Проклятие старой усадьбы

Проклятие старой усадьбы

— Нужно приобрести несколько акров земли и сосредоточиться на них. Культивировать фрукты, выращивать клубнику и виноград. Всего несколько грядок: свёкла, укроп, петрушка, морковь. Не в наших силах беспокоиться о человечестве, важнее обрести душевный покой. Какая разница, что происходит в Нью-Йорке или Пекине? — убеждал Александр друзей по бизнесу, цитируя некоторые места из Вольтера и себя любимого. Друзья ухмылялись, понимая, что он блефует. Слишком молод. Слишком амбициозен. Скорее выпендривается, чем говорит всерьёз. И были, пожалуй, правы.

Коллеги по бизнесу, те, что поматёрей, заработав достаточно, вдруг решили податься в политику. Но были и те, кто созрел для того, чтобы «сосредоточится» на земле — они внимали словам Александра, как мёд пили.

— Живите как Вольтер! И всё вам будет — больше для них, наверное, — бравируя, без устали пел в уши Александр.

Александр любил Вольтера. Ничего не понимал в его философии, да и разобраться некогда было, но фраза «возделывайте свой сад» всегда была на устах, как возможность послать кого-то культурно. Его восхищал Вольтер своей органичностью и противоречивостью: быть антисемитом и членом масонской ложи, критиковать церковь и атеизм одновременно? Быть писателем, философом и ростовщиком — как это? Жить в деревне и влиять на прогрессивные умы общества! Немыслимые сочетания!.. Так ему, по крайней мере, казалось. Пусть кое-кто с этим и поспорит.

К тому времени, когда Александром завладело навязчивое желание, купить землю, отстроить семейную усадьбу в подражание Вольтеру и приезжать туда хотя бы на выходные «подышать свободой» он уже неплохо раскрутился. Ему невероятно везло: чуйка на деньги срабатывала каждый раз безотказно. Денежки лились рекой. Простой деревенский парень с чувством внутреннего достоинства, ещё не потерявший чести и совести, гордился своими успехами. Гордился женой, дочкой. Не собирался останавливаться на достигнутом — собирался и дальше ползти в гору. Но с небольшими передышками на собственной земле.

Жена поддержала его: отстроить такой себе мини-Версаль с лабиринтом стриженых кустов, с розами и гортензиями в обрамлении фруктовых деревьев, с дубовой рощицей, с ясенями и клёнами — всё как в лучших домах Европы, ей как дизайнеру, было любопытно и по вкусу. Дочка мечтала о собственном маленьком пони и милом детском домике в саду. Ко всему прочему, Александр планировал устроить ещё и поле для гольфа: несколько не по-Вольтеровски, но гольф, как он слышал, «неплохая штука» для деловых отношений.

Всего в пятидесяти километрах от Москвы Александр нашёл именно то, что искал. Правда, старинный особняк, стоявший у въезда в великолепное поместье, смотрелся ужасно. Чувствовалось, его много раз перестраивали, и, первоначальный архитектурный замысел уже давно не читался. Строение выглядело как нелепое нагромождение построек разных времён.

— Глупость Гриншо, — кхекнул Александр. Название детектива Агаты Кристи всегда всплывало в памяти, когда он видел подобную нелепицу. О чём детектив уже и вспомнить невозможно, а в качестве метафоры название оказалось очень-таки долгоживущим.

Зато участок был как раз такой, каким его себе Александр представлял. Целых девять гектаров земли, где-то даже облагороженных.

Как выяснил Александр, раз за разом пытая риелтора, участок с домом уже много раз менял своих хозяев. Прежние владельцы начинали обустраивать землю по своему вкусу, но когда дело доходило до дома, какие-то обстоятельства всё время мешали закончить реконструкцию. В итоге никто не обосновался здесь окончательно. Что делать на земле без дома?

— Участок отличный, и такой цены вы больше нигде не найдёте, Александр Сергеевич. Я, как человек сведущий, вам это с полной ответственностью заявляю. Покупайте, не пожалеете...— убеждал его энергичный, пронырливый риелтор.

— Хорошо, окей! Мне подходит эта земля. Хочу здесь построить своё родовое поместье. Решено! Едем подписывать бумаги! — Александр потёр руки, втягивая носом аромат полевых трав с еле заметными нотками коровьего навоза. Вдалеке за склонами разноцветных полей неумело прятались красные крыши домов, мелькающие среди елей. А недалеко от них в поле мирно паслись пёстрые коровы. Старый пастух курил цигарку и посматривал в их сторону с заметным интересом. Александр прямо-таки кожей чувствовал его сверлящий взгляд.

— Привет, Трофимыч! Как твои больные колени? — крикнул риелтор и помахал рукой.

— Носют пока! — отозвался старик. — Как продал домишко-то?

— Да, Трофимыч. Будут у вас с бурёнками соседи!

— Да, о доме, — снова вступил в разговор Александр. — Я заметил, что в плане участка это строение не указано? Несмотря на то что квадрат дома вычерчен... И документов на дом нет.

— Дом. Разве же это дом? Много раз его хотели снести. Делали перепланировку, и ни разу он не был достроен. Поэтому никто из бывших хозяев так и не внёс его на план участка. Это и логично...

— Ага...

Александр подписал бумаги. А вечером объявил жене Наташе и дочери Маришке, что в следующее воскресенье они едут осматривать поместье.

Волнение нарастало. Не терпелось поскорее оказаться в своём будущем родовом поместье... Каждый день у жены и дочки возникали новые восторженные идеи по обустройству земли. Виртуальные корзинки онлайн-магазинов тоже пополнялись: садовые гномы, гамаки, растения для пруда. Голландские лилии, канадские розы, хоста «блю», хоста «черри», хоста «розовая симфония» Маришка прибегала к отцу то с фото пони, то с фото милого пса: корги, или сеттера, или кокер-спаниеля, — порода и цвет питомцев менялись в зависимости от настроения.

Пока ещё вместо старого дома построят новый, пройдёт «миллион лет», поэтому на семейном совете решили купить готовый типовой домик. Продавец обещал собрать его за один день. Чтоб не тесниться, Александр купил сразу три с намерением объединить их под общей крышей. Заказали и дизайн участка.

В субботу семья поехала за покупками. Жена с дочкой выбирали детский домик и загончик для пони в каталоге строймаркета, а Александр в это время присматривал для себя хорошую мощную газонокосилку. Один из партнёров по бизнесу говорил, что когда косит газон у дома, то словно находится в состоянии медитации. Что эта простая работа помогает ему сконцентрироваться и даже принять верное бизнес-решение. И этому человеку Александр верил — что ни инвестиции то удачные. Теперь и у него будет что покосить, и он без конца выспрашивал у консультанта все плюсы и минусы разных моделей газонокосилок.

Ещё он купил машину для гольфа — не только ради понтов. Поля для гольфа пока не было, конечно, но огромный участок так вот просто пешком не обойти.

До своего поместья семья добралась только к трём часам следующего дня. На участке уже трудились рабочие. Они косили траву, устанавливали винтовые сваи под домики. Дизайнеры ходили с планами участка, проводили топографическую фотосъёмку. Александр, Наталья и Маришка словно попали на съёмочную площадку — суета и гул царили повсюду.

Наталья сразу включилась в работу. Она хотела сама участвовать в планировании своего сада. Александр наблюдал за рабочими, переезжая от одного участка к другому на машине для гольфа, и наслаждался. Маленькая Маришка, три дня назад ей исполнилось шесть лет, осваивалась в своём новеньком детском домике. Его доставили следом. С пони пока решили повременить: ещё не был нанят персонал. Нужен был сторож, конюх, садовник А лучше три в одном: всех и сразу оплачивать накладно будет. Нанять сторожа-конюха решили из местных, немножко попозже.

Ярко светило солнце. Редкие белоснежные облачка пробегали по небу и скрывались за горизонтом. И только над домом весь день висела чёрная туча, отбрасывая тень на окна и стены «старого калеки». Александр удивлённо хмыкнул: «Надо же». И поехал дальше.

Ближе к вечеру Наталья устала от суеты, и они с Маришкой сели за столик на площадке перед старым домом выпить чаю с пирожными.

Чуть приоткрытая входная дверь поскрипывала на сквозняке. Казалось, она готова была вот-вот сорваться с петель, если ветер подует чуть сильнее.

— Как она ещё держится? Непонятно — улыбнулась Наталья.

На фоне разрушившихся поздних пристроек чётко вырисовывались стены старинного дома, и Наталья решила обследовать его изнутри. Она была уверена, что он достаточно крепок и спроектирован на века, как и все постройки прошлых столетий. Раньше и цемент был как цемент, и кирпич совсем другой — никто не гнался за количеством в надежде продать на «миллион»: клиенты, всё купцы да богатые промышленники — народ серьёзный, не забалуешь.

— Вряд ли это Старов или Быковский, но всё же, дом очень даже неплох, — сказала она, вставая со стула. Маришка последовала за ней. Наталья вначале не хотела брать дочку, но потом передумала: не оставлять же её одну. Крепко взяла девочку за руку и смело направилась к крыльцу.

— Наташа, вы куда? — крикнул обеспокоенный муж.

— Не бойся, мы на разведку! Я взрослая девочка, буду аккуратной! — отозвалась Наталья и приоткрыла тяжёлую скрипучую дверь.

В доме гуляли сквозняки и пахло сыростью. В местах, где половицы отсутствовали, зияла чернота глубокого подполья, выстой в человеческий рост, а то и выше. Межкомнатные двери провисли, и скрип доносился то с одной стороны, то с другой. Но у Натальи старые дома не вызывали страха. Она таких повидала не один.

Последний хозяин, судя по всему, делал ремонт лет пять назад. До сих пор у стен стояли покрытые слоем пыли и обсыпавшейся штукатурки банки с краской, стремянки и ящики с гвоздями, тронутыми ржавчиной. Глядя сквозь проём, ведущий в одну из поздних пристроек, они заметили несколько листов полуразрушенного гипсокартона.

— Такое впечатление, что рабочие вышли покурить и уже не вернулись, — удивилась Наталья и рассмеялась, глядя на дочку, — странный комментарий был бы дочке непонятен, а так Наталья дала ей понять, насколько комично выглядит ситуация.

Остов дома и правда оказался прочным, но площадь дома была явно маловата. Тесные комнатки не могли удовлетворить современные запросы.

«Правильно, что Саша решил снести этот дом, а не ремонтировать», — подумала Наталья и почувствовала, как потянуло сквозняком. Пронзительно заскрипела и громко хлопнула входная дверь. Наталья инстинктивно крепче сжала маленькую ручку дочери. Осторожничая, они вошли в гостиную с угловым камином. Мебели почти не было: два венских стула — и те выглядели почерневшими, обугленными, что ли. Как, впрочем, и камин, и всё вокруг — жалкое зрелище. И тут В доме резко потемнело. В камине вспыхнул огонь, затрепетал на сквозняке и тут же погас. Наталья вскинула голову и посмотрела на небо сквозь рваные дыры в крыше: «Не гроза ли?» Маришка испуганно взвизгнула — полоса обоев сорвалась со стены и полетела прямо на них. Наталья с дочкой закричали, путаясь в грубой, затвердевшей от клея и пыли бумаге

Александр уже успел проводить последних рабочих, когда внезапно услышал крик Маришки и Наташи из старого дома. Также внезапно голоса смолкли, и наступила тишина.

Он побежал к дому: мало ли что!

Входные двери, как ни странно, оказались плотно заперты.

— Наташа! Маришка! Вы в доме?! Наташа! Что случилось? Маришка! — кричал он, пытаясь выломать входную дверь. Ничего не получалось. Окна первого этажа располагались высоковато, и Александр стал обходить дом в поисках щели или проёма в стене. И нашёл такой очень скоро. Кирпичная стена накренилась от основания, в двух местах лопнула, но всё же ещё стояла. Александр всунул в расщелину, валявшуюся рядом доску и по доске, втиснулся в полуразрушенную пристройку. По завалам из кирпича и стройматериалов он, наконец, проник в старинную часть особняка.

— Похолодало-то как! — поёжился он, сжав на груди тонкую хлопковую рубашку. — Наташа? Маришка! Где вы, милые?! Маришка!

На крик отзывались только хрипло хохочущие на сквозняке двери, трепещущие куски рваных обоев, слышался скрежет старых дубовых половиц.

— Наташа! Маришка!

Александр обошёл развалины, заглядывая в каждую щель, и звал, звал, звал... Только всё безрезультатно. Несколько раз он падал, оступившись в куче хлама, и теперь на ноге болталась рваная штанина, а из царапины, самой глубокой, сочилась тёмная кровь. По лицу, покрытому белой пылью, тянулись две дорожки солёной влаги. Он остановился и громко выдохнул. Крик отчаяния вырвался из груди и эхом прокатился по дому.

Александр направился к входной двери, плечом с разгона вышиб её и вывалился на крыльцо, не прекращая громко звать жену и дочь. Дверь за спиной заскрипела, ударилась о стену дома и снова с грохотом захлопнулась. Он повернулся, выругался и стал дёргать за ручку. Время будто проваливалось сквозь щели в полу, как и силы в тщетной, бессмысленной борьбе с дверью. Дверь не поддавалась.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! — крикнул он, обращаясь к ржавой старинной ручке и эхо вихрем унесло крик в наступающий на дом туман.

Солнце садилось. На старый дом опускались кроваво-красные сумерки. Ещё сильнее похолодало. В воздухе сгущался липкий неприятный туман. Из тумана выступали плотные тени призраков. Александр заметил среди них женщин, детей, стариков. В сюртуках и равных обносках, ватниках и собольих шубах, в лёгких ночных сорочках с чепцами на головах и в затасканных передниках домашней прислуги. Он сдавленно крикнул и бросился в сторону ворот, спотыкаясь, опрокидывая на ходу чайный столик, фарфоровые чашки с блюдцами, стулья, на которых недавно сидели его жена и дочка. Чашки звякнули разбиваясь. Какой-то осколок попал Александру под руку, и он оттолкнул его наотмашь. Не замечая колкой боли от пореза, подбежал к машине. Заперта. Ключи? Он вывернул карманы: ключей не было. Где-то замычала корова.

— Трофимыч? — вспомнил Александр и ринулся в поле, туда, где старик ещё час назад пас скотину. Услышав отдалённое мычание и шорохи сухостоя, побежал в их сторону. Нагнав пастуха, Александр, запыхавшись, стал трясти его за плечи.

— Маришка, дочка Что мне делать!? Они пропали в этих чёртовых развалинах Помоги мне, старик!

Старик поднял на него морщинистое лицо:

— Э-э-э нет, к Захарке я ни ногой.

— Что?.. Что за Захарка!? Дедуля? Дочка моя, жена там Помоги! Что же делать-то?! — заметался Александр, схватившись за голову. В такой глуши ждать помощи от спасателей пришлось бы долго.

— Нельзя было тебе эту землю покупать, милок. Нельзя! — присел на пень старик и закурил, заправляя за пазуху что-то похожее на толстую цепочку.

— Что ты говоришь?! Я не пойму ни слова, — в раздрае прошептал Александр, пытаясь набрать какой-то номер на телефоне. Пальцы не слушались, регулярно промахивались, но он набирал снова. Ни один набранный номер не отвечал. Абонент был недоступен

— Чёрт!

— Всё здесь Захарке принадлежит ноне, — после паузы продолжил старик. — И дом его. Деревня-то наша почти опустела. Хорошо, если треть домов ещё сохранилось, да и те дачниками перекуплены. Всех распугал призрак Заморовской усадьбы.

— Что ты несёшь, старик?! — Александр не знал, что делать: ехать за помощью или продолжать искать свою семью на старых развалинах.

— Расскажу я тебе историю дома ентого, а ты решай уж, подмогу звать или ещё чего

***

Помещик Заморов ещё юношей был неприглядным с виду, прыщавым и неказистым. Уродом — так, не стесняясь, говорили промеж себя крепостные крестьяне. А дело было именно тогда, в далёком девятнадцатом веке. Несмотря на богатые владения, полученные в наследство от батюшки, никто из желанных ему барышень, даже под угрозой лишения приданного, не хотел выходить за него замуж. Оттого и женился Заморов поздно. Его женой стала сиротка. Аннушка, дочь разорившегося соседа. Девушка редкой красоты была выдана за помещика насильно дедом своим и бабкой в возрасте пятнадцати лет. Одно радовало сиротку: слыл помещик милостивым и добродушным. Дворовым и крепостным жилось у него неплохо. Был у крепостных и домашний скот, и добротные избы, коли лодыря не гоняли Многие зарабатывали хорошие деньги, работая по найму, порой за двести с лишним вёрст от усадьбы. А подкопив деньжат, выкупали себя из крепости.

Заморовской женой сиротка пробыла недолго, и в этом видели деревенские руку божью, а не крест — у всякого, кто встречал помещика, рука так и тянулась перекреститься. Хоть и говорила Параска, девка его дворовая, усмехаясь в косу, что ночью все мыши серы, да знание-то куда деть? Так вот, родила Аннушка помещику дочь и скончалась уже через две недели после родов. Тоненькая она была, какие ей роды? Какое там материнство? Боялись даже, что задушит ребёнка в родах — бёдра узкие ещё жирка не накопила девонька. Но разродилась бедовенькая, и на том спасибо, господи.

Заморов в дочке своей души не чаял. Девчушка — чудо, какая хорошенькая получилась! Как и не от него вовсе. Всё у неё было: пони с попонами, куклы фарфоровые, наряды и целая армия нянек да мамок!

Но росла барская дочка капризной и упрямой. К четырнадцати годам с ней так и вообще сладу не стало. Не в мать! Точно не в мать! В скромности и благородстве не была замечена. На гувернанток зря тратился Заморов — не помогло.

Правду говорят, что у семи нянек дитя без глазу. Так получилось и с Настей, помещичьей дочкой

В пятницу одна из нянек, старуха Прасковья, заболела и слегла с температурой. Другая, Параска, после обеда уехала с помещиком в город на рынок по хозяйству закупиться. Серафима, ещё одна нянька, осталась дома мужу помогать принимать роды у кобылы. Мария четвёртая крутила втайне роман с кузнецом Бориской и в тот момент, как её надобно стало, тихо посапывала на сеновале. Всё к одному! К Авдотье, деревенской повитухе, кормилице Настиной, с другого конца деревни примчалась тётка Дуня — у дочери её воды отошли ещё с утреца, а она до сих пор не разродилась. Ребёночек, видно, лежал неправильно, попой вперёд, и Авдотьина помощница, что осталась при роженице, ни в какую не могла его из утробы той выудить.

