Александр Гуров

Ученик некроманта 1

Александр Гуров

«УЧЕНИК НЕКРОМАНТА. ИГРЫ ПРОКЛЯТЫХ»

Не хочешь чувствовать боли — умри.

Хочешь вечной боли — стань бессмертным.

Прорицание первое

Ясеневые мечи стукнулись с сухим треском.

Один мальчик отступил, поскользнулся на мокрой траве, но не упал. Второй уже заносил клинок. Слишком резко, слишком зло для детской игры. В храмовом саду остальные дети визжали, бегали, играли в прятки и лова, а эти двое, нарушая обычаи культа Симионы, сражались так, будто вокруг них был не сад, а поле боя.

Третья матушка Ливия смотрела на них и не улыбалась. Среди адептов ее называли злой ведьмой за холодный голос, тяжелый взгляд и привычку не прощать слабость. Но сейчас в ее глазах не было ни злости, ни строгости. Только страх, который она слишком поздно научилась прятать.

— Умелые, — сказала Вёльва у нее за спиной.

Ливия вздрогнула. Прорицательница подошла бесшумно, как всегда. Казалось, она не ходит по земле, а парит над ней.

— Но побед им не будет, — продолжила Вёльва. — Ни славы. Ни долгой жизни при Храме. Назарину и Аарону уготовано другое.

Ливия заставила себя посмотреть не на прорицательницу, а на мальчиков. Так было легче дышать. Они были похожи, слишком похожи. Все в Храме считали их братьями. Ливия знала, что это ложь.

Один из них был ее сыном.

Десять лет назад она жила с бродячими артистами и верила в дешевую сказку: что красота может удержать мужчину, который привык брать все. Хозяин труппы улыбался каждой девушке, но Ливия решила, что она особенная и он выбрал ее. На следующий вечер он уже целовал другую.

А через девять месяцев у нее родился мальчик. Еще через несколько дней родила Лэйла, еще одна девушка из труппы.

Хозяин труппы дал обеим один выбор: дети или труппа. Дети означали изгнание, голод и зиму без крыши. Ливия выбрала дорогу, бросив сына при Храме.

Через два года она вернулась, прошла посвящение, стала жрицей, нашла мальчиков. И не узнала своего.

Они оба унаследовали лицо отца. Оба смотрели на мир одинаково упрямо. Оба смеялись так, что у Ливии сжималось сердце. Поэтому она решила не выбирать. Если Богиня лишила ее права знать правду, значит, у нее будет двое сыновей.

— Что ты видела? — спросила Ливия.

Голос почти не дрогнул. Почти.

Вёльва некоторое время молчала. Ветер тронул ее седые волосы. На миг она показалась Ливии не старухой, а трещиной в мире, через которую внутрь сочилась чужая воля.

— Я всегда восхищалась твоим мужеством, — сказала прорицательница. — Ты не спрашиваешь, можно ли тебе пойти с ними. Не спрашиваешь, кто из них твой сын.

Ливия похолодела.

— Ты знаешь?

— Я Видящая.

— Тогда скажи…

Вёльва посмотрела ей прямо в глаза.

— Подумай, прежде чем просить.

В саду мальчики снова сцепились. Один засмеялся, второй ударил сильнее, чем следовало. Детская игра. Детская ярость. Две жизни, которые еще не знали, что уже стали частью чужого пророчества.

Ливия открыла рот и закрыла, не проронив ни слова. Она могла узнать, кто ее сын. Один вопрос. Одно имя. Одна правда, которой она ждала десять лет. Но если она узнает, то потеряет второго.

— У меня двое сыновей, — сказала она.

Вёльва чуть склонила голову. В ее лице не было ни жалости, ни торжества. Только усталость человека, который давно знает: даже правильный выбор иногда ничего не спасает.

— Я знала, что ты ответишь именно так.

Ливия сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.

— Что их ждет?

— Мне было видение. Назарин и Аарон погибнут от руки колдуна, не дожив до двадцати весен.

Сад качнулся.

Ливия успела подумать только одно: им осталось десять лет. Десять лет — это много, если речь о чужих детях. Десять лет — это ничто, если они твои. Она почувствовала, как тело становится слабым, как земля уходит из-под ног. Но Вёльва не протянула руку. Прорицательница никогда не спасала человека от боли, если боль была частью истины.

— Ты можешь изменить это, — прошептала Ливия. — Ты ведь уже меняла судьбы.

— Я возьму их в ученики, — сказала Вёльва. — Обучу всему, что знаю. Дам им шанс.

— Шанс? — Ливия хрипло, почти безумно рассмеялась. — Ты пришла сказать мне, что мои дети умрут, и называешь это шансом?

— Да.

Слово ударило сильнее пощечины.

Ливия шагнула к прорицательнице, но остановилась. Вёльва была старой. Хрупкой. Седой. И благодаря своей силе очень страшной.

— Отдай их мне, — сказала Ливия. — Я увезу их. Спрячу. Сотру имена. Пусть они станут кем угодно, только не частью твоего видения.

— Поздно.

— Для Видящей нет слова «поздно».

— Есть. И тебе их не спасти. Дать им шанс могу только я. И то если мне повезет.

Мальчики в саду прекратили бой. Один помог другому подняться. Потом оба рассмеялись, будто мир не держал над ними занесенный нож.

Ливия не выдержала. Опустилась на колени перед Вёльвой и схватила ее за край одежды.

— Спаси их.

— Я попробую.

Ливия подняла на нее глаза. Несколько мгновений смотрела на нее снизу вверх. Потом, будто очнувшись, отпустила ткань и попыталась подняться. Ноги не слушались.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Я этого не забуду.

— Нет, забудешь.

Ливия замерла.

— Что?

Вёльва наклонилась ближе. Ее голос стал мягче, и от этого еще страшнее.

— Ты не должна помнить этот разговор. И их — тоже. С этой минуты Назарин и Аарон больше не твои сыновья. В твоей памяти они будут только моим учениками. И все.

— Нет, — слово сорвалось само. — Нет, Вёльва. Этому не бывать.

— Так будет легче.

— Кому?

Вёльва не ответила.

Ливия посмотрела на мальчиков в последний раз. Один из них мог быть ее плотью и кровью. Второй стал сыном по той любви, которую она сама выбрала. Оба смеялись. Оба были живы.

Пока.

— Я ведь уже отдала его однажды, — сказала Ливия. — И вот опять.

— Иногда мы повторяем свой худший грех, потому что другого пути попросту нет, —Вёльва коснулась ее лба двумя пальцами.

Мир на миг стал белым.

Когда Ливия открыла глаза, в саду играли дети. Двое мальчиков дрались ясеневыми мечами, и Третья матушка уже не помнила, почему вид их смеха причиняет ей такую боль.

* * *

Женщина в углу пыталась кричать, но языка у нее больше не было.

Из горла вырывался только мокрый, рваный хрип. Пальцы, сломанные один за другим, лежали на каменном полу под неестественными углами. Белое платье Видящей пропиталось кровью и грязью. Послушники Храма хорошо знали, как лишить пророчество голоса. Но некромант знал, как вернуть голос мертвому.

Комната утопала в полумраке. На стеллажах темнели книги, кости, засушенные травы и вещи, о назначении которых лучше было не знать. Единственная свеча дрожала на столе, и пыль в ее свете казалась то ли серебром, то ли плесенью.

Некромант стоял в центре комнаты, укутанный в темно-красный плащ. Его лицо скрывал капюшон. Из рукава выглядывала костяная кисть.

Он опустился на одно колено и начертил круг. Вписал в него гептаду. Добавил несколько символов — небрежных, но точных. Потом снял с груди ламен и направил его в центр узора.

Пламя свечи дернулось.

И застыло.

Время в комнате стало медленным и тягучим, как патока. Из круга поднялся холод. Тонкая корка льда поползла по камню, добралась до ног Видящей, и женщина задергалась, пытаясь отползти, но тело уже не слушалось.

Некромант прошептал имя.

Стены ответили плачем.

Сначала тихим. Потом все более громким. Женские голоса молили о помощи, проклинали, захлебывались страхом. Их было много, слишком много для одной комнаты. Потом все разом оборвалось, и в тишине остался только низкий голос, идущий будто из-под земли:

— Слушаю, повелитель.

Некромант указал на пленницу.

— Видящая хочет рассказать пророчество. Но ей помешали, отрезали язык. Стань ее языком.

Дух скользнул из круга. Его нельзя было увидеть, но можно было заметить путь, который он оставлял: тонкая изморозь легла на камень, поднялась по стене, прошла через тень и вползла в тело женщины.

Видящая выгнулась. Сломанные пальцы заскребли по полу. Из горла вырвался хрип. Глаза закатились. На миг показалось, что она умерла. Но потом мертвый голос заговорил ее ртом:

— Когда воскреснет живой…

Некромант наклонился ближе.

— …и оживет дважды мертвый…

Лед на полу стал толще.

— …когда рабыня станет королевой…

Тень под капюшоном шевельнулась.

— …а бессмертный король добровольно оставит трон…

Пламя свечи почернело.

— …тогда и только тогда власть над самим собой станет для раба властью над миром.

Женщина обмякла.

Дух вышел из нее и растворился в круге. Свеча снова вспыхнула обычным огнем. Время дернулось и пошло дальше.

Некромант молчал.

Пророчество было безумием. Набор невозможных условий. Живой должен воскреснуть. Дважды мертвый — ожить. Рабыня — сесть на трон. Бессмертный король — добровольно отказаться от власти. И только после этого раб получит мир.

Другой решил бы, что судьба смеется над ним, но некромант лишь улыбнулся.

Он шагнул к Видящей и вытащил клинок. Женщина едва подняла голову. В ее глазах было уже не пророчество, а простая, человеческая мольба.

Он вонзил сталь ей в горло.

Кровь быстро растеклась по полу, добралась до края магического круга и зашипела на льду. Некромант вытер клинок о край плаща и посмотрел на мертвую Видящую без злости. Почти с благодарностью.

— Я исполню его, — сказал он. — Каким бы безумным оно ни было.

Глава 1. Полумертвый

Кто пришел сюда, в страну коней…

Рыба плывущая…

Птица поющая…

Он погиб коварной смертью.

Эггьюмская надпись

Тропа вилась между холмами, узкая, почти незаметная, будто сама земля стыдилась того, куда она ведет. По обе стороны цеплялись за плащ кусты с красными, как свежая кровь, шипами. Ветер гнал пыль по камням, хлестал по лицу, забивался под капюшон.

Путник шел быстро.

Серый плащ скрывал худое тело. Капюшон — лицо. Со стороны он казался взрослым, если не смотреть на походку: в ней еще оставалась мальчишеская угловатость. Ему было пятнадцать. Пять из них он прожил так, что уже не знал, имеет ли право называться живым.

Сумерки сгущались. Осень темнела быстро, будто солнце боялось задерживаться в этих местах.

За холмом показалась деревня. Кривые крыши. Старые дымоходы. Бледный свет за закрытыми ставнями. Дым поднимался лениво, будто и ему было страшно выходить наружу.

Собаки почуяли чужака первыми.

Они взвыли разом со всех дворов, сорвав тягучую тишину. Но люди не вышли. Никто не крикнул, не замахнулся, не приказал псам заткнуться. В деревне уже знали, кто пришел. И знали, к какому месту он идет.

Путник не обернулся.

Он прошел между домами, мимо запертых дверей и щелей, из которых за ним следили глаза. Потом свернул к краю деревни, туда, где когда-то стоял его дом. Теперь там были только обугленные стены.

Он остановился.

Пепелище почернело от старой сажи, которую не смыли ни дожди, ни годы. Камни заросли травой. Ветер гулял там свободно, как в пустой могиле.

Небо грохнуло без предупреждения.

Тучи закрыли последние полосы заката. Дождь ударил резко — мелкий, колючий и злой. Он стекал по плащу, по костяной кисти, выглянувшей из рукава, по руинам, где когда-то сгорели отец, мать и все, что мальчик называл домом.

Из ближайшей избы выскочил ребенок.

Он был слишком мал, чтобы бояться, как взрослые. И слишком упрям, чтобы верить материнским сказкам об оживших мертвецах. Мальчишка остановился на крыльце и с восторгом уставился на серую фигуру.

Следом появился отец — босой, в поспешно накинутой рубахе, с вилами в руках. За его спиной мелькнула женщина. Она схватила сына за плечо, но тот еще успел выкрикнуть:

— Маловат для некроманта!

Путник обернулся.

Порыв ветра сорвал капюшон.

Мальчик на крыльце перестал улыбаться.

Левая половина лица у пришлого была человеческой: бледная кожа, темный глаз, мокрые от дождя волосы. Правая — мертвой. Без кожи. Без плоти. Темная магия выела ее до белесой кости. Челюсть шевельнулась, и в этом движении было что-то настолько неправильное, что отец попятился, забыв о вилах.

Пришлый не был мертвецом.

И человеком уже не был.

Ребенок наконец поверил во все сказки сразу. Женщина втянула его в дом. Отец задержался на миг, встретился взглядом с полумертвым мальчиком и тоже исчез за дверью. Внутри тут же задвинули засов.

Сандро снова посмотрел на руины.

Огонь вернулся в память без спроса. Черный дым у пола. Жар, от которого трещали балки. Крик отца. Мамин голос, сорванный в хрип. Его собственные руки, слишком маленькие, чтобы что-то удержать. Чужая сила, чужая воля, чужое проклятие, которое пережевало его жизнь и выплюнуло обратно — уже в таком виде.

— Они виновны, — прошептал Сандро.

Костяная часть челюсти дернулась уродливо. Слова вышли жалкими, почти детскими, и от этого он возненавидел себя еще сильнее.

Живые боялись его. Мертвые не приняли бы за своего. Некроманты сделали из него ошибку, а люди видели только чудовище.

Но он любил жизнь.

Этого не должен был делать некромант. Этого не должен был делать тот, кто наполовину мертв. И все же Сандро любил ее — тепло домов за ставнями, лай собак, запах дыма, даже этих трусливых людей, которые запирались при одном взгляде на него.

И за это он тоже себя ненавидел.

— Я найду, кто это сделал, — сказал он руинам. — Найду и…

Зов ударил в голову. Не просто звук. Магический приказ.

Будто сотни медных труб взревели внутри черепа, разом вытеснив память, гнев, боль. Сандро согнулся. Пальцы левой руки сжались в кулак. Правая — костяная — скрипнула, как сухая ветка.

Нет.

Он попытался удержаться за руины взглядом. За пепел. За мальчика, которым был до пожара.

Зов усилился.

Воля дрогнула. Колени подогнулись. Гнев рассыпался, не успев стать решением. Сандро опустил руки. Отвернулся от сгоревшего дома и пошел прочь.

Зов был сильнее воли.

* * *

Замок Бленхайм стоял в стороне от дорог, будто мир сам отодвинулся от него на безопасное расстояние.

Единственная тропа поднималась к нему через овраги и каменные склоны, проходила мимо пустого гарнизона и обрывалась у крепостных ворот. Издали Бленхайм еще мог показаться красивым: тонкие башни, высокие стены, острые шпили, похожие на зубцы короны.

Вблизи красота умирала.

Замок становился зверем. Черным, тяжелым, вросшим в землю. Башни торчали из него, как шипы. Плющ обвивал стены, но не оживлял их — скорее напоминал вены на теле мертвеца. Над воротами скалились каменные твари с пустыми глазницами.

Мост был опущен.

Ворота никогда не закрывались. Бленхайму не нужно было удерживать жертв. Те, кого звали внутрь, и так не могли не прийти.

Сандро вошел.

Каменные глаза проводили его до парадного зала. Там было тихо. Не просто беззвучно — мертво. Такая тишина не успокаивала. Она давила на уши, заползала под кожу, напоминала крик, который слишком долго сдерживали.

Сандро прошел через зал и свернул в кухню.

Кухня в Бленхайме была почти насмешкой. Здесь никто не ел. Никто не собирался у очага. Никто не спорил из-за соли или подгоревшего хлеба. В дальнем углу стоял шкаф, слишком чистый для места, где все остальное пахло пылью и смертью.

Сандро повернул ручку по часовой стрелке, потянул на себя, дождался щелчка и вернул рычаг обратно.

Дверцы разошлись без звука.

За ними открылась винтовая лестница.

Из темноты поднялся тяжелый воздух — спертый, кислый, пропитанный алхимическими испарениями. Сандро вдохнул и поморщился. Его живое легкое тут же сжалось от боли. Мертвому было все равно.

Он начал спускаться.

Ступени были слишком ровными, слишком чистыми, не тронутыми временем. Шаги отдавались в стенах гулким эхом. Внизу мерцал свет свечей, и чем ближе он становился, тем сильнее Зов вгрызался в мысли.

Иди.

Каждый шаг был предательством.

Иди.

Каждый шаг говорил: ты не принадлежишь себе.

Иди.

Сандро стиснул зубы. Живая половина лица скривилась. Мертвая осталась неподвижной.

Внизу лестница вывела его в лабораторию.

Тысячи магических свечей горели в резных нишах. Они не таяли и не умирали, только потрескивали, будто насмехались над всем живым. Света было много, но тепла — ни капли.

На полках стояли сосуды с заспиртованными органами, эмбрионами, глазами, кусками плоти, которые лучше было не разглядывать. Колбы, порошки, сушеные травы и кости занимали стеллажи от пола до потолка. В дальнем углу пылились фолианты и пожелтевшие пергаменты.

Это место пыталось выглядеть как мастерская ученого.

На самом деле оно было кладбищем, где даже мертвым не позволяли покоиться.

— Где тебя носило?

Голос раздался из-за рабочего стола. Скрипучий, сухой, неприятный — как нож по кости.

Сандро опустил взгляд.

— Снаружи.

— В деревне, — сказал Арганус Д’Эвизвил.

Он поднялся из-за стола так резко, будто вынырнул из воды. На нем были тонкие доспехи, слишком плотно облегавшие хрупкое тело. Они должны были скрывать, что под ними почти нет плоти. Не скрывали.

Глаза лича горели в темных провалах лица.

— Сколько раз я запрещал тебе туда ходить?

Сандро молчал.

— Слова больше не действуют?

— Учитель…

— Значит, будет приказ. С этого дня ты не ходишь в деревню.

Сандро поднял голову.

На одно мгновение он забыл осторожность.

— Пожалуйста. Не приказом.

Слово прозвучало тише, чем он хотел. Почти мольбой.

Арганус улыбнулся.

В этом и была вся жестокость: он понял.

— Ты меня слышал.

— Да, учитель.

— Повтори.

Сандро почувствовал, как приказ ложится внутрь, холодный и тяжелый, как цепь.

— Я не пойду в деревню.

— Вот и умница.

Сандро снова опустил взгляд. На полу в мозаике сражались альвы и некроманты. Иллюзия была древней, но воины все еще двигались: поднимали мечи, падали, умирали и вставали снова. В Бленхайме даже изображение войны не могло закончиться.

— Вы звали, — сказал Сандро. Голос стал ровным. Пустым. Голосом хорошего слуги.

— Звал. Я создал новую формулу. Не совсем зелье. Скорее жидкий газ. Он должен превращать человека в зомби без затрат Силы и без приковывающих заклинаний.

— Великолепно.

— Не слышу радости.

— Вы бы не показали мне его, если бы он работал.

Арганус прищурился.

Сандро понял, что сказал лишнее. Но было поздно.

Несколько секунд лич смотрел на него так, будто выбирал, какое наказание будет полезнее. Потом тихо рассмеялся.

— Иногда ты почти стоишь потраченного времени.

Сандро промолчал.

— Закончишь работу, — сказал Арганус.

— Какие свойства не удалось закрепить? Какие ингредиенты использовались? Мне нужны записи.

— На столе.

Арганус уже шел к лестнице. Железные ботинки стучали по плитам. Перед тем как исчезнуть в темноте, он бросил через плечо:

— И, Сандро.

Мальчик застыл.

— Попробуешь испортить формулу — я узнаю.

— Я знаю, учитель.

— Конечно знаешь.

Лич ушел.

Зов ослаб, но не исчез. Он всегда оставался где-то рядом, под кожей, за мыслями. Напоминал: свобода — это слово для тех, кому разрешено выбирать.

Сандро подошел к столу и взял пергамент.

Почерк Аргануса был ужасен. Многовековая жизнь не помогла ему освоить каллиграфию. Иногда бессмертие только дает больше времени оставаться бездарностью.

