Петр Первый, тогда почему он не помнит немецкого, которым прекрасно владел Великий Государь. Разве что, утратив часть памяти, Александр Александрович обрёл дар ясновидения.

– Он тебе что-то предсказывал?

– Нет. Зиновьеву говорил об освобождении Болгарии. Мне только рисовал схему шариковой ручки. Её недавно сделали на заводе Путилова, но большую. Он хотел маленькую, чтобы писать в тетради. Это изобретательство тоже тогда началось, после болезни.

– Я заметил, – задумчиво проговорил царь.

– Может быть, Александру Александровичу нужен такой воспитатель, как граф Строганов? – предположил Гогель. – Он при мне несколько раз смог показать Его Высочеству свой ум и эрудицию, так что Александр Александрович вынужден был признать поражение. Мне кажется, это крайне удивило вашего сына. Речь шла о западноевропейском искусстве возрождения, но Александр Александрович привык быть лучшим во всем.

– Относительно графа Строганова у меня другие планы, – заметил царь, – так что до совершеннолетия моего старшего сына, воспитателем Саши остаёшься ты. Надеюсь, до 8 сентября он не успеет устроить революцию.

– Он не устроит революцию, – сказал Гогель. – Он её не хочет.

* * *

Оказавшись в своей комнате в Зубовском флигеле, которую делил с Володей и Гогелем, Саша поставил на пол клетку с Кисинджером и открыл дверцу.

Генрих степенно вышел наружу, совершил круг почёта по помещению, потерся мордочкой о все ножки всей возможной мебели и оказался рядом с клеткой Коха.

Предпринял попытку запустить лапу между прутьев. Если бы Киссинджер был взрослым котом, у него бы точно ничего не получилось. Но Генрих был ещё маленьким котёнком, и лапа прошла. Но зато оказалась слишком короткой.

Кох забился в дальний угол клетки и засвистел.

Саша подхватил Киссинджера под пузико и взял на руки.

– Понимаешь, Генрих, – наставительно сказал он. – Кох – это не еда, Кох – это член семьи.

– Мя! – возразил Киссинджер.

Мол, что ты, хозяин, лажу гонишь? Как это не еда? Самая, что ни на есть: жирная, трёхцветная и мышью пахнет.

И начал вырываться из рук в сторону морской свинки.

– Нет, так не пойдёт, – сказал Саша.

Отпустил Киссинджера и взял клетку с Кохом.

Посмотрел, куда бы поставить повыше. Шкаф с книгами и тетрадями в комнате присутствовал, но был не очень высок, примерно с Володьку. Саша водрузил на него клетку, не особенно надеясь на успех предприятия.

Киссинджер мигом оказался на камине, а оттуда сиганул на шкаф.

– Понятно, – сказал Саша.

И снял клетку обратно.

Володька прыснул со смеху.

– Решим проблему, – пообещал Саша.

Взял клетку и направился к Никсе.

Киссинджер обошёлся без приглашения и затрусил следом.

Брат нашёлся в своём кабинете с плывущими лошадями и жёлтыми обоями.

– Можешь пока приютить Коха? – спросил Саша. – А то Киссинджер не прочь им пообедать.

Николай принял клетку и водрузил на невысокий книжный шкаф у окна, под старинные часы с маятником и итальянские пейзажи.

Киссинджер запрыгнул на подоконник и оттуда – на шкаф.

– Нельзя! – крикнул Никса.

– Ну, что ты кричишь? – спросил Саша. – Он же не собака! Его покормить надо.

Снял бандита со шкафа, с некоторым трудом отодрав его когти от клетки, и взял на руки.

– Сейчас ужин принесут, – пообещал брат. – Поужинаешь у меня?

– Конечно.

На ужин были котлетки, добрая половина которых ушла Киссинджеру. Это несколько отвлекло его от охоты на морскую свинку. А Саша обеспокоенно переводил взгляд с дорогого красно-синего ковра и не менее дорогой тюль на окнах и кожаную обивку диванов и кресел. Но Генрих нажрался, свернулся клубком у Саши на коленях и, видимо, решил ничего радикального не предпринимать, ибо котлетки были доступнее.

После ужина явился Гогель.

– Александр Александрович, я сейчас говорил с государем, он зовет вас к себе.

Саша и не сомневался, что вечером окажется в кабинете папа́.

– Только я отнесу кота, Григорий Фёдорович, – попросил Саша. – А то их с Кохом одних не оставишь.

Киссинджер был доставлен обратно и поручен заботам Володи и Гогеля, а Никса проводил Сашу до кабинета.

– Я тебя подожду, – пообещал он.

– Ну, слушай! – разрешил Саша.

Речь для царя он продумал ещё в поезде.

– Садись, – сказал папа́. – Я жду объяснений.

Глава 5

В голосе его сквозила усталость и понимание неэффективности жёстких мер против отбившегося от рук сына. Саша задумался, хорошо это или плохо, но заготовленный в уме текст решил не менять.

– Хорошо. Всё по порядку. Когда мы приехали на вокзал, меня встречала толпа студентов с цветами и криками «Ура!». Почему встречала совершенно понятно: Склифосовский проболтался о моём приезде.

– Да, понятно, – хмыкнул царь. – Из-за статей в «Колоколе».

– Конечно, – не растерялся Саша. – Отсюда следует несколько выводов. Во-первых, студенты читают «Колокол». Во-вторых, он им нравится. А значит они настроены весьма либерально. То есть мы с ними огребём, если вовремя не начнём решать их проблемы. Студенты – это хворост революции.

Честно говоря, иногда отсыревший. Саша вспомнил с каким трудом ему удавалось поднять студентов образца 1990-го бороться за демократию против коммунистов. И латышскую «Атмоду» раздавал, и литовское «Согласие», и родное «Свободное слово», и листовки. Но выхлоп был почти нулевой. Зато потом в августе 1991-го оказалось, что «Белый дом» из студентов МИФИ защищало ещё человек десять. Нет, значит, не впустую.

Но раскачивались тяжело.

– Они готовы принять идею конституционной монархии, – продолжил Саша. – И этим надо пользоваться, пока не поздно. Уже есть более радикальные ребята, но немного.

– А самодержавия? – поинтересовался царь.

– Боюсь, что исчезающее меньшинство, – сказал Саша. – Разве что прогрессистской абсолютной монархии, о которой мечтает Бакунин. Или народной, основанной на принципе: «Все отнять и поделить». Не думаю, что наши цели совпадают.