Глянула Авдотья на Заморовскую дочку и призадумалась: «Как быть? Остаться с великовозрастной детиной или бросить её да бежать через всю деревню с Дуней? Сколько можно держать подле девки «семь» нянек?»

Но коли барин приказал

Сейчас помещик Заморов не боялся, что дитя съест мухомор или утопнет в ванночке, а боялся, что в город сбежит к тётке и будет по балам таскаться. Да деньги будет отцовские на наряды транжирить. А коли соблазнится ею офицеришка какой, пойдёт девка и вовсе по рукам... Мозгов-то нет! Вот и держал рядом женщин для пригляда.

Но Настёне палец в рот не клади, если не в городе, так здесь — везде найдёт, чем развлечься, когда в каком-то месте зудит. Накинула платок на плечи, подбоченилась, показывая, что с Авдотьей на тот конец деревни пойдёт. Слыхала Настёна от конюха, что там на лугу Захарка — батрачок, коров на выпасе стережёт, подменяя бухого пастуха. Когда Захарка, тот на неё смотрит, на барыню свою, все девчонки от зависти киснут. Хотя, конечно, они ей, помещичьей дочке, неровня, но всё равно приятно.

Захар, что ни день под окном у барыни торчал. То цветов полевых нарвёт, то яблок в подоле рубахи принесёт... Бездельник. Нравился Насте этот преданный пёс. Когда нужно бричку мог подогнать втайне от помещика, когда письмецо на почтовую станцию снести, тоску-печаль шутками своими развеять. Потакал ей, так или иначе, хоть и влетало ему потом от барина. Но так жарко становилось простому парнишке от намёков Настиных, внушающих слабую, но надежду на то, что может она его выбрать среди всех. Пусть говорила ему кухарка и няньки, и конюх Гаврила, что не ровня он, что барыня — мозги ему, дурню, пудрит. А вдруг! Кто в чудеса не верит, с тем ничего чудесного и не случается.

Когда прибежали к дому роженицы, Авдотья сразу ушла в избу и в заботах моментально забыла о своей подопечной. Настёна во дворе осталась. Посмотрела на конёк дома, щурясь от яркого солнца — с петухом резным — значит, тот самый. Дуня Захаркиной тёткой была. Невелика честь помнить о Захаркиных родственниках, о подсолнухах вдоль оградки, вьюнке голубом и розовом, увившем крыльцо, но вдруг да пригодится когда Улыбнувшись своим мыслям, взяла со стены серп, висящий на гвозде, отсекла один подсолнух и вышла с ним за калитку, высматривать Захара. Симпатичный подлиза где-то совсем недалеко играл на дудочке, слышно было, и Настя пошла через поле, по краю которого бесстыдно цвела высокая крапива.

Набрала букет ромашек, села неподалёку, плетёт венок и подпевает ангельским голоском, наблюдая, как Захар, сам себя, не помня от счастья, глядит на неё во все глаза, выводя на дудке причудливую, порой немного хромую, сбивчивую мелодию. Так, они и играли бы в переглядки, но в этот момент на поляну из леса вышла стайка девушек от мала до велика с корзинами. А среди них Алёна, считавшая себя невестой паренька. Хоть и мечтал он о помещичьей дочке, указали на место. Хоть сохни, хоть сдохни. Посватали ему Алёну и дело в шляпе.

Увидела Алёна Настю, и взыграла в ней ревность. Все помещичью дочку побаивались, но не Алёна. Она из свободных была. Сиротка. Из города после смерти родителей привёз её в деревню родной дядька. Девушка имела приданое: небольшой домишко в городе. Его пока сдавали в наём отставному гусару. И Захарка, хоть и батрак, человек свободный — лучше партии не придумаешь. Дядька так порешил, Алёнкин. А что? Захарку он знал, а это всё надёжнее, чем незнамо кому девку отдавать! Она и не против была. Захарке на Алёне жениться — тоже выгода большая. А где выгоду поймать, лучше его никто не кумекал, хоть горечь и снедала

Так вот, одна девица встала против другой, подбоченясь, и давай они парнишку делить! А что вы думаете? Именно в таком возрасте любовь она и просыпается. Горячая не на шутку! Может, в ней больше от игривости юношеской, от соперничества, от чувства собственности, а не от сердца, но страсти закипели промеж девок сильные.

— Что это ты, Настасья, моему жениху здесь глазки строишь? — поставив руки на бёдра, начала Алёна свой суровый наезд

— В этом болоте все Захары, Славки да Иваны — мои! — гордо задрав нос, ответила ей Настасья.

— Может, по бумажке и твои, а сердце простого парня ни за какие деньги не купить! Любовь не продаётся! — не сдавалась Алёна. – Тебе кавалера силком пригонят, жди, как весеннего бычка. Аки, папочке твоему мамку пригнали! Только всё зазря! Не видать тебе настоящей любви!

Захару было лестно, что за него две самые красивые девки бьются, и он молчал: ждал, чем дело закончится.

— Что ты про женихов вообще знаешь, деревенщина. В городе-то хоть раз была? У меня на балах — кавалерам отбоя нет!

— Была. Что там в городе в этом особенного? А ты плясать только поди и горазда. Ручки испачкать боишься. А то вон Захар чернику любит, вот я ему целую корзинку и набрала! Мой он! — И Алёна развернулась, чтобы пойти к жениху

Захарка в бабьи разборки не лез. Алёну ему родители просватали, хоть он и вздыхал о Насте и её богатом приданом. Знал, что отец её уже глубокий старик, поздно дитя народил, и вскоре останется Настя тут хозяйкой. Понимал, что не светило ему барскую дочку в жены взять — а ведь мечтать-то никто не запрещал! Смотрел Захар на девушек и только диву давался, сколько дерзости в этих малолетках, которые без него его же и просватали. Но коли была обещана черника, он отказываться не собирался и уже протянул вперёд руки, встречая скорее корзинку, чем Алёнку, но

Настя вдруг резко сорвалась с места и вперёд него вырвала из рук Алёны обещанный подарок:

— Ты думаешь, не смогу корзину черники собрать? Ха! — она подняла корзинку выше головы и демонстративно высыпала всю ягоду на траву. Захарка ошалел и только успевал ладони подставлять, но немного ему из этого ягодного водопада перепало — всё трава-мурава густая схамкала.

А Настя развернулась и решительным шагом зашагала к лесу под колкие выкрики Алёнки и подружек, хихикавших за её спиной.

Солнце стояло высоко. День только перешагнул за полдень, и до вечера было ещё ой как далеко. Но никто и не догадывался, как быстротечно время.

Кипя от возмущения, Настасья шла вперёд и вперёд, всё дальше и дальше, негодуя на дерзкую Алёнку. Ей было совсем не до ягод. Она хлестала тонким прутом густую зелень листвы, срывая своё недовольство на нежной лесной поросли, и ломала ветки, загораживающие путь, пока вдруг не остановилась.

Одна в лесу она не была ни разу и довольно быстро сообразила, что заблудилась. Три часа она кружила по лесу и истерически кричала. Так сильно, что вскоре сорвала голос.

В тяжёлых родах Авдотья задержалась до самого «допоздна». А вспомнив про Настасью, бросилась искать её. Нигде, ни в деревне, ни в самой усадьбе, девчонки не было. Стала расспрашивать и узнала, что пошла помещичья дочка одна-одинёшенька в лес по ягоды!

После неуверенных попыток Авдотьи самой найти девочку в лесу, она сообщила о пропаже Заморову, а тот в панике поднял на ноги всё село. До сумерек оставался час, и все как один, кроме лежачих, больных и беременных, отправились в лес на поиски Настасьи. Помещик Заморов как будто был не в себе. Голосил, но услышать друг друга ему с дочерью не суждено было. В ночь зажгли факелы. Никто не смел расходиться, пока не найдётся любимая и единственная дочка помещика. А он уже ругался, брызгая слюной, грозил плетьми всем нерадивым нянькам и обещал вольную тому, кто первым найдёт его «сокровище».

Ночь до самого рассвета, а потом до вечера безрезультатно искали Настасью в густом лесу, тянувшемся вплоть до самых болот и дальше. Девчонки и след простыл. Убитый горем Заморов обещал уже не только вольную Уставшим до смерти крестьянам он обещал землю — половину всех своих земель. Только бы дочка нашлась живой да здоровой!

Помещик сидел на поляне, залитой уходящим в закат солнцем, и выл, словно дикий зверь, то и дело хватаясь за сердце. Мало кто ещё продолжал поиски, люди устали, изнывали от голода и валились с ног от усталости. Пошли вторые сутки.

— Всё отдам! Всё! И Настасью отдам в жены. Только ищите. Ищите её — не сдавался он.

Слабо верилось, что барин слово сдержит. Да и найти Настасью надежда таяла с каждой минутой. Только самые сильные мужики, жаждущие получить вольную и обещанную барином землю, упрямо бродили в смешанном лесу меж редких сосен, гнилых поваленных стволов старого березняка и идущего ему на смену молодого осинового подлеска.

Когда все готовы были повернуть вспять, глядя на огненное колесо, скатившееся за горизонт, издалека донёсся молодой голос — уставший, но весёлый: — Нашёл! Здесь! Жива-а-а-а!

Чуть ли не на карачках бросился помещик на голос. Настасья, обессиленная, но живая и целёхонькая, сидела у ствола старой берёзы, прижав колени к груди. Она сильно дрожала, волосы растрепались, из глаз катились слёзы, но всё равно зло и отчаянно размахивала Настасья хлёстким прутом по сторонам, не давая к себе приблизиться, капризно искривляя губы в обиде.

Нашёл её батрачок наш. Тот, что стал причиной раздора. Он отклонил в сторону прут, поднял девушку на руки и понёс к отцу под градом ударов юной особы. Она словно ума лишилась от этого происшествия: говорила невесть что и била всех, даже папашу. Насколько сил хватало!

Заморов слово сдержал, но обещанные «полцарства» ждать пришлось долго. Для этого нужно было оформить соответствующие бумаги. Помещик выдал Захару расписку с обязательством выполнить обещание и успокоился.

Как только Настасья пришла в себя, Заморов поехал в город к адвокатам, бумаги выправлять, да так и не вернулся. Хватил его в городе удар. Сестра его двоюродная, тётка Настасьина, Софья Гавриловна, ещё постаралась, накрутила мужика. Бабы, одним словом. Дьявольское племя! И так сказались на его здоровье последние события, а тут с добром расставаться — стресс и того похлеще.

После похорон Захар направился к Анастасии Заморовой за обещанной папашей платой. Два часа у ворот проторчал, но его даже во двор не впустили. С того самого дня, как вернулась из лесу растрёпанная и полуживая, невзлюбила Захара помещичья дочка так, что видеть и слышать о нём не хотела. Из дома носу не выказывала. Получил Захарка из рук управляющего бумагу, из которой стало ясно: отрядил старый помещик Захару землю на заимке далеко в лесу и, что странно, пожаловал ему помещичий дом.

Только потом Захар понял, в чём подвох был — Настасья запретила ему даже ногой ступать на свою землю. Под страхом суда.

Не раз и не два пытался Захар продать дом, но никто не хотел брать его, стоящий на чужой земле. Не было в этом никакого смысла. Так и не смог он ничего сделать. Распирало мужика от злости так, что он забыл про выгоду на Алёне жениться. Жил на заимке и, периодически, напившись, заявлялся в деревню пожаловаться деревенским на несправедливость Однажды, спустя пять или даже более лет, после хорошей порции самогона, Захарка тайно проник в помещичий дом, поднял всех на ноги и стал буянить, размахивая бутылью с огненной водой. Случайно опрокинул горемыка керосиновую лампу, и дом вспыхнул.

В пожаре погиб один только зачинщик. Спасаясь от огня и сумасшедшего пьянчуги, прислуга заперла его на горящей половине дома. Барыня тогда и вовсе отсутствовала, переехала в Троицкое, принадлежащее тётке её, Софье Гавриловне. На тот момент крепостное право отменили, и Настасья, продав имение за ненадобностью, окончательно там и поселилась, к ужасу бывших поместных крестьян. Очень уж напоминала она им Салтычиху. Свежи были преданья

Тогда-то и началась вся эта кутерьма: в Заморовской усадьбе надолго никто не задерживался, и вновь отстроенный, выправленный дом приносил своим хозяевам одни лишь несчастья. О нём пошла дурная слава.

— Многие сгинули в развалинах Захарова дома. Особенно в стародавние времена. Со слов деда и его деда. Не давала никому покоя эта земля. Да толк с неё получить никто так и не смог, — заканчивал свой рассказ Трофимыч.

Солнце село. И если б не туман да светлые ночи, остался бы Александр в полной темноте. Трофимыча давно уже след простыл. Разогнал коров по дворам, видно, и домой пошёл чаёвничать. Перематывать вновь и вновь в старой кудлатой голове клубочек истории вековой давности.

— Обманула барыня. Близок локоть, да не укусишь Кому нужен дом на чужой земле Кому нужен?.. — крутилось в голове у Александра. — Кому нужен дом? Да мне ж он нужен! Я хочу дом этот купить! — крикнул Александр, словно молнией поражённый. Вот оно, решение: купить дом у Захарки, и дело с концом! — А кто продаст-то? У кого Кто мне дом этот злосчастный продаст?.. Остались ли в деревне у Захара родственники? Наверняка остались. Кто-то же эту историю до сих пор помнит, коли передают её из уст в уста, из поколения в поколение. Да ещё и в таких подробностях! Трофимыч упоминал деда Трофимыч Не Трофимыч ли это?!

Александр встал, разминая на ходу затёкшие ноги, и побежал в деревню. Где искать Трофимыча, он даже не представлял. Но коль ни так много домов осталось в деревне — обойдёт он их всё!

И тут шарахнулся: призрак Настасьи появился словно из ниоткуда. Встала прямо перед ним, молодая, красивая, как в юности, и смеётся, заставляя сердце колотиться в груди. А потом развернулась и пошла по дороге, махая прутом да оглядываясь на Александра.

— Дорогу показывает? Не обманет ли

Барыня несколько раз то пропадала, то снова появлялась, указывая, куда свернуть. Столбом путеводным стоя на деревенских перекрёстках. Прямо сердце замирало. Трудно привыкнуть к таким попутчикам.

Пару раз думал Александр, что пропадает. Из тумана, из чёрных лохматых кустов бросались на него грузные тени. Злые собаки к удаче больше лаяли, чем кусали. Повсюду мерещились коварные призраки. Из подворотни, в тесном тупике, куда Александр завернул второпях, выскочил на него кто-то и крепко схватил его за горло

Они боролись несколько минут. Александр повалил на спину грузного, словно мешок, мужика и понял, что тот пьян в зюзю. Мужик что-то бормотал невнятное, лёжа на земле, но Александр уже поднялся и побежал дальше, отряхивая песок с дорогих брюк. Настасья уже ждала его, указывая в туман, и смеялась.

Александр последовал за коварной помещицей и вскоре оказался на окраине деревни. Куда дальше? Домов-то и не осталось вовсе. Только в одном горел тусклый свет: в доме с петухом резным на коньке. Вдоль забора теснилась молодая поросль подсолнухов, крылечко затянул неприхотливый вьюнок

— До боли знакомая картина, Трофимыч, — прошептал Александр, снял с калитки петельку-затвор и зашёл во двор. Окна дома позволяли заглянуть внутрь: при тусклом свете маленького телевизора Трофимыч ел, сидя за столом, и иногда поглядывал на экран. — Трофимыч, — постучал он в окно, и Трофимыч тут же поднял голову, секунду вглядывался, а после, сообразив, кто это, указал рукой в сторону входной двери: «заходи».

— Я понял. Мне срочно нужно купить Захаров дом. Или моя дочь и жена погибнут!

— Сам придумал или подсказал кто?..— ухмыльнулся старик.

— Умоляю! Трофимыч, продай мне этот чёртов дом! Знаю, ты наверняка родственник Захару. Даже, наверное, единственный. Не знаю. Ты можешь продать мне дом?

— Продать дом? А что, может и сработает.

— Сколько попросишь? Отдам тебе всё, что есть.

— За пятак.

— Пять миллионов?

— Рублей. Пять рублей.

— Проси больше. Когда ещё случай представится!

— Счастье за деньги не купишь. Хочешь спасти дочку и жену? Пять рублей. Именно столько просил за дом Захарка.

Александр стал шарить в портмоне — ничего. И тут Получил крепкий удар в грудь — это Настасья ткнула его пальцем, да так, что он забыл про всё на свете, и инстинктивно схватился рукой за грудь. В кармане пиджака лежало что-то твёрдое Пятак, подаренный мэром на школьном выпускном вечере — кочует из пиджака в пиджак наудачу.

— Что с тобой? — Трофимыч в удивлении приподнял кустистые брови.

— Что-что Не поверишь, Трофимыч

— Я и не поверю!

— Не знаю, кто она. Но именно она привела меня к твоему дому. Если скажу, Настасья, поверишь?

— Ещё как поверю. Перед смертью она вернулась в родной дом и ночь провела в нём — одна-одинёшенька! Такова была её воля. Уж не знаю, срок пришёл, или она после встречи с Захаром преставилась Но поутру её мёртвой нашли. Похоронили неподалёку на местном кладбище, в родовом Заморовском склепе.

Трофимыч полез в старинный буфет с надстройкой, служивший ему секретером, и вынул оттуда большой, обтянутый красным бархатом альбом для фотографий.

— Вот, гляди! Она?

— Ну, вроде да — сравнивая фото и призрачную даму, ответил Александр. — Хмурится. Не нравится ей, что я её оцениваю. Эта моложе и красивше.

— Она, значит. Это последнее фото. А вот Захар на фоне дома. Хорохорится. Ещё мечтает, что вынесут ему бумаги на блюдечке с голубой каёмочкой. Фотографии-то у меня есть. Нашёл как-то в доме. Пара другая Захаркиных тоже есть. В тот год фотограф по деревням путешествовал, русские типы выискивал. Много их выискал, типов. Неудавшиеся фотографии крестьянам отдавал, а те, что получше, потом демонстрировал в музеях и на выставках.