— «Элисир обживения», — прочитал Сандро и скривился.

Он мог разобрать каракули учителя без труда. Пять лет практики. Пять лет приказов. Пять лет чужих ошибок, которые приходилось исправлять молча.

Сандро пробежал глазами по формуле.

Потом еще раз.

— Простейшая связка, — пробормотал он. — Даже не новая.

Он изобрел почти то же самое год назад.

И спрятал.

Не из жалости к людям — так он сказал бы Арганусу. А потому что это была правда. Такой газ сделал бы убийство слишком легким. Не нужно поднимать мертвых, не нужно тратить Силу, не нужно держать армию заклятиями. Один вдох — и человек уже не человек.

Сандро не хотел помогать этому миру становиться хуже.

Но приказ был приказом. Его нельзя было выполнить наполовину. Нельзя было испортить тайно. Магия Хозяина не терпела хитрости там, где требовала послушания.

Он взял гусиное перо, макнул его в чернильницу в форме человеческого черепа и двумя движениями исправил ошибки в расчетах. Потом добавил недостающее заклинание. Без него газ рассеивался бы за несколько минут.

Теперь формула работала.

Сандро отложил перо и долго смотрел на пергамент.

Вот так, подумал он. Еще один способ убивать людей стал лучше, потому что он оказался достаточно умен.

От этой мысли захотелось разбить стол.

Вместо этого он пошел к дальним стеллажам.

Там, под съемным куском мозаики, был тайник. Сандро присел, отодвинул плитку и достал маленькую колбу с едко-зеленой жидкостью.

Эликсир, останавливающий рост живых клеток.

Он сам его создал. Сам рассчитал дозировку. Сам понял, что другого выхода нет.

Мертвая половина тела не менялась. Живая продолжала расти. Если позволить ей взрослеть, тело перекосит. Кости уйдут в разные стороны. Мышцы потянут то, что уже не способно отвечать. Он станет не человеком и даже не чудовищем, а ошибкой, которая медленно ломает сама себя.

Поэтому Сандро убивал в себе взросление.

Каждый день понемногу.

Он выпил эликсир одним глотком.

Жидкость обожгла нёбо, прошла по горлу горячей линией и упала в желудок. Через несколько секунд боль раскрылась внутри, привычная и тупая. Сандро переждал ее, держась рукой за край стеллажа.

Потом пришел второй эффект.

Мысли ускорились.

Формулы, заметки, заклинания, старые схемы, прочитанные трактаты — все вспыхнуло сразу. В голове стало тесно и ясно. За это он терпел боль. За эти минуты остроты, когда разум работал быстрее страха.

Где-то среди книг должен быть ответ.

Не для Аргануса.

Для него.

Сандро прошел вдоль стеллажей и вытащил первый попавшийся фолиант. Историческая сводка: «Путь Трисмегиста».

Он пропустил начало. У таких книг начало почти всегда врало: слишком много величия, слишком мало сути. Перелистал к середине.

Альберт Трисмегист. Друид. Наставник магии. Автор труда «Все об эликсире бессмертия». Три формулы Эликсира Жизни. Три неудачи.

Последнее испытание лишило его плоти.

Магия скрепила кости, не позволив умереть. Разум рассеялся вокруг скелета невидимой аурой. Сознание ожесточилось. Темная сторона сущего поглотила Трисмегиста, и он стал тем, чем теперь пугали детей: порождением смерти, силы и голода.

Сандро перевернул страницу.

Зато трансформация увеличила его способности. Дала нечеловеческую силу. Сделала почти бессмертным.

— Почти, — тихо сказал Сандро.

Он не любил это слово. В нем всегда пряталась ловушка.

Фолиант был скучным даже там, где описывал чудовищ. Сандро перелистал к концу.

Там говорилось о войне.

О том, как Трисмегист начал плодить подобных себе. Как друзья стали рабами. Как цветущий лес превратился в каменную пустыню. Как скелеты строили крепости для тех, кто отнял у них жизнь. Как легион нежити вышел на мир, и мир едва не пал.

Люди и альвы победили только в последней битве. Не уничтожили — оттеснили. Маги, друиды и ведуны объединили силы и запечатали войско в границах Хельхейма, наложив черту, через которую нежить не могла пройти.

Под купол попала и Стигия — людская страна, воевавшая на стороне мертвых.

Так некроманты стали пленниками собственной земли.

Сандро закрыл книгу.

Нового было мало. Но одно название застряло в голове.

«Все об эликсире бессмертия».

Трисмегист искал жизнь и создал смерть.

Но если была формула, которая отнимала человеческое, могла ли существовать обратная? Не чудо. Не милость богов. Просто ошибка в другую сторону. Путь назад.

Сандро уже видел книгу с таким названием.

Эликсир помог вспомнить.

Третий стеллаж. Верхняя полка. Между трактатом о костяной памяти и сборником ритуалов на древнеальвийском.

Он подкатил лестницу, поднялся, провел пальцами по корешкам. Нашел нужный фолиант и осторожно потянул.

Книга была тяжелой. Сухая кожа обложки неприятно прилипла к костяным пальцам. На миг Сандро подумал, что держит в руках не книгу, а дверь. Дверь, которую кто-то давно закрыл.

Он спустился на несколько ступеней и открыл фолиант.

Зов ударил так, что мир исчез.

Сандро сорвался с лестницы и рухнул на пол.

Книга выпала из рук. Воздух выбило из живого легкого. Мертвые ребра не болели, и от этого боль в живой половине казалась еще хуже.

Этот зов больше не был приказом. Он стал пыткой. Тонкий звук ввинчивался в череп, выворачивал мысли, дробил волю на мелкие осколки. Сандро скрючился на полу, прижал ладони к голове, но не смог заглушить ничего. Магия Хозяина не звучала снаружи. Она жила в нем.

— Хватит! — закричал он. — Я иду!

Крик отскочил от стеллажей и умер среди банок с мертвой плотью.

Зов не отпустил.

Сандро прошептал заклинание против боли. Бесполезно. Боль была не в теле. Боль была в праве Аргануса владеть им.

Он поднялся с трудом. Ноги дрожали. На губах выступила кровь — он прокусил их при падении и даже не заметил.

Книга лежала рядом, раскрытая на первой странице.

Сандро посмотрел на нее. Всего один взгляд. Всего одна строка.

Но Зов снова дернул поводок.

Мальчик отвернулся. И побежал к Хозяину.

Глава 2. Зов Трисмегиста

В неподвижной туманной мгле

Призрак делает нервный шаг,

Полыхает дрожащий след.

В старом доме играет маг…

Эллон Синев. «Тени города»

Ветер впорхнул в окно вместе с дождевыми каплями.

Пламя свечи на комоде дрогнуло, вытянулось тонким язычком и едва не погасло. Тени на серых стенах дернулись, будто кто-то зашевелился в углах кельи.

— Тише, — попросила Энин.

Она прикрыла огонек ладонью. Подождала, пока пламя выпрямится, и снова взяла гребень — старый, прореженный, с редкими зубцами, похожими на щербатую улыбку. Провела им по огненно-рыжим волосам.

Когда-то она расчесывалась перед праздниками. Перед танцами. Перед теми редкими вечерами, когда мать доставала из сундука чистые ленты, а младший брат путался под ногами и просил вплести одну ему в рукав, “как у рыцаря”.

Теперь Энин расчесывалась, чтобы помнить: она еще живая.

На столе у окна лежали учебные пергаменты. Костяное перо. Чаша с серой пылью для черчения знаков. Тонкая книга в черном переплете — «Начала мертвой грамоты». Рядом — анатомическая схема человеческой руки, на которой аккуратным почерком были подписаны кости, сухожилия, сосуды и места, где легче всего удержать посмертный отклик.

Энин старалась на них не смотреть.

Дождь ей нравился больше.

Став пленницей Бленхайма, она полюбила дождь почти до боли. Гром нарушал замковую тишину. Ветер вытравливал из кельи запах пыли и камня. Молнии резали антрацитовое небо белыми трещинами.

Но больше всего Энин любила в дожде одно: у него не было хозяина.

Он падал, куда хотел. Бился в стены, стекал по камню, залетал в окно, гасил свечи, хлестал по крышам и никому не принадлежал.

В отличие от них.

— Анэт, — тихо позвала Энин.

Сестра сидела на краю кровати, поджав ноги. На коленях у нее лежал пергамент с рунами. Желто-золотые волосы растрепались, но Анэт, казалось, этого не замечала. Она водила пальцем по строкам и беззвучно шевелила губами.

— Анэт.

— Что? — отозвалась та, не поднимая головы.

— Хочешь, я тебя причешу?

— Позже.

Энин опустила гребень.

— Ты опять это читаешь?

— Если мы не выучим, он заставит повторять до утра.

— Пусть заставляет.

Анэт наконец посмотрела на нее. Глаза у сестры были усталые, но сухие.

— Он не устанет раньше нас.

Энин отвернулась к окну. Молния вспыхнула над дальними башнями, и на миг стекло стало белым. В отражении она увидела себя: рыжие волосы, тонкие плечи, испуганное лицо девушки, которая очень хотела казаться злой.

— Ты скучаешь по дому? — спросила Анэт.

Энин не ответила сразу.

В памяти всплыли поле, мокрая земля под ногтями, хриплая мать у печи, младший брат с вечно разбитыми коленями. Вспомнилось, как они ругались из-за воды, хлеба, усталости, холодных ночей. Тогда ей казалось: хуже такой жизни ничего не бывает.

Потом пришли слуги Аргануса.

И отец.

Больше всего Энин запомнила не мать, которая плакала, и не брата, который цеплялся за ее юбку. Она запомнила отца. Его сбивчивые извинения. Пустые глаза. Руки, которые тряслись, когда он ставил кровавый отпечаток под договором.

Он говорил, что у него не было выбора.

Что так мать и брат смогут уйти из Стигии.

Что дочерей берут не на смерть, а в обучение.

Что дом Д’Эвизвилов — великая честь.

Энин тогда еще не знала, что в Хельхейме иногда самые страшные слова произносят голосом милости.

— Отец нас продал, — сказала она.

Анэт сжала пергамент.

— Он спасал маму и Марека.

— Он спасал себя.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Я видела его лицо. Он уже ушел от нас, Анэт. Еще до того, как нас увели.

Сестра молчала.

Энин резко повернулась к ней:

— Ты правда думаешь, им позволили уйти?

— Не начинай.

— Ты правда веришь, что Арганус отпустил их за границу?

— Замолчи.

— Он купил нас обещанием. А обещания некроманта стоят дешевле костной пыли.

Анэт встала. Несколько мгновений казалось, что она ударит сестру. Но вместо этого подошла, забрала из ее рук гребень и начала осторожно проводить им по рыжим волосам.

— Не плачь, — сказала она.

— Я не плачу.

— Тогда не начинай.

Гребень шел медленно, бережно. Этот жест был таким домашним, что Энин стало больно дышать.

— Они сказали, нас будут учить, — произнесла Анэт.

— Они и учат.

Энин посмотрела на черную книгу.

— Учат, как перестать быть людьми.

— Учат, как выжить.

— Скелеты тоже выживают?

— Скелеты не думают.

— А личи?

Анэт остановила гребень.

Дождь бил по подоконнику.

— Личи думают, — сказала она наконец.

— Значит, им хуже.

Анэт положила гребень на стол.

— Если понять их правила, можно найти лазейку.

— Если выучить их правила, можно стать ими.

— А если не выучить, мы умрем первыми.

Энин усмехнулась.

— Нет. Не умрем. Разве ты не поняла? Отец продал нас не смерти.

Она взяла со стола пергамент, на котором было написано о филактерии, о душе, о возможности удержать сознание за пределами плоти.

— Хуже. Он продал нас бессмертию.

Дверь распахнулась без стука.

Свеча вздрогнула, будто хотела спрятаться.

В проеме стоял Арганус Д’Эвизвил.

На нем были начищенные доспехи и темно-красный плащ. Издали такой плащ мог бы показаться шутовским, если бы его носил человек. Но Арганус человеком больше не был. Под металлом угадывалась хрупкая фигура скелета. В темных провалах глазниц тлел красный огонь.

Он окинул комнату взглядом.

Пергаменты. Гребень. Чаша с костной пылью. Две девушки.

— Продолжаем, — сказал он.

Энин опустила глаза.

Анэт взяла учебный лист.

— Не ты, — произнес Арганус. — Она.

Энин медленно подняла голову.

— Я?

— Ты. Назови назначение филактерии.

Анэт едва заметно шагнула ближе к сестре.

— Господин, Энин еще не—

— Молчать.

Слово легло на комнату, как крышка гроба.

Анэт закрыла рот.

Арганус подошел к столу. Костяным пальцем подвинул к Энин пергамент. Его движения были спокойными, почти учительскими. От этого становилось страшнее.

— Назначение филактерии, — повторил он.

Энин посмотрела на строки. Буквы расплывались.

— Сохранить… часть души, — выговорила она.

— Не часть.

— Ядро души.

— Дальше.

— Чтобы после разрушения тела… сознание могло…

Голос сорвался.

Арганус наклонил голову.

— Могло что?

Энин сжала кулаки.

— Вернуться.

— В новый сосуд, — подсказал Арганус. — В подготовленное тело. В кость. В предмет. В ученика, если ученик достаточно слаб и достаточно глуп. Продолжай.

— Я не хочу.

Анэт побледнела.

Красный огонь в глазницах Аргануса вспыхнул ярче.

— Желание — плохой наставник.

— А вы хороший?

Тишина стала такой плотной, что даже дождь будто отступил от окна.

Анэт шепнула:

— Энин…

Арганус не ударил. Не закричал. Только взял с комода гребень, повертел в пальцах и посмотрел на рыжие волосы Энин.

— Скелета можно поднять за минуту, — сказал он. — Глупую девочку можно сломать еще быстрее. Но лича выращивают годами. Сначала он учится читать. Потом — повиноваться. Потом — понимать, что плоть не священна. Потом — что смерть не конец. И только после этого хороший ученик перестает цепляться за волосы, слезы и теплую кожу.

Он положил гребень обратно.

— У тебя будет время научиться.

Энин почувствовала, как ненависть поднимается к горлу горячей волной. Но Анэт уже взяла ее за руку и сжала пальцы так сильно, что боль вернула Энин на место.

— Повтори определение, — приказал Арганус.

Энин открыла рот.

В этот миг где-то за дверью раздался глухой удар.

Потом еще один.

И еще.

Кто-то бежал по коридору, спотыкался, цеплялся за стены, задыхался.

Дверь, не успев закрыться за Арганусом, распахнулась шире и ударилась о камень.

На пороге стоял Сандро.

Серый плащ висел на нем мокрой тряпкой. Капюшон был низко надвинут на лицо. Он держался за дверной косяк так, будто без него рухнул бы на пол. От маленькой, скрюченной фигуры веяло могилой сильнее, чем от мертвецов в замковых нишах.

— Хозяин… — прошипел он. — Зов… остановите…

Он упал на колени.

Арганус обернулся медленно.

— Вон.

Сандро прижал руки к голове.

— Остановите…

Арганус шагнул к нему. Костяные пальцы сжались, и на миг показалось, что он просто разобьет ученику череп о каменный пол. Но потом лич передумал. Опустил ладонь на голову Сандро.

Зов оборвался.

Не исчез мягко — именно оборвался, как веревка под ножом.

Сандро судорожно вдохнул. Тьма перед глазами рассеялась. Первым он увидел сапоги учителя. Потом красный плащ. Потом поднял взгляд — и замер.

В глубине комнаты стояли две девушки.

Одна — светловолосая, бледная, собранная, с пергаментом в руке. Она смотрела на Сандро так, как смотрят на новую опасность: быстро, холодно, без надежды.

Вторая — рыжеволосая.

Она стояла у стола, рядом с чашей костной пыли и черной книгой. В глазах у нее еще горела злость. На лице был страх, но он не победил ее. Она была живая — так мучительно, невозможно живая, что у Сандро дрогнуло слабое сердце.

Не красота ударила сильнее всего.

Хотя Энин была красива.

Его поразило другое: она ненавидела Аргануса открыто. Не как раб, который прячет ненависть за опущенным взглядом. Не как Сандро, который давно научился молчать, когда внутри кричит. Она стояла перед личем и все еще оставалась собой.

Сандро не смог отвести глаз.

Энин смотрела в ответ. Сначала с отвращением — она видела только серый комок, полумертвого ученика, еще одну тень Бленхайма. Потом взгляд ее стал настороженным. Сандро понял: она пытается разглядеть его лицо под капюшоном.

Он опустил голову.

— Убирайся, — сказал Арганус.

Приказ вошел под кожу.

Сандро дернулся, но не встал.

— Я закончил работу над эликсиром.

— В лабораторию.

Сандро поднялся. Ноги дрожали. Проходя мимо, он снова посмотрел на рыжеволосую девушку.

Анэт заметила этот взгляд.

И тут же закрыла Энин собой.

Сандро вышел.

Арганус задержался на пороге. Посмотрел на сестер.

— Завтра продолжим с места, на котором вас прервали.

Дверь закрылась на замок.

Туннель под Бленхаймом всегда казался длиннее, когда Арганус шел впереди.

Лич спускался легко и быстро. Сандро едва поспевал за ним. Зов больше не мучил, но память о боли оставалась в костях, в живой половине лица, в слабости коленей. Он не понимал, что случилось. Зов был похож на зов Хозяина, но Арганус вел себя так, будто не звал его вовсе.

Или делал вид.

В лаборатории было слишком светло после коридора. Тысячи магических свечей горели в нишах. Колбы, реторты, банки с органами и заспиртованными эмбрионами стояли на полках, как молчаливые свидетели чужих ошибок.

Арганус сел в кресло у рабочего стола, взял пергамент с формулами и быстро пробежал его глазами.

— Зачем заклинание?

Сандро заставил себя не думать о рыжеволосой девушке.

— Усиление связи между целью и хозяином. Более устойчивое подчинение. Более полный контроль над волей.

— Хорошо, — сказал Арганус. — Идеальный газ, превращающий людей в зомби.

— Нет, учитель.

Красные глаза поднялись на него.

Сандро тут же понял, что сказал слишком резко.

— Простите. Я хотел сказать… человек не становится зомби. Он остается собой. Сохраняет речь, память, привычки, способность принимать решения. Но любое решение можно будет направить. Подтолкнуть. Подчинить.

Арганус долго молчал.

Потом тихо рассмеялся.

— Так даже лучше.

Сандро похолодел.

— Стоит монарху вдохнуть этот газ, — продолжил лич, — и страна сама преклонит колено. Без осады. Без пожаров. Без грубого расхода войск. Люди будут думать, что выбирают. Какое изящество.

Сандро смотрел на пергамент.

Он хотел сделать меньшее зло.

Арганус увидел большее.

В этом и была беда: все, что Сандро создавал, могло стать оружием в чужих руках. Он поправил формулу, чтобы не превращать людей в мертвых кукол. А получил способ оставлять их живыми и все равно красть волю.

— Хорошая работа, — сказал Арганус.

От похвалы стало тошно.

— За хорошую службу принято вознаграждать. Проси.

Сандро поднял голову.

Мысль о свободе появилась первой. Такая яркая, что на миг перехватило дыхание.

Снять связь. Выйти из Бленхайма. Больше не слышать Зов. Пусть люди боятся, пусть плюют, пусть называют чудовищем — все лучше, чем быть рабом.

Он уже открыл рот.

И вспомнил Энин.

Не улыбку. Она ему не улыбалась.

Он вспомнил, как она стояла у стола перед черной книгой, как не хотела произносить слова, которые должны были когда-нибудь стать ее судьбой. Вспомнил, как Анэт закрыла ее собой. Вспомнил чашу с костной пылью, пергаменты, голос Аргануса: лича выращивают годами.

— Я жду, — напомнил учитель.

Сандро сглотнул.

Он сам не понял, когда решение стало словами.

— Мне нужны девушки, которых я видел.

Арганус прищурился.

— Девушки?

— Ваши ученицы.

— Мальчик решил обзавестись собственным маленьким классом?

Сандро заставил себя говорить ровно.

— Они уже учат мертвую грамоту. Мне нужны помощницы в лаборатории. Переписывать формулы, сортировать книги, готовить простые смеси, держать записи. Вы сами говорили, что я трачу слишком много времени на работу, которую можно поручить менее ценным рукам.