Царь усмехнулся.

– К тому же они быстро додумаются выбрать кого-нибудь порадикальнее нас, – заметил Саша. – Их вождь, конечно, окажется тираном, но мы этого не увидим, поскольку не доживём.

– Ты считаешь, что ситуация настолько плоха?

– Пока лечится. Они голодны и у них нет крыши над головой. А голодный и бездомный студент гораздо опаснее сытого и домашнего. Первая проблема решается вообще без дополнительного государственного финансирования. Надо просто пресечь воровство на студенческих кухнях. Именно для этого я создал студенческий совет и посоветовал ему вывести студенческие столовые на аутсорсинг.

Папа́ приподнял брови.

– Пригласить сторонних трактирщиков, – объяснил Саша. – То есть то, что я придумал, это никакой не студенческий парламент, а «Административно-хозяйственное управление на выборном начале». В его компетенцию вообще не входят политические вопросы. Это от Крестовоздвиженской общины Пирогова и Елены Павловны недалеко ушло. Просто в другой сфере.

– «Административно-хозяйственные управления» обычно склонны переходить к политическим вопросам, – усмехнулся царь.

– Ну и пусть, – сказал Саша. – Предложат они допустим новый «Закон об образовании». Полномочий его принять у них нет и не будет. А мы ознакомимся. По крайней мере, будем знать, чего они хотят и чего нельзя делать ни в коем случае.

– Ты переоцениваешь опасность, – сказал папа́. – Студенческие волнения пресекаются очень просто, достаточно исключить студентов-бунтовщиков, и всё сходит на нет.

– Не переоцениваю, – упрямо сказал Саша. – Возможно, недооцениваю. В университетах, конечно, настанет некоторое затишье после исключения активных людей. А куда пойдут эти активные люди? После крушения надежд, с разрушенной карьерой, лишённые перспектив. Они пойдут в революцию. Выгнать их из университета – это своими руками создать когорту профессиональных революционеров, папа́. Это всё равно, что выгонять чумных из больниц. Так бы они самореализовывались на студенческих сходках, а потом в парламенте, в случае его учреждения. А, может, и в Госсовете. А так быстренько научатся обращаться с нитроглицерином и метать Орсиниевские бомбы.

– И поэтому ты собрал деньги на «Дом студента», – заметил царь. – Чтобы было место, где обсуждать бомбометание?

– Если в «Доме студента» тепло и с крыши не течет, там парламенты обсуждают, а не свойства взрывчатки, – возразил Саша. – Может быть, и Бакунина почитают попеременно Марксом, но этим кончится. Я не создаю социальную напряженность, я пытаюсь её снимать. А для сборки бомб можно любой подвал найти, без всякого студенческого общежития. Я стряс с купцов деньги, но надо, чтобы государство всё-таки поучаствовало, хотя бы на организационном уровне. В идеале добавить финансирования, потому что все равно не хватит, а в газетах можно раструбить о государственной помощи демократическому студенческому союзу. Может даже, Герцен тиснет заметочку для целевой аудитории. Александр Иванович не упертый и готов хвалить правительство, если есть, за что.

– Не упертый?

– Если они решат, что всякая помощь от правительства есть взятка, которую брать – только мараться, будет гораздо хуже. Надеюсь, что пока не так.

Царь, кажется, колебался.

– Ладно, дальше, – милостиво разрешил он.

– Я ездил в Москву не ради студентов, а ради открытия Склифосовского. И оно совершено. Он это сделал! Мы выделили бактерию туберкулёза, и это даёт шанс всем больным. Я считаю, что автор заслуживает Демидовской премии в двойном размере и чина действительного тайного советника.

– Саш, автор – ты, – заметил папа́.

– Моя только идея. У меня руки не доходят, чтобы всё воплотить. Я не могу влезать в каждую деталь. А значит, мне нужны помощники. Николай Васильевич – отличный помощник!

– Саша, действительный тайный советник – это генеральский чин, – сказал царь. – А он только студент, твой Склифосовский.

– Он гениальный студент. Папа́, спроси Пирогова, насколько важно то, что мы сделали. Думаю, он понимает.

– Хорошо, я подумаю, – сказал царь.

– Я ничего не прошу для себя, – заметил Саша. – Это не значит, что мне не нужны деньги, но я их найду и помимо Демидовской премии. В Москве я заключил несколько выгодных контрактов с местными купцами.

– Наслышан, – усмехнулся царь.

– Гогель Григорий Федорович недавно просветил меня, чей хлеб я ем. А если согласно «Положению об императорской фамилии», получаю жалованье из казны, я просто обязан стараться сберечь казенную копейку. Поэтому и торговался. Деньги не мои. И без меня транжирятся. Я смотрел с Гогелем свои доходы и расходы: три тысячи на «тряпки»!

– Я бы не называл «тряпками» мундиры русских полков, – заметил папа́.

– Извиняюсь, – согласился Саша. – Но это не делает их дешевле.

– Это к Мама́, – сказал царь. – Сокращением расходов на одежду для Маши у неё Тютчева занимается.

– Хорошо, – кивнул Саша. – Обсужу с Анной Федоровной.

– Что ты делал у раскольников? – спросил император.

– Смотрел на верёвку и печати на алтаре, папа́. Это стоило увидеть собственными глазами. Там, в запечатанном алтаре, гибнет русское национальное наследие: гниют старинные иконы, пыль и плесень разъедает росписи, ветшают ризы.

– Раскольничьи иконы, росписи и ризы, – уточнил царь.

– Не пройдёт и века, как это станет совершенно неважно, и только специалисты будут способны отличить одни от других. А узнав о преследованиях за такие мелочи, как двоеперстие и написание христова имени, плечами пожмут, если не покрутят пальцем у виска. Больше всего меня поразило, что старообрядцы смиренно и верноподданно даже царя поминают, несмотря ни на что. Сам слышал эту молитву. И почитают генерала Платова, которого считают тайным старообрядцем, хотя он был верным монархии героем Отечественной войны. Его походную церковь хранят.

– Это легенда, – сказал царь. – Походную церковь им кто-то из купцов подарил.

– Тем более, что легенда. Они же Платова почитают, а не Пугачева.

– Про Пугачева молчат, – заметил папа́.

– Я считаю, что против Рогожких староверов творится несправедливость, которую уничтожить легче легкого. Вообще ни копейки не нужно. Достаточно одного твоего указа.