Трофимыч показывал пожелтевшие от времени фотографии разных лет, а потом открыл альбом с обратной стороны и достал из большого коричневого конверта старинную грамоту.

— Вот она, грамота на дом, — Трофимыч нажал на рычажок поверх ручки и написал на грамоте: «продано Звонарёву А. С. за пять рублей» и чуть ниже оставил размашистый росчерк — как косой прошёлся.

В усадьбе всё так же клубился туман, и двери старого дома были крепко накрепко закрыты. Александр поднялся на крыльцо и огляделся: никого. Или сработал план или призраки просто затаились в тумане.

Он развернулся и снова приложил кулаки к двери.

— Захар, открывай! Я купил у тебя дом! Это мой дом! Теперь ты здесь не хозяин!

Чуть поодаль, опершись двумя руками о столбик старого забора, стояла и смотрела на него Настасья. «Не смешно ей. А вдруг» — подумал было Александр и снова собрался поднять руку, чтобы постучать в дверь. Дверь громко скрипнула, распахнулась, и мужчину обдало сквозняком, оставившим в горле едкий привкус пыли и гари. Бумага из его рук вырвалась и мягко спланировала на полуразрушенный пол крыльца. Из дома тянуло холодом. Внезапно возникшим порывом сквозняка, вынесло на крыльцо разные обрывки и лёгкий мусор. Дом словно выдохнул. Александр быстро наклонился, чтобы поднять грамоту, но что-то заставило его вернуться в вертикальное положение: он обнаружил на крыльце Настасью и отшатнулся, встретившись глазами с темнотой — другой призрак стоял напротив неё. С почерневшими впадинами глаз, лохматый, обрыдлый — «Захарка, что ли?» Он возвышался по ту сторону двери, и какая-то неведомая сила мешала переступить ему через порог.

Трофимыч, стоящий недалече, подошёл и бережно поднял грамоту.

— Что? Не сработало, стало быть. Есть тут одна заковырочка. Мелким почерком написано здесь, что только рука об руку с Настей, женой своей, может Захарка ходить по земле Заморовского поместья.

— Коли пришла, Настасья Значит, не зря. Исполни уж повеленье батино Из-за неё, приписки этой, ты на Захара злость затаила? Так? — дрожащим голосом сказал Александр. И скорее на удачу добавил:

— Выходи за него

Почувствовал, что в точку попал и, желая поскорее покончить с этим безумием, затараторил:

— Б Берёшь ты в жёны, Захар, Настасью Заморову?

Захарка кивнул.

— А ты, Настасья, согласна ли, стать женой Захаровой?..

Настасья вдруг взметнулась белым облаком, облетела вихрем Заморовскую усадьбу, встала перед Александром и заговорила. Что она говорила не вышепчешь. Читать по губам он не умел. Но догадался.

— Говорит, что не могу я их

— Я могу, — неожиданно предложил Трофимыч. — Я сан в своё время принял, мечтал церковку нашу восстановить. Да не получилось. Это только в телевизоре всё складно. На благословление и причастие ходят ко мне, коли край.

— Согласна ли ты, Настасья, стать женой Захара?

— Согласна, — прочёл по губам Александр и кивнул Трофимычу.

Вытянул крест поповский, из горловины своей растянутой кофтёнки и перекрестил Настасью с Захаром.

— Объявляю вас мужем и женой!

Образ Захара враз просветлел, и Александр словно заново увидел всю эту Заморовскую историю в красках. Молодые взялись за руки и вышли в поле. На восток, где уже занимался слабый рассвет.

Дверь особняка стояла распахнутой. Резкий звук оторвал Александра от созерцания уходящих призраков — накренившаяся стена дома с грохотом рухнула.

— Только не это

Сразу всплыли в памяти разные «концовки», где всё рушится, не оставляя камня на камне, и Александр побежал в дом.

Он бегал из комнаты в комнату, пока на полу у камина не нашёл своих девочек. Огонь в камине слабо горел, бросая на них тёплые оранжевые тени, язычки подрагивали, затухали, снова вспыхивали, но в какой-то момент погасли совсем. Александр подхватил на руки Маришку, посадил её себе на колени и стал трясти за плечо жену. Наталья очнулась и удивлённо посмотрела на мужа.

Тайна тётушки Агаты

— Привет, дорогая тётушка Агата. Как же я по тебе соскучилась!

— А я как! Ты даже не представляешь, чего сто́ит жить одной в постоянном ожидании.

— Тётушка, вот вернусь после окончания института и поселюсь у тебя навсегда! Ну её, эту Москву!

— Нет, Сочи — это место для жизни, для отдыха, а не для работы. Здесь карьеру не сделаешь, — как бы давая добрый совет, уведомила меня тётушка.

— Тётушка, ещё немножко осталось. Вернусь, и тогда ты от меня уже не избавишься. Не врачом, так медсестрой всегда устроиться можно. Всё-таки курортный городок.

Остановилось такси. Смеясь, мы сели на заднее сидение, но тётушка отвернулась к окну, и я заметила, как выражение её лица на мгновенье помрачнело.

Мы ехали домой, по дороге живо интересуясь делами и здоровьем друг друга, всем тем, чем интересуются люди после долгой разлуки. Высокие изгороди, затянутые пышно цветущими плетистыми розами — алыми, белыми, кремовыми, испускали нежный аромат, разномастные домики коттеджного типа, богатые и бедненькие на окраинах, похожие на многоэтажные сараюшки, создавали колорит настоящего южного городка, где прошлое встречается с будущим, пребывая тем не менее в настоящем. В воздухе висело небольшое напряжение, но я отмахнулась: что может случиться? Мы строили планы на вечер, мечтали, одним словом — верещали всю дорогу, как две болтливые подружки.

Когда мы подъезжали к дому, я затаила дыхание: сейчас Белый домик с увитым розами низким заборчиком показался из-за поворота, и у меня защемило сердце. Стоя́щий на окраине Сочи, он, как всегда, выглядел очень аккуратно. Наверняка тётя и в этом году начисто выбелила оштукатуренные стены, подкрасила синей краской ставни на окнах, двери и крылечко — этим дом мне всегда очень нравился, похожий на кукольный, он смотрелся выполненным в средиземноморском стиле.

Вопреки сложившимся представлениям, комнаты отдыхающим туристам тётя не сдавала. Жила одиночкой. Пользовалась только двумя комнатами и кухней на первом этаже, да ещё застеклённой верандой, выходящей в тенистый дворик, наполненный ароматами цветов и фруктовых деревьев.

Тётя ютилась в маленькой гостиной, и ей этого пространства вполне хватало. А в смежной с гостиной комнатке прошло моё раннее детство. Здесь я обычно останавливалась и потом, когда приезжала ненадолго погостить. Но так получилось, что бо́льшую часть своей сознательной жизни я всё-таки провела или у отца, или в казённых учреждениях — интернатах.

Второй этаж домика, как и одна из комнат на первом этаже, слева от входа, всегда были закрыты на ключ, и вход в них находился под строгим запретом. К закрытым комнатам дома я давным-давно привыкла, но это не значит, что они меня никогда не волновали.

Попытки проникнуть в запертые комнаты дома всегда сопровождались ссорами с тётей и наказаниями. Пару раз тётя в сердцах отсылала меня к отцу. Но почему-то я совсем не сердилась за это на тётю Агату. Наверное, потому, что ближе её у меня в жизни больше никого не было. А ещё потому, что кожей чувствовала — тётя меня любит.

Какие ужасы таил в себе дом, коли от него так тщательно оберегала меня тётушка, представить было просто невозможно. Но тётя, когда я росла, не оставляла меня одну в доме даже на минуту.

Уже в институте, размышляя над этим в сонных лекционных классах с гудящими, как назойливые мухи, лампами дневного света, я списывала этот страх на то, что тётя Агата лишилась всего: родителей, сестры Марии, моей мамы, пропавшей без вести, когда мне было всего два годика. А позже бесследно исчезла и Эльза — её семилетняя дочь. Все эти происшествия легли на тётю тягостным бременем. Она стала замкнутой и подозрительной. Закрыла на запор верхний этаж, где раньше жила Мария, а затем и комнату Эльзы — слева от входа в дом. Дом, который был для семьи родовым гнездом, внезапно стал клеткой, тюрьмой для бедной моей тётушки Агаты. Ведь всё, что она любила, а после потеряла, некогда находилось здесь, наполняя её сердце теплом и любовью.

***

Когда не стало родителей, на Агату, как самую старшую, легло бремя заботы о семье Она только-только вышла замуж и совсем не рассчитывала на такую роль. Хотела ещё хоть немного побыть маленькой девочкой рядом с мамой и папой. Пожить в родительском доме и ни о чём не думать.

Накануне вечером они всей семьёй, сидя на веранде, пили чай, вприкуску с вишнёвым вареньем и весело смеялись. Родители, как обычно, по-доброму подшучивали над новобрачными. Мария подкалывала их чуть жёстче, но по-детски, и мужа Агаты шутки эти совсем не тяготили. Он отшучивался в ответ. Разошлись поздно, довольные и счастливые. Спали новобрачные долго — чуть ли не до обеда. Мария давила на массу ещё дольше. Проснувшись, не найдя родителей, они удивились, что те встали ни свет ни заря в выходной день и вышли в неспокойное море на маленькой лодке.

Кто-то из соседей уверял, что видел их тем утром на берегу. Но это не точно. Утром стоял густой туман. Через час и вовсе начался шторм Тела их даже не нашли — только обломки лодки. Девочки отказывались верить. Они ждали возвращения мамы с папой очень долго. Строили фантастические теории и представляли, как родители нагрянут к ним из какой-нибудь там Турции, куда их случайно закинуло штормом.

На момент свадьбы Агата уже была в положении — согласилась с матерью, что у ребёночка должен быть отец, но замуж выходила, не особо того желая. После пропажи родителей она не стала уходить в академ, как планировала, а просто перевелась на заочное отделение и подрабатывала в небольшом издательстве редактурой текстов, издающихся на английском языке.

А муж продолжал учиться на дневном отделении — так решили его родители. Они долго противились браку и приняли его, как неизбежное зло. Жалели сына и платили ему небольшую «зарплату» лишь бы он не бросал учёбу. Нет, Максим готов был работать и работал по вечерам на стройке. Было тяжело, но как иначе? И всё бы у них получилось, если бы молодая жена «меньше его пилила, а её сестра не была настолько невыносимой».

Мария с детства отличалась взрывным темпераментом. Неусидчивая и подвижная, она доставляла родителям множество хлопот. После трагедии характер у неё и вовсе испортился. Порой Агата хваталась за голову от её проступков. Учителя жаловались, грозили исключить «бандитку» из школы. А оставалось всего ничего: год с небольшим и одиннадцатилетка была бы позади.

Вчерашний ребёнок, она очень трудно перенесла потерю родителей, и Максим понимал это, хоть всего ненамного был старше. Им пришлось сильно ужать расходы. Семья молодая, и Агата, и её муж зарабатывали скромно. Мария, привыкшая получать всё самое лучшее, начала закатывать сестре настоящие истерики — только дай повод.

— Агата главная? Агата? С чего бы это? — визжала Мария. Сестра была всего на пять лет старше её. Марии казалось противоестественным и несправедливым главенство сестры. Они всегда общались на равных.

— Ну и что, что Агата работает, а я нет!

Школу с боем они закончили. «Они», потому что биться приходилось каждый день, доказывать девчонке, что получить диплом о среднем образовании необходимо. В свои восемнадцать лет Мария решила, что достаточно взрослая, чтобы делать всё, что заблагорассудиться. Только Агата всеми правдами и неправдами пыталась перекроить все самые худшие сценарии развития событий. С другой стороны, на Марию давил Максим.

Сопротивляться двоим — и сестре, и её мужу, было выше всяких сил. А ведь раньше они неплохо ладили! Максим ей нравился в определённом смысле слова.

Последний год показал её не с лучшей стороны. Марию ругали в школе, наседали на неё дома. Намучилась с сестрой Агата. А когда через год у Марии родилась Анна, Агате пришлось заботиться не только о сестре, но и о её малышке. О её молодом муже. А ещё Агата растила и своего ребёночка. Малышке Эльзе исполнилось уже два годика. Дом превратился в сущий Бедлам. Семейные качели кидало из стороны в сторону, из стороны в сторону Судьба испытывала их на прочность: брак Агаты терпел кораблекрушение, и семья сестры, только что созданная, находилась на грани развала. Мария приложила к этому достаточно стараний. Отношения в доме были крайне натянутыми. Даже дети это чувствовали и вели себя нервозно, капризничали, часто болели, выматывая Агате последние нервы.

Слишком уж свободолюбивые и гордые были сестрёнки. Неуживчивые, бескомпромиссные. И быстро сбросили с себя бремя супружества.

Агата с мужем развелись через год после рождения Анны. Свидетельство о разводе она получила по почте. Муж уехал в другой город и подал на развод уже там, после долгих раздумий, взвешивая все за и против. Уехал после скандала, потянувшись за длинным рублём. Он же «неумеха», «маменькин сынок» не способный прокормить семью. Агата устала тащить на себе всё, и в сердцах выскочили эти нелестные, обидные слова в адрес Максима. Но в них же была доля правды! Слава богу, Эльза ничего ещё не понимала. А там, в другом городе, Максиму предложили хорошую высокооплачиваемую работу — отличный повод показать себя. Доказать свою значимость.

Вскоре и Мария выставила мужа за дверь, услыхав вдогонку:

— Стерва! Ты и твоя сестрёнка Сумасшедшие стервы! — крикнул он, громко хлопнув дверью.

Оставшись вдвоём, сёстры с дочерями, наконец, обрели покой. По крайней мере, так думала Агата. Пусть ненадолго, но, как и в прежние времена, когда были маленькими девчонками — папиными дочками, они почувствовали себя семьёй, единым целым. Как когда-то в доме родителей. Родители не ограничивали их свободу воспитанием, и только Бог знал, как в этой семье получалось всё ладно и складно.

Сёстры решили, что сто́ит начать всё заново. Строить своё счастье в чистом, обновлённом доме. И затеяли большой ремонт. До этого они ни разу не проводили генеральную уборку, оставляя всё так, как было до смерти родителей.

Со всем рано или поздно свыкаешься. Нужно как-то жить дальше! Из дома было решено выкинуть всё старое, ненужное: пожелтевшие тюли, шторы. Отсыревшие и пахнувшие плесенью вещи полетели из кладовки на двор. Плетёные корзины с провалившимся днищем, которые отец всё мечтал починить, резиновые сапоги и многое другое. Опустошались кладовки. Шкафы теряли часть своих сокровищ в виде сумок, бус и старых ситцевых платьев. Нетронутыми остались лишь несколько антикварных вещиц, принадлежавших родителям: четыре медных подсвечника, фарфор, почерневшее от времени серебро и два больших зеркала — последняя их покупка.

Эти зеркала в своё время стали причиной сильных переживаний. Предстояла свадьба, и каждая копейка имела ценность, а тут такая роскошь! Свадьба, даже самая скромная — для молодых, — тяжёлая ноша. И Агата втайне надеялась на помощь родителей. Рассчитывала, что и родители Максима вложатся, но неожиданно для него и для Агаты основную сумму дали всё-таки её мама с папой. Сделали всё от них зависящее, чтобы свадьба состоялась. Но зеркала ещё долго вызывали у Агаты раздражение.

Одно, висящее прежде в зале над камином, перенесли в комнату Марии на втором этаже. Сестра не согласилась с идеей продажи. Память! А второе осталось на своём месте — в маленькой спальне на первом этаже, слева от входа. Её отремонтировали буквально накануне и решали, как правильно распорядиться.

Раньше они с сестрой жили в комнатах на втором этаже, а эта комната принадлежала бабушке Комната бабушки долгое время пустовала, но очередь дошла и до неё.

Попытки обжить комнату предпринимали по очереди то один, то второй мужчина, временно проживающие в доме — мужья Марии и Агаты. Использовали в качестве кабинета, мастерской, но недолго. Комнату даже пытались сдавать туристам, но что-то всё время не срасталось. Молодая пара, снимавшая её, съехала уже на третий день, а студент-геолог сбежал, так и не заплатив. Комната пустовала, пока в ней, наконец, не поселилась Эльза.

Казалось, что всё хорошо. Жизнь сестёр медленно налаживается, даже после двух разводов они всё ещё крепко стояли на ногах, когда совершенно внезапно Мария пропала. Она не оставила никакой зацепки: звонка или записки. Никакого намёка на то, где её можно найти. Агата искала Марию везде. Целых полгода. Обшарив все доки, все прибрежные отели, допытываясь, выясняя подробности. Почти не появляясь дома. Просто оставляла малышек на свекровь, пока та не пригрозила отнять Эльзу.

Агата сникла, перестала искать. Но не успокоилась. Почему-то она стала уединяться и много времени проводить на втором этаже, в комнате Марии.

***

Маленькой, я часто слышала, как после исчезновения моей мамы тётя уходила наверх, в мамину комнату и подолгу разговаривала сама с собой, плакала, молилась, а возвращаясь со второго этажа, била посуду, падая в кресло у камина, выжатая как лимон. Помню, как я подсматривала в дверной замок на втором этаже, видела, как тётя говорила, глядя в зеркало, как, уходя, завешивала массивную раму плотной тканью и закрывала за собой дверь на ключ.

Я скучала по маме. Было страшно и одиноко. Она единственная не бросила меня, моя тётушка Агата. Утешала, варила мне кашу и компот из абрикосов. Светлые кудрявые волосы, часто взлохмаченные, делали её похожей на ангела с грустными голубыми глазами.

В кого только Эльза пошла? Волосы как смоль и взгляд исподлобья! Она сильно злилась, когда я, словно хвостик, ходила за тётушкой по пятам, держась за её цветастую юбку. Синяки от её щипков так горели и чесались! До сих пор вспоминаю, и меня передёргивает от обиды и боли. Маленькая, я не понимала, за что она меня невзлюбила?

Следом за мамой пропала Эльза.