Слова вышли правильными.

И мерзкими.

Менее ценным рукам.

Сандро ненавидел себя за них, но знал: с Арганусом нельзя просить из жалости. Жалость — слабость. Слабость — повод для наказания. Нужно говорить языком пользы, материала, выгоды.

Арганус смотрел на него долго.

Слишком долго.

— А рыжая? — спросил он наконец.

Сандро молчал.

— Тебе нужны обе или только она?

— Обе полезнее. Светловолосая уже лучше читает руны. Рыжая сопротивляется, но упряма. Упрямство можно направить.

Улыбка Аргануса стала тоньше.

— Ты быстро учишься.

Сандро опустил взгляд.

— Благодарю, учитель.

— Нет, не благодари. Это не похвала.

Арганус положил пергамент на стол.

— Забирай. Пусть работают у тебя. Но помни: они не твои. Все в Бленхайме принадлежит мне. Ты, они, твои формулы, твои мысли о свободе, если они у тебя еще остались.

Сандро почувствовал, как приказ обвивает сердце.

— Да, учитель.

— И еще, Сандро.

— Да?

— Если ты решил пожалеть живых девочек, делай это аккуратно. Жалость портит материал хуже сырости.

Сандро не ответил.

Арганус встал.

— В ближайшее время я буду занят. Если понадобишься — позову.

Он вышел из лаборатории, оставив после себя холод и запах старого металла.

Сандро дождался, пока шаги растворятся в туннеле.

Только тогда позволил себе вдохнуть.

Он получил не свободу. Не даже чужую свободу. Он просто расширил клетку на две души.

И все же это было больше, чем ничего.

Так он хотел думать.

Как только Арганус исчез, Сандро подошел к столу и достал с внутренней полки короткий жезл, усиливающий колдовские способности.

Нужно было понять, кто звал его.

Он погрузился в магические потоки. Проверил линии недавней волшбы. Прошелся по следам Силы, по эфирным завихрениям, по остаточным узорам приказа. Ничего.

Даже жезл не нашел чужого вмешательства.

Сандро отшвырнул его в другой конец лаборатории.

Дерево ударилось о стену и покатилось по полу.

Он попробовал снова — уже без помощи жезла. Это далось тяжелее, но результат остался тем же.

Пусто.

Ни следа Аргануса. Ни следа другого мага.

Сандро собрался с силами для третьей попытки, но в тишине раздался усталый старческий голос:

— Боюсь, милейший, твои труды бесполезны.

Сандро замер.

Потом резко оглядел лабораторию. Заглянул в магические потоки. Проверил тени, углы, шкафы, проход к лестнице.

Никого.

— Кто ты?

— Ответ тебя немало удивит.

— Говори. Меня трудно удивить.

— Что ж, постараюсь. Я тот, кто открыл три формулы Вечности. Тот, кому ведомы пути между сферами бытия. Тот, кто изобрел—

— Имя, — оборвал Сандро.

Голос вздохнул.

— Современная молодежь не уважает вступления.

— Имя.

— Альберт Трисмегист.

Сандро рассмеялся.

Коротко. Зло. Почти с облегчением.

— Лжец.

— Ожидаемая реакция.

— Трисмегист умер второй смертью. Для него нет пути обратно.

— Для большинства — нет.

— Очень удобно.

— Если хочешь проверить, вспомни, что тебе известно о Филакретии.

Сандро нахмурился.

— Сказки для начинающих личей. Некромант перед трансформацией оставляет часть души в кристалле или предмете, чтобы после смерти вернуться. Полная чушь.

— Отнюдь.

Сандро прошел к столу, поднял жезл, снова сжал его в пальцах.

— Докажи.

— Познавший абсолютное знание способен воссоздать ядро души и поместить его в предмет, если у него достанет сил, — произнес голос. — Но для возвращения нужен проводник. Живой или достаточно близкий к живому. Тот, кто сможет принять вернувшегося в сознание и не разрушиться сразу.

Сандро почувствовал, как холод проходит по спине.

— Нет.

— Да.

— Это был твой Зов?

— Я бы предпочел слово “призыв”.

— Ты чуть не убил меня.

— Иначе я бы не прошел сквозь сферы. Твоя мертвая половина открыла дверь. Живая не дала мне рассыпаться.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Но может заинтересовать.

Сандро поднял жезл.

— Мне не нужны ни ты, ни твои сферы.

Он прошептал изгоняющее заклинание.

Магия вспыхнула — и тут же ударила обратно.

Тонкий звук пронзил лабораторию. Не снаружи — внутри. Он ввинтился в череп, располосовал мысли, бросил Сандро на колени. Жезл выпал из рук.

— Хватит!

Звук оборвался.

— Не терпишь боли, юный некромант? — спросил Трисмегист.

Сандро тяжело дышал.

— Почему магия не подействовала?

— Подействовала. Ты меня изгнал.

— Тогда почему я все еще тебя слышу?

— Потому что Филакретия цела.

Сандро медленно поднялся.

Теперь он понял.

— Значит, ты будешь возвращаться снова и снова. И каждое возвращение будет ощущаться так же?

— Вероятно.

— Плохо.

Сандро прошел к стеллажу и вытащил тяжелый фолиант.

— Для тебя.

— Сандро.

— Филактерия — всего лишь книга.

Он прошептал заклинание, и мертвую ладонь охватило пламя.

— А книги горят.

— Стой.

В голосе Трисмегиста впервые прозвучало не превосходство, а страх.

— Эта книга не должна была лежать на полке. Ты уронил ее возле—

— Неинтересно.

Сандро поднес горящую руку к переплету.

Кожа зашипела. Запахло паленым. Но огонь шел плохо, будто книга сопротивлялась не только материалом, но и памятью.

— Сандро!

Он повернулся на голос.

И увидел летящий в лицо жезл.

Удар был тяжелым. Мир дернулся, свечи размазались в длинные полосы, пол ударил по спине.

Потом пришла темнота.

Когда зрение вернулось, Сандро увидел, что его руки и ноги оплетает светящаяся пеньковая веревка.

Она двигалась сама. Быстро, точно, как живая змея. Узлы затягивались один за другим. Магии в воздухе почти не чувствовалось — и это пугало сильнее.

Сандро попытался дернуться.

Веревка сжалась.

Он прошептал освобождающее заклинание. Ничего.

— Не мучайся, — сказал Трисмегист. — Магия заблокирована.

— Что ты сделал?

— Связал тебя.

— Это я заметил.

— Нить Ориона. Она подавляет способности мага.

Сандро выкрутил левую руку. Веревка тут же впилась глубже.

— Откуда она здесь?

— Бленхайм был моим замком задолго до того, как стал логовом твоего учителя. Нить вили здесь. Тайники строили для меня. Арганус многим пользуется и слишком мало понимает.

— Поздравляю. Ты был домовитым чудовищем.

— Не крутись.

Предупреждение опоздало.

Веревка разодрала кожу на запястье. Кровь выступила темной полосой.

Сандро стиснул зубы.

— Чего тебе надо?

— Помощи.

— Поэтому ты меня связал?

— Ты пытался сжечь мою душу.

— Книгу.

— В данном случае разница невелика.

Сандро дернулся снова. Нить затянулась так, что в глазах потемнело.

— Скажи, чего хочешь.

— Помоги уничтожить некромантов.

Сандро на секунду забыл о боли.

— Ты ничего не перепутал? Я некромант.

— Нет. Ты ученик некроманта. Раб некроманта. Ошибка некроманта. Но не такой, как они.

— У меня половина лица с этим не согласна.

— Твоя душа не изменилась после трансформации. Ты не стал ненавидеть живое.

Сандро подумал об Энин у стола. О ее волосах. О глазах, полных злости и страха. О том, как Арганус говорил: лича выращивают годами.

— Я ненавижу мертвое, — сказал он.

— Именно поэтому я пришел к тебе.

— Ты пришел ко мне, потому что я оказался удобной дверью.

— И это тоже.

Сандро почти рассмеялся, но веревка снова полоснула по ране.

— Отпусти.

— Поклянись помочь.

— Нет.

— Тогда лежи.

— Отпусти!

— Поклянись.

— Клянусь! — выкрикнул Сандро. — Отпусти!

Нити ослабли.

Они упали на пол, зашевелились, поползли к стене и исчезли между камнями.

Сандро лежал, не двигаясь. Сил не осталось. Нить не просто связала его — она вытянула из тела энергию, как кровь из вскрытой вены.

— Дух, — прошептал он.

— Трисмегист.

— Без разницы. Красный эликсир. С надписью “sucus”. На третьей полке.

Молчание.

— Быстрее.

— Не выходит, — сказал Трисмегист спустя несколько мучительно долгих мгновений. — Филакретия нестабильна. Пока ты слаб, у меня тоже мало сил.

— Великолепно.

Запястье горело. Боль была такой, будто рану одновременно резали и прижигали.

— Ты умираешь, — сказал Трисмегист.

— Уже пробовал. Не понравилось.

— Если умрешь, станешь полноценным личем.

Сандро закрыл глаза.

Вот оно.

То, что Арганус готовил для сестер где-то далеко впереди, для него всегда стояло рядом. Один неверный шаг. Одна слабость. Одна рана.

И он станет тем, чего ненавидит.

— Соберись, — сказал Трисмегист. — Залечи руку.

— Нет сил.

— Соберись.

— Твои веревки выпили все.

Голос духа впервые потерял уверенность.

— Я предупреждал, чтобы ты не шевелился.

— Утешил.

Холод вошел в тело без спроса.

Сандро выгнулся. На миг ему показалось, что в него залили зимнюю реку. Жар отступил. Слабость отступила. Чужая воля прошла по нервам, по костям, по мертвой половине тела.

Трисмегист вошел в него.

Сил хватило на одно заклинание.

Сандро прошептал слова исцеления.

Рана затянулась темно-багряной кромкой. Боль не ушла, но перестала тянуть его к смерти.

Дух вышел.

Тепло вернулось медленно, будто неохотно.

— Спасибо, — выдохнул Сандро.

— Прошу прощения, — сказал Трисмегист. — Я не учел, что Нить Ориона при контакте с кровью мага начнет поглощать силы так быстро.

— Прекрасное начало сотрудничества.

— Ты тоже пытался меня сжечь.

— Значит, мы квиты.

Сандро перевалился набок, потом на четвереньки. Добрался до полок с эликсирами, цепляясь за стеллажи. Нашел красную колбу, сорвал пробку зубами и выпил.

Тепло разлилось по телу почти сразу.

Он выпрямился. Сначала неуверенно. Потом тверже.

— Больше меня не связывай, — сказал он.

— Больше не жги мою Филакретию.

— Договорились.

— Оригинальное начало партнерства.

Сандро неожиданно улыбнулся.

— Зато честное.

— Как ты остановил яд Ориона? — спросил Сандро, не отрываясь от книги.

— Я друид. Мне ведома магия природы и жизни.

— Магия жизни может вернуть мне человеческий облик?

Он спросил слишком быстро. И сразу пожалел.

Трисмегист ответил не сразу.

— Нет. На тебе печать темной материи. Проклятие некромантов. Обычная магия жизни бессильна.

— Я так и думал.

Сандро сделал вид, что читает дальше.

— Но Эликсир Жизни может.

Он медленно поднял голову.

— Ты можешь его сделать?

— Я пытался всю жизнь. Не преуспел.

— Тогда зачем говорить?

— Потому что формула существует. Амагрин Овен ее нашел.

— И он, конечно, за пределами Хельхейма.

— Да.

— Прекрасно. Осталось лишь выйти из страны, через купол, мимо некромантов, против приказов Аргануса. Пустяки.

— Ты алхимик. Найди способ блокировать призывную магию лича.

Сандро закрыл книгу.

— Я ищу его пять лет.

— Пять лет — не срок.

— Для бессмертного.

— Для тебя тоже, если не ошибешься.

Сандро посмотрел на свои руки: одна живая, тонкая, с еще темной полосой на запястье; другая костяная, неподвижная, чужая.

— Я не хочу быть бессмертным.

— Тогда тебе особенно стоит поторопиться.

Он прошел к ретортам, провел мертвой рукой по стеклу.

— Зачем тебе это? Почему не обратиться к своему Амагрину самому?

— Во-первых, я привязан к Филактерии. Во-вторых, мне не пройти через купол.

— Откуда ты знаешь о куполе, если умер до его появления?

Пауза.

— В-третьих, — сказал Трисмегист, — теперь я привязан к тебе.

Сандро усмехнулся.

— Удобно пропустил вопрос.

— Привыкай. Я старше большинства ответов.

— Значит, мы оба хотим выбраться из Бленхайма.

— Да.

— И оба не можем.

— Пока.

Это “пока” прозвучало опасно. Почти как надежда.

Сандро закрыл книгу и посмотрел в сторону винтовой лестницы.

— Мы продолжим позже.

— Куда ты собрался?

— За своими помощницами.

— Теми девушками?

Сандро не ответил.

Он прошел к старому платяному шкафу в дальнем углу лаборатории. Скинул серый плащ. На миг в свечном свете открылась его изуродованная темной магией сущность: живая половина худого мальчишеского тела и мертвая, костяная, белесая — будто смерть не забрала его целиком только потому, что передумала на середине.

Он достал черный кожаный камзол. Надел. Аккуратно застегнул крючки. Завязал шнуры. Натянул перчатки. Взял черный плащ.

— Штаны, — сказал Трисмегист.

Сандро застыл.

— Что?

— Ты сменил камзол. Плащ. Перчатки. Штаны остались грязные.

— Я помню.

— Не похоже.

Сандро злобно посмотрел в пустоту.

— Ты всегда будешь комментировать, как я одеваюсь?

— Только если ты всегда будешь делать это так драматично.

Сандро переоделся.

— Куда именно ты идешь? — спросил Трисмегист.

— Куда надо.

— Сандро.

Он остановился у входа в туннель.

— Что?

— Если хочешь помочь этим девочкам, не начинай с того, что будешь выглядеть как их новый хозяин.

Сандро сжал костяную руку в перчатке.

— А если я и есть их новый хозяин?

— Тогда начни с того, чтобы это возненавидеть.

Сандро ничего не ответил.

Он поднялся по ступеням в темноту.

Глава 3. Узники Замка

В молчании небес поникших,

Среди покошенных полей

Ты для Любви своей погибшей

Воздвигни черный Мавзолей.

И с Памятью своей прилежной,

Что в Прошлое всегда глядит,

Ходи туда все реже… реже…

Потом совсем не приходи.

«Мертвая любовь». Влад Пит

Сандро стоял у двери и не решался постучать.

Ключ лежал в ладони. Маленький, ржавый, тяжелый — тяжелее, чем должен был быть простой ключ от простой кельи. Несколько раз Сандро поднимал руку к замку и опускал снова.

В Бленхайме двери открывали без спроса.

Так делал Арганус. Так делали скелеты. Так делали все, кто имел власть. Дверь была не границей, а препятствием, которое сильный просто не замечал.

Сандро не хотел быть сильным таким образом.

Но и иначе не умел.

За дверью было тихо. Слишком тихо для живых людей. Он уже привык к лаборатории, где тишина принадлежала мертвым вещам: банкам, костям, книгам, чужим органам в мутном спирте. Здесь тишина была другой. За ней дышали.

Сандро стукнул.

Слишком тихо.

Потом еще раз. Уже громче.

Внутри что-то шевельнулось.

— Кто там? — спросил женский голос.

Энин.

Сандро сразу узнал его и от этого растерялся еще сильнее.

— Это я.

Молчание.

Он понял, как глупо прозвучало.

— Сандро.

За дверью послышался шорох. Потом осторожные шаги.

— Анэт спит, — сказала Энин. — Что тебе нужно?

Сандро посмотрел на ключ. На свою костяную руку в перчатке. На дверь.

— Поговорить.

— Сейчас?

— Да.

— Это приказ?

Он не сразу ответил.

Вот оно. Самое простое слово, которого он хотел избежать, уже стояло между ними.

— Нет, — сказал Сандро. — Если не хочешь, я уйду.

Тишина стала длиннее.

Потом щелкнул засов.

Дверь открылась на ладонь. Энин стояла в проеме в простом сером платье, наспех накинутом поверх ночной рубахи. Рыжие волосы рассыпались по плечам, глаза были сонные, но настороженные.

За ее спиной, на кровати, под тонким покрывалом спала Анэт. Даже во сне она будто пыталась закрыть сестру собой: лежала ближе к краю, лицом к двери.

Сандро опустил взгляд.

— Я хотел показать тебе кое-что.

Энин крепче ухватилась за дверь.

— Мне одной?

— Анэт может пойти тоже.

— Тогда разбуди ее.

Сандро посмотрел на спящую девушку и невольно отступил.

— Не надо. Пусть спит. Это недолго.

— В Бленхайме все “недолго” заканчивается плохо.

Она сказала это почти спокойно.

Сандро не нашел, что ответить. В лаборатории он мог спорить с формулами, духами и мертвыми книгами. С живой девушкой, которая боялась и всё равно говорила прямо, было сложнее.

— Возьми плащ, — сказал он. — На террасе холодно.

— На террасе?

— Да.

— Ты ведешь меня не в лабораторию?

— Нет.

Энин еще мгновение смотрела на него. Потом закрыла дверь, оставив щель. Сандро отвернулся. Он не знал, правильно ли поступает, и поэтому стоял совершенно неподвижно, как скелеты у лестницы.

Дверь открылась шире.

Энин вышла в коридор.

— Идем.

Сандро кивнул и пошел вперед.

Он старался двигаться медленнее обычного. Все равно Энин приходилось почти бежать, чтобы держаться рядом. Несколько раз она оглядывалась на двери, на повороты, на стражей в нишах. Скелеты стояли неподвижно. Пустые глазницы провожали живую девушку с тем равнодушием, которое было страшнее ненависти.

— Они не тронут тебя, — сказал Сандро.

— Потому что ты рядом?

— Потому что им не приказывали.

— Утешительно.

Он понял насмешку с опозданием.

И почти улыбнулся.

Они поднялись по широкой лестнице, миновали мрачный зал и вышли на открытую террасу. Холодный воздух ударил в лицо. Небо на востоке уже светлело, хотя замок еще держался за ночь.

Сандро подвел Энин к беседке, заросшей плющом.

— Смотри.

Она не сразу послушалась. Сначала проверила, где он стоит. Где выход. Как далеко до двери. Только потом перевела взгляд за балюстраду.

И застыла.

Вдали над туманным лесом поднималась одинокая скала. Из ее каменного тела будто вырастал дракон: огромные крылья, выгнутая шея, раскрытая пасть. Казалось, древний зверь уснул у горы так давно, что камень успел принять его форму.

Над головой дракона медленно всплывало солнце.

Алый диск зажегся в его пасти, и на миг показалось, что каменный исполин дышит огнем. Первый свет прошел по крыльям, выхватил трещины, похожие на чешую, коснулся когтистых лап, тонущих в сером тумане леса.

Энин забыла, что нужно бояться.

Сандро увидел это по ее лицу.

И впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на радость.

— Красиво? — спросил он.

Она ответила не сразу.

— Да.

Слово было тихим. Почти детским.

Сандро спрятал руки в рукава.

— Я нашел это место на второй год. С тех пор иногда прихожу сюда. Когда… могу.

— Когда тебе разрешают?

Он помрачнел.

Энин заметила.

— Прости.

— Не за что. Это правда.

Солнце поднималось выше. Иллюзия огня в пасти дракона слабела. Каменный зверь становился просто скалой: огромной, треснувшей, безжизненной.

Энин посмотрела на Сандро.

— Зачем ты меня сюда привел?

— Хотел показать, что в Бленхайме есть не только мертвое.

— Это не в Бленхайме.

Сандро подумал и кивнул.

— Да. Наверное, поэтому красиво.

Она впервые посмотрела на него без прежнего отвращения. Не с доверием. До доверия было далеко. Но с вниманием.

— Ты всегда прячешь лицо?

Сандро сразу напрягся.

— Да.

— Почему?

— Потому что так лучше.

— Кому?

Он почти ответил: всем.

Но вспомнил Трисмегиста. “Если хочешь помочь этим девочкам, не начинай с того, что будешь выглядеть как их новый хозяин.”

Сандро медленно поднял руки к капюшону.

Пальцы не слушались.