– Будет комиссия по делам старообрядцев, – пообещал папа́. – Изучит ситуацию.

– Ещё нужна комиссия по делам рабочих, – сказал Саша. – Их положение ужасно. Пока российская промышленность слаба, и эта проблема кажется несущественной, но она будет расти вместе с ростом производства, и может стать серьёзнее крестьянского вопроса. Чем раньше мы начнём её решать, тем лучше.

– Будет комиссия. И по этому вопросу – тоже. А тебе пока рано в это лезть.

– Не думаю, что мои наблюдения бесполезны. Я сейчас пишу отчёт, а для этого нужна печатная машинка. Я приму любое твоё решение, но мне бы хотелось иметь хотя бы дня три в месте, где светло и можно работать.

– Ладно, пиши, – согласился царь.

– Поздравляю, – шепнул Никса, когда Саша вышел в коридор. – Кота сам будешь пасти.

Николай слегка ошибался.

Вернувшись к себе, Саша обнаружил Киссинджера, который лениво играл с бантиком на веревочке. Последнюю держала пятилетняя сестренка Маша. Алеша с Володькой присутствовали и увлеченно наблюдали за процессом.

За печатную машинку Саша сел утром следующего дня, успешно выгнав из комнаты и Володьку, и Гогеля, не выносивших грохота изобретения. Вспомнилось из Галича ««Эрика» берет четыре копии». Интересно, копировальная бумага уже изобретена? Саша её здесь не видел.

Копию Отчёта было бы полезно оставить себе и ещё одну вручить Никсе. Документ грозил разбухнуть страниц до пятидесяти.

Про копирку Саша спросил примерно у всех: от Гогеля до Елены Павловны.

Нашлась она у Николая Милютина. Крестьянский реформатор поделился пачкой, оставшейся от выписанной из Англии партии. Копирка была на основе сажи, цвет давала черный и нещадно пачкала всё: от пальцев до карандашей и клавиш. Понятно, что копия получалась в сером туманном ореоле.

Ну, ничего. За два дня черновик был готов.

В качестве вишенки на торте Саша сделал к отчету приложение с проектом вагона со сквозным проходом и туалетом. А также вагона-ресторана.

Киссинджер немедленно оккупировал готовый документ, свернулся на нём клубком и заурчал. А в его великолепной рыжей шерсти появились черные точечки сажи с копировальной бумаги.

Саша решил дать Отчёту отлежаться под спящим Киссинджером, чтобы потом вычитать его ещё раз, а пока заняться благоустройством рыжего друга. Не зря же Сашу год учили столярному делу.

Он выточил для Киссинджера когтеточку с лежанкой наверху. Обмотал ножку толстой верёвкой, всё, как в будущем.

Когтеточка явно назрела, ибо разбойник уже покушался на дизайнерские дворцовые диваны на предмет заточки когтей. Хорошо, что Гогель не видел. Пока Саша успевал оттаскивать пирата.

Опилки Саша использовал для лотка.

На лежанку сверху прибил подушечку, надеясь, что рыжий предпочтет её отчёту.

Лоток Киссинджер оценил не сразу, полагая, что ковёр чем-то лучше. Спать пока предпочитал на Сашиной подушке, слегка оттеснив хозяина, а лежанку исследовал, подремал на ней ради эксперимента и перебрался обратно на отчёт. Вот с чего? Не такой уж он мягкий!

Скорее проблемный и критический.

Саша не поленился сделать ещё одну копию когтеточки, чтобы выставить на продажу в аптеке бизнес-партнёра Шварца. Перед тем Киссинджера заманили на лежанку котлетой, и они с Никсой сделали рекламную фотографию. Изображение получилось немного смазанным. Котлеты едва хватило на время выдержки, к тому же Киссинджер совершенно не мог сидеть неподвижно.

Саша понял, что придётся просить Крамского вспомнить профессию ретушёра.

Фото ещё успели проявить до отъезда Николая в Гапсаль.

Никса отплывал от пристани в Стрельне в четверг 4 июня на пароходе в Кронштадт, где он должен быть пересесть на пароходо-фрегат «Гремящий».

Пароход развел пары и отошёл от берега. Пахло рыбой и водорослями. Никса махал брату рукой. Рядом с ним стояли Зиновьев, Рихтер и Гримм. Саша оставался с Володькой, Алёшкой, Машей, Гогелем и Казнаковым.

До Саши доходили слухи, что Мама́ планировала, чтобы Никсу сопровождали только Рихтер и Гримм, а Зиновьев чуть не зубами вырвал себе право ехать с наследником, написав царю полное обиды письмо с просьбой об отставке.

Содержание его было Саше в общих чертах известно. «Некоторые люди находят, что я человек запоздалый, – писал Зиновьев, – что я не иду в уровень с либеральными и гуманными идеями века. А потому элемент в воспитании наследника бесполезный и даже вредный».

Но отказаться от своих взглядов ради теплого места воспитателя великих князей в силу своей честности и принципиальности он, Зиновьев, никак не может. И не будет стремиться к популярности у ультра-либеральной партии. А потому режет государю всю правду матку с солдатской прямотой.

Надо заметить, что Зиновьев, освободивший своих крестьян до реформы, к ультра-консервативной партии тоже не относился. Так что свою пещерность несколько преувеличивал.

Царь солдатскую прямоту оценил, обласкал, успокоил и ехать позволил, но было ясно, что Зиновьев вряд ли задержится при Николае позже 8 сентября – его совершеннолетия. И Гогель похоже уходил вместе с Зиновьевым.

Не то, чтобы Саша жалел об этом.

Утром, когда Саша взялся за редактуру отчёта, Киссинджер ещё дрых на подушке, так что его не пришлось сгонять с черновика.

Правку Саша вносил острым карандашом во избежание клякс. К обеду отчёт был испещрён пометками на полях и сносками с многочисленными звездочками, вопросами и восклицательными знаками, так что напоминал рукописи Льва Толстого.

Саша посмотрел на это с неизбывной тоской, но отложил до после обеда.

Почуяв котлетный аромат, Киссинджер приоткрыл глаз, повёл носом, пошевелил усами, привстал на подушке, потянулся, воздев хвост к потолку, и, наконец, перебрался с подушки на колени к хозяину и принял посильное участие в мероприятии, уничтожив заметную часть Сашиных котлет.

Пока хозяин пил чай, рыжий, отобедав, перебрался на отчёт дрыхнуь.