Не могу представить, как бедная тётушка не лишилась рассудка. Иногда она выглядела так, будто была не в себе: лохматая, с потухшим взглядом бродила по дому, нашёптывая невесть что. А потом заболела и слегла.

Тогда меня забрал к себе отец. Он и раньше время от времени увозил меня на выходные. Пока вновь не женился Отец говорил, что Агата больна и не может оставить меня у себя. Спустя совсем немного времени он определил меня в интернат. Думается мне, тому поспособствовала мачеха.

Скоро тётечка немножко выправилась и стала навещать меня по выходным в интернате. Забирать на воскресенье. Она всё ещё не оклемалась полностью, потому что продолжала разговаривать с зеркалом...

В старших классах я переехала жить к тёте Агате с условием, что не буду даже думать интересоваться запертыми дверями. Это стоило мне огромных усилий. Но десятый и одиннадцатый класс вспоминается самым счастливым временем в жизни! Я была дома с тётушкой и наконец-то свободна. Вместе мы ходили в кино, по вечерам пили чай на веранде с вишнёвым вареньем, обсуждали Островского, читали вслух монолог Катерины и всерьёз задумывались, почему люди не летают, как птицы! Ходили на закате к морю, зарывая ноги в тёплый песок, на который волна накатывала за волной, щекоча пятки.

Но однажды поздно вечером в дом постучали, и тётя выскочила из комнаты Эльзы, не закрыв, по обыкновению, её на ключ. Я шла к входной двери посмотреть, кто пришёл так поздно, когда услышала скрип, громким эхом резанувший по ушным перепонкам. Любопытство, смешанное со страхом, толкнуло меня зайти. Ещё не переступив порога, я разглядела на полу смятое чёрное покрывало. Видимо, тётя накинула его на зеркало, и оно, не удержавшись, соскользнуло.

— Анна! — донеслось позади, и тётушка с глазами полными ужаса выдернула меня из комнаты, больно схватив за предплечье.

Целые сутки она со мной не разговаривала. А потом...

— Я нашла отличную школу. Там ты сможешь хорошо подготовиться к выпускным экзаменам. Школу-интернат.

— Тётечка Агаточка. Умоляю, не надо! Я больше никогда, никогда в жизни тебя не ослушаюсь. Прошу, не надо. Только не в школу-интернат.

— Я тоже не хочу, но вынуждена сделать это, любимая. Я не могу потерять и тебя.

— Что? Что там может быть!? Чего ты боишься? Тётушка, расскажи. Мы справимся вместе, поделись, и наверняка сразу станет легче. Только не отправляй в интернат, умоляю

Но тётя Агата была непоколебима.

Вернулась я лишь после окончания школы. Лето перед поступлением в университет мы провели с тётей Агатой. Потом учёба в Москве и вот я снова здесь!

Тётя Агата была уже немолода. В свои пятьдесят лет она выглядела намного старше одногодок. Иногда казалась странной и недоверчиво относилась к людям. Я её любила, жалела и собиралась остаться рядом до конца. Но видела — перспектива, что я останусь, тётушку не радовала. Она всё ещё не готова была открыть мне свои страшные секреты. Факт оставался фактом — секреты прятались в запертых комнатах родного дома

Мелкой девчонкой я мало чего соображала. Но вернулась уже повзрослевшей, и мне было просто необходимо знать, что так беспокоит тётю? Что заставляет её закрывать на замок половину дома? В доме творилось что-то неладное, я нутром чувствовала мистическое, страшное, и тётя всеми силами хотела защитить меня от этой неведомой опасности.

Первую неделю я отдыхала, изучая распорядок дня тётушки. Когда её не будет дома, я планировала тайком вскрыть замки и понять, какое зло за ними скрывается. А распорядок у тёти Агаты был строгий. Тётя вставала рано утром и пила кофе. Готовила завтрак, а затем мы ели тосты с лёгким сыром и зеленью. После она поливала цветы в саду и шла в ближайший магазинчик за молоком. Возвращаясь, перекидывалась с соседкой парой слов, и в дом приходил ученик в сопровождении своей матери. Тётушка занималась репетиторством. Давала частные уроки английского. Иногда бывало по два урока подряд. Тогда тётя Агата устало вздыхала, провожая своих гостей, а потом с чашкой чая садилась за просмотр любимого сериала. А после уже не покидала дом Одним словом, надолго она отлучалась только по субботам, когда мы вместе отправлялись на рынок за покупками.

Примерно два раза в неделю к нам заглядывала соседка попросить соль или масло. Я недоумевала, ведь магазин за углом, в ста метрах отсюда. Подобное поведение выглядело странным, но что поделаешь, может, для пожилых людей это единственный способ пообщаться? Если честно, тётю эта соседка слегка подбешивала. Тётушка пыхтела, но старалась быть тактичной. Иногда в дом заглядывал полицейский с вопросом: не замечали ли мы чего? Всё ли в порядке, не нужна ли помощь? Не думала, что участковые столь трепетно относятся к своей работе.

Казалось, что за нами как минимум следят.

И вот в очередную субботу тётушка, как обычно, одела соломенную шляпку, взяла корзинку, покрытую красным ситцем, и собралась на рынок. Я, под предлогом встречи с одноклассниками, вышла чуть раньше и, расположившись за столиком кафе недалеко от нашего дома, клевала носом в ожидании. Стояла невыносимая жара. Накануне вечером прошёл дождь, и от земли поднималась душная испарина. Воздух вибрировал

***

Я зашла в прохладную тишину дома и, оглядываясь, словно воришка, направилась к двери, преграждающей вход на лестницу второго этажа. Мне заранее удалось обзавестись ключами. Тётушка была хоть и бдительная, но не критично.

«Если тётя узнает, конечно, расстроится. Она не ждёт от любимой племянницы такого предательства. Плохая, плохая девчонка!» — ругала я себя, открывая ключом таинственную дверь.

Я поднялась на второй этаж. Передо мной предстал коридор, наполненный пылью и серыми полуденными тенями. Одна сторона коридора полностью состояла из окон, закрытых синими деревянными жалюзи. Сквозь узкие щели между планками пробивался слабый свет. Солнце приходило на эту сторону дома лишь в закатные часы.

Напротив окон располагался маленький холл с журнальным столиком и двумя креслами по бокам. На креслах серой бесформенной массой лежали пыльные чехлы, и столик покрывал вековой слой посеревшей от времени пыли. По обе стороны от холла синели двери комнат. «Здесь, наверное, жила мама. А вторая комната была моей? Ну, если бы да кабы» — я толкнула ближайшую дверь, и та со скрипом отворилась. Комната и правда оказалась детской. К горлу подкатил ком. Ведь я даже не помнила этой своей комнаты. Последний раз была здесь в свои два с половиной годика. Где здесь помнить? Комната была оформлена в бело-жёлтых тонах, и местами выцветший рисунок на обоях чем-то напоминал куски яичницы. От этой мысли стало немножко смешно, но вдруг дверь позади заскрипела и захлопнулась, подняв облако пыли. Чихнув, я крадучись подошла и приоткрыла дверь. Тишина. Оглядываясь по сторонам, миновала маленький холл и подошла к следующей двери. Дверь не поддавалась. Я подёргала ручку — заперто. Из связки ключей методом тыка удалось подобрать нужный. Таинственная дверь открылась со щелчком и тоже заскрипела.

Как и везде на втором этаже в комнате лежала пыль. Только кресло напротив зеркала выглядело почище другой мебели.

«Здесь обычно сидит тётя», — сказала я шёпотом и, протянув руку к покрывалу, скрывавшему зеркало, рывком сбросила его на пол. Да, оно выглядело точь-в-точь как зеркало из комнаты Эльзы — резная толстая рама, покрытая коричневым потрескавшимся лаком.

Старая поверхность зеркала хорошего отражения не давала. Отражение было нечётким. Но тёмное и мутное, оно с каждой секундой становилось яснее и яснее. Только вот я с него куда-то пропала. Пропали и все окружающие предметы, а в зеркале отразилась совсем другая комната. В комнате с золотисто-зелёными шёлковыми обоями, какие клеили ещё в начале прошлого века, горел камин, и спиной ко мне, в кресле сидела женщина с открытой книгой в руках. На маленьком столике стояла ваза с фруктами, и ветки пионовидных роз, выгибаясь, свешивались до самой столешницы из широкого горлышка полупрозрачной зелёной бутыли. В углу справа из приоткрытой двери струился голубоватый свет. Было заметно невооруженным глазом, что цветы и фрукты бутафорские, как, впрочем, и огонь, горящий в камине.

Я, словно заворожённая, смотрела в отражение.

— Ты пришла. Я ждала тебя. Вроде бы читаю книгу. Но в мыслях ловлю себя на том, что слышу каждый шорох, и жду твоего прихода. Расскажи! Расскажи мне о ней. Скорее. Что вы делали сегодня, Агата!? — женщина в кресле развернулась. — Ах, нет! — ослабшими глазами, приподнявшись в кресле, всмотрелась она в стоя́щую перед ней девушку. — Анна?

Я не шевелилась. Губы словно онемели, спина деревянная В голове крутились вопросы, но ответы не приходили.

— Анна, уходи! Немедленно уходи. Иначе они заберут тебя!

— Кто они? Куда заберут?

— Не спрашивай. Уходи, доченька.

— Доченька? Что это за место, там? — я указала на комнату в зеркале.

— Это тюрьма. Из неё нет выхода. Беги отсюда, дочка!

— Ты, Мария, моя мама? Это правда? Ты, моя мамочка— я стала подходить ближе к зеркалу.

— Нет, не подходи ближе, иначе тебя затянет. В Зазеркалье!

— Что это, что? — моё сердце заколотилось.

— Я не знаю что. Видишь дверь? — она подбежала к ней и распахнула настежь. — Отсюда нет выхода, — горько сказала женщина и бросила в открытую дверь книгу. Книга улетела куда-то вниз, но, видимо, не упала — провалилась в бездну. Насколько можно было заметить сквозь открытую дверь — всюду были лишь двери.

— Двери расположены далеко друг от друга, на отвесных стенах какого-то огромного здания без начала и конца. Куда не посмотришь — вверх и вниз, и в стороны — всюду двери. За каждой дверью кто-то такой же, как я Чувствую, что ослабла. Агата говорит, что я становлюсь всё прозрачней и прозрачней. Видимо, скоро исчезну вовсе. Как батарейка, у которой кончается заряд. Когда я совсем растаю, им понадобится другая батарейка... Поэтому уходи, умоляю, уходи и не возвращайся.

Что делать? Бежать или ещё немного постоять рядом с мамой? С мамой, которую я совсем не помнила. Так хотелось побыть с ней подольше, взять за руку. Обнять. Рассказать, как жилось все эти годы Я подалась вперёд, пытаясь дотронуться до зеркальной поверхности. Воздух в комнате задребезжал, поверхность зеркала покрылась лёгкой рябью, словно вода в тазу. Уже не слыша слов матери, всё глубже проникала я в мир Зазеркалья. Пока чёрный и пугающий, но там была мама. Я почти уверена, вместе мы что-нибудь придумаем. Наверняка.

Резкий толчок вырвал меня из липкого мрака Зазеркалья. Передо мной стояла тётя Агата. Зеркало завибрировало, покрылось трещинами и лопнуло, разбрасывая по полу мелкие осколки. Один попал в руку. Тётя Агата схватила меня за запястье и быстро повлекла за собой вниз, в гостиную. Ни слова не говоря, она достала аптечку и обработала йодом ранку от стекла, наклеив поверх пластырь. Глаза её были расширены, дыхание сбилось, а руки дрожали так сильно, что струйки йода сеткой речных притоков покрыли мою руку от локтя до самого запястья.

Тётя села на диван, двумя руками ухватившись за сердце.

— Давно нужно было разбить эти дьявольские зеркала, — сказала она вдруг и зарыдала. — Но я думала, что смогу вернуть своих близких. Что в одно прекрасное утро чары рухнут, и сестра, и доченька вернутся. Как быть? Как же быть: вот уже три дня, как Эльза не появляется в зеркале. Так мало она видела жизнь, так мало у неё было воспоминаний. Даже любовь Она не испытала силы первой любви! Если бы не наши беседы, она угасла бы ещё раньше.

— Тётечка, может, как-то можно вызволить их из Зазеркалья? Вызовем полицию

— Нет, дорогая, нет. Мы пробовали. Попадая в Зазеркалье, физическое тело и ментальное разделяются. Кто-то, кто замыслил всё это зло, забирает физическое тело. А в комнате с камином остаётся лишь чистая душа. И всё, чем она живёт — её внутренний мир. Комната — проекция её желаний — антураж. Поэтому и невозможно вытащить оттуда человека. Душа бестелесна, она не может пересечь границы миров. Может, нужно было её отпустить? Не дать прокля́тым извергам, люди это или нелюди, наживаться на чувствах, питаться нашими эмоциями. А?

Тётя Агата встала и пошла в сторону комнаты Эльзы. Отперла дверь и ступила в сумрак. Я вошла за ней следом. Сдёрнув покрывало с рамы, тётя всмотрелась в темноту зеркальной поверхности. Ничего. Она заплакала, упав на колени, и в зеркале вдруг вспыхнул слабый огонёк. Огонёк разгорался, и вот по ту сторону уже начала прорисовываться комната с камином. Тётя перестала всхлипывать и вгляделась. В комнате было пусто. Чувствовалось, что её словно магнитом тянуло прикоснуться к зеркалу. Как и мне. Она уже поднялась на ноги, чтобы ступить на порог, отделяющий наш мир и таинственный мир Зазеркалья

«Что будет, если тётушка тоже исчезнет?» — пришло мне в голову. «Я вновь останусь одна, и как тётя, буду ежедневно смотреть в зеркало с надеждой спасти единственную родную душу?». Схватив тяжёлый деревянный стул, обтянутый золотисто-зелёным габардином, и размахнувшись, я бросила его в зеркало. Тётушка Агата отшатнулась. Поверхность зеркала прогнулась, будто в замедленной съёмке, в одну сторону, потом в другую, словно желе, в которое тычет пальцем упрямый малыш. Наконец, стекло пошло трещинами и лопнуло, разлетевшись на тысячу мелких осколков.

***

Пот стекал по шее, спускаясь в ложбинку на груди. Анна проснулась и, путаясь в мыслях, с трудом раскрыла глаза. Мимо кафе в сторону рынка шла тётушка Агата с корзинкой в руках. Оставив недопитым свой утренний кофе со льдом, Анна поспешила вернуться в дом. Не успев запереть за собой дверь и бросить сумку в прихожей, она внезапно услышала шум голосов, идущих из гостиной.

— Сегодня нужно помыть окна и вытрясти дорожки. Не просто пропылесосить, а именно вытрясти во дворе. Протереть за тумбочками, отодвинуть всё, что можно. Остальное как обычно

— Извините, вы кто? — изумившись, спросила Анна.

Молодая женщина долго смотрела на неё молча, похоже, даже не собираясь отвечать. Но всё же грубовато ответила.

— Это я должна была вас спросить. Но, кажется, уже догадываюсь.

— А я нет. Кто же вы?

— Думаю, я не обязана отвечать. Достаточно того, что я всё это делаю, — она показала рукой на дом.

Незнакомка выглядела лет на пять старше и была очень хорошо одета. Вряд ли она была из клининговой компании. Уборщицы мыли, вытирали пыль, перетирали бокалы и чистили фарфоровые чашки в серванте. Хоть ими никто и не пользовался последние десять лет, но в доме тёти Агаты посуда блестела и всегда пахло чистотой.

— Я вызову полицию, если вы не покажете мне свои документы.

— Это мой дом. Вызывай кого угодно.

— Это дом моей тётушки!

— Это и мой дом тоже! Он принадлежит мне по праву рождения.

— Кто же наделил вас этими правами?

— Твоя тётушка — моя дорогая мать.

— Это наглая ложь. Как можно в погоне за недвижимостью обманывать пожилых людей? Эльза давным-давно умерла!

— Твоя неосведомлённость меня просто поражает, — иронично усмехнувшись, сказала незнакомка. — В любом случае разговаривать с тобой у меня нет времени. Коли ты здесь, проследи за работой. А я ухожу.

Анна не знала, что и думать. Женщины закончили уборку и покинули дом.

Когда вернулась тётя, Анна сразу задала ей вопрос:

— Тётечка Агата, а ты случайно никакие бумаги последнее время не подписывала? Сейчас столько мошенников развелось.

— Что ты! Конечно, нет! Я уже и забыла, когда последний раз где-то ставила свою подпись, — удивилась тётя Агата, выкладывая из корзинки зелень и фрукты.

— Тётечка, а ты клининг заказывала?

— Кли чего?

— Ну, уборщиц? В доме прибраться.

— Да ну тебя! Что я сама в доме убраться не могу? Ты сегодня какая-то странная. Чая лучше выпьем. Пошли на кухню. Я вкусный чай купила, с чабрецом. Анна пожала плечами, но ничего больше спрашивать не стала. Решила, что сама как-нибудь разберётся: ничего из дома не выносили, значит, не воры.

После чая тётя села за вязание, но что-то её явно беспокоило. Она несколько раз поднимала голову, прислушиваясь, а потом вдруг поднялась, шепча себе под нос непонятные слова, и уже ясно сказала: «Иду. Иду я!». Встала, скользя вязанными подследниками по крашеным доскам пола, направилась на второй этаж, плотно затворив за собой дверь.

Неделя прошла без приключений. Ничего особенного. В следующую субботу, как только Тётя Агата вышла из дома, Анна снова встретилась с надменной незнакомкой. Женщина вела себя более чем уверено и не боялась быть замеченной соседями. Анна видела, как на улице она разговаривала с участковым, который периодически к ним заглядывал. Кто эта женщина, всякий раз открывающая дверь своим ключом?

Анна вошла следом, и, сев в плетёное кресло, претенциозно закинула ногу на ногу, разглядывая гостей. Уборщицы поздоровались с ней, показывая узнавание. Но лже-Эльза только выше задрала нос. В этот раз она открыла двери и второго этажа. Мыть дом начали оттуда, и Анна улучила момент осмотреть второй этаж — две комнаты и маленький холл. Она не заметила ничего подозрительного: комнаты как комнаты, кроме, завешенного тканью зеркала в старинной массивной раме, ничего не показались ей подозрительным.