— Не надо, если не хочешь, — сказала Энин.

Странно. От этих слов стало легче. И именно поэтому он снял капюшон.

Утренний свет лег на его лицо.

Левая половина была человеческой: бледная кожа, темный усталый глаз, мальчишеская худоба. Правая — мертвой. Без кожи, без плоти. Белесая кость виска и челюсти. Провал там, где человеческое лицо должно было продолжаться.

Энин побледнела.

Сандро тут же отвернулся.

— Я предупреждал.

Она молчала.

Он натянул капюшон обратно, но она неожиданно сказала:

— Подожди.

Сандро замер.

— Это сделал Арганус?

— Он закончил то, что начал пожар.

— Пожар?

Сандро посмотрел на каменного дракона, который уже почти потерял магию рассвета.

— Мой дом сгорел. Родители погибли. Я должен был умереть тоже. Арганус забрал меня, потому что у меня была Сила. Воскресил раньше смерти. Не полностью. Вот что вышло.

— Половина живого. Половина…

— Не говори.

Энин закрыла рот.

Несколько мгновений между ними стоял только ветер.

— Ты его ненавидишь? — спросила она.

Сандро усмехнулся.

— Это единственное, что у меня получается без ошибок.

Энин неожиданно улыбнулась. Очень слабо. Но улыбнулась.

Сандро увидел это и тут же не знал, куда деть взгляд.

— А нас зачем взял? — спросила она.

Вопрос ударил точнее, чем он ожидал.

— Мне нужны помощницы.

— Это слова для Аргануса. Я спрашиваю тебя.

Сандро медленно выдохнул.

— Я не знаю.

Энин нахмурилась.

— Неправда.

— Правда. Я увидел вас вчера. Увидел, что он делает. Как заставляет вас учить… это. И подумал, что рядом со мной будет легче.

— Легче стать личами?

— Нет.

Сандро сказал это слишком резко.

Энин вздрогнула.

Он заставил голос стать тише:

— Нет. Я не хочу, чтобы вы стали ими.

— Но ты не можешь нас отпустить.

— Не могу.

— Значит, ты наш новый хозяин.

Сандро посмотрел на нее.

Слово было заслуженным. От этого стало хуже.

— В Бленхайме все так выглядит, — сказал он. — Но я не хочу быть вашим хозяином.

— Хотеть мало.

— Знаю.

И это “знаю” прозвучало так, что Энин поверила: он действительно знает.

Не свободу. Не людей. Не доверие.

Но клетку — знает.

— Я постараюсь сделать так, чтобы вам было не так страшно, — сказал Сандро. — Это мало.

— Да.

— Но больше я пока не могу.

— Пока?

Он услышал в ее голосе осторожность.

— Пока.

Слово, которое Трисмегист сказал ему. Опасное. Почти похожее на надежду.

Сандро натянул капюшон.

— Идем. Анэт проснется.

— Она уже меня убила в мыслях раз десять.

— Почему?

— За то, что пошла с тобой.

— Она умная.

Энин посмотрела на него с удивлением.

— Ты так думаешь?

— Она тебя защищает. В Бленхайме это разумнее, чем верить первому полуличу с ключом.

Энин не удержалась и снова улыбнулась.

На этот раз Сандро тоже.

Совсем чуть-чуть.

У двери кельи он остановился и вытащил ключ из замка.

Протянул Энин.

Она не сразу взяла.

— Что это?

— Ключ.

— Я вижу.

— Теперь дверь не будет заперта снаружи.

Энин осторожно коснулась металла.

— Мы свободны?

Сандро покачал головой.

Лучше сказать правду сразу. Так решил он. И все равно слова дались тяжело.

— Нет. Ворота стерегут скелеты. За стены вас не выпустят. Если попытаетесь бежать, вас поймают. Или убьют. Или приведут к Арганусу, что хуже.

Пальцы Энин сомкнулись на ключе.

— Значит, мы узницы не кельи, а замка.

— Да.

— И за это надо благодарить?

— Нет.

Этот ответ удивил ее сильнее ключа.

Сандро отвел взгляд.

— Я бы дал больше, если бы мог.

— А Анэт может выходить?

— Да. Только не подходите к воротам. И к нижним лабораториям без меня. И к западной башне.

— Почему?

— Там Арганус хранит то, что не стоит находить живым.

Энин не спросила дальше.

Сандро шагнул назад.

— Позже мне понадобится ваша помощь в лаборатории.

— Помощь?

— Переписывать записи. Разбирать книги. Ничего опасного.

Она подняла бровь.

— В Бленхайме есть что-то неопасное?

Сандро подумал.

— Рассвет.

Энин посмотрела на него. Потом на ключ.

— Спасибо, Сандро.

Она впервые назвала его по имени.

Это оказалось почти больно.

Он кивнул слишком резко и ушел, не дожидаясь, пока она войдет.

Анэт уже не спала.

Она стояла посреди комнаты, держа в руке тяжелый подсвечник. Вид у нее был такой, будто она готова разбить голову первому, кто войдет.

— Где тебя носило? — спросила она.

Энин закрыла дверь. Не заперла.

Анэт заметила это сразу.

— Что происходит?

Энин разжала ладонь. На ней лежал ключ.

Сестра побледнела.

— Это откуда?

— Сандро дал.

— Он заходил?

— Нет. То есть… не совсем. Он постучал.

— Как благородно. Некромант постучал перед тем, как забрать тебя неизвестно куда.

— Анэт.

— Что он с тобой сделал?

— Ничего.

— Энин.

— Правда ничего. Он показал мне рассвет. Там скала, похожая на дракона. Солнце встает прямо у него в пасти. Это… красиво.

Анэт смотрела так, будто сестра заговорила на языке скелетов.

— Он водил тебя смотреть на камни?

— На рассвет.

— И дал ключ.

— Да.

— Просто так?

Энин промолчала.

Анэт медленно положила подсвечник на комод.

— Некроманты ничего не делают просто так.

— Он не такой.

Слова вырвались раньше, чем Энин успела их обдумать.

Анэт замерла.

— Уже?

— Что “уже”?

— Ты уже защищаешь его?

— Я не защищаю. Просто он…

— Полумертвый мальчик с печальными глазами?

Энин покраснела.

— Он рассказал о пожаре. О родителях. Об Арганусе.

— Конечно рассказал.

— Ты думаешь, он лгал?

— Я думаю, что боль не делает человека добрым. Иногда она просто учит лучше причинять боль другим.

Энин отвернулась.

Анэт подошла и взяла ключ с ее ладони.

— Мы можем выйти?

— Да. Но не за стены. Скелеты не пропустят.

— Значит, клетка стала больше.

— Он сам так сказал.

— Умный.

— Ты же говоришь так, будто это плохо.

— В Бленхайме ум — всегда плохо. Особенно у тех, кто имеет над нами власть.

Энин устало села на кровать.

— Он не хочет быть нашим хозяином.

Анэт усмехнулась.

— А отец не хотел быть предателем. Помнишь, сколько раз он это повторил?

Энин резко подняла взгляд.

— Не сравнивай.

— Почему? Оба говорили правильные слова. Оба решили за нас. Оба держали в руках ключ.

Энин хотела возразить, но не смогла.

Анэт была жестока.

И слишком часто права.

Через несколько минут она достала из внутренней полки старый дневник в переплете из бычьей кожи. Энин поморщилась.

— Только не это.

— Это бумага.

— Это подарок отца.

— Именно поэтому он должен стать полезным.

Анэт села рядом и раскрыла дневник. На первой странице были аккуратно выведены руны.

— Если нас заставляют учиться, значит, будем учиться лучше, чем они ждут.

— Я ненавижу их грамоту.

— Тогда ненавидь грамотно.

Энин не удержалась от короткого смешка.

Анэт ткнула пальцем в первый знак.

— Райдо. Путь. Иногда — распутье. Это Лагуз. Вода, интуиция, течение. Это Йер. Урожай, исход, то, что возвращается. Вместе можно прочитать так: на распутье доверяй течению — и жди, что посеянное вернется.

— Звучит так, будто руны любят издеваться.

— Все древние письмена этим грешат.

— А это?

Анэт посмотрела на знак.

— Гебо. Дар. Обмен. Партнерство.

Энин коснулась ключа, лежавшего между ними.

— Партнерство?

— Не радуйся. Иногда дар — это повод взять больше.

— Как отец?

Анэт закрыла дневник не сразу.

— Как отец.

В дверь постучали.

Обе сестры вздрогнули.

Сандро не дождался ответа — но и не вошел сразу. Дверь приоткрылась.

— Можно?

Анэт подняла брови.

Энин быстро сказала:

— Да.

Сандро вошел. В черном камзоле и плаще он выглядел старше, чем был, но голос всё равно выдавал мальчишку, который слишком старался говорить твердо.

— Идите за мной.

Анэт скрестила руки.

— Куда?

— В банную комнату.

Сестры переглянулись.

— Что? — не поняла Энин.

— Вам нужно помыться. То есть… не так. Я хотел сказать… если вы будете работать в лаборатории, лучше привести себя в порядок. Там есть горячая вода, чистая одежда, масла. Никто не будет смотреть.

Последнюю фразу он сказал слишком быстро.

Анэт заметила.

— А раньше кто-то смотрел?

Сандро сжал костяную руку под перчаткой.

— Теперь не будет.

Повисла тишина.

Энин встала первой.

— Я пойду.

— Конечно пойдешь, — пробормотала Анэт. — Рассвет, ключ, теперь горячая вода. Скоро он подарит тебе корону из костей, и ты скажешь, что она не такая уж страшная.

— Анэт.

— Я иду, — резко сказала сестра. — Кто-то должен думать за двоих.

Сандро сделал вид, что не слышит.

Получилось плохо.

Он вывел их из комнаты, запер дверь уже не на замок, а только прикрыл, будто сам хотел доказать, что ключ что-то изменил. Потом пошел впереди по коридорам.

Сестры следовали за ним.

У лестниц стояли скелеты. В нишах горели холодные свечи. Где-то внизу стонал воздух, проходящий через каменные трубы замка. Бленхайм оставался Бленхаймом: мертвым, чужим, полным дверей, за которыми не стоило знать правду.

Сандро остановился у широкой двери с вырезанными символами.

— Банная комната.

— Я бы не догадалась, — сказала Анэт.

Он посмотрел на нее.

— Это руна воды. И знак очищения.

— Я знаю.

— Тогда зачем—

— Это была насмешка.

Сандро помолчал.

— Я понял.

Анэт не поверила.

Он открыл дверь.

Из комнаты вырвался густой горячий пар. Каменные стены блестели от влаги. В резных нишах горели магические свечи. В центре стояла широкая бадья, почти до краев наполненная водой. У камина грелись еще два котла. На круглом столе лежали полотенца, губки, чистые платья, мыло из золы и жира, маленькие чаши с маслами.

Энин остановилась на пороге.

Горячая вода в Бленхайме выглядела почти неприличной роскошью.

— Свечи не гаснут, — сказал Сандро. — Вода в котлах горячая. Холодная — в бочке у стены. Слив там. Пол скользкий. Не обожгитесь.

Он говорил быстро, словно читал инструкцию к опасному опыту.

— Я оставлю вас одних. Если что-то понадобится, постучите три раза в трубу у двери. Я услышу в лаборатории.

— В лаборатории? — спросила Анэт.

— Да.

— Ты правда не останешься?

Сандро резко отступил.

— Нет.

И впервые Анэт, кажется, поверила ему хотя бы в этом.

Он вышел и закрыл дверь.

Оставшись в коридоре, Сандро прислонился спиной к камню. Несколько секунд стоял неподвижно.

Разговор с живыми людьми выматывал сильнее алхимии.

Особенно когда очень стараешься не быть чудовищем, а всё равно говоришь как оно.

Сестры долго не двигались.

Пар поднимался к потолку. Вода тихо плескалась в бадье. От масла пахло крыжовником и чем-то летним, невозможным в этих стенах.

— Это ловушка? — спросила Энин.

— Конечно, — сказала Анэт.

— Но мы всё равно вымоемся?

Анэт посмотрела на воду.

— Конечно.

Они рассмеялись.

Тихо. Осторожно. Будто смех тоже мог привлечь стражу.

В последний раз их выводили к ручью в саду Бленхайма ранней осенью. Вода была ледяная. Скелеты стояли рядом. Арганус наблюдал издалека с таким видом, будто проверял состояние инструментов.

Теперь дверь была закрыта. Никто не смотрел.

Это не было свободой.

Но это было похоже на человеческое достоинство.

Первой в воду опустилась Анэт. Сначала осторожно, потом с таким выражением лица, будто собиралась умереть от удовольствия и не считала это худшей участью.

— Горячая, — прошептала она.

— Слишком?

— Идеально.

Энин села на край бадьи и опустила пальцы в воду. Тепло поднялось по руке, и у нее вдруг защипало в глазах.

— Не плачь в ванну, — сказала Анэт. — Вода и так соленая от нашей судьбы.

— Дура.

— Зато чистая.

Они мылись долго. Оттирали въевшуюся грязь, смывали с волос пыль кельи, добавляли горячую воду, когда та остывала. Анэт ворчала, что масла слишком много, Энин уверяла, что масла слишком мало. Потом обе долго сидели в пару, пока кожа на пальцах не сморщилась, а голова не стала легкой.

— Он показал тебе лицо? — спросила Анэт.

Энин не сразу ответила.

— Да.

— И?

— Страшно.

Анэт кивнула, будто ожидала именно этого.

— Но не так, как я думала, — добавила Энин.

— Это как?

— Не как у чудовища. Скорее… как у того, с кем случилось чудовище.

Анэт молча зачерпнула воду и вылила себе на плечи.

— Осторожнее с жалостью.

— Ты всё время так говоришь.

— Потому что жалость — удобная дверь. Через нее входят те, кого надо было держать снаружи.

Энин посмотрела на пар над водой.

— Он ненавидит Аргануса.

— Это не делает его нашим другом.

— Но делает не таким, как Арганус.

— Пока.

Это “пока” неприятно повисло между ними.

Когда они вышли из воды, в комнате уже стало прохладнее. Сестры насухо вытерлись, надели чистые платья. Одежда оказалась простой, но теплой и почти впору.

Анэт разгладила рукав.

— Откуда он взял платья?

— Не знаю.

— Вот это и плохо.

Энин промолчала.

Платье пахло чистой тканью.

Иногда даже подозрительная вещь всё равно греет.

Когда они вернулись, дверь в келью была открыта.

Анэт сразу остановила Энин рукой.

— Я же говорила.

Внутри кто-то был.

Сандро сидел в кресле у стола и поднялся так резко, будто его застали за преступлением.

Комната изменилась.

Кровать была заправлена. Одежда убрана в шкаф. На окнах висели грубые, но плотные шторы. У стены стоял второй стол — узкий, рабочий. На нем лежали чистые пергаменты, чернила, два простых пера, учебная доска для рун и маленькая коробка с костной пылью.

На комоде стоял поднос.

На подносе — зажаренная зайчатина. Местами черная, местами подозрительно бледная.

— Ты рылся в наших вещах? — спросила Анэт.

Сандро замер.

Он явно ждал другой реакции.

— Я… велел привести комнату в порядок.

— Кому?

— Скелетам.

Энин представила скелета, аккуратно вешающего платье в шкаф, и почти рассмеялась. Анэт не рассмеялась.

— Наши вещи — не лабораторные колбы.

Сандро опустил взгляд.

— Я не подумал.

— Это заметно.

Он сжал пальцы.

На миг в комнате стало холоднее. Энин это почувствовала и шагнула между ними.

— Спасибо за стол, — сказала она. — И за шторы.

Сандро посмотрел на нее почти с благодарностью.

— Вы будете работать здесь, когда не нужны в лаборатории. Учиться тоже можно здесь. Я принесу книги… не те, что Арганус давал. Другие. Без… — он запнулся, — без филактерий.

— Как мило, — сказала Анэт. — Наш новый хозяин сам выбирает, какую клетку нам читать.

Сандро вздрогнул.

Энин бросила на сестру тяжелый взгляд.

Но Анэт не отвела глаз.

Сандро медленно кивнул.

— Ты права.

Это сбило Анэт сильнее любой грубости.

— Что?

— Ты права. Я вошел без спроса. Отдал приказ скелетам. Решил, что знаю, как вам будет лучше. Так делает Арганус.

Он произнес имя учителя с такой ненавистью, что даже Анэт промолчала.

— Я постараюсь больше так не делать, — добавил Сандро.

— Постараешься? — переспросила она.

— Да. Обещать не буду. Я плохо понимаю, где заканчивается помощь и начинается власть.

Энин посмотрела на него внимательно.

— Обычно там, где человека не спрашивают.

Сандро принял это как удар. И как урок.

— Понял.

Молчание стало уже не таким враждебным. Просто неловким.

Он указал на поднос.

— Ужин.

— Это был заяц? — спросила Анэт.

— Был.

— До или после того, как ты его сжег?

Сандро моргнул.

Энин не выдержала и прыснула.

Уголок губ Сандро дернулся.

— Я редко готовлю.

— Это тоже заметно, — сказала Анэт.

— В следующий раз будет лучше.

— Следующий раз? — насторожилась она.

— Есть каждый день полезно.

Анэт открыла рот, но не нашла, что возразить.

Сандро вдруг сжался.

Левая рука легла на висок. Живая половина лица побледнела.

— Что с тобой? — спросила Энин.

— Хозяин зовет.

Слова вышли сквозь зубы.

Не тот мучительный чужой Зов, что привел к Трисмегисту. Этот был знакомым. Холодным. Приказным. Цепь дернулась — не рвала, просто напоминала, кому принадлежит.

Сандро выпрямился.

— Ешьте. Потом отдыхайте. Завтра… завтра начнем с простого. Алфавит. Записи. Никаких филактерий.

Он пошел к двери, но остановился.

— И если захотите, можете запереться изнутри.

Анэт посмотрела на ключ на столе.

— От тебя?

Сандро выдержал ее взгляд.

— В том числе.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Не на замок.

Сестры долго смотрели на нее.

Потом Анэт подошла, взяла ключ и повернула его в замке изнутри.

Щелчок прозвучал тихо.

Но для обеих — почти как гром.

Зайчатина оказалась жесткой, местами горькой, местами недожаренной.

И всё равно это была лучшая еда за многие месяцы.

Сестры ели быстро, сначала молча. Потом Энин засмеялась, увидев черную полоску сажи на подбородке Анэт. Анэт в ответ ткнула ее пальцем в щеку, где жир блестел не хуже масла в банной комнате.

На несколько минут Бленхайм отступил.

Каменные стены остались. Скелеты остались. Арганус остался где-то внизу или наверху, в своих мертвых делах. Договор отца не исчез. Будущее личей не развеялось.

Но в комнате было тепло. На окнах висели шторы. На столе лежал ключ. В животе была еда. Волосы пахли крыжовником.

Иногда человеку хватает очень малого, чтобы вспомнить: он еще не вещь.

Анэт первой перестала смеяться.

— Он опасен.

Энин вздохнула.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты думаешь, опасны только злые. А он опасен иначе.

— Как?

Анэт посмотрела на дверь.

— Он старается.

— Это плохо?

— Это хуже. Злого легче ненавидеть. А того, кто старается быть добрым, хочется простить раньше, чем он перестанет быть твоим хозяином.

Энин опустила взгляд на ключ.

— Он сказал, что не хочет быть хозяином.

— Отец тоже не хотел быть предателем.

— Перестань.

— Не перестану.

Анэт села рядом и взяла сестру за руку.

— Я не прошу тебя ненавидеть его. Только не верь слишком быстро.

Энин долго молчала.

— Хорошо.

— Обещай.

— Не обещаю.

Анэт резко повернулась к ней.

Энин слабо улыбнулась.

— Я уже учусь у тебя. Не давать клятв, когда не уверена.

Анэт хотела рассердиться, но вместо этого устало рассмеялась.

Потом придвинула дневник, открыла на странице с рунами и указала на знак, который показывала утром.

— Гебо, — сказала она. — Дар. Обмен. Партнерство.

Энин посмотрела на ключ.

— И ловушка?

— Иногда.

— А иногда?

Анэт провела пальцем по черным линиям.

— Иногда — начало договора, который еще можно переписать.

За дверью замка глухо прошелестели шаги скелета.

Сестры замолчали.

Ключ лежал между ними.