– Генрих! – обратился к нему Саша. – Я уважаю твое личное пространство, кошачье достоинство и свободу спать, где вздумается, но у меня же тоже есть права!

Вежливо взял кота и аккуратно перенёс на кресло.

– Мя! – возмутился Киссинджер.

Фыркнул и в два прыжка, по маршруту со стула на стол, вернулся на отчёт.

Взаимоприемлемый компромисс был достигнут перемещением Киссинджера на колени с чесанием за ухом и активным поглаживанием. Генрих смирился и заурчал.

Саша представил себе, как будет перепечатывать все пятьдесят страниц со всеми комментариями, и ему стало совсем тоскливо.

Жуковскую, что ли, припахать? Александра Васильевна, конечно, не откажет, но ещё месяц будет печатать одним пальцем. Быстрее не научишь.

Так что лучше уж самому.

Он вздохнул, вспомнив о своём ноутбуке. Может, теплый ламповый компьютер изобрести?

И выбить под него пару залов Зимнего.

Элемента индия всё равно нет, где его взять неизвестно, а без него полупроводниковый диод не сделаешь.

Так что Саша набрал в грудь побольше воздуха, сжал зубы, переложил листы копиркой и принялся за набор окончательной версии текста в четырёх копиях по заветам советских диссидентов.

Гогель некоторое время смотрел с уважением, пока не сбежал от грохота.

Один экземпляр Саша собирался вручить папа́, один оставить себе, один подарить Никсе и один оставить про запас. Мало ли кому понадобится.

Чистовик был готов только к вечеру следующего дня и вручён царю за ужином.

– Хорошо, прочитаю, – пообещал папа.

* * *

Александр Николаевич не сомневался, что Сашкин "Отчет" будет много краснее Николая Милютина, брата Кости и Елены Павловны вместе взятых.

Но в уме и наблюдательности Сашке не откажешь. Может и разумные мысли найдутся, если их очистить от якобинской шелухи.

Царь закурил сигару и приготовился к интересному, но тяжелому чтению.

Сначала Сашка скрупулёзно и подробно излагал тоже самое, что сказал во время беседы по приезде: про студентов как хворост революции, величие открытия Склифосовского и свободу вероисповедания для старообрядцев.

Потом перешёл к описанию жутких рабочих общежитий и необходимости государственной (с участием бизнеса) ипотечной программы строительства жилья для рабочих.

Это было даже краснее, чем ожидал Александр Николаевич.

Так что он даже не очень удивился, когда Саша стал напирать на необходимость ограничения продолжительности рабочего дня. На первых порах до десяти часов, а потом – до восьми.

Это был уж совсем "Манифест коммунистической партии".

Резко повеяло 1848-м годом и европейскими революциями.

"Купечество опасается финансовых потерь от сокращения рабочего дня, – писал Саша, – но, думаю, они преувеличивают. От человека, работающего двенадцатый час подряд толку мало. Но будет, купеческое недовольство. Вот тут-то и надо распечатать Рогожские алтари. Седи купцов много старообрядцев, и это станет для них некоторой моральной компенсацией, которая не будет нам стоить ни гроша".

Царь выкурил одну сигару и закурил следующую.

«Финансовые потери бизнеса можно также компенсировать ростом производительности труда, – писал Саша. – Но не за счет потогонной системы для работников, а за счет механизации производства. Надо всячески поощрять использование машин: и паровых, и, в перспективе, электрических».

Саша перешёл к описанию недовольства дворянства. Царь хмыкнул: тоже мне новость!

Для помещиков он тоже предлагал «моральную компенсацию». Парламент, естественно.

«Московское дворянство не столько боится финансовых потерь, сколько отстранения от процесса принятия решений», – писал Саша.

«Боюсь, что компенсировать их недовольство можно будет только поделившись с ними властью, – полагал он. – И другого пути нет».

«Меня порадовало, что и среди дворянства есть прогрессивная часть, которая считает, что никаких переходных, временно обязанных состояний быть не должно, – продолжал Саша. – Они тоже думают, что выкупные платежи занижены, а крестьянские наделы завышены. Но было бы трудно ожидать иного от заинтересованной стороны. Однако свобода, выдаваемая за отработку и в рассрочку, в час по чайной ложке, не будет восприниматься как свобода, и в этом они правы.

Может, и в идее ввести специальный налог для всех сословий с целью оплаты выкупной операции что-то есть, хотя я не считаю себя достаточно компетентным в экономических вопросах».

После отчёта следовало приложение с чертежом железнодорожного вагона со сквозным проходом и туалетом. А также «вагоном-рестораном». И перехода между вагонами.

Саша утверждал, что переход на подобные вагоны сократит время стоянок и сможет уменьшить время в пути из Петербурга в Москву примерно в полтора раза. И спрашивал, нельзя ли показать проект на Александровском литейно-механическом заводе.

Предложение казалось интересным.

Он дочитал и отложил отчёт. В общем и целом, документ был до безобразия красным и заслуживал крепости. Но настолько великолепно сделанным для четырнадцатилетнего мальчика, что не хотелось за него карать. Не каждый министр был способен на такое.

Сашка же старался и совсем-то не нёс бред.

Александр Николаевич нуждался в совете.

Он приказал переписать отчет в двух экземплярах, добавив отсутствующие яти и еры: один предназначался для Елены Павловны, другой – для Кости.

Царь в общем догадывался, что они на это скажут. С другой стороны, это было радикально даже для них.

Так что свой экземпляр император отдал читать жене. Ибо это имело отношение не только к политике, но и воспитанию. Мари была дамой строгой, но неглупой.

Хорошо бы было найти кого-нибудь менее красного советчика, чем Робеспьер и Принцесса Свобода, но из содержания было совершенно ясно, что писал Сашка.

Александр Николаевич подумал о Зиновьеве, но Зиновьев уехал в Гапсаль.

Подумал о министре юстиции графе Панине, но это было бы слишком. Что скажет консервативный Панин, царь тоже неплохо представлял.

И тогда у него появилась мысль об ещё одном человеке.

Глава 6

Поняв, что гауптвахта пока откладывается, Саша написал бизнес-партнёру Шварцу и похвастался московскими контрактами. Самым удачным он считал договор с мыльным королём Крестовниковым. Производство шампуня выходило на промышленный уровень.

Саша просил Илью Андреевича написать подробную рецептуру и описать по шагам метод производства.

С письмом он прислал бизнес-партнёру и когтеточку для Киссинджера. Объяснил, зачем она нужна, и пообещал фото Генриха для рекламы.