— Кто вы! Если вы собираетесь обобрать тётушку, я вам этого не позволю! — спустившись снова обратилась к незнакомке Анна.

— Да! Я собираюсь продать этот дом. Если уж ты подняла эту тему, пожалуйста, подпиши документы, — сказала молодая женщина, бросив на стол какие-то бумаги. Она словно не слышала Анну, задающую ей каждый раз одни и те же вопросы: кто она? и что здесь происходит?

— Я ничего не собираюсь подписывать! — встретила в штыки неожиданное заявление Анна. Но в документы заглянула. Они были похожи на настоящие.

— Мне принадлежит половина дома. Половина! Я заинтересована в его продаже. Все эти годы, вначале отец, потом я, заботились о доме и Агате соответственно. Я присмотрела для неё отличный пансионат для пожилых людей. Но если ты хочешь, можешь взять на себя заботу о моей матушке. Пожалуйста, я не против! Вам на двоих не нужен такой большой дом, — ехидно улыбнулась она, глядя на Анну.

— Я ничего не понимаю!

— Я же ясно сказала: Агата — моя мать! Я её опекун и имею полное право на продажу части этого дома. Твоей доли вполне хватит на двушку в городе. Хочешь взять к себе матушку?

— Ты решила, что ты Эльза? — с долей скепсиса спросила Анна. — Разве ты не пропала без вести двадцать лет назад?

— Как видишь! Не пропала. Так решила матушка. Видимо, для неё было удобнее, если бы я пропала. Меня забрал к себе отец. Мама была не в себе и практически не замечала никого рядом. А ещё ты постоянно ныла и таскалась за ней, держась за подол юбки. Всё это выглядело жутко раздражающе. Я пожаловалась бабушке, и отец забрал меня. Тебя забрал твой отец. Нужно было ему поторопиться — от стресса у Агаты образовалась опухоль. Вот здесь, — Эльза с каким-то грустным смешком указала пальцем на висок. — Операция прошла успешно. Мы вздохнули с облегчением. Агате даже разрешили забрать тебя из интерната. Ничего не предвещало беды. А потом всё по новой! Симптомы обсессии появились вновь. Как ты могла не заметить? Ей опять пришлось стать пациентом психушки!

— Да как ты можешь так про тётю! Если бы ты и вправду была её дочкой, ты бы не посмела— не веря ушам, огрызнулась Анна.

— А что я? Я для неё мертва. Зато с тобой она вечно носилась, как с писаной торбой: Анна, Анютка, Анечка. Для неё всегда на первом месте была сестра, а потом ты.

— Моя мама

— Что твоя мама? Твоя мама бросила тебя, как, впрочем, и моя. Две сестрицы — одного поля яблочки! — женщина отвернулась, пряча лицо.

— Да что ты мелешь Ерунда какая-то!

— Сбежала твоя мамаша. Сбежала с мужиком. Кажется, с поляком? Моряком. Что-то подобное говорил отец. Любовь!

— Бред! Ты несёшь несусветный бред! Замолчи немедленно— закричала Анна, схватившись за голову. Она глубоко задышала, с трудом удерживалась, чтоб не разревётся. Все её представления о мире рушились, как спичечный домик, который она решилась построить в общаге универа в память о детстве.

— Кстати, я бы на тебя маму не оставила. Каждый раз после твоего отъезда у неё начиналось обострение. Страхи вновь оживали. Она не понимала, что делает приходилось снова отправлять её в клинику. Мама так переживала, так переживала, что тебя затянет внутрь зеркала, что держала под замком все двери. У неё навязчивое состояние. Она уверена, что и родителей, и твою мать заточил внутри зеркала злые демоны, как и меня. Мы пленники в мире Зазеркалья!

Эльза засмеялась. В её смехе была злость, боль и слёзы одновременно.

Уборщицы уже давно закончили свою работу и ушли. Они явно не первый раз убирались в этом доме: ни один предмет не сдвинут со своего места. Словно и не было никого. Только две женщины со слезами на глазах стояли посреди гостиной.

— Анна, я вернулась! Ты уже дома? — на пороге появилась тётя Агата. — К-кто вы? Что вам здесь нужно? — обратилась она к Эльзе. А потом её глаза забегали по дому: комната Эльзы и двери второго этажа были распахнуты, их не успели запереть после уборки. Тётя бросила сумки и забегала из стороны в сторону, не зная, за что хвататься.

— Я знаю, это ты! Это ты украла мою дочь! — вдруг обратилась она к Эльзе. — Отпусти её, отпусти! Лучше меня забери, — запричитала она, падая на колени перед женщиной.

Эльза скупо плакала сквозь слёзы, набирая номер скорой помощи, когда в дверь постучали. Порог переступила немолодая женщина с мальчиком лет четырнадцати.

— Извините, Вильнёва Агата Львовна жила здесь когда-то— незнакомка замерла, разглядывая присутствующих. Её взгляд остановился на тёте Агате: — Агата, сестрёнка? Это ты?

Тётя Агата, сидя на полу, развернулась вполоборота. У неё был диковатый вид: волосы растрепались, из глаз текли чёрные от туши слёзы. Тётушку всё ещё слегка потряхивало. Она переводила взгляд с Эльзы на женщину и обратно, с трудом переосмысливая происходящее. А потом, не справившись, потеряла сознание, распластавшись на полу.

Через два месяца после лечения в клинике тётя Агата вернулась домой. О ней все заботились, поддерживая, кто как может. И дочка, и сестра, и племянник Костик, неожиданно появившийся у Анны брат, и, конечно, сама Анна.

Анна не могла уехать обратно в Москву. Бросать в такой момент тётушку? Ничего, как-нибудь догонит потом одногруппников. Таки отличница.

Нужно было разложить по полочкам всё, что свалилось ей на голову снежным комом среди жаркого лета.

Анна всю свою небольшую жизнь чувствовала несправедливость. Пропала мама, отец вечно старался от неё избавиться! Сестрёнка Эльза щипала её в детстве. Так, ещё в итоге Анна оказалась не в курсе происходящего с тётушкой, и в какой-то момент сама чуть не поверила в Зазеркалье.

«Может, и неплохо, что ребёнку не стали рассказывать о предательстве матери. Но как же сама мама? Она не чувствует свою вину? А этот Костик? Чего он так ехидно улыбается? Наверняка тот ещё пройдоха», — думала Анна. Она никогда не мечтала о брате, ей хватило второго ребёнка отца.

Анна старалась не смотреть матери в глаза, пока та не рухнула перед ней на колени, когда однажды вечером все зашли в дом из сада, а она чуть-чуть замешкалась, выметая со двора розовый лепестковый опад.

— Прости меня, доченька. Умоляю. Жизни мне не будет без прощения. Затем и вернулась. Глупая была. Такая глупая, что умудрилась сломать жизнь всем, кто находился со мной рядом, — она зарыдала, схватившись Анне за ногу. — Так жалко Агату, тебя, моя кровиночка

— Не знаю Ещё недавно я представляла себе, как спасаю свою маму из Зазеркалья. Готова была броситься и в огонь и воду Я подумаю. А пока буду называть тебя просто — Мария.

— Просто Мария — грустно усмехнулась мать и крепче обняла ногу, уткнувшись в неё носом. — Конечно

Двенадцатого августа за чаем собралась вся семья. Обещали, что около двадцати двух часов по Москве будет пик метеорного потока Персеиды. Новоиспечённые родственники уже успели неплохо узнать друг друга, но всё равно чувствовали себя немножко неловко, виновато прятали взгляды в чашках с чаем, где плавали лепестки розы, и жасмина, нарочито заботливо предлагали друг другу сладости. Анна простила маму. А как иначе? Целая жизнь впереди — не стоило омрачать её, подпитывая обиды из прошлого.

Следовало ещё привыкнуть ко всему этому, да и тётушка Агата, как и прежде, находилась на грани реальности и выдумки. Злосчастные зеркала снесли в ломбард, а для тёти придумали рассказ об удивительном спасении. Героем истории сделали Анну. Сюжет, может и был местами нелогичен, но кто сказал, что она должна быть похожа на роман? Никто.

Призрак Веры

Макс вышел из ночного клуба и пошёл вперёд. Вперёд — это значит — куда глаза глядят. Ночной клуб «Misty» находился почти на окраине города. От него до набережной идти было совсем недалеко.

Со стороны реки дул свежий, ночной ветер с нотками трав и слабой рыбной отдушкой. Этот речной аромат и вёл Макса вперёд. Впереди чётким силуэтом выделялась на фоне ночного неба, освещённого яркой луной, тонкая фигурка девушки. При каждом её шаге белым колокольчиком на бёдрах раскачивалась лёгкая короткая юбка. Девушка тоже шла к реке.

Тёмные, плохо освящённые улицы с рядами высоких чёрных деревьев, широкими кронами нависающих над дорогой, давили на Макса. С каждой минутой ему становилось всё больнее дышать. Дыхание сбивалось, перерывы между вдохами и выдохами стали укорачиваться, и Макс побежал.

«Скорее, скорее вырваться из этой темницы…» — думал он, преодолевая мрак тесной, душной, хватающей за лодыжки и дёргающей за волосы бессмысленности большого города.

Вот уже три года, как Макс «живёт».

Это раньше он рос, учился, сдавал экзамены, выпивал с ребятами — коллегами, теперь он живёт. Работает с девяти до семи, ест, принимает душ и, посидев немного в соцсетях, ложится спать. Ведь завтра, снова рано вставать на работу.

Друзья постоянно дают ему разные советы: как лучше «жить», и он пробует. Последнее время Макс проводит часть своей «жизни» в клубах, но этот способ, скорее всего, ему не подходит. Потому что дышать, становится с каждым днём всё труднее, а заработанные деньги не приносят никакого удовлетворения. Хотелось вырваться из замкнутого круга.

Почти синхронно с Максом побежала девушка и пропала, где-то за поворотом в кустах акации, уже достигнув набережной.

За две минуты пробежав стометровку, Макс выскочил следом и глубоко вздохнул прохладный, влажный воздух. Пели ночные птицы, квакали невидимые глазу лягушки, тихо, задевая струны, просящей чего-то души, шелестел камыш. Склоны реки, поросшие разнотравьем, звенели. Звенели так, словно сотни маленьких человечков устроили здесь большой шумный праздник. Звучали трещотки, бубны, маленькие ножки, отбивали такт задорного ирландского танца. Звуки праздника доносились буквально со всех сторон.

Быть может, из головы, ещё не до конца выветрился клубный дурман — новый способ «жить»? Но здесь, на берегу реки, грудь молодого человека неожиданно расправилась, что-то засвербело между лопаток, словно за спиной начали расти крылья. На лице, неловко приподнимая то один, то другой уголок губ, появилась улыбка. Может быть, потому, что Макс увидел девушку в белой юбке-колокольчик — невдалеке, на деревянном мостке, уходящим в реку она сидела и болтала в воде ногами.

Он почувствовал, что его неудержимо тянет к незнакомке. Макс подошёл и присел рядом. Она не возражала. Тогда Макс снял кроссовки и тоже опустил ноги в воду.

Через десять секунд они уже вместе болтали ногами, поднимая фейерверки прозрачных брызг, переглядывались и смеялись: легко, непринуждённо, как в детстве. А потом, опять же словно дети, бежали вдоль реки, сбивая на бегу тучи мошек и парашютики отцветших растений.

Уставшие, они остановились, упали в шелковистую густую траву и долго молчали, глубоко вдыхая её аромат. Смотрели в тёмное небо, где мерцали, соревнуясь друг с другом в яркости звёзды, планеты и метеоры…

Светало.

— Пора по домам, — сказала девушка.

Макс с сожалением подумал, что слишком быстро пролетела эта короткая летняя ночь.

— Где ты живёшь? Может, ещё вот так… Встретимся?

— Я иногда прихожу в клуб, — улыбнулась она, встала, отряхнула пожелтевшие травинки с подола юбки и пошла вдоль набережной, иногда оборачиваясь, махая на прощание маленькой рукой.

«До встречи…» — говорила она глазами.

«До встречи…» — отвечал он и заворожённо смотрел ей вслед.

— Нужно было её проводить. Нет… Не так быстро… Ещё чуть-чуть…

Незнакомка растаяла в утренней дымке, и Макс угрюмо поплёлся по набережной к ближайшей остановке.

Он всё ещё продолжал «жить». Но теперь каждый его день наполнилась ожиданием встреч с таинственной незнакомкой. Макс приходил в «Misty» после полуночи и, обходя весь зал, высматривал её. Они встречались взглядами и счастливо улыбались друг другу. Счастливо. Он верил, что может быть счастлив в этой жизни. Верил. Потому что сердце в груди неизменно трепыхалось, а мир вокруг погружался в лёгкую сверкающую дымку. Перед глазами была только она.

Они танцевали под грохот клубной дискотеки, а потом спешили к реке.

Веселится по-своему. Валяться на мягкой душистой траве, глядя в усыпанное звёздами небо. По колено в воде идти, держась за руки, оступаясь на скользкой речной гальке, и смеяться. Только на третий или на четвёртый день Макса озарило:

— Как тебя зовут? Мы столько вместе, а так и не познакомились до сих пор.

— Вера.

— Вера. А я Макс.

— Макс? Какое смешное имя, — захихикала девушка.

— Как ты можешь не спать, вот так, всю ночь, — спросил Макс, зевая от усталости. Уже несколько дней он толком не мог выспаться. Опаздывал на работу, и весь день клевал носом прямо на глазах у начальника.

— Я сейчас пойду домой и лягу спать. У меня ещё будет много, много времени. Хочешь посмотреть, где я живу?

— Хочу.

Они долго шли по набережной, пока не свернули в частный сектор.

— Вот мой дом.

Вера открыла калитку, и заросшей тропинкой они подошли к двери. Дом старый, ещё дореволюционной постройки кое-где пошёл трещинами. Скрипнула тяжёлая дверь. Внутри было темно. Квартира простая, обставленная, должно быть, ещё бабушкой Веры утопала в лунном свете. Поблёскивая, раскачивались под потолком серебристые бусы паутины.

— Ложись, — Вера указала на кровать. Макс как был, не раздеваясь, присел на край толстой перины, — Не бойся, я просто лягу рядом…

Они лежали, обнявшись, глядя друг другу в глаза, пока глаза не сомкнулись. Впервые они уснули вместе. Жар полыхал в груди, казалось, что он обретает иную, наполненную вечным блаженством жизнь. И снились им волшебные страны, рассветы и закаты, страстные поцелуи и плеск речной воды. По крайней мере, Максу. Что снилось Вере, он не знал.

Друзья Макса по работе, те, что когда-то учили его «жить», Стас, Ярик и Женька удивлялись произошедшим в парне переменам: он просто летал на крыльях любви, взахлёб, рассказывая о своей Вере. Удивлялись, конечно, радовались за друга, и всё бы ничего… Только вот никто из них ни разу не видел рядом с Максом в клубе, эту загадочную Веру. После того как в «Misty» они заваливались всем гуртом, спустя час или два Макс пропадал. С кем и как он пропадал, заметить парням не удавалось. Они были заняты своими делами: девушки, коктейли, музыка, заглушающая самые громкие голоса…

Под глазами у Макса появились тёмные круги, вид стал заношенный и неопрятный. Начальник грозил его уволить. Нужно было как-то спасать друга.

В тот день Стас почти не пил. Он следил за Максом, ловил момент, когда тот соберётся улизнуть. Макс долго сидел за барной стойкой, потом резко встал и пошёл к выходу.

— Ярик, он уходит. Бросай всё, чёрт возьми… Женька…

Стас пытался растрясти друзей, но они уже успели прилично набраться.

Когда троица вышла из клуба, Макс уже шёл далеко впереди…

— Ты меня любишь? — спрашивала Вера.

— Люблю…— отвечал Макс, и они радостно бежали по набережной.

— Ты меня любишь?

— Люблю… — и они ныряли в заросли высокой травы.

— Ты меня любишь?

— Люблю, — снова и снова повторял Макс.

Утомлённые, они пришли в старый дом на окраине, упали на перину без сил. Макс был счастлив.

— Я люблю тебя, — прошептал он любимой в ушко засыпая.

— …И я люблю тебя, — вторила ему Вера.

Стас видел, как, покинув клуб, Макс всю ночь гулял один-одинёшенек по набережной реки, играясь и веселясь, как младенец. Он уже пожалел, что вытащил друзей с гулянки. Толку от них не было. Ярик и Женька колобродили, и ему приходилось постоянно отвлекаться, вытаскивая то одного, то другого из реки. А с рассветом, когда друзья слегка протрезвели, заметил, что, наблюдая за Максом, они добрели до частного сектора. Большинство домов там уже приготовили под снос. Небо затянула мутная пелена, похолодало и заморосил дождь. Друзья продрогли и умудрились потерять Макса — не заметили, в какой из домов он вошёл. Пробираясь сквозь заросли репейника, Стас, Ярик и Женька с трудом отыскали его. В полуразрушенном доме он спал на старой перине, разговаривая сам с собой. Губы шевелились, повторяя: «Ты меня любишь…»

Вскоре дождь усилился. Сквозь дырявую крышу на кровать попадали большие холодные капли. Макс ёжился, но продолжал улыбаться во сне.

От запаха сырости и плесени Ярика вырвало. Женька шарахнулся от него, наступив на ржавый гвоздь… Они оба хоть и протрезвели, всё ещё плохо держались на ногах после ночного марш-броска.

— Чё ж так всё плохо? — скептически посмотрел на друзей Стас. Помощи от них ждать не приходилось. Макса бил озноб. Поднялась высокая температура. Ничего не оставалось другого, как вызвать скорую помощь.

Санитары, выносившие Маска на носилках, оскальзывались на старых деревяшках и упавшей с потолка штукатурке, зло матюгались на «проклятых алкашей».

— Как так, парни? — недоумевал Стас. — Как мы могли такое допустить? Друг он нам или не друг?

Три дня, не приходя в сознание, Макс провёл в горячечном бреду, повторяя одно и то же имя — Вера.

Через две недели Макса выписали. Молодость берёт своё. Совсем юная на вид медсестричка тепло улыбнулась ему на прощанье. За две недели он успел к ней привязаться, но не позволял себе ничего лишнего — у него есть Вера.