Клетка стала шире.

И от этого впервые стало понятно, насколько она велика.

Глава 4. Благородная наука

Нарушая МОЛЧАНИЕ, ты подвергаешь опасности не только себя — ты подвергаешь опасности наше дело.

Выбирай МЕСТО РАБОТЫ тщательно. Выбирай его так, чтобы оно не бросалось в глаза и было для тебя удобным.

Начинай свое дело в СРОК и вовремя его заверши. Не надо спешить — зачем нам спешить? — но и не медли: медлят проигрывающие.

ТЕРПЕНИЕ. Ничего не дается без терпения и усердия. Желание отдохнуть — первый признак поражения.

Знай свой предмет, знай свое дело, знай его символику. Совершенство требует ЗНАНИЯ, незнание влечет за собой смерть.

Проявляй ВНИМАНИЕ к материалам. Используй только чистые вещества и процессы, дабы избежать загрязнения.

Не начинай Великого Делания, не запасясь средствами и УВЕРЕННОСТЬЮ. Без средств и уверенности ты только приблизишь себя к и без того неизбежной смерти. А это ли не поражение?

Альберт Великий. «Алхимическая Свода». Семь правил алхимии

Пять веков некроманты пытались выбраться из Хельхейма.

Пять веков они били темной магией в купол, который живые маги, друиды и ведуны воздвигли после войны Трисмегиста. Пять веков чертили гептады, гексаграммы, сигилы, приносили жертвы, поднимали мертвецов, сжигали пленников, меняли формулы, пытали заклинания, будто те могли закричать правильный ответ.

Ответ не менялся.

Купол держался на трех истоках: стихии, природе и жизни.

Темной магии было недостаточно.

Другие личи называли это поражением.

Арганус Д’Эвизвил называл это приглашением подумать тоньше.

Он не хотел разрушать купол. Разрушенный купол выпустил бы всех. Орды скелетов, голодных личей, мелких некромантов, мечтающих впервые за пять веков вдохнуть мир живых — если бы они еще умели вдыхать. Хельхейм хлынул бы наружу, как гниль из вскрытой раны, и власть досталась бы тому, у кого больше армии, громче титул или ближе место к трону.

Арганус не собирался делить мир.

Ему нужен был проход.

Узкий. Тайный. Его собственный.

Он уже подготовил многое. Совет считал его одним из полезных исследователей пограничной магии. Король Балор Дот терпел его за ум и результаты. Пограничный лорд Барклай принадлежал ему полностью — не по дружбе, не по клятве, а по той связи, которую нельзя было нарушить без смерти. Западный гарнизон, больше трех десятков тысяч воинов-скелетов, тоже был в распоряжении Барклая.

А значит — Аргануса.

Тридцати тысяч не хватило бы, чтобы поставить на колени все людские королевства.

Но достаточно, чтобы взять первое.

А после первого будут трупы.

А после трупов — армия.

Арганус стоял у камина в своем кабинете и читал письмо Барклая во второй раз.

Потом в третий.

Слова не становились лучше.

Новый скелет, как и все до него, умер второй смертью сразу после соприкосновения с куполом. Заклинание проникновения не сработало. Темная материя разрушилась. Связь оборвалась. Остался только пепел.

Арганус свернул письмо в трубочку и бросил в огонь.

— Нет ничего чище пепла, — сказал он.

Пламя сожрало пергамент быстро. Будто тоже боялось медлить.

На столе лежали доклады для Совета. Пустые, вежливые, почти правдивые. Настолько правдивые, насколько позволительно документу, который должен скрыть главное.

Пять лет Арганус показывал Совету чужие плоды.

Эликсиры Сандро. Формулы Сандро. Ошибки Сандро, исправленные Сандро быстрее, чем большинство личей успевали понять задачу.

Ученик был полезен.

Слишком полезен, чтобы оставлять его просто алхимиком.

Особенно теперь, когда мальчик начал смотреть на живых девочек так, будто в мире еще осталось что-то дороже свободы.

Арганус не презирал слабости.

Он собирал их.

Слабость, правильно поданная, становилась поводком. Поводок — властью. Власть — единственной наукой, которая за пять веков ни разу его не разочаровала.

На Совете требовалось показать результат.

Не проход сквозь купол — пока нет. Но нечто достаточно изящное, чтобы отвлечь старых скелетов от лишних вопросов.

Эликсир подчинения.

Не совсем тот, который Арганус хотел получить изначально. Лучше.

Газ, который оставляет человеку память, речь, привычки и даже иллюзию выбора. Газ, после которого король может сам подписать капитуляцию. Жрец — сам объявить чудо. Полководец — сам открыть ворота.

Люди будут думать, что выбирают.

Вот в чем красота.

Арганус нащупал в мыслесфере нить, ведущую к ученику.

Та дрогнула, как жила под ножом.

— Сандро, — позвал он. — Я жду тебя. Поторопись.

Зов настиг Сандро у дверей покоев сестер.

На этот раз он не рвал череп, как чужой призыв Трисмегиста. Этот Зов был знакомым. Холодным. Хозяйским. Он не причинял лишней боли — только напоминал, что боль всегда можно усилить.

Сандро сжал кулаки.

Ему хотелось вернуться.

Не потому, что там было спокойно. С Анэт не могло быть спокойно. Она смотрела на него так, будто заранее знала, где он предаст. Энин смотрела иначе — осторожно, растерянно, с той опасной мягкостью, от которой хотелось стать лучше и тут же становилось стыдно за всё, чем он был.

Но там были живые голоса. Смех. Запах горячей воды и крыжовникового масла. Подгоревшая зайчатина, которую они все равно ели с такой жадностью, будто он принес им королевский пир. Ключ, повернутый изнутри.

Маленький щелчок, который прозвучал почти как свобода.

Почти.

— Она назвала меня по имени, — тихо сказал Сандро пустому коридору.

И тут же разозлился на себя за глупость.

Зов дернул сильнее.

Сандро пошел.

У кабинета Аргануса он остановился на миг. Поднял руку, постучал.

— Входи.

Сандро вошел с опущенной головой.

Комнату он знал наизусть: стеллажи с фолиантами, массивный дубовый стол, нетронутые пергаменты, странный круглый макет земли, созданный картографом, который никогда не видел мира за пределами Хельхейма. В углу стоял гипсовый бюст Аргануса в человеческом облике. Время слизало с него нос, покрыло щеки трещинами и сделало почти неотличимым от нынешнего лица хозяина.

За столом горел камин. Над ним висела картина: мирная река, зеленый берег, светлое небо без дыма и костей.

Сандро ненавидел эту картину сильнее, чем банки с органами в лаборатории.

— Вы звали.

Арганус не поднял глаз.

— Сними капюшон.

Приказ был мелким. Почти бессмысленным. Поэтому особенно унизительным.

Сандро снял капюшон.

Живая половина лица почувствовала тепло камина. Мертвая — ничего.

Арганус сделал пометку на пергаменте и только потом заговорил:

— Через два дня Совет. Мне нужны опытные образцы вчерашнего эликсира.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы я мог показать действие и не выглядеть бедняком перед идиотами.

— Это не точная мера.

Красные глаза Аргануса медленно поднялись.

Сандро опустил взгляд.

— Десять образцов, — сказал лич. — Разные концентрации. Разная скорость проникновения. Мне нужен вариант, который действует быстро, но не сразу. Жертва должна успеть сказать несколько разумных слов до того, как станет полезной.

Сандро почувствовал, как внутри что-то холодеет.

Полезной.

Слово Аргануса. Слово Бленхайма.

То же слово он сам вчера использовал, когда просил сестер.

— Будет сделано, — сказал Сандро.

— Знаю. Иначе я позвал бы не тебя.

Арганус отложил перо.

— С завтрашнего дня начнутся занятия.

Сандро поднял голову.

— Какие занятия?

— Настоящие.

Лич слегка наклонился вперед.

— Ты слишком долго прятался за ретортами, мальчик. Алхимия делает тебя удобным. Некромантия сделает необходимым. Мне нужна твоя помощь не только как изготовителя зелий.

— Я не просил обучать меня некромантии.

— Разумеется. Раб редко просит о том, что ему полезно.

Сандро стиснул зубы.

— Где?

— В храме Сераписа.

От названия в комнате будто стало тише.

Сандро слышал о храме. Старое место. Мертвое еще до прихода нежити. Там когда-то поклонялись жизни, смерти, переходу, телам, которые уходят в землю и возвращаются травой. Потом пришли некроманты и оставили от прежней веры только камень.

И кости под камнем.

— Зачем я вам там?

Арганус улыбнулся.

— Увидишь.

— Учитель—

— Ты уже задал один вопрос сверх дозволенного.

Сандро замолчал.

Арганус вернулся к пергаментам.

— Приступай к работе. И, Сандро.

Мальчик остановился у двери.

— Не позволяй живым девочкам отвлекать тебя от благородной науки.

Сандро медленно повернулся.

— Алхимии?

— Власти.

Арганус снова взял перо.

— Свободен.

Свободен.

Сандро едва не рассмеялся уже в коридоре.

Свободен пойти туда, куда его только что отправили. Свободен выполнить приказ. Свободен сделать десять образцов эликсира, который будет красть чужую волю изящнее, чем цепи Аргануса крали его собственную.

Он свернул к центральной лестнице и пошел быстрее.

Злость искала выход. В висках стучало. Живая рука дрожала. Мертвая оставалась спокойной, и это бесило еще сильнее.

У входа в кухню, перед потайным шкафом, Сандро остановился.

— Был договор, — прошипел он.

Тишина кухни ничего не ответила.

— Пусть невысказанный. Но был.

Он ударил костяной рукой по стене.

Камень треснул.

— Я занимаюсь алхимией. Не некромантией. Не храмами. Не ритуалами. Не тем, что делает он.

— Любопытная граница, — сказал Трисмегист в голове. — Особенно для юного некроманта.

Сандро зажмурился.

— Только тебя не хватало.

— Очевидно, хватало. Иначе ты не разговаривал бы со стенами.

— Мне не нужны наставники.

— Это ты уже говорил. Обычно перед тем, как сделать что-нибудь опасное, неточное и самоуверенное.

Сандро открыл потайной проход.

— Я сам знаю, что делать.

— Тогда хотя бы делай молча. Первое правило алхимика—

— Если ты сейчас процитируешь мне “Свод”, я найду вторую Филактерию и сожгу ее из принципа.

Трисмегист замолчал.

Сандро начал спускаться.

Через несколько ступеней голос вернулся:

— У тебя нет принципов. У тебя есть раздражение, талант и привычка путать одно с другим.

— А у тебя есть редкий дар говорить лишнее.

— Я умер. Мне можно.

Сандро почти улыбнулся.

Почти.

В лаборатории он сразу пошел к тайнику.

Съемный кусок мозаики поддался привычному движению. Под ним стояла маленькая колба с едко-зеленой жидкостью.

Эликсир недоросли.

Название придумал он сам — сначала в злости, потом привык. Настоящее описание было длиннее: смесь, замедляющая обмен живых клеток, подавляющая рост тканей и стабилизирующая дисбаланс между живой и мертвой половиной тела.

Проще говоря: зелье, которым Сандро каждый день запрещал себе взрослеть.

Он выпил первую колбу одним глотком.

Горечь обожгла язык. Живое горло сжалось. Мертвое не возражало.

Сандро подождал.

Потом достал вторую.

— Не советую, — сказал Трисмегист.

— Я не спрашивал.

— Передозировка ядом редко улучшает день.

— Это не яд.

— Все зависит от дозы. Ты алхимик, должен был слышать.

Сандро выпил.

Мир качнулся.

Сердце ударило раз. Второй. Третий — слишком громко, будто хотело проломить ребра изнутри. Виски сжала боль. Лаборатория поплыла. Сандро опустился на пол и прижал ладони к голове.

Мысли вспыхнули.

Слишком много сразу.

Формулы. Пропорции. Вчерашний газ. Ошибка Аргануса. Рука Энин на ключе. Анэт, говорящая “добрый некромант — всё равно некромант”. Купол. Три истока. Эликсир Жизни. Храм Сераписа. Филактерия. Голос Трисмегиста. Десять образцов. Два дня. Один поводок.

Сандро застонал.

Потом боль начала отступать.

Не потому, что стало легче. Потому что тело привыкло терпеть.

Он поднялся, держась за край стола.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Трисмегист.

— Сегодня слишком много работы.

— Значит, ты решил отравиться, чтобы стать продуктивнее?

— Именно.

— Восхитительно юный подход к саморазрушению.

Сандро прошел к жаровым котлам.

— Эликсир усиливает мозговую активность. На несколько часов память становится почти безупречной. Скорость расчетов растет. Побочные эффекты терпимые.

— Побочные эффекты включают падение на пол?

— Только если пить вторую дозу.

— А ты выпил вторую.

— Наблюдательный дух.

— Я начинаю понимать, почему ты нуждаешься в наставнике.

Сандро разжег котлы.

— Я нуждаюсь в тишине.

Огонь держали в железе.

Языки пламени рвались из-за решеток, сыпали искрами и тут же исчезали. Над жаровыми котлами закипали сосуды. В одном — трехцветный безвременник, ядовитый, капризный, полезный только тем, кто достаточно глуп или талантлив, чтобы с ним работать. В другом — клевер удачи, пряный и липкий. Из тонкого жгута конденсатора по капле стекал сок мандрагоры.

Сандро двигался быстро.

Повернуть сосуд. Снизить жар. Поднять платиновую чашу. Проверить цвет. Перенаправить газ. Заменить трубку. Добавить воду. Убрать пену. Не вдохнуть. Не моргнуть, когда пар обжигает живую половину лица. Не думать, что все это нужно Арганусу.

Не думать, что газ украдет у других то, что украли у него.

Волю.

— Ты не измеряешь концентрацию, — заметил Трисмегист.

— Вижу.

— Я тоже вижу. Поэтому и говорю.

Сандро отсоединил газоотводную трубку от первого сосуда.

— Нет реактива, который даст точную концентрацию в этой смеси. Я подбираю на глаз.

— Записывай вес.

— Я помню.

— Память — не расчетная книга.

— Моя — почти.

— “Почти” убивает чаще, чем невежество.

Сандро повернулся к пустоте.

— Ты всегда такой?

— Мертвый?

— Невыносимый.

— Только с учениками, которые считают удачу методом.

— Я не твой ученик.

— Пока.

Сандро вернулся к сосуду.

Слово “пока” в последние дни стало слишком часто появляться в его жизни.

Пока он раб. Пока Энин и Анэт узницы замка, а не только кельи. Пока Арганус не понял, насколько опасным может стать его ученик. Пока Трисмегист не показал настоящие намерения. Пока эликсир блокировки Зова не существует.

Пока — это не надежда.

Пока — это отсрочка.

— Ты обещал объяснить зеленый эликсир, — напомнил Трисмегист.

— Я уже объяснил.

— Ты сказал, что он ускоряет мышление.

— Это побочный эффект.

— А основной?

Сандро помешал безвременник эбеновой палочкой. Только черное дерево, платина и стекло не вступали в реакцию с трехцветом. Всё остальное портило вытяжку или убивало того, кто считал себя умнее правил.

— Он замедляет рост живых клеток, — сказал Сандро.

Трисмегист молчал.

Молчание оказалось хуже вопросов.

— Мертвая половина не растет, — продолжил Сандро. — Живая растет. Если ничего не делать, тело перекосит. Мышцы потянут кости. Позвоночник уйдет в сторону. Органы сместятся. Я стану… не знаю чем. Ошибкой, которая сама себя ломает.

— Поэтому ты каждый день останавливаешь рост живой половины.

— Да.

— И называешь это решением?

— Я называю это “не умереть сегодня”.

— Плохие решения часто так называются.

Сандро резко поднял платиновую чашу. Жидкость внутри вспенилась.

— У тебя есть лучшее?

— Да.

Сандро едва не пролил экстракт.

— Что?

— Заставить расти мертвую половину.

Сандро медленно повернулся.

— Мертвое не растет.

— У некромантов — нет.

Сандро почувствовал, как сердце сбилось.

— А у друидов?

— У жизни нет такого уважения к границам, как у смерти.

— Ты можешь?

— Научить — возможно.

— Не “возможно”. Можешь или нет?

— Сандро.

— Можешь?

Голос сорвался. Он ненавидел это. Ненавидел надежду за то, как быстро она делала его слабым.

Трисмегист ответил мягче:

— Я знаю пути, которые могут помочь. Не вернуть тебе прежнее лицо. Не сразу. Не без боли. Но, возможно, позволить телу расти не как двум врагам, сшитым вместе, а как одному существу.

Сандро стоял неподвижно.

В лаборатории кипели сосуды. Пар поднимался к потолку. Где-то в конденсаторе капала мандрагора.

Он представил себя взрослым.

Не красивым. Не прежним. Просто взрослым. С телом, которое не надо каждый день удерживать от распада. С лицом, от которого Энин, может быть, не захочет отвести взгляд.

Он тут же отогнал последнюю мысль.

Поздно.

Трисмегист уже услышал молчание.

— Ради себя или ради рыжеволосой девушки? — спросил дух.

— Ради того, чтобы однажды не развалиться на части.

— Разумная причина.

— Единственная.

— Конечно.

Сандро вернулся к котлу.

— Когда?

— После Совета. Тебе нужно время, спокойствие и готовность слушать.

— Я умею слушать.

— Ты умеешь ждать, пока собеседник замолчит.

— Этого обычно достаточно.

— Для Аргануса — возможно.

Сандро усмехнулся.

— Ты быстро учишься язвительности.

— Я ее изобрел раньше, чем твой учитель научился держать перо.

Работа заняла несколько часов.

Сандро разделил вытяжки на десять составов. В каждом менял пропорции: больше мандрагоры — быстрее проникновение, но выше риск потери связной речи; больше клевера — мягче подчинение, но дольше сопротивление; трехцвет связывал волю с приказом, но при ошибке мог сжечь разум до пустой оболочки.

Слово “зомби” было грубым.

Арганус любил грубые слова, если они скрывали изящную мерзость.

Сандро выстроил пробирки в форме. Подписал каждую своим знаком. Закупорил пробками с маленьким изображением Трисмегиста — традиционная дань изобретателю алхимии.

— Иронично, — сказал дух.

— Что?

— Ты запечатываешь эликсир подчинения моим лицом.

— Хочешь, сотру?

— Нет. Пусть история страдает вместе со мной.

Сандро встряхнул первую пробирку. Внутри пошло легкое газообразование. Затем вторую. Третью. Четвертую.

Раствор в седьмой потемнел.

Он сразу отложил ее в сторону.

— Нестабильная?

— Слишком быстрая.

— Убьет?

— Хуже. Оставит живым без сопротивления и без мысли. Пустая оболочка.

— Ты уничтожишь ее?

Сандро посмотрел на пробирку.

Арганус хотел десять образцов.

Но приказ звучал: опытные образцы. Не все, что получилось.

— Да.

Он бросил седьмую пробирку в обезвреживающий раствор. Стекло треснуло. Внутри вспыхнуло серым и погасло.

— Интересно, — сказал Трисмегист.

— Что?

— Ты всё еще выбираешь, каким злом не становиться.

Сандро не ответил.

Иногда молчание было единственным способом не признать, что дух прав.

Он закончил с пробирками, перенес форму в защитный футляр и закрыл крышку.

Десяти не получилось.

Девять.

Пусть Арганус злится.

Сандро сел на край стола и впервые за часы позволил себе устать. Передозировка зеленого эликсира все еще держала разум слишком ясным, но тело уже просило расплаты.

— Теперь, — сказал Трисмегист, — вернемся к главному.

— К моему телу?

— К твоей свободе.

Сандро поднял взгляд.

— У меня нет свободы.

— Поэтому и стоит заняться ею раньше, чем твоим лицом.

— Лицо хотя бы мое.

— Ошибаешься. Пока Зов Аргануса сильнее твоей воли, даже твоя боль принадлежит ему.

Сандро соскользнул со стола.

— Эликсир против Зова я сделать не могу. Пока.

— Ты искал один. Теперь нас двое.

— Ты привязан к книге.

— А ты — к личу. Не будем мериться цепями.

Сандро прошел к шкафу, где хранил старые записи о призывной магии. Вытащил несколько листов, быстро просмотрел. Формулы были знакомые, злые, унизительные. Пять лет попыток. Пять лет почти-решений.