А на следующий день кузина Женя обещала показать завод своего отца герцога Максимилиана Лейхтенбергского.

Они приехали туда до полудня. Остановились возле оштукатуренного каменного забора

с двумя вывесками: «Главное общество российских железных дорог» и «Сухопутная таможня».

И никакого упоминания гальванопластики, которой занимался покойный дядя Максимилиан.

– Мы продали завод два года назад, – объяснила Женя.

Экскурсоводом пригласили академика Якоби, который когда-то помогал герцогу открыть завод и хорошо знал предприятие.

Женю сопровождала гувернантка. Саша видел её раньше, когда Женьку искали в Таврическом саду и зря не обратил внимания. Ибо это была графиня Елизавета Андреевна Толстая, двоюродная тётка Льва Николаевича: полная женщина лет пятидесяти, с крупными чертами лица, волосами, расчесанными на прямой пробор, в тёмном платье с кринолином, и в старомодном капоре.

За забором стояли двух и трехэтажные заводские корпуса из темно-красного кирпича. С арочными окнами на нижних этажах и квадратными – на верхних. Над двухскатной крышей главного корпуса развевалась «имперка».

– Завод назывался «Гальванопластическое, литейное и художественной бронзы механическое заведение», – рассказывал Борис Семёнович. – И занимались мы не только гальванопластикой. Был цех бронзового литья и мельхиоровый цех. Даже строили паровозы. Там и сейчас мастерские Варшавской железной дороги.

Они подошли к длинному двухэтажному корпусу.

– Вот здесь был гальванический цех, – сказал академик.

– А сейчас? – спросил Саша.

– В основном, склады таможенного ведомства.

– Понятно, – вздохнул Саша.

– Предприятие распродали по частям, – рассказывал Якоби, пока они шли по коридору. – Бронзовое отделение и гальванический цех продали французскому художнику Морану и его партнерам – Эмилю Генке и Константину Плеске, мельхиоровое – Санкт-Петербургскому металлическому заводу, остальное – Главному обществу железных дорог и Сухопутной таможне, а железопрокатное отделение сдали в аренду.

Дверь была не заперта, что и не удивительно. Запирать здесь было нечего.

От гальванического цеха ни осталось ничего, кроме конструкции, напоминавшей полый деревянный ящик с треснувшим корпусом. В ящике были проделаны круглые отверстия диаметром сантиметров в десять. Пять из шести отверстий были пусты, и только в одном торчал стеклянный цилиндр с остатками отработанного цинкового электрода и следами соли от то ли высохшего, то ли слитого электролита.

Второй медный электрод отсутствовал, или Саша не смог его разглядеть через мутный кожух.

– Это всё? – спросил Саша.

– Земля под заводом отошла в собственность «Обществу железных дорог», – объяснил Якоби, – и Моран с партнёрами с партнерами вывез оборудование на своё предприятие на Обводном канале. В том числе три гальванические ванны и большую часть батарей. У нас было несколько гальванических элементов, сделанных по английской технологии Альфреда Сми, с серебряными, покрытыми платиной электродами, вместо медных. Это остатки одной из них. Увы, только непригодный для выработки электричества, полу-растворенный цинк и треснувшая подставка под гальванические элементы.

– Имели право, если купили, – заметил Саша.

И сел на ящик от батареи.

Сквозь заросшие пылью окна с трудом пробивалось летнее солнце, одно стекло было разбито, и сквозь него виднелся лоскут голубого неба и доносились запахи реки и навоза.

Саша думал о том, как быстро гибнет дело со смертью своего создатели. От него-то что останется? Несмотря на кипучую деятельность и гору проектов.

Даже Якоби завода не спас.

– Признаться я надеялся реанимировать дядюшкины гальванические элементы, – сказал Саша. – Но воскрешать здесь нечего, и это, наверное, знак свыше. Вольтов столб – это прошлый век. И его усовершенствования, увы, тоже. Надо ставить паровую машину и электрогенератор. Вы ведь автор одного из проектов? Может быть ваш и поставим?

– Сейчас есть более совершенные. Французы делают генераторы «Альянс», но они тяжёлые, дорогие и дают маленькую мощность.

– А что там такое тяжелое? – спросил Саша.

– Магниты.

– Постоянные?

– Да-а, – кивнул Якоби, – конечно.

– А почему электромагниты не поставить, катушки же легче? – удивился Саша.

– Но их тоже надо питать электричеством, Ваше Императорское Высочество.

– А из той же цепи?

– Откуда возьмется электричество без магнитов? – спросил Якоби.

– Остаточная намагниченность, её должно хватить. А первый раз можно и от батареи запустить.

Якоби посмотрел недоверчиво, ибо гениальный ученик явно порол какую-то лажу, но, с другой стороны, изобрел же телефон, радио и печатную машинку.

И пообещал:

– Попробую.

– И вращать будем магниты, в них ток меньше, легче подавать напряжение, – добавил Саша, ибо помнил этот принцип ещё со 179-й школы. – С неподвижного якоря его легче снимать.

– У меня было наоборот, – признался Якоби. – Тяжёлые постоянные магниты лучше не вращать.

– Постоянные, – заметил Саша.

– Да! – воскликнул Якоби. – Как же всё просто!

Но задумался на минуту и помрачнел.

– Есть только одно «но», Ваше Высочество: при такой конструкции сложнее сделать коммутатор, чтобы генератор давал постоянный ток.

– А чем плох переменный ток? – поинтересовался Саша.

– Тем, что он нигде не используется, – вздохнул Якоби, – и никому не нужен.

Честно говоря, Саша не помнил, может ли телефон работать от переменного тока, и надо ли его для телефона выпрямлять.

– Думаю, что будущее за переменным током, – сказал он. – Попробуем. В крайнем случае, выпрямим.

– Это не так-то просто, – улыбнулся Якоби.

Саша никогда отдельно не интересовался выпрямителями, но смутно припоминал сложные схемы с до фига диодов. И подумал, что Борис Семёнович, пожалуй, прав.

И вспомнил свою давешнюю идею насчёт тёплого лампового компа на пару залов Зимнего.

– А электронные лампы? – спросил он.

– Электронные лампы? – повторил Якоби. – А что это?

– Такая стеклянная колба, из которой откачан воздух, – начал описывать Саша. – В ней два электрода. С катода испаряются электроны и летят в вакууме к аноду. Поэтому, если на катод подать плюс, ток не пойдёт, потому что электроны будут возвращаться обратно, притягиваясь к плюсу. Электронная лампа проводит в одном направлении. И можно сделать выпрямитель.