Побывав дома, он, не теряя времени побежал к её маленькому домику на окраине. Огромные экскаваторы расчищали, полностью освободившийся от зданий пустырь. По пустырю носились проектировщики, а чуть поодаль кругами бродил бородатый священник, напевая себе под нос молитвы и окропляя землю святой водой. За ним, клюя носом и постоянно натыкаясь на впереди идущего священнослужителя, шёл с кадилом дьякон.

— Как же так?.. — пробормотал Максим, уходя прочь от этого места.

— Максим? Мы так быстро встретились! Не ожидала. Вы живете, где-то недалеко? — к нему подошла «его» медсестричка.

— Лера! – улыбнулся ей Макс.

— О, вы даже умудрились запомнить моё имя… А я-то думала, что совершенно вас не интересую. Кстати, а кто такая Вера? Это ваша девушка?

— Вера жила здесь, в красном доме дореволюционной постройки.

— Ааа? — воцарилась долгая пауза. — Тогда я её, возможно, даже знаю, — немного нерешительно ответила Лера.

— Правда? Вы знаете, где её можно отыскать?

— Да...

— Пойдёмте, скорее...

Лера шла совсем недолго. Это же была окраина города, сразу за пустырём, находилось городское кладбище.

— Вот она, — указала медсестра на старый замшелый памятник.

С фотографии на Макса смотрела Вера.

— 1943–1968, — прочитала она. — Веру часто видят в этом районе. Особенно около ночного клуба. Раньше, в советские времена, там тоже был клуб, только назывался по-другому: «Дом культуры».

Мы, девчонки, в детстве часто слышали байки про Веру. Была она весёлой, заводной девчонкой. Работала на заводе. Как это говорится: активистка, спортсменка, комсомолка… И вокруг неё всегда крутились парни.

Вот только однажды после танцев в клубе, куда она частенько приходила, Вера не появилась дома. Она жила тогда с бабушкой. Милиция искала, конечно, но так ничего и не нашла. Дело закрыли. С тех пор много времени утекло. Незадолго до смерти старушка решила справить ей памятник — негоже, говорила она, вот так, без места. В доме долго никто не жил. Боялись. А всё потому, что после смерти старушки там частенько стала появляться Вера. Призрак Веры. А я живу вон там, — Лера показала рукой на ряд новостроек неподалёку. — Хотите чаю с блинами и малиновым вареньем?

Макс утвердительно кивнул.

Похоронное бюро в подарок!

Харитона взяли на работу в столярку ещё пацаном. Теперь его с гордостью можно было назвать «мастер». У парня даже своя клиентура сложилась, да и по рекомендациям часто приходили новые клиенты. Последний год ученик столяра не только отдавал приличную сумму маме, но и откладывал на собственное дело. Хотел открыть мастерскую ближе к дому и переманить туда часть постоянных клиентов.

— А, может, жениться стоит? Вон, Прасковья, как на меня заглядывается. И Маруська…— улыбнулся парень, возвращаясь после долгого рабочего дня домой. Денег, правда, хватало на что-то одно: или уж мастерская, или женитьба. При этом выбрать, казалось, неимоверно сложно: одно желание перебивало другое. Жену в отчий дом не приведёшь — места маловато, а как детишки пойдут? Квартирку побольше искать надобно. Да и свадьба немалых денег требует!

С этими приятными сердцу мыслями он вдруг остановился. Прямо перед ним — метрах в десяти — появилась девушка в платье невесты, с маленьким букетиком белых роз в сложенных на животе руках. Она была прелестна.

Харитон словно заворожённый двинулся ей навстречу. Бледное личико, большие серые глаза... «Видимо, недалеко играют свадьбу. Повезло же кому-то…» — он оглянулся по сторонам. Дома давно закончились, и он, оказывается, уже несколько минут шёл вдоль кладбища. Эта дорога была самой короткой по пути к дому, и Харитон часто здесь ходил. Кладбище его совсем не пугало, немножко поднадоело мотаться туда-сюда каждый день, хотелось работать поближе к дому.

Глаза невесты, как вода в стылом озере. Харитон тонул в них, не в силах оторваться. Проходя мимо, он чуть шею не свернул. Девушка безмятежно улыбалась, и белое свадебное платье туманом стелилось по траве.

«Неужто, призрак?» — промелькнуло в голове Харитона.

Но он не остановился. «Мало ли что на кладбище бывает», — рассудительно решил молодой мастер и спустя некоторое время, уже сидел в тепле и довольствии, за столом в общей комнате, где мама подавала на ужин горячие, аппетитные посикунчики.

— Мама, я хочу открыть своё дело. Столярную мастерскую. Вот уже и денег подкопил. Но вдруг подумал: может, жениться?

— Ой, сынок! Даже не знаю, что и посоветовать. Когда ещё своё дело доход приносить станет? Годы-то бегут! А если женишься, то сможешь ли скопить заново?

— Мама! Я сам в сомненьях, а ещё вы, масла в огонь подливаете! Что б толковое сказали…

В дверь постучали, и матушка открыла.

— Вот. Пирог вам принесла. С черникой. Бабушка послала...— на пороге стояла соседка. Та самая Прасковья. Харитон тут же подбежал принимать пирог, а потом вызвался Прасковью до дому проводить.

Весь следующий день Харитон вспоминал пышную, здоровую Прасковью и работать было, ну вообще невозможно. Однако иногда в его смелые мечты вторгалась... девушка с кладбища. Жутко было, но не до такой степени, чтоб бежать очертя голову. Невеста-покойница больно уж баская! Вечером по пути домой он вглядывался в тёмные кусты в надежде встретить покойницу.

Ровно на том месте, где и вчера его и правда поджидала призрачная невеста. Может, кого другого жаждала она встретить, не его, Харитон об этом не подумал, потому-то с радостью устремился ей навстречу. Остановился метра за три и жадно стал рассматривать незнакомку. Она была почти как настоящая девушка — из плоти и крови.

— Погляди, Кузьмич! — шёпотом окликнул Иван Поликарпыч, управляющего. — Вон она, бедолажная! И правда, дух её! А ты говорил, показалось!

— Если бы не кладбищенский сторож, что вчерась её приметил, вы бы и не знали о том, — огрызнулся управляющий.

— Да что ты такое говоришь! Она же каждую среду с того дня ко мне ходила! Повторяла: «Замуж хочу, папенька! Выдай меня замуж! Не уйду в мир иной, пока не встречу суженого!». А потом вдруг перестала мучить меня по ночам. Исчезла. А тута вон оно что!

— Ну и жуть вы рассказываете! Чертовщину...

— Чертовщину, чертовщину... Все мы под богом ходим. Что с девкой-то случилось, помнишь? Один её жених утоп, другой из-под венца прямо сбежал, а третий… мошенник! По миру пустить надеялся. Я и выгнал. Так, она плакала… Так плакала… Ослабла, видимо, за полгода ентих, а чахотка-то тут как тут! В могилу-то и свела. Она ещо перед смертью мне не раз повторила: «Не уйду, батюшка, пока не обвенчаюсь со своим суженным. Пока не увижу его — судьбинушку мою!»

— Может енто он? Вон тот?! И не боится же, сучонок этакий! – сказал управляющий, указав на Харитона.

А призрачная невеста, Сашенькой при жизни звали, тем временем кругом парня обошла, со всех сторон рассмотрела и говорит:

— Нравлюсь я тебе? Иль нет?

— А что ж не нравится. Нравишься, — немного нервничая от страха, переминаясь с ноги на ногу, ответил Харитон.

Она тоненько засмеялась, как колокольчик в ночи.

— И кто ты будешь?

— Столяр я. Харитон. Мастер, каких мало.

— Мастер, говоришь? Красивый да ладный… А меня в жены взял бы, осмелился?

— Ты ж… мёртвая, стало быть. Уже. Кто ж нас обвенчает?

Вспылила Сашенька так, что белое платье в пепел превратилось, а глаза загорелись дьявольским огоньком. Харитона тут чуть кондрашка и не хватил. Дыхание перехватило, упал он наземь в ноги невесте и стал молиться, путаясь в словах и заикаясь.

Кузьмич струхнул не меньше, а Иван Поликарпыч за сердце так и схватился. Не успели дух перевести, как призрак Сашеньки прямо перед ними и возник. Холодно стало среди жары, так что у обоих мужчин зубы заходили.

— Вот мой жених, папенька, — резко повернувшись, указала она на Харитона. — Обвенчай нас. Да в церкви! До сорокового дня, иначе, всех вас с собой заберу. Как пить дать заберу...

Вернулась к Харитону и говорит жутким таким голосом:

Пойдёшь завтра, руки моей у папеньки просить станешь… Но смотри — чтоб за моей спиной на ком другом жениться не захотел — беды тогда не миновать! — сказала так и растаяла.

Иван Поликарпович еле-еле, чуть не ползком, когда шагом, когда на четвереньках добрался до Харитона:

— Кончай барагозить. Не боись! Всё к-как нужно справим. И свадьбу и… п-поминки. А я тебе в приданое пох-хоронное бюро своё отдам — «Благовест». Там и столярная мастерская е-е-есть, и все дела… Рад будешь ещё! — говорил Иван Поликарпович Харитону, заикаясь через слово.

На следующий день Харитон еле с постели поднялся. Всё не шла из головы эта женитьба на мёртвой невесте, но в то же время «Благовест» контора-то крупная, и брак этот сулит ему безбедное существование на долгие времена. И деньги сэкономить можно... Папенька всё как надо обставит.

— А там, глядишь, и жениться опять сможется, — прикинул Харитон и пошёл свататься.

В это время отец Сашеньки вовсю хлопотал по поводу свадьбы, раньше времени-то преставиться не хотелось! С бутылкой самогона ранним утром он уже стоял на пороге церквушки, что при кладбище.

— Отец Филимон, господом богом прошу. Помилуй! Не успокоится душа Сашеньки, пока не обвенчается она в церкви. А кто ж венчает молодых, как не священник? Я тебе 100 рублёв дам! — убеждал он, громко наливая желтоватую жидкость в гранёный стакан.

К вечеру всё было готово: священник лыко не вязал, как и Кузьмич, должный держать над молодицей венец. Второй венец взяли держать служку — родителям-то нельзя. Так, он тоже напился в хлам, узнав о предстоящем обряде.

Матери Харитон о свадьбе ничего не сказал. Боялся, что не допустит его и сама от такого захворает. Взял напрокат фрак и заявился к полуночи в кладбищенскую церковь.

От невесты несло, как от простыни, снятой с морозца. Но красоты подобной Харитон в жизни не видывал и даже слегка загордился такой невестой. Холодок пробирал, но душу грело приданое — похоронное бюро «Благовест». Тесть обещался уйти на пенсию и оставить все дела новоиспечённому зятьку…

Тяжёлые венцы в руках свидетелей дрожали, и пару раз венец невесты пронизывал призрачную голову насквозь. В третий брачующаяся в гневе отбросила Кузьмича, он отлетел далеко в левый предел и упал, сильно ушибив голову о подсвечник.

Всех так и подмывало сесть или лучше того — сбёгнуть. Ноги не держали, но невеста бдела, удерживая их своей особенной магией и только поцеловав жениха, сняла с гостей и поручителей невидимые путы — они рухнули на пол там, где стояли.

Очнувшись наутро, Харитон ничего не мог толком вспомнить. Его передёрнуло — одеяло хрустело, подёрнутое инеем. Тончайшие кристаллики впивались в руки, при попытке скинуть одеяло с себя.

— Гор-р-рячая жёнушка…

Что ничего не помнил, это даже хорошо — защитный механизм сработал. А вот служка… слегка умом двинулся и оставшиеся дни прожил при церкви — юродивым. Да всем про свадьбу Харитона с призрачной невестой рассказывал. Только ему не верили, но деньгу, правда подавали.

Священник ушёл в монастырь, боясь спиться окончательно, а Иван Поликарпыч отбыл на минводы и вернувшись через год, нашёл своего зятя почерневшим, с пустыми впавшими глазами — считай, что стариком.

— Все силы из меня ваша дочка высосала. Уходим мы с ней… Упокой, Господи, душу раба твоего…— сказал Харитон. В ту же ночь он помер.

Тёмный жнец ждёт меня за окном

Михаил бежал. Словно на замедленной прокрутке, тяжело поднимая ноги, открывая рот в безмолвном крике, оскальзываясь на мокром полу вдоль длинного барьера полупустого бассейна. На том конце дорожек кричал и толпился народ. Необычная сцена поражала воображение, подобное нечасто увидишь в обычном плавательном центре: истерически визжали беременные женщины, хватаясь за поясницы, а вокруг, сбрасывая обмундирование и шлёпая ластами, бегали обескураженные водолазы. Все смотрели в бассейн, туда, где бурлила и вздымалась вода. Именно туда стремительно мчался Михаил. Что-то страшное, безумное и совершенно невозможное, тянуло его окунуться в бурлящие воды…

Мужчина проснулся с диким воплем и подскочил на кровати, сбрасывая с себя одеяло.

— Что? Что случилось?! — проснувшись, спросила его Маша. — Ты, весь мокрый! Тебе приснилось что-то?

— Даже сказать не могу, что это было. Но во сне я сходил с ума от страха. И мысли крутились… вокруг тебя, — с трудом вымолвил Михаил и глубоко вздохнув, лёг на колени жены, обнимая её ноги, завёрнутые в одеяло.

— Ты такой милый! С каких пор ты стал таким милым, а? — засмеялась Маша. — На, вытрись…

Маша, сняв со спинки стула полотенце, вытерла с лица Миши пот.

— Поспим ещё немножко…

— Ну, если немножко. Уже семь. Скоро вставать… — зевнул он.

Завтракая на кухне, Михаил ёрзал и озабоченно вздыхал.

— Ты сегодня никуда не собираешься?

— Никуда. А что?

— На гимнастику, в бассейн? Куда там вы, беременные, всё время бегаете?

— Сегодня занятий не будет. И Леночка, наш тренер, приболела. На этой неделе отбой — лениться буду!

Михаил немного успокоился, но перед выходом всё же сказал своей любимой:

— Машуль! Я очень за тебя волнуюсь. Если куда-нибудь соберёшься, обязательно предупреди.

— Ладно. Слушаюсь и по-ви-ну-юсь.

День прошёл на удивление тихо, без происшествий, и Миша, поцеловав жену перед сном, подумал, что сон — всего лишь сон, и он, возможно, ничего не значит.

Но и этой ночью ему приснился тот же самый кошмар. Всё повторилось с одной лишь разницей: во сне он прыгнул в бассейн и на самом дне увидел безвольное тело Маши.

Миша снова проснулся. Его грудь вздымалась, он судорожно дышал, не понимая, где находится. Взгляд его с ужасом метался по сторонам. Он увидел спящую Машу и сглотнул комок, вставший в горле. Холодный пот вызвал лёгкую дрожь в теле. Осторожно выбравшись из кровати, мужчина побрёл в душ. Его мысли путались, сердце билось всё ещё учащённо. «Что это? Что означает этот ужасный сон?»

В этот раз Миша решил, на весь день остаться дома с Машей, благо работать он мог удалённо, через интернет. И на следующий день он тоже был дома, а в четверг согласился сходить с женой по магазинам: пришла пора купить детские вещи для выписки из роддома.

Страшный сон больше не приходил и, получив удивительно приятные впечатления от покупки чепчиков и штанишек размером с ладошку, будущий отец пребывал в розовом настроении. Скоро у него должна родиться дочурка, и он таял от нетерпения.

Вечером позвонила мама, но очень быстро сбросила звонок. Миша даже подойти не успел. «Хитрит. Проверяет, перезвоню или нет?» — подумал Михаил и ухмыльнулся, набирая мамин номер.

— Привет, мам!

— Привет. Почему не звонишь? Ждала, ждала…

— Мам, времени не хватает. Собираюсь позвонить, и здесь кто-то по работе обязательно встрянет.

— Ладно. Вот помру и не узнаешь даже.

— Мам, ну не надо…Не говори чепуху. В выходные загляну. В воскресенье допустим. Может, даже с Машей. Если она к тому времени ещё не родит, — сказал он и прикусил губу. В воскресенье их пригласили в гости друзья, и Михаил обещался…

Ночью он очень плохо спал. Кошмары ему уже не снились, но периодически из темноты мрачных неосознанных сновидений выплывала тёмная фигура в хитоне, и он просыпался от чувства горечи и печали.

Уходя утром на встречу с инвестором, он посмотрел на Машу и угрожая пальчиком, напомнил:

— Без моего разрешения, из дома ни на шаг!

— Йес, начальник! — взяла под козырёк Маша.

Всё утро Маша и Миша занимались своими обычными делами. Каждый отдельно. Ближе к одиннадцати Маше позвонила подружка по клубу:

— Маш, привет! Лена вышла с больничного, и мы уговорили её провести тренировку сегодня. Всё-таки пропустили целых две уже. Сможешь в восемь?

— Ок, конечно, смогу. Без вариантов.

К обеду вернулся Михаил, и они вместе пообедали.

— Махнём в субботу за город? Ивановы в гости зовут. Шашлык, башлык… Как тебе идейка? — он предусмотрительно перенёс Ивановых на субботу, чтобы не огорчать маму.

— С удовольствием, — поцеловала его Маша. — Ой!

— Что такое?

— Толкнулась больно. Прицельно по рёбрам бьёт…

— Хулиганка, — мужчина нежно погладил Машин животик.

— Маш, мы сегодня с парнями договорились… Ты не против?

— Иди. Ещё пару тройку дней, и ты надолго станешь рабом пелёнок.

— С удовольствием, — любовно щёлкнул её по носу Миша и вышел с кухни.

В чате беременных не могли решить — быть тренировке или не быть. Маша вроде открыла рот, сказать об этом Мише, но тут же закрыла — он собирался, рассказывая из другой комнаты новости своих друзей, и ей не удавалось встрять. В итоге решила не говорить о бассейне, вообще, чтобы не вызывать лишних споров. И что здесь такого? Она дважды в неделю, уже три месяца ходит в бассейн!

Бассейн новый, комфортабельный, пользовался в их районе огромной популярностью. Сюда приходили все: «от пионеров до пенсионеров» — все, кто заботился о хорошей спортивной форме и здоровье. С сентября по вечерам в бассейне начали проводить тренировки новички из дайвинг-клуба. Вечером они уже никому не мешали. В это время они делили зал только с будущими мамочками. Эти две странные тюленевидные группы тренировались в разных частях бассейна.