— После Совета, — сказал он.

— Ты уже откладывал.

— Потому что у меня два дня, чтобы не вызвать подозрений Аргануса. Потом храм Сераписа. Потом сестры. Потом—

— Потом ты останешься рабом, который очень занят.

Сандро сжал листы.

— Не дави.

— Я не давлю. Я напоминаю направление.

— Направление я знаю.

— Нет. Ты знаешь желания. Свобода, человеческий облик, рыжеволосая девушка, месть Арганусу. Направление появляется, когда выбираешь, что первое.

Сандро хотел огрызнуться.

Но не смог.

Свобода была первой.

Должна была быть.

Без нее все остальное было украшением клетки.

Даже Энин.

Особенно Энин.

— После Совета, — повторил Сандро. — Я займусь эликсиром против Зова. Это первое.

— Хорошо.

— А теперь я пойду.

— Куда?

Сандро взял плащ.

— Проверить помощниц.

— Проверить?

— Убедиться, что они не полезли к воротам.

— Забота, переодетая надзором. Ты быстро перенимаешь привычки Бленхайма.

Сандро замер.

— Я не Арганус.

— Нет. Но иногда ты пользуешься его словами, когда боишься собственных.

Сандро медленно натянул перчатки.

— И какие слова мои?

— “Я хочу увидеть Энин”.

Молчание.

Сандро поднял капюшон.

— Не лезь в мои личные дела.

— С радостью. Как только они перестанут влиять на судьбу мира.

— Она не влияет на судьбу мира.

— Разумеется. Просто раб, которому пророчеством обещана власть над миром, впервые за пять лет захотел стать лучше из-за девушки, проданной в будущие личи. Совершенно личное дело.

Сандро остановился у лестницы.

— Ты очень утомительный дух.

— Я хороший наставник.

— Это не одно и то же.

— Чаще, чем тебе кажется.

Сандро уже начал подниматься, когда Трисмегист сказал:

— Осторожнее с ней.

— С Энин?

— С собой рядом с ней.

Сандро не ответил.

— Ты хочешь освободить ее, — продолжил дух. — Но пока умеешь только владеть. Это опасное начало.

Сандро сжал перила.

— Я научусь.

— Вот теперь ты сказал как ученик.

Он поднялся в темноту винтовой лестницы.

Впереди ждали Арганус, Совет, храм Сераписа, эликсир подчинения и девять пробирок, каждая из которых могла украсть у человека самого себя.

Но сейчас Сандро думал о ключе, повернутом изнутри.

И о том, что однажды этого должно стать мало.

Глава 5. Неметон

На священной поляне Неметон, у истока вечного, вырос замок на костях и крови.

…Бенни к истоку приходили и мыли в его водах кровавые одежды, возвещая смерть всему живому. Громко выли под окнами домов Кон Анноны, обещая людям скорую гибель. А по небу уже мчался Дикий Охотник, собирая смертельную жатву.

…И всполохнули небеса над головами смертных, и вздыбилась под их ногами земля, слышались крики младенцев и стоны их умирающих матерей. И налилось кровью яркое Солнце, и закрыла, дабы не видеть страданий, единственное око Луна. Мир на века погрузился во мрак и забвенье.

…Но цветет Неметон, как и раньше цвел, и будет так, пока зелен стоит дуб вековечный. Живет мир, как раньше жил, и будет так, пока льется вода Неметона.

Амагрин Овен. «Денеметон»

Сандро постучал.

Тихо. Почти неслышно.

Потом снова — уже сильнее.

После Бленхайма даже такой звук казался дерзостью. Здесь двери открывали приказом, ключом или костяной рукой. Здесь не ждали разрешения у тех, кто стоял ниже. Сандро знал это слишком хорошо.

Поэтому стучать было труднее, чем войти.

За дверью долго молчали. Потом послышался шорох.

— Кто там? — спросила Энин.

Голос был сонный. Испуганный.

Сандро поморщился. Хорошее начало. Разбудил, испугал, стоит под дверью ночью. Если бы Анэт сейчас открыла, она точно сказала бы, что некроманты умеют быть мерзкими даже без усилия.

— Сандро.

Тишина стала настороженной.

— Что случилось?

— Ничего.

Он сразу понял, что ответ плохой.

— То есть… ничего плохого. Я хотел показать тебе одно место.

— Сейчас?

— До рассвета его лучше видно.

За дверью снова зашуршало. Кажется, Энин обернулась к сестре.

— Анэт спит.

— Можем разбудить.

Сандро сказал это честно. И почти надеялся, что она согласится. С Анэт было хуже, труднее, опаснее, но при ней всё выглядело правильнее. Меньше похоже на то, что полумёртвый мальчик зовёт живую девушку в темноту только потому, что ему захотелось увидеть её глаза.

— Нет, — тихо сказала Энин. — Она устала.

Щелкнул замок.

Дверь приоткрылась.

Энин стояла в сером платье, накинутом наспех. Рыжие волосы были распущены, на лице оставались следы сна. Но взгляд уже стал ясным. Она смотрела не на него — на коридор за его спиной, на тени, на скелета в дальней нише.

Сандро заметил, как она сжала ключ в ладони.

Ключ, который он дал.

Ключ, который всё ещё не означал свободу.

— Ты можешь отказаться, — сказал он.

Энин посмотрела на него удивленно.

— Это не приказ?

— Нет.

Слово далось легче, чем вчера.

От этого стало страшнее: к хорошему тоже можно привыкнуть и начать считать себя лучше, чем есть.

— Тогда я пойду, — сказала Энин.

Она осторожно вышла и прикрыла дверь за собой.

За дверью, в темноте комнаты, Анэт не спала.

Она лежала неподвижно, пока шаги не растворились в коридоре. Потом открыла глаза.

Они шли вниз по центральной лестнице.

Сандро держал шаг медленнее обычного, но всё равно иногда забывался, и Энин приходилось ускоряться. Он замечал это, сбавлял ход, раздражался на себя и снова начинал идти слишком быстро.

— Куда мы идём? — спросила она.

— В Неметон.

— Это что?

Сандро хотел ответить сразу и не смог.

Как объяснить Неметон? Роща под замком? Священный источник? Ошибка в теле Бленхайма? Живая рана, которую некроманты пять веков не сумели зарастить смертью?

— Лучше увидеть.

Энин не стала спрашивать дальше.

Вот это ему в ней не нравилось. Не потому что раздражало. Потому что напоминало: она всё ещё боится задавать лишние вопросы.

— Это не ловушка, — сказал Сандро.

Она посмотрела на него.

— Обычно так говорят перед ловушкой.

— Я плохо убеждаю.

— Да.

В другой день он бы обиделся.

Сегодня почти обрадовался. Она сказала это не как рабыня хозяину, а как человек человеку. Осторожно. Но прямо.

Они вышли во двор.

Ночь ещё держалась за Бленхайм. Стены замка стояли черными, влажными после дождя. Вдоль бойниц двигались скелеты. На площади не было ни факелов, ни голосов, только лунный свет и холодная пустота.

У ворот Сандро повернул не к выходу, а вдоль крепостной стены.

Энин напряглась.

— Мы идём не к воротам?

— Нет. Туда нельзя.

— Мне или тебе?

Сандро не сразу ответил.

— Нам.

Она услышала правду в этом коротком слове и больше не спрашивала.

Колючие кусты начинались у северной стены. Сандро провёл рукой, и ветви нехотя разошлись. Не магия — скорее память замка о старых тропах. Бленхайм не любил живых, но Сандро он терпел. Пока.

Они пробирались через заросли, где красные шипы цеплялись за ткань, а корни ложились поперек дороги, будто пытались задержать. Сандро всё чаще оглядывался.

— Что-то не так? — спросила Энин.

— Кажется, за нами следят.

Она застыла.

— Скелеты?

— Нет.

— Арганус?

Сандро хотел сказать “не знаю”, но это прозвучало бы слишком честно.

— Идем.

Он повёл её быстрее.

Луна вышла из-за облаков, когда они обогнули последнюю башню.

И мир изменился.

Перед ними открылась роща.

Не большая — Бленхайм давно сжал её стенами, камнем, чужой волей. Но всё равно живая. Дубы стояли по кругу, древние, широкие, темные, с ветвями, похожими на руки старых королей. Между ними склонялись ивы, тонкие и печальные. На земле цвели поздние травы — невозможные для предзимья, упрямые, яркие, будто кто-то рассыпал по мраку маленькие огни.

Тишина здесь была другой.

Не мертвой.

Глубокой.

Из середины рощи тек ручей. Узкий, серебряный в лунном свете. Вода пела — едва слышно, словно кто-то перебирал стеклянные струны под землей.

Энин остановилась.

Сандро отпустил ветку, которую держал для неё.

— Неметон, — сказал он.

Она не ответила.

И это было лучше любого ответа.

Сандро увидел, как у неё меняется лицо. Сначала недоверие. Потом изумление. Потом боль — такая внезапная, что он почти пожалел, что привёл её сюда.

Иногда красота ранит сильнее уродства. Уродство хотя бы честно.

— Это здесь? — прошептала она.

— Да.

— Нас водили к ручью. Осенью. Здесь всё было мёртвое. Колючки, грязь, черная вода. Я думала…

— Морок.

Энин повернулась к нему.

— Что?

— Арганус не любит, когда живые видят это место настоящим. Он накладывает морок на тех, кого приводит сюда. Заставляет видеть гниль, кости, мертвую воду. Иногда — то, чего они боятся больше всего.

— Зачем?

— Чтобы вы не знали, что в его замке есть место, где ему не всё подвластно.

Энин снова посмотрела на рощу.

— Значит, это правда?

— Да.

— Не твоя иллюзия?

Сандро усмехнулся.

— Я бы не сумел создать ничего настолько живого.

Это прозвучало горьче, чем он хотел.

Энин услышала.

Они пошли к ручью. Сандро держался чуть впереди, но не брал её за руку. Ему хотелось. Именно поэтому не брал.

У воды стояли старые качели — две веревки, перекинутые через ветвь дуба, и деревянная доска, потемневшая от времени. Сандро нашел их давно, еще на второй год в Бленхайме. Тогда он был ниже, злее и почти не верил, что когда-нибудь покажет это место кому-то живому.

— Можно? — спросила Энин.

Он удивился.

— Да.

Она села на качели. Осторожно, будто они могли исчезнуть. Сандро встал позади.

— Толкнуть?

— Только не сильно.

Он толкнул.

Слишком слабо.

Энин оглянулась.

— Я не развалюсь.

— Я знаю.

— Не похоже.

Он толкнул сильнее.

Качели взлетели. Энин ахнула — и рассмеялась.

Сандро замер.

Смех разлетелся по роще, смешался с музыкой ручья, ударился о дубы и вернулся другим звуком — почти светом. Энин смеялась не потому, что забыла страх. Нет. Страх был где-то рядом. Бленхайм стоял за стеной. Арганус существовал. Скелеты не исчезли.

Но в этот миг страх не был главным.

Сандро снова толкнул качели. Энин смеялась громче.

И он вдруг тоже начал смеяться.

Не сразу. Сначала коротко, хрипло, неловко, будто тело не помнило, как это делается. Потом свободнее. Смех вырвался сам, и вместе с ним что-то болезненно сдвинулось в груди.

Сандро не знал, что радость может быть такой пугающей.

На очередном взлёте веревка дернулась. Доска качнулась сильнее, чем нужно. Энин вскрикнула и слетела с качелей прямо на Сандро.

Они упали в траву.

Капюшон соскользнул с его головы.

Смех оборвался.

Энин лежала совсем близко. Слишком близко. Её волосы рассыпались по его плечу рыжим огнем. Она смотрела на его лицо — на живую половину, на мертвую, на линию, где мальчик заканчивался и начиналась ошибка Аргануса.

Сандро вскочил так резко, будто его ударили.

Натянул капюшон.

— Прости. Я не удержал качели.

Голос стал холодным. Чужим. Тем самым, который он ненавидел и всё равно использовал, когда не знал, что делать.

Энин поднялась медленнее.

— Я не испугалась.

— Ты побледнела.

— Потому что упала.

— Не лги.

Она подошла ближе.

— Хорошо. Испугалась. На мгновение. Но не тебя.

Сандро молчал.

— Ты мне не веришь?

— Я бы на твоём месте не верил.

— А ты не на моём месте.

— К счастью для тебя.

Энин неожиданно улыбнулась.

— Ты всегда так защищаешься?

— Как?

— Кусаешь первым, чтобы никто не успел.

Сандро отвернулся к ручью.

— У меня хорошая практика.

Она села в траву у воды. Не слишком близко, но и не далеко.

— Я всё ещё боюсь, — сказала она.

Сандро не посмотрел на неё.

— Меня?

— Бленхайма. Аргануса. Будущего. Твоих приказов. Того, что Анэт может оказаться права.

— Она часто права.

— Ты сам это говоришь?

— Мне не нравится быть глупее твоей сестры.

Энин засмеялась тише, уже не так беззаботно.

— А тебя я боюсь меньше, чем вчера.

Сандро не знал, что с этим делать.

Поблагодарить? Сказать, что это хорошо? Что она ошибается? Что он сам себя боится больше, чем она?

Он сказал правду:

— Не спеши.

Энин посмотрела на него внимательно.

— С доверием?

— Да.

— Почему?

Сандро сел на корточки у ручья и провел пальцами живой руки над водой, не касаясь.

— Потому что я хочу, чтобы ты мне верила. А это опасное желание.

— Для кого?

Он поднял взгляд.

— Для тебя.

Ручей пел между ними.

Энин обняла колени.

— Ты странный некромант.

— Я плохой некромант.

— Это не одно и то же.

— Для Аргануса — одно.

При имени лича роща будто стала тише.

Энин посмотрела на ручей.

— Почему он не уничтожит это место?

— Пытался. Не смог. Неметон старше Бленхайма. Ручей протекал здесь ещё до некромантов, когда этой землей владели друиды. Они связали источник с живой силой земли. Арганус менял русло, засыпал его, травил, поднимал над ним мертвецов. Вода возвращалась.

— Значит, здесь магия сильнее его?

— Не сильнее. Другая.

— Живая?

— Да.

Слово далось с трудом.

— Под землей ручей уходит к храму Сераписа. Там раньше был светлый орден. Потом пришли некроманты. Осквернили храм, перестроили, наполнили тем, что лучше не видеть. Завтра Арганус начнет учить меня там.

— Чему?

— Быть больше похожим на него.

Энин резко повернулась.

— Ты не обязан.

Сандро усмехнулся.

— Ты говоришь как человек, которому пока не приказывали изнутри.

Она замолчала.

Он пожалел о резкости.

— Прости.

— Нет. Ты прав.

Энин опустилась на колени у ручья, зачерпнула воду ладонями и умылась. Сандро хотел остановить её — не потому что вода была опасна, а потому что Неметон редко касался живых без последствий. Но было поздно.

Энин замерла.

Лунный свет лег на её мокрое лицо. Глаза расширились. Она вдохнула глубже, будто впервые за долгое время воздух дошел до самого сердца.

— Что это?

— Источник.

— Он… чувствует?

— Возможно.

— Нет. Не так. Он будто помнит.

Сандро медленно кивнул.

— Друиды сказали бы, что вода хранит путь всего живого. Я сказал бы, что в ней есть свойства, которые не поддаются нормальной классификации.

Энин улыбнулась.

— Ты испортил чудо.

— Я алхимик. Это сильнее меня.

Она коснулась воды снова.

— Магия жизни может вернуть тебе лицо?

Вопрос был слишком близко к надежде.

Сандро отвел взгляд.

— Не знаю.

— Но ты надеешься.

— Надеяться вредно.

— А всё равно?

Он молчал.

Энин не стала давить. Только сказала:

— Я надеюсь за тебя.

Эти слова оказались хуже любого заклинания.

Сандро поднялся слишком быстро.

— Нам пора.

— Уже?

— Скоро рассвет.

— Мы вернемся?

Он хотел сказать: когда захочешь.

Но это было бы ложью.

— Когда смогу провести тебя безопасно.

Энин услышала ограничение. И всё же кивнула.

— Хорошо.

Они пошли обратно. Музыка ручья становилась тише. Ивы склонялись за спиной, будто провожали. Энин несколько раз оглянулась. Сандро — чаще, но по другой причине.

Он всё ещё чувствовал взгляд.

Анэт видела не рощу.

Она видела место казни.

Кусты, в которых она пряталась, были черными, колючими, с красными шипами, будто их только что вытащили из крови. Деревья стояли вокруг поляны уродливыми исполинами. Их ветви скребли небо, корни выползали из земли жирными червями, а в трещинах коры поблескивали темные, влажные глаза.

Ручей был не серебряным.

Черным.

Густым.

Он тек медленно, как смола, и пах гнилью.

На берегах лежали кости.

Анэт прижимала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

В центре этого мертвого места Энин смеялась.

Смеялась так, будто стояла среди цветов, а не среди корней, похожих на пальцы утопленников. Смеялась рядом с некромантом, который прятал лицо и говорил с ней мягко — слишком мягко, чтобы это было правдой.

Анэт поняла.

Морок.

Он околдовал Энин. Не просто приказал. Не просто напугал. Он сделал хуже: показал ей ложь, в которой зло казалось красивым.

Арганус ломал тело, волю, судьбу. Этот действовал тоньше. Он хотел, чтобы Энин сама подошла ближе.

Анэт ждала, пока они уйдут.

Сандро остановился рядом с кустами, где она пряталась.

На один ужасный миг Анэт решила, что он смотрит прямо на неё.

Но он только задержался, прислушался и повел Энин дальше.

Когда шаги стихли, Анэт выбралась из зарослей.

Шипы рвали кожу. Платье зацепилось за ветви. Она почти упала, но всё равно выбралась, сдерживая боль и злость. На руках выступили тонкие полосы крови.

Она подошла к ручью.

Черная вода вязко ползла между камнями. В ней отражалась не луна, а что-то красное, будто глаз под землей.

Анэт сделала знак Симионы.

Пальцы дрожали.

— Создательница, сохрани ее, — прошептала она. — Если я не могу.

— Следить за людьми неприлично, — сказал Сандро за спиной. — Даже за некромантами.

Анэт обернулась.

Он стоял в нескольких шагах. Капюшон был снят.

Впервые она увидела его лицо полностью.

И ей стало холодно.

Не потому что он был скелетом. Скелеты в Бленхайме хотя бы честно мертвы. Этот был хуже. Половина мальчика. Половина трупа. Каштановые волосы слева и безжизненно-белые пряди справа. Один живой глаз — усталый, темно-зеленый. Одна мертвая пустота, где лицо стало костью.

Сандро смотрел на нее без улыбки.

— Ты заколдовал ее, — сказала Анэт.

Голос не дрогнул. Она гордилась этим почти секунду.

— Нет.

— Я видела.

— Ты видела морок Аргануса.

— Ложь.

— Да. Именно. Ложь. Но не моя.

Анэт указала на ручей.

— Ты называешь это живым местом?

Сандро посмотрел туда, где для него вода пела серебром.

— Ты видишь черную воду?

— Я вижу то, что есть.

— Нет. Ты видишь то, что Арганус заставил тебя видеть, когда приводил сюда раньше.

— А Энин видит то, что ей показал ты.

— Я снял морок.

— С неё. Не со мной?

Сандро молчал.

Анэт усмехнулась.

— Удобно.

— Я не знал, что ты пойдешь следом.

— Конечно. Некроманты всегда чего-то “не знают”, когда им выгодно.

Сандро сжал руку.

— Анэт.

— Не называй меня так.

— Это твое имя.

— Для тебя я материал. Помощница. Менее ценные руки. Живая девочка, которую можно передать от одного хозяина другому.

Слова попали точно.

Сандро не ответил.

Анэт сделала шаг к нему.

— Что тебе нужно от моей сестры?

— Ничего, что ты сейчас готова услышать.

— Как благородно. Почти как у отца, когда он говорил, что нас берут в обучение.

Сандро вздрогнул.

Анэт увидела — и ударила снова:

— Он тоже хотел как лучше. Мама выживет. Марек уйдет из Стигии. Дочери получат шанс. Красивые слова. У всех чудовищ есть красивые слова.

— Я не твой отец.

— Нет. Он продал нас один раз. Ты получил нас второй.

В Неметоне стало тихо.

Даже ручей будто перестал петь.