– Ваше Высочество, а что такое электрон? – поинтересовался Якоби.

– Носитель отрицательного заряда, – отчеканил Саша.

И смутно припомнил, что до открытия электрона ещё лет сорок.

– Ну, можно и так назвать, – задумчиво проговорил Якоби. – Почему бы и нет… Это ваш термин?

– По-моему, где-то видел.

– Франклин высказывал предположения о существовании атомов электричества, – вспомнил Якоби. – У него были последователи. Но это только одна из теорий.

– Это верная теория, – сказал Саша. – Пользуйтесь, Борис Семёнович, не пожалеете.

– Мне бы вашу уверенность! – усмехнулся Якоби. – А почему с анода не будут испаряться, как вы говорите, электроны, если поменять полярность.

– Потому что, чтобы они эффективно испарялись катод надо нагревать, – объяснил Саша, – а анод мы греть не будем.

– А чем нагревать?

– Думаю, током от изолированной цепи.

– Гм… – проговорил Якоби. – А почему вы вообще думаете, что они будут испаряться?

– Термоэлектронная эмиссия, – объяснил Саша.

– Что? – спросил Борис Семёнович. – Мне неизвестны такие эксперименты.

Саша в упор не помнил, когда была открыта термоэлектронная эмиссия.

– Дело в том, что с ростом температуры энергия электронов растет, – начал объяснять он, – и поэтому им легче преодолеть притяжение атомов кристаллической решётки и вырваться из металла.

– То есть они ведут себя как молекулы газа в вашем выводе уравнения для температуры?

– Да, очень похоже.

– Это тоже только теория, – заметил Якоби.

– Конечно, – кивнул Саша. – Я и не призываю верить мне на слово.

Академик посмотрел на мутное окно, задумался.

– Ваше Высочество, а вы не лампы Гейслера имели в виду?

– А что это?

– То, что вы описали. Только там не вакуум, а пары ртути.

– О! – воскликнул Саша. – А они светятся?

– Да, но довольно слабо.

– Надо люминофором покрыть изнутри, – предложил Саша.

– Фосфором? – спросил Якоби.

– Может быть.

Он не был уверен, что для люминесцентных ламп подойдет фосфор.

– Вряд ли, – сказал Якоби, – для свечения фосфора нужен воздух.

– Значит надо экспериментировать с чем-то ещё, – сделал вывод Саша. – Но сначала генератор. А то мы так далеко уйдём в сторону.

И поймал на себе восторженный взгляд Женьки.

Он подозревал, что таковым взгляд был на протяжении всего разговора, но под конец восхищение зашкалило настолько, что кумир, наконец, заметил.

Женя перевела глаза на гувернантку и заявила.

– Елизавета Андреевна, я тоже хочу изучать физику.

Если бы Толстая не была графиней, она бы, наверное, всплеснула руками.

– Ваше Высочество! – воскликнула она. – Вы хотите стать эманципе? Над вами будут все смеяться!

– Мама́ учили физике, – возразила Женя.

А Саша подумал, что со способностями батюшки и бешеным характером матушки из Женки, может, и выйдет толк. А потом ее можно загнать на физмат универа, а принцесса Богарне на физмате – это отличный пиар идеи женского образования.

– Смеяться не будут, – сказал Саша. – Я не позволю.

И перевел взгляд на Бориса Семеновича.

– Возьмете ученицу?

Академик вздохнул.

– Если вы настаиваете…

– Будет двоечницей – прогоните.

– Обязательно, – усмехнулся Якоби.

– У тебя был замечательный папа́, Жень, – сказал Саша. – Как жаль, что я его не застал. Мы бы горы свернули!

– Немного застал, – возразила Женя. – Тебе было семь лет, когда он умер.

– Совсем его не помню. И был слишком глуп, чтобы оценить.

В тот же вечер Саша списался с Мамонтовым.

«Сегодня смотрел завод моего дяди герцога Лейхтенбергского. Честно говоря, возлагал на него надежды как на возможное место для телефонной станции. Но он распродан по частям, и гальванические батареи отошли новым владельцам. Остался никому не нужный лом.

Помещение занято складами сухопутной таможни. Ведомство казённое, и я попробую выпросить комнатку у отца, но не уверен, что вообще стоит связываться с казённым имуществом.

Зато у меня возникла идея перейти с дорогой энергии батарей на энергию генераторов и построить электростанцию для питания и телефонов, и, возможно, освещения города.

Борис Семенович Якоби рассказал мне о трубках Гейслера, которые светятся при пропускании через них тока. Думаю, их можно усовершенствовать, чтобы они давали больше света. Будем экспериментировать».

После отъезда Гримма Яков Карлович Грот воспрянул духом и начал возрождать свои порядки.

Выразилось это в возвращении ежедневного русского чтения, которое Гримм полностью заменил чтением на иностранных языках.

Начали с «Одиссеи» в переводе Жуковского, и это было тяжёлым испытанием. Гекзаметр убаюкивал так, что Саша начал клевать носом.

– Александр Александрович! – окликнул Грот.

И Саша проснулся.

– Извините Яков Карлович, – сказал он. – Но для меня это очень медленно. Можно, я сам прочитаю, а потом сдам какой-нибудь зачет.

– Хорошо, – согласился Грот с интонацией, не сулившей ничего хорошего.

На следующее утро Саша честно взялся читать сам, и понял, насколько опрометчиво поступил. Печатный текст усыплял ничуть не меньше. Тот факт, что Саша в общих чертах знал содержание, спасал мало, ибо в именах второстепенных персонажей и их родственных связях было совершенно нереально разобраться.

Например, Саша положительно не помнил, кто такие Эгист и Атрей. Википедию мне, Википедию!

За неимением последней, он стал выписывать незнакомые имена, чтобы потом предъявить Гроту в качестве доказательства прочтения и заодно спросить, кто это.

Метод сработал, и персонально для Саши скучное чтение было заменено периодическими экскурсами в древнегреческую мифологию.

Что было явно полезнее для расширения эрудиции.

Саша вообще недолюбливал аудиокниги. Слушать и больше ничего не делать всегда казалось ему недопустимой потерей времени. А прослушивание за рулем грозило утратой контакта с дорогой и представлялось безответственным.