Миша ушёл, а Маша, как обычно, не торопясь, собрала сумку и отправилась в бассейн к назначенному времени.

Вечером Михаил, уже достаточно пообщавшись с друзьями, решил позвонить жене. Но Маша почему-то не брала трубку. Позвонил раз. Потом второй. Пока длились гудки, Миша нервно тёр нос и ёрзал на барном стуле. Отлучившись в уборную, он стал звонить безостановочно, раз за разом слыша только ответ оператора связи. Упёршись в раковину, Миша уставился на себя в зеркало, и здесь всё поплыло перед его глазами. В зеркале уборной он увидел кадры своего страшного сна, и в голове окончательно помутилось. Сбрасывая морок, он выбежал из бара и сел за руль автомобиля. В этот вечер он словно чувствовал — капли в рот не взял.

Когда в глазах, наконец, прояснилось, он нажал на педаль газа. Уже через десять минут на полной скорости Михаил въехал на стоянку спорткомплекса. Как он оказался у воды, не помнил, но сцена в бассейне один в один повторяла его страшный сон. Раздеваясь на ходу, Миша растолкал стоящих у воды людей, нырнул и увидел на дне распластанное тело своей Машули. Следом за ним прыгали неуклюжие дайверы, создавая ненужную рябь и волнение в бассейне. Рядом с Машей лежал повреждённый кислородный баллон, из которого на поверхность поднималась тонкая струйка пузырьков.

Михаил, не без помощи дайверов вытащил Машу из воды на глазах шокированных женщин, стал оказывать первую помощь так, как видел это в кино, но у него ничего не получалось, и слёзы горячими каплями стекали по щекам.

Появился врач — безбородый, совсем парнишка — чувствуется только после университета. Он немного неуверенно, но методично начал проводить реанимацию. Одна минута, вторая, третья… Наконец, врач поднял глаза и с чувством глубокой безнадёжности посмотрел на Михаила.

— Нет! Дальше… Ещё… Немедленно продолжайте…

— Не получается, — беспомощно опустив руки, сказал врач.

За его спиной росла, поднималась тёмная фигура, словно сотканная из дыма. Михаил услышал слова, звучащие как далёкие громовые раскаты, но слышимые только ему: «Я пытался помочь, но, видно, никто не в силах предотвратить моё появление...»

— Нет же! Не-е-т! — умолял Михаил, глядя на тёмного жнеца.

«Там, где смерть, всегда будет смерть... Но я могу предложить обмен?»

— Продолжайте, не останавливайтесь!

«Просто, взамен я заберу тебя...»— жнец глухо засмеялся.

— Да, да!..— не раздумывая ни секунды, согласился Михаил. Призрак словно взорвался — пылью взметнулось тёмное облако и исчезло. В это время закашлялась и пришла в себя Машуля.

Миша расплакался, увидев свою новорождённую дочурку и, расцеловав жену, куда-то побежал. В длинном больничном коридоре маячила призрачная тень жнеца.

— Ещё немного... Ещё совсем немного времени! Молю!

Призрак снова исчез, растворившись в темноте коридора, а Михаил побежал вниз к своей машине: у него осталось одно незавершённое дело.

В супермаркете он купил торт, мандаринов и большой шерстяной плед. У поворота во двор заскочил в цветочный ларёк и выбрал самый большой и красивый букет. Миновав три подъезда и четыре лестничных пролёта: бегом, переступая через две ступеньки сразу, он позвонил в дверной звонок. Дверь открыла приятная пожилая женщина с копной светлых волос.

— Мама! — Миша кинулся ей на шею, крепко обнимая. — У тебя родилась внучка. Теперь ты, наконец, бабушка!

— Сынок, думаешь, об этом я мечтала всю свою жизнь? Я мечтала оставаться молодой! — женщина двумя руками сжала холодные колючие щёки сына. Губы смешно выпятились, и она, подивившись его детской мимишности, тепло улыбнулась.

— Ну что же — бабушкой так бабушкой! А она хорошенькая?

— Просто глаз не оторвать!

— Надеюсь, теперь я чаще буду вас всех видеть?! — её губы слегка скривились, а на глазах проступили слёзы.

— О чём ты говоришь? Каждый день! — Миша улыбнулся через силу — за окном маячил тёмный жнец.

Прошла ночь. Михаил немножко успел вздремнуть — мысли толпились, не желая отпускать.

Солнце поднималось из-за горизонта. Тёмный жнец терял терпение в ожидании своей жертвы. «Пять минут. Ещё только пять минут...» — глядя на него, твердил Миша. Встал, умылся, поцеловал на прощанье спящую мать и тихо закрыл за собой дверь.

Автомобиль на полной скорости мчался по утреннему проспекту к роддому. Куда ещё направиться, Михаил не знал. Неожиданно он услышал звук сирен и увидел вереницу полицейских машин, ведущих преследование. Настоящая погоня! Преступник действовал спонтанно, резко поворачивая в попытках оторваться.

Дорога ранним осенним утром была покрыта тоненьким ледком, и Михаил не успел увернуться. Он ждал чего-то подобного и со спокойным сердцем принял неминуемое — лобовое столкновение...

«Там, где должна быть смерть, всегда будет смерть...» — прошептал тёмный жнец, расправляя два чёрных крыла: он уносил с собой душу преступника.

Михаил, зажатый подушкой безопасности, благодарно выдохнул и тут же потерял сознание от резкой боли в ноге…

Невеста речного Бога

– Девчонки, такая жара стоит, караул!

– Если б не экзамены… Я на речку пошла.

– Айда! Давно мы все вместе на речку не ходили!

– Ой, а как же подготовка к этому… ЕГЭ, чёрт его побери?

– Каких-то полчаса ничего не решат. Зато освежимся.

– Так и быть. По домам, за купальниками – и через пятнадцать минут на этом же месте!

Девчонки разбежались, взбивая ногами дорожную пыль: в Малиновке только центральные улицы имели асфальтовое покрытие, а ближе к окраинам асфальт таял, как прошлогодний снег.

Несмотря на то что село носило звучное название «Малиновка», населяли его в основном сибирские татары. От города Малиновку отделяла широкая река, а соединял с городом широкий мост. Мост, конечно же, был значительно уже реки, но обслуживал всё левобережье. Пожалуй, село давно стало б одним из городских районов, если бы не желание местных жителей сохранить некоторую обособленность.

Бросив на тёплый песок полотенца, скинув топы, резиновые шлёпки, шорты, пять подружек с визгом ворвались в воду. Во все стороны полетели брызги. Напускная подростковая «взрослость» уступила место детской непосредственности и игривости. Солнце отражалось в счастливых глазах, удовольствие от речной прохлады пьянило. Со стороны казалось, что беззаботные речные нимфы резвятся в своей родной стихии. Девочки забыли о предстоящих экзаменах и просто наслаждались последними деньками уходящего детства.

Планы на взрослую жизнь у подруг были разные. Гуля планировала поступить на биолого-почвенный факультет университета, Эльмира и Диляра в сельскохозяйственный институт. В семье Диляры считали, что дочь должна продолжить дело отца – он был главным агрономом. Диляра об этом ничего не думала – делала, как сказали. Марина готовилась поступать в швейное училище, она с детства мечтала открыть своё ателье. Алсу уже год ждал жених. Заявление в ЗАГС подали, как только Алсу, попросту Альке, исполнилось восемнадцать лет. Свадьба должна была состояться через месяц после окончания экзаменов. Подруг, особенно Диляру, удивляло желание Альки посвятить жизнь семье, завести много ребятишек, огород, корову и жить простой жизнью домохозяйки. Альку же, наоборот, пугало поступать туда, куда хотят запихнуть её родители. Она пока не знала, какую профессию ей выбрать. А вот стать женой и мамой она хотела точно!

Последние дни жара стояла нестерпимая. Вода в реке прогрелась, став тёплой, как парное молоко. Природа периодически разражалась громом и молниями, скидывая вниз, на землю накопившуюся испарину. Вот и сегодня на небе гуляли тяжёлые тучи цвета спелых слив, покрытых пыльно-восковым белым налётом, иногда закрывая собой яркое солнце и намекая на то, что скоро снова начнётся гроза. Но девушки не замечали этих намёков природы, скидывая в реку напряжение последних месяцев. Река принимала в себя отрицательные эмоции и уносила их за тысячи километров – в море.

Диляра заплыла достаточно далеко, туда, где река становилась глубже и быстрее. Она долго гребла против течения, чтобы потом, перевернувшись на спину, просто лежать на воде, не прилагая особых усилий, пока река несёт её сама. Вдалеке послышались первые гулкие раскаты, и редкие всполохи молний стали освящать небо.

– Диляра, давай к берегу! Пора закругляться. Гроза близко…– крикнула ей Алька, и Диляра повернула голову в сторону берега. Заметив, что подруги всё ещё купаются, решила совершить ещё один заплыв против течения. Но молнии становились всё длиннее, а гром всё басовитей. Вот вспышка озарила небо совсем близко. Девчонки завизжали и бросились прочь из воды.

Диляра развернулась на спину, лицом к потемневшему небу и поплыла вниз по течению, туда, где река ударяется о берег выступающего перед большой заводью мыса. Внезапно молния разрезала небо надвое. Диляра с ужасом увидела, как, ослепляя ярким светом, в неё стремительно летит, копьё Тэнгри, могучего «Духа Неба». Острая боль моментально отключила сознание. Словно кто-то влиятельный нажал на клавишу тумблера и выключил свет. Наступила тишина.

Какое-то время Диляра не ощущала ничего: ни плеска тёплой воды на боках, ни ветерка. Не слышала звуков грозы и криков испуганных подружек.

Ни-че-го…

А когда она снова открыла глаза, то увидела лишь тусклый свет, пробивающийся сквозь толщу мутной речной воды.

Диляра медленно опускалась на дно, как морская звезда, разметав по сторонам ноги и руки. До дна в этом месте метров пять, но Диляра падала, падала и падала... А может, ей только казалось, что она падает?

Нечто подобное Диляра испытала, когда в семь лет опрокинула в рот остатки коньяка из рюмки после дня рождения отца. Быстро, пока никто не видит. Хотела попробовать то, что так ценится взрослыми. Ведь отец минут пятнадцать хвастался перед гостями этим коньяком, звёздочками, выдержкой, тем, какие «бешеные деньги» за него заплатил. А ещё Алька как-то по секрету ей рассказала, что пробовала вино. Мама разрешила пальчик помочить. Так, ей понравилось! Сладенько. Но, коньяк, оказалось, хоть и дороже, совсем другое. Диляре обожгло рот, а потом сильно захотелось спать. Она легла в кровать, и мир вокруг поплыл в точности так, как и сейчас.

Осознание происходящего приходило постепенно. Отрешённость ещё не успела смениться какой-то другой эмоцией, страхом или паникой, как взгляд Диляры выхватил в мутной речной взвеси неясную тень. Тень росла, постепенно приближаясь, закрывая видимость, и в какой-то момент превратилась в симпатичного мужчину. Даже сквозь толщу воды Диляра видела огромные зелёно-голубые глаза, длинные волосы цвета морской тины. На нём красовался тяжёлый парчовый камзол, туго подвязанный широким кушаком, а на ногах блестели чёрные сапожки. Одним словом – принц из мира фейри.

Он приближался... Глаза – заполнили пространство от горизонта до горизонта. И… прикосновение к губам. Прикосновение почти невесомо… Спроси её, и Диляра не смогла бы даже описать свои ощущения. В её жизни поцелуев пока не было. Возможно, в этом и была проблема? Но всё равно волнительно!

На самом деле, это был даже не поцелуй, хоть Диляра восприняла его именно так. Мужчина просто поделился с ней глотком воздуха. Пару мгновений спустя девушка уже скользила под водой, как лёгкая гондола, управляемая изящным артистичным гондольером, и неотрывно смотрела в его большие раскосые глаза. Мир вокруг был словно соткан из воды. Повсюду играли блики, сверкая золотой поталью, и Диляра чувствовала: это волшебство.

«Где я – на воде или под водой? На или под?..» – гадала Диляра, вращая глазами по сторонам. «А парень? В селе я его ни разу не видела… Да в нашей дыре ему явно не место. Этому… принцу» – возникла в голове нелепая мысль.

Неспешно они приблизились к берегу. Мужчина, неотрывно глядя в глаза и придерживая Диляру за талию, резко потянул её за руку, поднимая в вертикальное положение.

«Влюбился? Или замышляет что? Взгляд хитрющий. Знаю я таких. Мажор средневековый...»

Они вышли на берег, и принц повлёк Диляру за собой к роскошному дворцу, стоящему в тени плакучих ив.

«Царских дач в Малиновке испокон веков не наблюдалось. Куда меня занесло? Золото, лепнина. Роко-ко-ко какое-нибудь. Откуда столько роскоши?» – подумала Диляра удивлённо.

Между берегом и дворцом, колонны которого были богато увиты плющом, белела терраса. На ней стол и несколько изящных стульев. Роскошь притягивала Диляру и отталкивала одновременно: мебель, терраса и дом... всё было подёрнуто зелёной ряской. Мелкий такой налёт тины портил общую картину благополучия.

Диляру передёрнуло. Она была всё ещё в мокром купальнике и чувствовала себя инородным телом в раковине жемчужницы. Мужчина махнул рукой, и из дома появилась прислуга – три юные девушки, с ширмой и платьем с кринолином.

– Пришло время превратиться в настоящую жемчужину, – словно прочитав мысли Диляры, произнёс сказочный кавалер.

Девушки поставили перед Дилярой ширму. Бесцеремонно стянули купальник, впихнули её в платье и грубо, до упора, затянули шнурки корсета – словно мстили за то, что она свалилась им на головы, став фавориткой господина. Диляра даже вскрикнула от боли. Юной утопленнице собственное тело и так казалось тяжёлым и неповоротливым – в платье стало и того хлеще. Она еле дышала, но старалась держать спину прямо. Не каждый день попадаешь на обед к принцу.

На смену трём служанкам появились новые с изысканными блюдами на подносах. Кушанья выглядели незнакомо: даже в интернете таких не увидишь. А Диляра регулярно просматривала ленту и всегда заходила на каналы модных фуд-блогеров. Интересно же, что ест на завтрак, обед и ужин богатая публика…

Изящным движением руки «принц» пригласил Диляру к столу. Трапеза проходила в молчании. Единственным знакомым кушаньем оказались рыба и моллюски. Служанки сновали вокруг, словно рыбёшки. Поблёскивала ткань их чешуйчатых платьев. Они меняли тарелки, и приторно ей улыбались.

От тины, запаха и вкуса блюд, непонятного волнения, Диляру слегка подташнивало. Мир вокруг был желто-зелёного оттенка. А ещё он был гулким: «Наверное, заложило уши, когда я ушла под воду…» – логично рассудила Диляра. Движения её были замедленными, как бывает под водой, что добавляло происходящему некоторую сонную церемониальность. Диляра даже вспомнила школьный урок этики: «Не торопитесь. Пережёвывайте пищу медленно. В правую руку берём нож, в левую – вилку», – говорила классная, растягивая слова. А она то думала, что этот «дурацкий этикет» никогда в жизни не пригодится.

– Меня зовут Су. Су-Анасы. Я бог этой реки.

«Бог? Он бог?» – сердце Диляры затрепетало.

– Я спас тебя от неминуемой смерти, и теперь ты моя должница. Что же мне пожелать? – сказал он, видимо размышляя, но Диляра понимала: богам не свойственно задумываться. Они знают всё наперёд. А как иначе?

– За то, что ты могла умереть так скоропостижно во цвете лет, но была спасена... Ты станешь моей женой!

Диляру сильней затошнило. Словно все блюда, что ей удалось попробовать, оказались совершенно несъедобны. Она оглянулась по сторонам, словно искала какой-то поддержки. Девушки за спиной Су-Анасы ощерились и зашипели на Диляру, превращаясь из милых нимф в неприглядных дочерей ундины. Рука соскользнула с подлокотника, и Диляра увидела, что локоть и кружевная оторочка платья измазаны в тине.

– А какие-то другие варианты есть? Мне ещё рано замуж.

– По мне, так в самый раз. А варианты... Их немного. Ты должна будешь ежегодно приводить мне девушку. Это плата жизнью за жизнь. Ну как? Или-или. До наступления осени ты вернёшься ко мне в качестве невесты или приведёшь себе замену. Ну… или умрёшь! – последняя фраза прозвучала словно из громкоговорителя. Диляра вздрогнула от неожиданности – Су-Анасы был зол. Ему не понравился отказ Диляры, но он смилостивился… Дал ей право выбора...

Диляру словно ледяной водой обожгло. Су-Анасы исчез.

На поверхности реки разбушевался настоящий шторм. Похолодало. Стало заметно темнее, а подводные жители, проплывая мимо, скалили на неё жёлтые гнилые зубы… А потом всё пропало: платье, терраса, стол с яствами, дворец, нимфы…

Диляра съёжилась от холода:

– Вот и закончился высокий приём. Золушке повезло значительно больше.

Она вздрогнула и провалилась во тьму.

***

Очнулась Диляра уже на берегу. Где-то неподалёку сновали люди. Раздавались крики: «Диляра! Диля…» Ныряльщики то появлялись на поверхности реки, то пропадали. Девушка понимала, что ищут именно её.

– Я здесь! Я-я-я-я зде-е-е-с-сь! – закричала она, насколько хватило сил. Но из горла вырвались лишь едва различимые в шелесте прибрежной волны звуки. Диляру никто не слышал. Люди на берегу были увлечены поисками, но течение отнесло её слишком далеко. Помахать бы руками, подняться. Да только руки и ноги слушаться отказывались.

Две головы вынырнули совсем близко.

– Я здесь! – ещё раз попыталась крикнуть она и заплакала.

На этот раз её заметили. Выбравшись на берег, водолазы, шлёпая ластами, неуклюже побежали к Диляре.

– Нашли! Жива!

Диляру положили на носилки и укрыли одеялами. Её била дрожь. Невдалеке стояла карета скорой помощи, двери её были распахнуты.