Сандро почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Анэт. На то, что она права. На то, что любое его добро в её глазах выглядело продолжением сделки. На то, что он не мог одним словом доказать обратное.

Потому что обратного не было.

Пока.

— Я пытаюсь помочь, — сказал он.

Анэт рассмеялась.

Коротко. Презрительно.

— Ты даже сейчас говоришь как хозяин.

— А ты хочешь, чтобы я сделал что? Открыл ворота? Перебил гарнизон? Убил Аргануса? Я не могу.

— Тогда не называй клетку помощью.

Сандро сделал шаг к ней.

— Я этого и не называю.

— Называешь. Просто другими словами.

Она снова подняла руку в знаке Симионы.

— Я не позволю тебе кудесить над Энин.

Сандро заметил, как вокруг ее пальцев вспыхнула слабая, почти невидимая нить света.

Не полноценная магия. Не заклинание. Обрывок храмового жеста. Недоученная защита.

Но Неметон ответил.

Вода вздрогнула.

Сандро насторожился.

— Не делай этого.

— Боишься?

— За тебя.

— Лжец.

Анэт произнесла слова, которым ее учили в Малой школе. Она не знала полного обряда, не прошла посвящение, не умела держать Силу. Но вера иногда опаснее знания именно потому, что не понимает границ.

Свет вокруг ее пальцев вспыхнул ярче.

И тут же начал гаснуть, втягиваясь в черный морок, который она видела вокруг.

Анэт вскрикнула.

Сандро шагнул к ней.

— Стой!

Она отшатнулась.

— Не трогай!

Морок дернулся, как живая тень. Сандро увидел его теперь тоже — не глазами, а Силой. Тонкая темная пленка лежала на сознании Анэт, старая, вязкая, привязанная к страху и храмовым запретам. Не просто иллюзия. Крючок. Арганус сделал так, чтобы всякий, кто смотрит на Неметон без его разрешения, видел не жизнь, а доказательство собственной ненависти.

Умно.

Подло.

В стиле Аргануса.

Сандро поднял руку.

— Я сниму морок.

— Не смей!

Она попыталась отступить, но корень зацепил ее ногу. Анэт едва удержалась.

Сандро мог объяснить.

Должен был объяснить.

Но темная пленка уже тянула из нее тепло. Храмовый жест, столкнувшись с мороком Аргануса, начал выворачивать Силу обратно в тело. Еще несколько мгновений — и она потеряет сознание. Или хуже.

Сандро поступил так, как умел.

Быстро.

Жестко.

Как некромант.

Он ударил по мороку заклинанием рассечения.

Анэт схватилась за горло.

Не оттого, что он душил ее. Оттого, что чужая магия прошла через ее страх. Через память об отце. Через образ Энин, смеющейся рядом с чудовищем. Через все, что она держала внутри, чтобы не развалиться.

Морок лопнул.

На одно мгновение Анэт увидела Неметон настоящим.

Дубы. Ивы. Цветы. Серебряную воду.

Живую красоту, которую ненавидеть было невозможно.

И сразу после этого увидела Сандро.

Полумертвого мальчика с поднятой рукой.

Некроманта, который без разрешения вошел в ее сознание, потому что решил, что знает лучше.

Анэт побледнела.

— Видишь? — спросил Сандро. — Это не моя ложь.

Она хотела ответить.

Не смогла.

Глаза закатились, и она начала падать к ручью.

Сандро успел подхватить ее до того, как лицо коснулось воды.

Анэт обмякла в его руках.

Очень легкая.

Слишком живая.

Сандро опустился на колени, держа ее, и впервые за ночь по-настоящему испугался.

— Я не хотел, — сказал он.

Но в Неметоне не было никого, кто мог бы принять это оправдание.

В голове тихо прозвучал голос Трисмегиста:

— Поздравляю, мальчик.

Сандро закрыл глаза.

— Молчи.

— Ты только что доказал ей, что она права.

Ручей снова запел.

Тихо.

Почти скорбно.

Глава 6. Закон симпатии

Закон подобия гласит: подобное производит подобное, или следствие похоже на свою причину. Согласно второму закону, вещи, которые раз пришли в соприкосновение друг с другом, продолжают взаимодействовать на расстоянии после прекращения прямого контакта.

Из закона подобия маг делает вывод, что он может произвести любое желаемое действие путем простого подражания ему. На основании второго закона он делает вывод, что всё то, что он проделывает с предметом, окажет воздействие и на личность, которая однажды была с этим предметом в соприкосновении.

James George Frazer. «The Golden Bough»

— Дай…

Голос шел из земли.

Низкий. Глухой. Голодный.

Арганус Д’Эвизвил шел вдоль северной стены Бленхайма, не сбавляя шага. В предрассветной мгле его темно-красный плащ казался черным. Посох стучал о промерзшую землю ровно, властно, будто отсчитывал чужое время.

— Дай… дай…

— Бери, — сказал Арганус.

Он даже не повернул головы.

Из кустов потянулся холод. Тонкий, почти невидимый. Не дух в полном смысле. Не мертвец. Обрывок голода, оставшийся после старых ритуалов, когда Неметон уже перестал быть только священным местом, но еще не стал частью замка.

Бленхайм был полон таких обрывков.

Слабые маги называли их проклятиями.

Арганус называл их инструментами.

Он остановился у зарослей, где на красных шипах темнели свежие капли крови. Девчонка пыталась спрятаться здесь ночью. Светловолосая. Анэт. Та, что смотрела на Сандро как на нож, который ещё не решил, куда ударить.

Арганус коснулся шипа костяным пальцем.

Кровь была почти сухой, но для закона симпатии хватало и меньше.

Рядом на траве остался след второй связи: Сандро здесь колдовал. Грубо. Быстро. Слишком резко для того, кто пытался не причинить вреда.

Арганус мысленно усмехнулся.

Мальчик очень хотел не быть чудовищем.

И потому становился особенно удобен.

— Дай…

Голодная тень подползла ближе.

— Не тело, — сказал Арганус. — Не душу. Возьми тепло. Страх. Немного памяти. Остальное оставь.

Тень дрогнула, скользнула по крови на шипах и исчезла в направлении ручья.

Арганус посмотрел туда, где за деревьями начинался Неметон. Живое место. Упрямая ошибка внутри его владений. Источник, который пять веков не удавалось ни отравить, ни иссушить, ни заставить течь иначе.

Но если нельзя уничтожить источник, можно научиться пользоваться тем, что к нему приходит.

Сандро привел туда рыжую девчонку.

Светловолосая пошла следом.

Одна увидела надежду.

Другая — ужас.

Прекрасно.

Арганус поднял с земли тонкую нитку — обрывок ткани с черного плаща Сандро. Ткань зацепилась за шип и осталась там, где мальчик метался, пытаясь удержать Анэт от падения.

Кровь девочки.

Ткань ученика.

Страх.

Достаточно.

Арганус сжал обрывок в ладони. В темной магии симпатии не было ничего сложного. То, что соприкоснулось однажды, продолжало узнавать друг друга. То, что похоже, тянулось к подобному. Дай страху лицо — и человек сам дорисует врага.

— Двумя обузами меньше, — произнес лич.

Нет. Не меньше.

Две обузы стали двумя рычагами.

Он бросил обрывок ткани в траву и пошел к храму Сераписа.

Урок уже ждал.

Тем хуже для ученика, что учитель опоздал.

Дорога к храму Сераписа проходила через разграбленное кладбище.

Могилы здесь не спали. Их вскрыли давно, но земля вокруг до сих пор выглядела свежей, как рана, которую не дают затянуться. Надгробия покосились, утонули в черной траве. Каменные ангелы лишились лиц. Ветер ходил между плитами осторожно, будто боялся задеть чужие имена.

Сандро пришел до рассвета.

Не потому, что хотел.

Зов Аргануса вытащил его из Неметона так же легко, как рыбак вытаскивает крючок с мясом. Анэт тогда лежала у ручья без сознания. Он успел оттащить ее от воды, укрыть плащом, проверить дыхание. Успел понять, что жива.

А потом Зов стал приказом.

И Сандро ушел.

Эта мысль была хуже боли.

Он мог повторять себе, что не выбирал. Что связь Аргануса сильнее его воли. Что если бы он ослушался, его бы просто сломали и всё равно заставили прийти.

Но Анэт осталась одна.

И если она умрет, все объяснения будут звучать одинаково пусто.

Он стоял среди руин храма и смотрел на обвалившиеся арки.

Когда-то здесь поклонялись переходу между жизнью и смертью. Не мертвечине. Не власти над костями. Переходу. Возвращению. Тому, как тело уходит в землю, а земля отдает траву, дерево, плод, дыхание.

Теперь храм был пустой грудной клеткой без сердца.

Колонны торчали из каменного пола, как ребра огромного зверя. Лианы обвивали стены, удерживая их от окончательного падения. Под ногами в трещинах росли слабые травы — последние свидетели того, что место еще помнило жизнь.

Сандро сжимал зубы.

Если Анэт умрет, Энин спросит почему.

А он что скажет?

“Я пытался помочь”.

“Я не хотел”.

“Меня позвали”.

Все фразы Бленхайма звучали одинаково.

За спиной застучал посох.

Сандро обернулся.

Арганус шел через кладбище легко, будто это было не место мертвых, а его личный сад. На этот раз он не стал тратить время на приветствия. Просто бросил Сандро деревянный посох.

Мальчик поймал его левой рукой.

Посох оказался тяжелее, чем выглядел. Оголовье качнулось, бледно-зеленый череп ударил Сандро по виску. Он перехватил древко мертвой рукой — и череп вспыхнул ярче, будто обрадовался знакомой силе.

— Проводник, — сказал Арганус. — Усилитель. И напоминание: маг без инструмента всё ещё маг. Маг, который полагается только на инструмент, — мертвец с задержкой.

— Вы опоздали, — сказал Сандро.

Не стоило.

Он понял это сразу.

Арганус поднял ладонь.

Сандро даже не успел выставить посох.

Темная волна ударила в грудь, оторвала его от земли и швырнула в стену. Камень встретил спину сухим треском. На мгновение воздух исчез из живого легкого. Мертвая половина тела ничего не почувствовала, и от этого боль стала еще обиднее — будто страдало только то, что осталось человеком.

Арганус опустил руку.

Сандро рухнул на плиты.

— Урок первый, — сказал лич. — Всегда жди нападения.

Сандро поднялся на локте. Перед глазами плавали черные пятна.

— Это не урок.

— Разумеется. Это проверка того, умеешь ли ты учиться.

Злость вспыхнула мгновенно.

Сандро взмахнул посохом. Вся ярость, вся бессильная ненависть, весь стыд за Анэт, за себя, за собственную покорность хлынули в древко. Бледный череп вспыхнул, и ближайшая колонна разлетелась в каменную пыль.

Арганус посмотрел на обломки.

— Ты победил архитектуру. Впечатляет.

Сандро сжал посох.

— Сражаться с вами я не могу.

— Наконец-то разумная мысль.

Лич снова поднял руку.

На этот раз Сандро успел выставить посох и вспомнить формулу щита. Поздно. Неправильно. Слишком грубо.

Волна ударила в защиту, продавила её и снова вбила Сандро в стену.

Арганус сжал пальцы в кулак.

Тело мальчика скрутило.

Живые мышцы взвыли. Кости заскрипели. Позвоночник выгнулся так, будто его пытались сложить пополам. Сандро закричал — коротко, зверино, ненавидя звук собственного голоса.

Арганус отпустил.

Сандро упал на бок, всё еще сжимая посох.

— Урок второй, — сказал лич. — Защита, поставленная из страха, ломается быстрее, чем защита, поставленная из расчета.

Сандро кашлянул. На губах появилась кровь.

— Вы просто избиваете меня.

— Да.

Арганус подошел ближе.

— Урок третий: если тебя избивают, не трать силы на возмущение. Возмущение не щит.

Сандро попытался подняться. Не сразу получилось.

— Я алхимик.

— Ты раб, которому позволили считать себя алхимиком, пока это было удобно.

Слова ударили точнее заклинания.

Сандро поднял взгляд.

— А теперь удобно другое?

— Теперь ты нужен мне как некромант.

— Я не хочу быть некромантом.

Арганус наклонился к нему.

— Желание — плохой наставник. Ты должен был выучить это у девочек.

Сандро замер.

Арганус заметил.

Разумеется, заметил.

— Рыжая, — продолжил лич, будто говорил о реактиве. — Упрямая. Теплая. Слишком живая для Бленхайма. Ты смотришь на неё так, будто она может вернуть тебе лицо.

Сандро вцепился в посох.

— Не говорите о ней.

— Урок четвертый: не показывай, где у тебя больно.

Арганус выпрямился.

— Закон симпатии, Сандро. Всё, что однажды соприкоснулось, продолжает взаимодействовать. Кровь с кожей. Ткань с телом. Страх с образом. Ученик со слабостью. Ты коснулся девочки жалостью — и теперь через неё можно коснуться тебя.

Сандро похолодел.

— Что вы сделали?

— Я? Сейчас — ничего.

Ложь была почти правдой. От этого хуже.

Арганус пошел к выходу из руин.

— На сегодня достаточно.

— Достаточно? — Сандро с трудом поднялся. — Это всё?

— Для первого урока — да. Завтра будет практика упокоения. Повтори лекцию.

Сандро оперся на посох, чтобы не упасть.

— Я приготовил эликсир.

Арганус остановился.

— Все десять образцов?

— Девять.

Пауза.

— Почему девять?

— Один был нестабилен.

— Ты уничтожил его?

— Да.

Арганус медленно повернулся.

— Без моего разрешения.

Сандро понял: сейчас будет новый удар.

Но лич только смотрел.

Долго.

— Интересно, — сказал он наконец. — Завтра проверим, был ли твой выбор ошибкой. Возьми образцы в храм. И не опаздывай.

— Я пришел раньше вас.

— Поэтому наказан не за опоздание.

Арганус развернулся и пошел обратно через кладбище.

Сандро смотрел ему вслед и думал только об одном.

Анэт.

Когда он вошел в комнату сестер, Энин стояла посреди кельи.

Не сидела. Не ждала у окна. Стояла.

Бледная, с распущенными волосами, в том же платье, что ночью. На столе лежал ключ. Дверь была не заперта. Постель Анэт пуста.

— Где она? — спросила Энин.

Сандро остановился у порога.

Посох скользнул по стене. Он поймал его, но боль в спине вспыхнула так резко, что лицо дернулось.

Энин не заметила.

Или не захотела заметить.

— Что ты с ней сделал?

Вопрос был как нож.

Сандро знал ответ.

Не весь. Но достаточно.

Он снял капюшон, чтобы не выглядеть тенью. Это не помогло.

— Ничего.

— Она исчезла после того, как ты увел меня.

— Я не уводил тебя силой.

— Не в этом дело!

Голос сорвался. Энин сжала кулаки.

— Я проснулась, а её нет. Плащ на месте, платье на полу, дверь открыта. Она бы не ушла просто так. Не после того, что говорила о тебе. Не ночью. Не одна.

Сандро молчал.

Сказать правду?

Она пошла за нами. Увидела Неметон через морок Аргануса. Обвинила меня. Я попытался снять морок без разрешения. Она потеряла сознание. Я оставил ее у ручья, потому что Арганус позвал меня.

Правда не спасала.

Правда только точнее описывала вину.

— Возможно, она проснулась и пошла за нами, — сказал он.

Энин замерла.

— Ты знал?

— Я чувствовал, что за нами следят. Не был уверен.

Это была правда.

Не вся.

— Почему не сказал?

— Не хотел пугать тебя.

— Или не хотел, чтобы я ушла к ней?

Сандро поднял взгляд.

Энин впервые смотрела на него так, как Анэт: не просто боясь, а оценивая, где спрятан крючок.

— Я найду её, — сказал он.

— Я с тобой.

— Нет.

Слово вышло приказом.

Слишком резко.

Энин вздрогнула.

Сандро закрыл глаза на мгновение.

— Прости. Нет — потому что замок опасен, а если Анэт вернется и не найдет тебя, она снова пойдет искать. Останься здесь. Запри дверь изнутри. Я знаю, где начать.

— Где?

Он не ответил сразу.

Этого хватило.

— Неметон, — сказала Энин.

Сандро молчал.

— Она пошла за нами туда.

— Скорее всего.

— И ты не сказал.

— Да.

Энин отвернулась.

Это было хуже крика.

— Поторопись, — сказала она.

Сандро вышел.

На этот раз закрытая дверь за спиной прозвучала не как граница, которую он уважает.

А как доверие, которое он уже начал терять.

Он нашел Анэт у ручья.

Не там, где оставил.

Она лежала почти в воде, запрокинув голову, с посиневшими губами. Плащ сполз с плеч, платье насквозь промокло. Пальцы судорожно сжимали траву, будто она пыталась удержаться за землю, но сама земля её отпускала.

Сандро бросился к ней.

— Анэт!

Она не ответила.

Он вытащил её из ручья. Живая рука сразу почувствовала ледяной холод кожи. Дыхание было. Слабое, хриплое. В груди булькала вода.

— Нет, — прошептал Сандро. — Нет. Не сейчас.

Он перевернул ее на бок. Анэт закашлялась, выплюнула воду, снова обмякла. Сандро убрал мокрые волосы с ее лица.

Она была слишком бледной.

Слишком похожей на то, к чему Арганус когда-нибудь хотел привести ее долгим ученичеством.

Сандро попытался разбудить её обычным заклинанием.

Магия едва коснулась сознания Анэт — и ударила обратно.

Мир дернулся.

Сандро увидел Неметон чужими глазами.

Не рощу.

Мертвое место.

Черные деревья с кровавыми глазами. Корни, похожие на червей. Ручей густой, как смола. Кости на берегах. И самого себя — стоящего над Анэт.

Нет.

Не себя.

Двойника.

Та же половина лица. Тот же плащ. Та же костяная рука. Только улыбка другая — чужая, злая, слишком довольная.

Двойник поднял руку, и из груди Анэт вытянулась белая светящаяся нить. Не душа. Не целиком. Скорее образ того, что она считала душой. Ее страх придал магии форму, которую разум мог понять.

Сандро отшатнулся.

Видение оборвалось.

Анэт открыла глаза.

На миг.

— Ты… — прошептала она.

— Это был не я.

Слова прозвучали слишком быстро.

Слишком виновато.

Анэт попыталась улыбнуться, но получилось только болезненное движение губ.

— Лжец…

Ее выгнуло судорогой. Сандро удержал её, чтобы она не ударилась затылком о камень. Судорога прошла, и девушка снова провалилась в беспамятство.

Сандро сидел на земле, держа Анэт на руках, и смотрел на ручей.

Для него вода была прозрачной.

Для неё — черной.

Арганус.

Или что-то, что Арганус оставил в этом месте.

Закон симпатии.

Кровь на шипах. Его плащ. Его заклинание. Ее страх.

Из всего этого можно было слепить чудовище с его лицом.

— Умно, — тихо сказал Трисмегист.

Сандро вздрогнул.

— Не сейчас.

— Сейчас как раз самое время понять, что произошло.

— Я понял.

— Не уверен. Ты думаешь, Арганус подставил тебя. Это верно. Но не всё.

Сандро сжал зубы.

— Молчи.

— Ты дал ему материал. Ты вошел в ее сознание без согласия. Ты ударил по мороку силой. Твоя магия оставила след. Арганусу оставалось только направить страх.

— Я спасал ее.

— Да.

Пауза.

— И доказал, что она права тебя бояться.

Сандро закрыл глаза.

Ненависть поднялась горячей волной. К Арганусу. К Трисмегисту. К себе. К этому месту, где жизнь пела так красиво и всё равно не могла защитить никого от чужой власти.

— Помоги мне ее согреть, — сказал он.

— Я не могу двигать тела без тебя.

— Тогда заткнись и думай.

Трисмегист не обиделся.

— Сними с нее мокрое верхнее платье. Оставь нижнюю рубаху, если сухая.

— Она тоже мокрая.

— Тогда отвернись и работай быстро. Или дай ей умереть из приличия.

Сандро выругался.

Потом сделал, как сказал дух.

Неуклюже. Осторожно. Стараясь смотреть только на ткань, узлы, воду, камни — куда угодно, только не на девичье тело. Снял промокшую одежду, отжал нижнюю рубаху, насколько смог, укрыл Анэт своим плащом и перенес туда, где солнце уже пробивалось сквозь ветви Неметона.