«Одиссеей» дело не ограничилось. За ней в плане стояли «Записки охотника», от которых Саша отбоярился, сказал, что недавно перечитывал.

Но после Тургенева его с Володькой ждало нечто худшее. А именно Яков Карлович притащил свежеизданный перевод с малороссийского «Украинских народных рассказов» некоего Марко Вовчока. Перевод был Тургенева, но это не спасало текст, посвященный тяжелой доле украинских крестьян, а более крестьянок.

Герои, а пуще героини, много занимались альтруизмом и тяжелой работой, а в пролитых ими слезах можно было утонуть.

Бедный Володька, слушая, тоже зашмыгал носом.

Сашу не трогало совсем.

Больше вечера он не выдержал и тоже выпросил себе право на самостоятельное чтение. Надо заметить, что прочитал он их несколько быстрее «Одиссеи». Его умиляло бережное отношение переводчика к оригиналу. Народные поговорки Иван Сергеевич дублировал в скобочках на украинском: «нехай над обома земля пером», «нехай ему легко лежати, землю держати» или «Люде́й не було́ там, – сами пани́».

«Пишущий эти строки поставил себе задачей – соблюсти в своем переводе чистоту и правильность родного языка и в то же время сохранить, по возможности, ту особую, наивную прелесть и поэтическую грацию, которою исполнены «Народные рассказы»», – признавался сам Тургенев в предисловии переводчика.

Проэкзаменовав, Грот спросил мнение ученика о прочитанном.

– Местами мило, но для меня слишком сентиментально, – признался Саша.

– Александр Александрович, вас совсем не трогает? – удивленно спросил Грот.

– Почти, – сказал Саша. – По крайней мере, не до слёз.

Вообще, человеку двадцать первого века много надо, чтобы его разжалобить. Если поэзия после Холокоста ещё возможна, сентиментализм точно невозможен. И Марко Вовчок невозможен после дневника Анны Франк.

Саша подумал, что, наверное, кажется бесчувственным сухарём местному населению.

– Ну почему! – воскликнул Грот. – Вы же вовсе не так холодны. Мне рассказывали, как вы спасали котёнка в Твери.

– Киссинджер живой и сам хотел спастись. Если бы он не стащил рыбин на кухне, мы бы его и не нашли.

Грот слушал с интересом.

– Есть притча про Будду, – продолжил Саша. – Шел он по полю со своими учениками и увидел крестьянина, у которого вол упал в яму. Крестьянин спустился в яму и всеми силами пытался вытащить вола, но ничего у него не получалось. Будда велел ученикам помочь крестьянину. Они спрыгнули в яму и помогли крестьянину вытащить животное. Пошли они дальше. И видят: сидит на краю ямы человек и горько плачет. А в яме его вол. Будда посмотрел на него и, не говоря ни слова, прошел мимо. «Почему же ты в этот раз не приказал помочь?» – спросили ученики. «Чему помочь? – удивился Будда. – Плакать?» Понимаете, Яков Карлович, я не вижу смысла помогать плакать.

– Где вы это вычитали? – спросил Грот.

– Не помню, – пожал плечами Саша. – Может быть, видел во сне.

Он на минуту задумался.

– Всё-таки надо признать, что один рассказ меня зацепил, – сказал Саша. – Там, где героиня со странным именем поит своего ребёнка настоем маковых головок на молоке. И её дочка умирает.

– Горпина? – оживился Грот.

– Да.

– Это украинская и польская форма имени Агриппина, – просветил Яков Карлович. – Да, очень трагическая история.

Саша смутно припомнил что-то такое у Генрика Сенкевича. Кажется, какую-то ведьму так звали.

– Дело не в этом, – сказал он. – А в том, что опасность опиума известна даже в украинских деревнях, и тем не менее лауданум всё равно в каждой аптеке. Антикрепостнический пафос рассказа понятен, но это же самоочевидно, что один человек не может владеть другим. И неважно добр пан или зол и гонит на работу мать больного ребёнка. Дело не в конкретном пане, а в системе отношений, которая делает возможным смотреть на человека, как на расходный материал. Отмена крепостного права много проблем решит, но не проблемы работающих матерей, у которых болеют дети, которым надо дать снотворное, чтобы не кричали ночью. Думаю, и в городах таких случаев не меньше, среди наёмных работников, которые вроде бы свободны. Тем более, что спиртовая настойка опиума опаснее молочной. Хотя от дозы зависит, наверное.

– И что эту проблему решит?

– Нормальная государственная система здравоохранения, – сказал Саша. – Но нам до этого, как до неба. И соцпакет.

– Что? – переспросил Грот.

– Социальный пакет, – объяснил Саша. – Это, например, когда работодатель оплачивает работнику дни болезни, или болезни ребёнка. Но нам до этого, как до звёзд.

12 июня в Петербург вернулся дядя Костя. Тут же заехал к старшему брату, они проговорили где-то час, но Саша при этом не присутствовал и содержания разговора не знал.

А на следующий день пришли вести из Италии. Австрийцы потерпели очередное поражение недалеко от Мантуи, у деревни Сольферино.

В сражении участвовало до четверти миллиона солдат, число погибших насчитывало десятки тысяч. Отступая после битвы австрийские войска покинули Ломбардию.

В тот же день Константин Николаевич навещал бабиньку в Александрии. И только в воскресенье 14 июня состоялся обед с его участием.

Всё утро шёл дождь, но к шести вечера погода разгулялась, и стол накрыли в начале Камероновой галереи, рядом с висячим садом. Пахло розами и благоухала земляника на столе.

Вечернее солнце зажигало капли воды на траве в саду, деревьях и кованой ограде и отбрасывало на пол длинные тени колонн.

С дядей Костей приехала тётя Санни и Никола. Константин Николаевич собирался рассказывать о своём путешествии. Так что для Саши, Володи и даже девятилетнего Алёши сие было сочтено полезным, и все присутствовали.

Путешествие началось с немецкого города Киль, откуда по железной дороге доехали до Гамбурга. Потом до Ганновера, где встретил король Георг Пятый.

Для Саши было некоторой неожиданностью, что Ганновер – королевство.

– Вечером давали оперу «Тангейзер», какого-то Вагнера, – рассказывал дядя Костя. – По-моему, кроме двух-трех штук, ужасная дичь и шум, так что не могу назвать музыкой.

– Рихарда Вагнера? – не поверил Саша.

– Да, кажется, – небрежно подтвердил дядя Костя.

И посмотрел на Сашу с некоторым удивлением.