«Удар молнией – это небанальный детский ушиб, после которого максимум укол от столбняка поставят. После удара молнией мало кто выживал», – доносился со стороны чей-то голос. Диляра смотрела на заплаканную мать, подружек, обступивших носилки со всех сторон, на доктора, натягивающего на её руку манжетку тонометра. И никого не видела. Ей было всё равно. Диляра думала о том мужчине, боге реки, что спас её, а теперь требовал за спасение нешуточную плату…

Следующие три дня она провела в больнице. Анализы, обследования. Врачи удивлялись и говорили, что это просто чудо какое-то. Рекомендовали матери славить Бога за то, что удар молнии на здоровье девочки никак не отразился.

Частое упоминание бога начинало вызывать у Диляры неприятие: «Почему взрослые так часто его вспоминают? По поводу и без».

Первые дни после выписки она не находила себе места, выглядела подавленной и отсутствующей в кругу подруг, часто пропускала мимо ушей сказанные в её сторону слова. Встреча с Су-Анасы не выходила из головы, злобный оскал речных нимф и фраза, не терпящая возражений: «…Ты вернёшься ко мне в качестве невесты… или умрёшь!»

Подружки, казалось, искренне поддерживали её, сюсюкались, как с маленькой, отчего Диляру аж тошнило: «Никогда не вошкались и не стоило начинать...» Но слащавая забота подруг всё равно лучше, чем придирки отца.

Характер у Диляры был сложный. До девятого класса она чувствовала одиночество среди людей. Но два года назад в школе появилась молодая женщина, только что окончившая университет – психолог. Она с энтузиазмом развила бурную деятельность, а потом резко «свинтила», как выразилась Алька. В город вернулась. Поступать в аспирантуру. Но до этого всё-таки успела немного поработать с Дилярой индивидуально. После общего тестирования «психологиня» несколько раз вызывала её к себе на «допрос», единственную из всех девятиклашек, и долго с ней разговаривала. На пятой такой встрече Диляра даже смогла открыться...

Так вот, психолог сказала, что в инстинктивных попытках защититься Диляра держится слишком высокомерно и холодно, отталкивая от себя людей. Это сильно усугубляет тот психологический дискомфорт, что она постоянно испытывает дома. В любом случае психолог посоветовала ей чаще улыбаться людям и не отталкивать их при попытке вступить с ней в контакт. А ещё вести дневник, в который записывать ситуации, вызвавшие у неё особенно сильные эмоции.

Дневник вести Диляра не стала, но улыбаться попробовала. Так, у неё появились подружки. Чаще она их терпела, но иногда, находясь в кругу подруг, всё-таки испытывала моменты истинного счастья и ощущала себя самой обычной девочкой, а не «тупоголовой бездарностью», как иногда называл её отец. Диляра подозревала, что и в самом деле недостаточно умна. Некоторые вещи она не могла ни понять, ни вызубрить. Выше головы не прыгнешь. Почему она не может просто учиться, как Алька и другие дети? Они не напрягаются как Диляра. Ну, Эльмира – да, но она хотела быть во всём первой – «заучка».

В глубине души девчонок Диляра ценила. Они приносили реальную пользу. Все вместе готовились к экзаменам с утра до поздней ночи, решая сложные задачки. Эльмира, как учительница, терпеливо объясняла ей самые трудные места в тестах. И репетитора не нужно.

Предстоящие экзамены не оставили Диляре выбора: пришлось сосредоточиться. А потом... бывали дни, когда она совсем не вспоминала встречу с Су-Анасы. Память о встрече тускнела, стало казаться, что всё это произошло будто бы и не с ней. А через некоторое время Диляра убедила себя в том, что речной бог ей просто привиделся, пока она была без сознания.

ЕГЭ школьники из Малиновки сдавали в городской школе. Выходя из класса после первого экзамена, Диляра впервые почувствовала бодрость – как будто камень с души упал. Была надежда, что тест написан хорошо. Внутри маленьким огоньком затеплилась гордость. В школьной уборной, умыв лицо и всмотревшись в зеркало уставшими глазами, она довольно улыбнулась и вдруг... Увидела его! Речной бог, холодный и прекрасный, смотрел на неё из Зазеркалья, словно напоминая об уговоре.

– Это всё морок! Морок! – закричала Диля, плеснув на зеркало горсть воды. Вода медленно стекала по гладкой зеркальной поверхности, из которой всё яснее проступали черты синеглазого мужчины. Он протянул руку и погладил её по щеке:

– Я уже скучаю по тебе, красавица. Помни срок: до осени ты должна вернуться в мои владения или же… Я найду тебя повсюду, где есть вода-а-а…

– Диля! Мы уже заждались! Сколько можно любоваться на себя в зеркало? – сказала заглянувшая в уборную Гуля.

Диляра повернулась к ней сама не своя: бледная, с широко раскрытыми в ужасе глазами.

– Господи, на тебе лица нет! С тобой всё хорошо? – испугалась Гуля, подбежала и, придерживая подругу за локоть, вывела в коридор.

– На, водички хлебни… – протянула бутылку минералки Алька.

«Повсюду, где есть вода» – полыхнуло в голове у Диляры. Грубо оттолкнув от себя бутылку, она побежала прочь. К выходу.

– Нет. Нет. Этого не может быть. Я, наверное, схожу с ума, – шептала она.

Город мелькал перед глазами ярками красками рекламных щитов, цветочных газонов, мигающими глазами светофоров, сливаясь в общую бесформенную массу цветов и звуков, которые вибрировали, гудели, визжали. Диляра выскочила на дорогу, и перед ней резко затормозила машина.

– Куда прёшь! Совсем жить надоело? – выкрикнул водитель, высовываясь из окна автомобиля.

– Диля... – зашипела на неё Эльмира. Она почему-то оказалась рядом, оттаскивая подружку на тротуар.

Нервозность нарастала с каждым днём.

Каждую ночь Диляре видела во сне, как она тонет в реке… Как холодная вода коконом опутывает всё её существо, мокрая одежда липнет к телу, цепляется за склизкие чёрные коряги, а губ касается тёплый роковой поцелуй речного божества. Она просыпалась, долго смотрела по сторонам, вглядываясь в тёмные силуэты цветочных горшков на подоконнике, в полки с книгами, в большой старинный гардероб – она дома. Диляра не высыпалась, голова днём болела до невозможности. А ещё эти галлюцинации… Везде: в зеркале, в ванне, в огородной бочке, везде Диляре мерещился высокомерный усмехающийся образ Су-Анасы.

– Слушай, Диля, после того происшествия с молнией ты сама не своя. Может, в больницу сходим. Удар всё-таки не прошёл бесследно. Голова не болит? – волновалась мать. – Поехали в город, сделаем МРТ, что ли? Потратимся. Много ли мы на тебя тратились?

– А про золотую побрякушку забыла? Кто ей цепь на выпуск подарил. Говорил же, что не нужно этой кобыле ничего дарить. Поступит, тогда... – резко включился в разговор отец.

– Ну, ты уж... – повысила было голос мать, но сразу заткнулась от одного взгляда мужа. Он был до безобразия скуп, и спорить с ним всегда оказывалось себе дороже. На цепочку с кулончиком согласился, только чтобы все видели – он может себе это позволить. Вещи покупались только в случае крайней необходимости. О брендах можно было вообще забыть.

Агроном копил на приличный внедорожник. И был почти у цели. Старая «Волга» уже не соответствовала его представлениям о престиже.

– Потом. После экзаменов. Поступлю, тогда подумаю насчёт МРТ. Может, само, как-нибудь рассосётся... – со злой усмешкой ответила Диляра. Но отец понял это по-своему и посмеялся шутке.

***

Вот и второй экзамен сдан. Надежды не оправдались: результаты тестов не радовали. Диляра рассчитывала на большее. Эльмира по баллам уже после первого экзамена значительно её опережала. А теперь и вовсе ушла в отрыв. Оставалась биология…

Они с Эльмирой ещё с первого класса соревновались в оценках, тогда Диляра умудрялась выходить победительницей. Но продолжалось это недолго. В седьмом классе появилась физика, алгебра с её дурацкими факториалами, синусами и косинусами... Потом – химия. Да и биологию Эльмира знает много лучше, у неё миллион шансов обойти Диляру по всем статьям. Количество бюджетных мест ограничено. Набегут льготники, целевики, и она может продуть последний шанс выглядеть в глазах отца не такой уж «полной дурой».

«Будет стыдно, если эта «заучка» Элька поступит, а я нет», – хмуро взирая на подругу, думала Диляра, страшась упрёков родителей. Отец примется кричать на неё, обзывая бесполезной тупицей, а мать – дуться и смотреть на дочь исподлобья, ведь ей тоже «прилетало» от отца, когда он был недоволен дочерью.

«Что же теперь? А может…» – врезалась в голову неожиданно тёмная, глубоко кощунственная мысль... Но Диляра тут же отбросила её прочь.

«Нет. Это, пожалуй, слишком!»

Добирались до села молча. Автобус в послеобеденный час ехал из города полупустой. Алсу и Гуля сели вместе. Маринка подсела к неизвестному, но очень симпатичному парнишке и всю дорогу заглядывала ему в лицо. Сильно тем смущая. Они перекинулись парой слов, и Маринка узнала, что он едет к бабушке. И ещё, что он на три года младше её. Просто за последний год сильно вытянулся.

– Так ты бабы Маши внук? Тот самый мелкий паршивец, что всегда дразнил меня с компанией таких же оболтусов: Тёмкой, Ильдаром и Азизом? Вот это номер! И зовут тебя... Равшан? Рамиз? Равиль…– перебирала она, закрывая ладошкой рот парня, и тот каждый раз отрицательно качал головой.

– Тимур, – сказал он, отводя её руку в сторону.

– Аааа! Помню, что в имени была «ррр».

Парень захихикал. Ему польстило внимание взрослой девушки.

Эльмира и Диляра уселись поодиночке и тупо смотрели в окна. Диляра до сих пор злилась, все это чувствовали, но никто не мог понять, в чём дело. Марина, уловив напряжённый взгляд подруги, примолкла и дальше только коротко отвечала на вопросы Тимура.

Когда автобус подъехал к остановке, все нехотя поднялись.

– Вот ехать бы и ехать куда глаза глядят. И к чёрту экзамены! К чёрту свидания, взрослую жизнь, – неожиданно для подруг воскликнула Эльмира.

– Да ну вас, девчонки. Хватит хандрить. Айда на наше место? К реке. Айда... – недолго уговаривая, Алсу побежала вниз с пригорка. От остановки ближе всего получалось по берегу.

Все вместе спустились к реке. Практически в идеальной тишине раздавались редкие визгливые крики стрижей, отдалённый гул мотора. Лёгкие волны от катера монотонно бились об берег, шурша и вынося на гальку пену и мелкий речной мусор. Сильно веселиться не получалось. Настроение не то. Но посидеть у реки, тихонечко разговаривая, опустив в прохладную воду уставшие ступни, покидать блинчики – вполне. Марина и Алсу достали из рюкзаков печенье и шоколад, устроив спонтанный пикничок.

– Девчонки, налетайте! Только вода своя. У нас с водой напряг. Всё от волнения на экзамене выхлестали...

Однако Диляру такой отдых нисколько не радовал. Она оставалась зажатой и настороженной. В какой-то момент вдали среди камыша ей привиделся силуэт мужчины в пышном старинном камзоле. Волосы, перевитые зелёными водорослями, развевались на ветру тяжёлыми плетями. Для Диляры он давно перестал быть богом. Злобный дух, демон! Он долго смотрел на неё, всем видом призывая следовать за ним… Он жаждал жертвы.

– Кого ты там увидела? – спросила удивлённая её напряжённым видом, Алсу.

– Вон там мужчина в необычной одежде. Словно из мира фейри…

– Где? Вы кого-то видите? – бросила Эльмира подружкам.

– Нет. А кто там может быть? – обернулась Алсу.

«Может, я потихоньку схожу с ума?» – подумала Диляра, и глаза её сразу окаменели, наполнились равнодушием. В них поселилась зима. Алсу отпрянула от неё, словно почувствовала этот холод...

***

Биологию Диляра сдала плохо. На многие вопросы теста отвечала как придётся, что называется, «тыкая пальцем в небо». Мысли путались, а сердце металось в ожидании грядущего позора: «Дура! Дура! Дура!» – стучало в голове.

Экзамен опять проходил в одной из городских школ. Поехали с Эльмирой – у них же предметы одинаковые. Эльмира опаздывала. Она показалась на остановке, когда водитель уже завёл двигатель.

– Где ты пропадаешь? Договорились же в восемь! – рявкнула Диляра, хмурясь, и они заскочили в уже отъезжающий автобус.

– Мама в последний момент решила впихнуть мне свои пирожки, – улыбалась запыхавшаяся Эльмира.

– Всё из-за тебя, – снова рыкнула Диляра, когда автобусной дверью прижало подол её платья. Не повезло Эльмире. Именно на ней Диляра вымещала всю свою злость. Ей оставалось только догадываться, что творится с подругой?

После экзамена они с Эльмирой не торопились домой. Долго болтались по торговому центру, опоздали на свой автобус, и Диляра предложила доехать до моста, а дальше пешком, чтобы не ждать. Сели на автобус, что идёт через мост до развилки в соседний посёлок. Там идти уже не больше километра.

На светофоре они с Элькой встретились взглядами: «У меня просто нет выхода. Или я, или она!» – неожиданно приняла решение Диляра. То, что раньше казалось кощунственным и недопустимым, стало вдруг приемлемым. Эльмира увидела в глазах подруги красную вспышку...

– Светофор! Представляешь? Он отразился в твоих глазах. Это было мощно. Словно сам дьявол в тебя вселился. Я даже испугалась на секунду! – вдруг выпалила Эльмира весело.

– Да уж... Я посланница Ада. Берегись! – сымпровизировала Диляра. Но прозвучало это жутко.

Автобус, как и в прошлый раз, шёл полупустой, а желающих пройтись до Малиновки не было вовсе. Можно было идти по дороге, но Диляра неожиданно предложила спуститься и пойти по берегу реки.

– Комарья поди, мерено-немерено, но… ладно, давай, – согласилась подруга, надеясь, что Диляра вдруг смягчится.

И здесь совсем не вовремя у Эльмиры зазвонил телефон.

– Да, мам. Да. Я уже рядом, почти пришла, не волнуйся, – ответила Эльмира на звонок и засунула телефон в карман. Диляра вздохнула с облегчением: про неё Эльмира не упомянула. «К удаче».

Когда девушки проходили мимо того самого места, где они обычно сидели у воды, Эльмира спросила:

– А что ты всё-таки увидела там? – она указала рукой в камыши.

– Не могу сказать точно. А хочешь взглянуть сама? – предложила Диляра. – Ещё в прошлый раз, когда я почти утонула, выбираясь из реки... вон там, увидела на дне нечто потрясающее…

Диляра посмотрела по сторонам и, взяв Эльмиру за рукав, потянула в заросли камыша.

– Где это?

– Пару метров от берега... – сказала Диляра.

– Разувайся, нужно зайти в воду… – сказала Диляра остановившись.

Подруги разулись, и Диляра первая зашла в реку. Она аккуратно ступала по скользкому илистому дну, всматриваясь в своё отражение, как вдруг вместо себя увидела в воде Су – речного бога.

– Вот здесь. Иди сюда скорее…

Эльвира, держа сандалии в руках, осторожно подошла к подруге, стоящей почти по пояс в воде.

– Где?

– Присмотрись получше. Вон там, на дне, – показала ей Диляра.

– Ничего не вижу… – Эльмира наклонилась так низко, что волосы опустились на поверхность воды, распустившись веером и…

Диля резко нажала на голову подруги, окуная её в жёлто-зелёный омут. Из воды вырвался сноп пузырей. Эльмира пыталась сопротивляться, но какая-то дьявольская сила поселилась в её подруге, которая топила, топила и топила её…

В какой-то момент Эльмира перестала сопротивляться, тело её обмякло и стало оседать, медленно уходя на глубину, в кромешную темноту небытия. В царство речного бога…

Диляру потрясло произошедшее. Она не ожидала, что в ней таится столько силы! Что она способна пойти на такое!

Но вместе с ощущением внутреннего подъёма в душе проснулся страх возмездия: «Вдруг кто узнает? Не видел ли кто?» Девушка заметалась по прибрежной гальке туда-сюда как безумная: «Что делать дальше?» Она схватила сумку, оставленную на берегу, и побежала прочь, падая и загребая руками глину обрывистого склона. Но вдруг остановилась и оглянулась. На гальке лежал пакет Эльмиры.

– Она утонула. Утонула. А пакет остался на берегу, как доказательство того, что она была здесь… одна!

По берегу, через редкий лесок Диляра вышла обратно к автобусной остановке. Тонкое вискозное платье почти высохло на жаре, но Диляра продолжала трепать его за подол, сушить, оглядываться, нервно кусая костяшки указательного и среднего пальцев.

Быстро пошла к селу по дороге, к поселковому магазинчику. Купила молочный коктейль, поздоровавшись с бабой Сафой, живущей на соседней с ней улице, и выйдя из магазина, не торопясь, пошла к дому. Она встречала знакомых, и, кивая, приветливо улыбалась. Как ни в чём не бывало.

Знакомые удивлялись, кивая ей в ответ: обычно она ни с кем не здоровалась. С седьмого класса в ней сидел подростковый бунтарь: «Не дождётесь!»

***

Кончилось лето. Осень прошла по улицам большого села мокрыми грязными сапогами. Началась зима. Диляра всё-таки поступила в институт, получила комнату в общежитии и теперь жила в городе. Подальше от Су-Анасы и гнетущих воспоминаний. Даже на выходные домой приезжать наотрез отказывалась. Её пугала одна только мысль, что придётся встретиться со старыми подругами, посмотреть им в глаза, увидеть заплаканное лицо мамы Эльмиры. Та привечала её искренне... Даже окаменевшее сердце помнило сердечную доброту и могло растаять под напором слёз... Она и своим родителям не смела на глаза показаться: боялась случайным словом выдать себя. Быть обнаруженной. Преступницей! Опозорить их на всё село. Диляра удалила из контактов всех своих деревенских знакомых, удалила аккаунты в соцсетях. Всё! Теперь она спряталась.