– Где ты уже успел его послушать? Его только в Неметчине ставят.

Глава 7

Саша улыбнулся и пожал плечами.

– Наверное, во сне. Но мне нравится.

– Да, «Лоэнгрин» несколько лучше, – примирительно заметил дядя Костя.

И продолжил рассказ о Германии: Гамбург, Лейпциг и Альтенбург. Потом Веймер, Дармштадт…

И всюду по чугунке.

– То есть все немецкие города уже соединены сетью железных дорог? – спросил Саша.

– Большая часть, – кивнул Константин Николаевич.

– А у нас только Петербург с Москвой?

– Саша, Россия несколько больше, – заметил царь.

– То есть Николаевская дорога длиннее всей немецкой сети? – спросил Саша.

– Нет, – признал дядя Костя. – Но даже эту дорогу не хотели строить, пока папа́, твой дедушка, не решил, что дороге быть.

– Теперь есть Главное общество железных дорог, – сказал царь, – построим.

– А что ты думаешь о чугунке? – спросил Сашу Константин Николаевич. – Может, во сне что-то видел?

– Видел, – серьёзно проговорил Саша. – Пока нет самолётов, это лучшее, что можно придумать. Ещё века полтора будет более, чем актуально.

– Чего нет? – переспросил Александр Николаевич. – Самолётов?

– Летательных аппаратов тяжелее воздуха, – отчеканил Саша. – Помните бумажные самолётики, которые я подарил Никсе? Можно построить огромные летающие машины на том же принципе.

– Ты знаешь принцип? – спросил дядя Костя.

– Да, – кивнул Саша. – Закон Бернулли. Восемнадцатый век, по-моему. Чем больше скорость течения, тем ниже давление. Поэтому если скорость движения воздуха над крылом больше, чем под крылом, возникнет подъёмная сила, которая будет поднимать самолёт.

– Как это возможно? – спросил Константин Николаевич.

– Очень просто, – сказал Саша. – За одинаковое время воздух над крылом должен проходить большее расстояние, чем под крылом. Для этого крыло надо сделать выпуклым сверху.

– По-моему, это к Якоби, – заметил царь.

– Борис Семёнович – электротехник, – сказал Саша. – Здесь нужен специалист по аэродинамике и хороший математик, который рассчитает профиль крыла.

– Тогда к Остроградскому, – предположил папа́.

– Буду рад, если Михаил Васильевич за это возьмётся, – сказал Саша. – Я ему напишу?

– Пиши.

– Хорошо, тем более, что мне бы не хотелось загружать Бориса Семёновича ещё и этим.

– Вы ещё что-то затеяли? – спросил царь.

– Да, дело в том, что гальванические батареи дороги. Есть более дешёвый способ получения электричества: с помощью электрогенераторов. Якоби – изобретатель одного из них. Но генераторы несовершенны. Я подал Борису Семёновичу несколько идей, он обещал проверить. Если это сработает, думаю, надо строить электростанцию, которая будет снабжать электричеством телефоны и, возможно, городское освещение.

– Электрическое освещение? – переспросил царь.

– Да. Якоби мне рассказал про трубки Гейслера, которые светятся при пропускании тока. Думаю, они нуждаются в усовершенствовании, но у меня есть ещё несколько идей.

– Хорошо, работайте, – разрешил папа́.

А Саша поймал на себе взгляд девятилетнего Николы. Он смотрел на него примерно, как Женя Лейхтенбергская.

– Вернёмся к твоему путешествию, – обратился царь к Константину Николаевичу. – Продолжай!

– В Штутгарте меня встретила Олли, – продолжил дядя Костя. – Мы с ней смотрели наши детские альбомы.

– Помнишь тётю Олли? – спросил папа́.

Саша на минуту завис, но в памяти всплыла нарисованное Никсой родословное древо.

– Ольгу Николаевну? – спросил Саша. – Очень смутно.

Ольга Николаевна – дочь Николая Первого была супругой наследного принца Вюртенбергского Карла.

– Она несколько месяцев жила в России в год смерти твоего дедушки, – заметил царь. – Четыре года назад.

– Может быть, и узнаю, если увижу, – сказал Саша.

Дальнейшее путешествие дяди Кости по Европе напоминало тур по родственникам с семейными обедами и пышными приёмами царственных особ.

Родственники и домочадцы были примерно везде.

В Карлсруе тетка жены Константина Николаевича маркграфиня Елисавета. В Цюрихе старушка Вольф – бывшая гувернантка тёти Санни. В Женеве – Анна Фёдоровна – бывшая супруга дедова брата Константина Павловича, которая сбежала от него через три года брака и счастливо развелась с ним ещё в 20-м году.

Там же, в Женеве, обед с пятнадцатилетним двоюродным братом тёти Санни принцем Альбертом.

– Он учится в Лозанне, – сказал дядя Костя, – и мечтает служить у нас моряком.

Саша думал о том, что, чувствуя себя в Европе, как дома, в окружении родственников, трудно считать Россию, принадлежащей к другой культуре, например, азиатской или ордынской. Или полагать, что нам ближе всего Китай.

– В конце ноября мы отправились по чугунке в Савойю, – продолжил Константин Николаевич. – Чудные места. Маленький кусок чрез Францию. Встреча сардинцев. Чудные виды.

– Погоди! – остановил Саша. – Дядя Костя, Савойя – это разве не Франция или я что-то путаю? Почему «маленький кусок»?

– Пока Сардинское королевство, – объяснил Константин Николаевич. – Но по Пломбьерскому соглашению прошлого года, говорят, обещана Франции Сардинским министром Кавуром. В обмен на поддержку в войне с Австрией.

– Почему «говорят»? – спросил Саша.

– Соглашение было секретное, – улыбнулся дядя Костя. – Но недолго. Потом пошли слухи о том, что Кавур будет отдан под суд, как государственный изменник, продавший в Пломбьере Наполеону Третьему Савойю и Ниццу.

– Ницца – тоже не Франция? – спросил Саша.

– Пока Сардинское королевство, – сказал дядя Костя. – Я, кстати с ним встречался, с Кавуром…

Папа́ строго посмотрел на младшего брата, и дядя Костя осёкся.

– Отдадут французам, да, Саша? – спросил царь.

– Видимо, да, – кивнул Саша, – я думал, что это уже Франция.

– Австрийцы терпят поражение за поражением, – заметил Константин Николаевич.

И выразительно посмотрел на папа́.