Потом собрал сухие сучья.

Без магии.

Магия здесь сегодня слишком часто делала всё хуже.

Костер занялся не сразу. Живой рукой было трудно, мертвая ломала ветки слишком грубо. Сандро бил кресалом, пока пальцы не онемели. Наконец искра взялась за сухую траву, пламя поднялось, маленькое и злое.

Анэт лежала рядом, укрытая черным плащом.

Сандро сел напротив.

Спина болела после урока. Ребра ныли. Голова гудела. Посох Аргануса лежал рядом, и зеленый череп в оголовье смотрел на него с мертвым любопытством.

— Я не хотел этого, — сказал Сандро.

Трисмегист ответил не сразу.

— Намерение редко отменяет следствие.

— Это должен быть урок?

— Нет. Просто правда.

— Оставь ее себе.

Сандро смотрел на огонь.

Анэт нужно было отнести в замок. Но сейчас он едва мог подняться сам. После урока Аргануса тело слушалось плохо. Да и если он принесет ее в таком виде, Энин спросит.

Энин всё равно спросит.

И теперь любой ответ будет похож на ложь.

Потому что станет ложью.

Анэт пришла в себя ближе к закату.

Сначала дрогнули пальцы. Потом веки. Она долго смотрела на небо сквозь ветви, будто не понимала, где находится.

Потом повернула голову и увидела Сандро.

В глазах появилась ненависть.

Хорошо, подумал он. Значит, жива.

— Все некроманты одинаковы, — сказала она.

Голос был пустой. Хриплый. Будто слова прошли через лед.

— Я снял с тебя мокрую одежду, чтобы ты не умерла от холода.

— Благодарить?

— Нет.

Она попыталась сесть. Не смогла.

Сандро не стал помогать сразу.

— Не трогай меня, — сказала Анэт.

— Тогда вставай сама.

Она бросила на него взгляд, полный такого презрения, что даже Арганус мог бы оценить.

Сандро вздохнул.

— Нам нужно вернуться. Энин ждет.

Имя сестры подействовало лучше любого приказа.

Анэт попыталась подняться снова. Руки дрожали. Ноги не держали.

Сандро подошел.

— Я помогу.

— Ты уже помог.

— Анэт.

— Не называй меня по имени.

Он остановился.

— Хорошо. Но если ты сейчас не дойдешь до замка, к ночи станет хуже. А если умрешь, Арганус получит ровно то, что хочет.

Эта фраза сработала.

Анэт стиснула зубы и протянула руку — не ему, а в сторону, чтобы опереться о ближайший камень. Сандро всё равно поддержал ее за локоть. Она дернулась, но не вырвалась.

— Ты видела морок, — сказал он.

— Я видела тебя.

— То, что выглядело как я.

— Удобная разница.

— Арганус умеет делать удобные вещи правдоподобными.

Анэт медленно повернула к нему лицо.

— А ты умеешь делать страшные вещи необходимыми.

Сандро не ответил.

Потому что это тоже было правдой.

Дорога до замка заняла почти час.

Анэт шла медленно, тяжело, часто останавливалась. Сандро едва держался сам. Несколько раз ему хотелось просто поднять ее на руки и понести, но он не сделал этого. Не из благородства. Из упрямого, злого понимания: чем больше он решает за нее, тем сильнее становится тем чудовищем, которого она видит.

У лестницы она почти упала.

Тогда он всё же подхватил ее.

— Прости, — сказал он.

— Не трать слова.

— Это не для тебя.

— Для кого?

— Для меня.

Анэт коротко, безрадостно усмехнулась.

— Тогда трать сколько хочешь. Себя ты любишь слушать.

Сандро почти улыбнулся.

Даже полумертвая, она продолжала жалить.

Это внушало надежду.

Энин бросилась к сестре, едва дверь открылась.

— Анэт!

Сандро довел девушку до кровати. Не бросил, как хотел от усталости, а осторожно опустил на край. Энин тут же укрыла сестру одеялом, коснулась лба, рук, лица.

— Она ледяная. Что случилось?

Сандро снял плащ.

На нем осталась влага ручья и запах дыма.

— Я нашел ее у Неметона. Она пошла за нами ночью, попала под старый морок Аргануса и упала в ручей. Наглоталась воды. Почти замерзла.

Это была правда.

Не вся.

Анэт открыла глаза.

— Лжец…

Энин замерла.

Сандро тоже.

— Он… — Анэт попыталась подняться, но не смогла. — Он был там. Он колдовал надо мной.

Энин медленно повернулась к Сандро.

Вот он.

Момент, которого он боялся весь день.

— Я пытался снять морок, — сказал Сандро.

Энин смотрела молча.

— Вчера ночью, — продолжил он. — Она следила за нами. Увидела Неметон искаженным. Я понял, что на ней старый морок Аргануса. Попытался снять. Слишком резко. Она потеряла сознание.

— Почему ты не сказал мне утром?

Ответов было много.

Плохих.

Очень плохих.

— Испугался, — сказал Сандро.

Анэт тихо рассмеялась.

— Некромант испугался правды.

— Да, — сказал он.

Смех оборвался.

Энин смотрела на него уже иначе. Не с ненавистью. Хуже. С болью.

— Ты оставил ее там?

Сандро заставил себя не отводить взгляд.

— Арганус позвал меня. Я не смог ослушаться. Я оттащил ее от воды и укрыл плащом. Думал, она очнется.

— Но она не очнулась.

— Нет.

Энин закрыла глаза.

Сандро понял: сейчас она попросит его уйти.

И это будет справедливо.

— Ты спас ее сегодня, — сказала Энин. — Но вчера оставил.

Он кивнул.

— Да.

Анэт слабо прошептала:

— Видишь?..

Энин села рядом с сестрой и взяла ее руку.

— Вижу.

Сандро почувствовал, как внутри что-то падает.

Энин подняла на него взгляд.

— Спасибо, что принес ее обратно. И не приходи сегодня больше.

Слова были ровные.

Не злые.

Они ударили сильнее злости.

Сандро накинул капюшон.

— Если ей станет хуже, постучите три раза в трубу у двери. Я услышу в лаборатории.

— Хорошо.

Он повернулся к выходу.

— Сандро, — сказала Энин.

Он остановился.

— Больше не решай за нас, какую правду мы выдержим.

Сандро хотел ответить.

Не нашел слов.

Поэтому просто кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Через мгновение щелкнул ключ.

Изнутри.

В коридоре Сандро прислонился к стене.

Спина отозвалась болью. Храм Сераписа, урок Аргануса, Неметон, Анэт, взгляд Энин — всё смешалось в одну тяжелую усталость.

Он должен был злиться на Аргануса.

Злился.

Должен был ненавидеть Анэт за то, что она всё испортила.

Не смог.

Должен был оправдать себя тем, что Зов сильнее воли.

Не получилось.

В голове тихо возник голос Трисмегиста:

— Хорошо.

Сандро закрыл глаза.

— Что хорошего?

— Ты сказал правду.

— Поздно.

— Правда почти всегда приходит поздно. Вопрос в том, что ты сделаешь после.

Сандро посмотрел на закрытую дверь.

За ней Энин сидела рядом с сестрой. Анэт, наверное, говорила ей, что все некроманты одинаковы. И сегодня Сандро дал ей для этого достаточно материала.

— Я сделаю эликсир против Зова, — сказал он.

— Из чувства вины?

— Из необходимости.

— Лучше.

Сандро оттолкнулся от стены.

В лаборатории ждали девять пробирок подчинения. В храме Сераписа завтра ждал новый урок. Арганус ждал момента, когда слабость Сандро станет удобной цепью.

А за закрытой дверью две девушки снова заперлись от него изнутри.

Клетка стала шире.

Доверие — уже.

И впервые Сандро понял: иногда свободу начинают не с того, что открывают дверь.

Иногда — с того, что перестают лгать тем, кто за ней стоит.

Глава 7. Магнетизер

Лечебный метод заключается в погружении больных в трансовый сон с помощью внушения, пассов, поглаживаний, музыки и специального ритуала…

Чаны наполняли предварительно намагниченной водой и металлическими опилками. Он подходил к каждому и дополнительно касался больного магнитной палочкой. Большинство больных начинали ощущать в пораженных местах тепло, жар или холод, онемение или распирание, иногда боль или вибрацию. У некоторых больных наблюдались судороги, подергивания, плач, истерический смех, кашель, выкрикивания, движения головой, руками или ногами. Через некоторое время больные впадали в глубокое трансовое состояние и засыпали.

Больные получали хороший лечебный эффект.

Делез Жозеф Филипп Франсуа. «Критическая история животного магнетизма»

Свечи горели беззвучно.

В Бленхайме даже огонь умел молчать.

Сандро сидел в лаборатории над раскрытым трактатом и уже в пятый раз перечитывал один и тот же абзац о формуле упокоения. Слова были знакомые. Чернила — четкие. Почерк — почти красивый, если не думать о том, сколько рук переписывали подобные книги после смерти.

Но смысл не держался.

Он видел не строки.

Он видел закрытую дверь.

Энин за этой дверью. Анэт рядом с ней. Ключ, повернутый изнутри. Слова, которые Энин сказала перед тем, как выгнать его:

“Больше не решай за нас, какую правду мы выдержим”.

Сандро сжал книгу сильнее.

Он сказал правду. Поздно, но сказал. Признал, что пытался снять морок без разрешения. Признал, что оставил Анэт у ручья, потому что Зов Аргануса оказался сильнее. Признал достаточно, чтобы Энин посмотрела на него так, будто впервые поняла: полумертвый мальчик может быть жертвой и угрозой одновременно.

А Анэт…

Анэт проснется утром и расскажет свою версию.

Расскажет про черный ручей. Про кости. Про двойника с его лицом. Про белую нить, которую “Сандро” вытягивал из ее груди. Про то, как настоящий Сандро трогал ее сознание. Про то, как он соврал.

И в этом будет ложь.

И правда.

Сандро ударил кулаком по столу. Стекло в ближайшей реторте дрогнуло.

Он не хотел причинять ей вред.

Не хотел.

Но это было худшее из оправданий. Так говорили все, кто делал больно по привычке.

Крыса пискнула у дальней стены.

Тонкий звук распорол тишину, и что-то в Сандро сорвалось.

Он швырнул трактат.

Тяжелая книга пролетела через лабораторию и ударилась о стену с глухим хлопком. Писк оборвался.

Сандро замер.

Потом медленно подошел.

Под фолиантом лежала раздавленная крыса. Серое тельце дернулось, хвост бился в последнем жалком движении. На камень растекалась темная кровь.

— Великолепно, — сказал Сандро. — День становится всё лучше.

Он снял перчатку с мертвой руки.

Костяные пальцы коснулись окровавленной шерсти. Заклинание сорвалось само — привычное, выученное по книгам и ненавидимое настолько, что рука помнила его лучше головы.

Плоть крысы расползлась.

Кожа сошла, мышцы истаяли, мелкие кости собрались в дрожащий скелет. В пустых глазницах вспыхнули две красные искры. Существо поднялось на тонкие лапки и посмотрело на Сандро с таким нелепым упрямством, будто даже после смерти имело к нему претензии.

— Что смотришь?

Он щелкнул пальцами.

Скелет крысы развалился.

Через мгновение Сандро поднял его снова.

Потом снова разрушил.

Потом собрал иначе: череп задом наперед, лапы спутаны, позвоночник выгнут дугой. Крыса дернулась, попыталась идти, рассыпалась и снова поднялась по его воле.

В этом не было нужды.

Только злость.

Злость на Аргануса. На Анэт. На Энин. На Трисмегиста. На себя. На то, что любое его добро в итоге оборачивалось чьей-то болью.

— Балуешься? — спросил Трисмегист.

Сандро вздрогнул и ударил по костям заклинанием окончательной смерти.

Крыса рассыпалась прахом.

— Не подкрадывайся.

— Я голос в твоей голове. Мне трудно стучать.

— Попробуй.

Трисмегист помолчал.

— Тебе самому не противно?

Сандро посмотрел на серую пыль у стены.

— Это крыса.

— Ты мучил не крысу. Ты упражнялся в том, как выглядит власть над беспомощным.

— Спасибо за проповедь. Мне как раз не хватало еще одного учителя.

— Арганус сегодня говорил тебе контролировать злость?

— Не начинай.

— Значит, говорил.

Сандро резко развернулся к пустоте.

— Хватит. Я не Арганус.

— Нет. Но сейчас ты утешался тем же способом: нашел маленькое существо, которое не может ответить.

Слова ударили слишком точно.

Сандро подошел к столу, схватил край и сжал так, что дерево хрустнуло.

— Что ты хочешь?

— Узнать, что случилось.

— Ты знаешь.

— Я видел куски. Мне нужны причины.

Сандро рассмеялся. Коротко, хрипло.

— Причины? Хорошо. Анэт меня ненавидит. Энин мне больше не верит. Арганус подбросил морок с моим лицом. Завтра меня опять будут учить некромантии, то есть бить об стены, пока я не стану полезным. А где-то между всем этим я должен придумать, как не дать девочкам погибнуть, не стать личами и не возненавидеть меня окончательно.

— Неплохой список.

— Рад, что тебе нравится.

— Я не сказал, что нравится. Я сказал — неплохой. С ним можно работать.

Сандро поднял голову.

— И как?

— Для начала перестать думать только о том, как заставить Анэт молчать.

Сандро напрягся.

— Я не—

— Думаешь.

Тишина стала холоднее.

Сандро отвел взгляд.

— Если она расскажет всё так, как видела, Энин мне не поверит.

— Возможно.

— Не “возможно”. Точно.

— И что ты намерен сделать?

Сандро молчал.

Трисмегист вздохнул.

— Вот теперь ты честен.

— Я не причиню ей вреда.

— Ты уже причинил.

— Я не сделаю хуже.

— Хорошо. Тогда слушай внимательно.

Сандро медленно повернулся.

— Есть способ убрать чужой морок из памяти Анэт, — сказал Трисмегист. — Не подавить ее волю. Не превратить в куклу. Снять ложный слой, который Арганус наложил на твой образ и Неметон.

— Ты можешь это сделать?

— Нет. Ты можешь.

— Я не умею.

— Поэтому нужен ритуал.

Сандро сразу насторожился.

— Какой?

— Магнетизм.

— Животный магнетизм? — Он скривился. — Шарлатанские пассы, железные опилки и сонные бредни?

— Шарлатанским становится любой метод в руках самоуверенного невежды. В правильных руках магнетизм — способ ввести сознание в мягкий транс и осторожно распутать поврежденную память.

— Осторожно, — повторил Сандро.

— Да.

— Ты сказал это специально?

— Конечно.

Сандро прошелся по лаборатории. Посох Аргануса стоял у стены, бледно-зеленый череп в оголовье тускло светился. Девять пробирок эликсира подчинения лежали в защитном футляре. Трактат об упокоении валялся у стены рядом с серой пылью, бывшей крысой.

Вся комната была доказательством того, что он умеет делать опасные вещи и плохо умеет останавливаться.

— Что нужно? — спросил он.

— Железный чан. Вода. Железные опилки или мелкие предметы. Прут. Твоя концентрация. И немного крови.

Сандро остановился.

— Нет.

— Я еще не объяснил.

— И не надо.

— Надрез тоньше царапины. Кровь нужна как якорь контакта. Закон симпатии. После того, что сделал Арганус, память Анэт связана с твоим образом через страх и кровь. Чтобы распутать узел, нужен вход.

— Я не буду резать ей руку.

— Тогда оставь ей морок.

— Есть другой способ.

— Есть. Долгие недели обучения, согласие самой Анэт, спокойствие, доверие, защита от Аргануса и отсутствие новых вмешательств. Что из этого у тебя есть?

Сандро хотел ответить.

Не смог.

— Я не стану стирать память, — сказал он.

— Не стирай. Исправь ложь.

— Кто решит, где ложь?

— Вот наконец правильный вопрос.

Трисмегист замолчал так надолго, что Сандро пожалел, что спросил.

— Ты должен оставить ей правду, — сказал дух. — Неметон был живым. Морок был чужим. Двойник был не ты. Но ты вмешался в ее сознание. Это тоже правда.

— Если я оставлю последнее, она всё равно будет меня ненавидеть.

— Да.

— Тогда зачем?

— Потому что иначе ты станешь Арганусом с более печальными глазами.

Сандро сел на край стола.

Энин сказала почти то же самое иначе.

Больше не решай за нас, какую правду мы выдержим.

— Она расскажет Энин.

— Пусть.

— Ты не понимаешь.

— Напротив. Я понимаю слишком хорошо. Ты хочешь доверия, но хочешь получить его, убрав из памяти всё, что мешает. Это не доверие, Сандро. Это дрессировка.

— Замолчи.

— Нет.

Сандро ударил ладонью по столу.

— Я потеряю ее.

— Возможно.

— Я не могу.

— Можешь. Люди постоянно теряют тех, кого не умеют любить без владения.

Сандро вскочил.

— Я сказал — замолчи.

На этот раз Трисмегист умолк.

И от этого стало хуже.

Сандро долго стоял среди свечей, слыша только собственное дыхание. Потом взял железный чан.

— Я исправлю морок, — сказал он. — Только морок.

Трисмегист ответил тихо:

— Запомни эти слова.

Вода в чане стала бирюзовой.

На дне лежали железные ножи, вилки, обломки старых гвоздей, несколько пряжек, тонкий стилет, который Сандро не помнил среди кухонного железа, но не стал спрашивать, откуда он взялся. Иногда Трисмегист отвечал слишком поздно. Иногда — слишком честно.

Сандро нес чан к покоям сестер и с каждым шагом всё сильнее ненавидел себя.

— Я не буду этого делать, — сказал он у двери.

— Тогда возвращайся в лабораторию.

— Я не буду резать ей руку.

— Мы уже обсуждали.

— Обсудим снова.

— Нет времени.

Сандро поставил чан на пол так резко, что вода плеснула через край.

— Удобно. Всегда нет времени, когда надо сделать мерзость.

— Да, — сказал Трисмегист. — Именно поэтому мерзости так часто побеждают.

Сандро сжал пальцы.

— Она будет чувствовать боль?

— Нет. Если транс получится.

— Если?

— Ты хотел правду.

Сандро закрыл глаза.

За дверью было тихо.

Энин и Анэт спали. Или делали вид. После вчерашнего они могли запереться, могли не отвечать, могли послать его прочь. И имели бы право.

Он мог постучать.

Сказать Энин всё.

Попросить разрешения у Анэт.

И услышать “нет”.

И тогда морок Аргануса останется в ней. Страх будет расти. Сестры снова окажутся в руках чужой лжи. Арганус выиграет.

Так он сказал себе.

И тут же понял, насколько удобно это звучит.

Сандро поднял руку.

Постучал.

Тихо.

Никто не ответил.

Постучал ещё раз.

Тишина.

Он мог уйти.

Должен был.

Вместо этого открыл дверь своим ключом.

В комнате пахло травами, дымом от вчерашнего плаща и болезнью.

Анэт спала тяжело. Дыхание сбивалось, иногда обрывалось, потом возвращалось резким судорожным вдохом. Энин лежала рядом, но даже во сне держала сестру за руку.

Сандро замер на пороге.

Картина была такой простой, что от нее стало больно.

Две сестры. Одна защищает другую даже во сне. А он пришел с чаном, железом и ритуалом, чтобы снова решить за них.

— Уходи, — прошептал он сам себе.

— Если уйдешь, Арганус останется в ее голове, — сказал Трисмегист.

Сандро вошел.

Поставил чан у кровати со стороны Анэт. Вода тихо звякнула о железо. Энин шевельнулась, но не проснулась.

Сандро опустился на колени.

— Прости, — сказал он Анэт.

Слово было бесполезным.

Он начал ритуал.

Сначала пассы над водой. Потом над ладонью Анэт. Потом тихие слова, которым Трисмегист учил его на ходу: старые, с чужими корнями, не совсем друидские, не совсем алхимические. В них не было приказа. Только ритм, повтор, убаюкивающее давление на сознание.

Анэт задышала глубже.

Потом чаще.

Потом почти спокойно.

Сандро взял стилет.

Рука не слушалась.

— Не запястье, — сказал Трисмегист. — Боковая линия. Меньше крови. Меньше след.

— Ты слишком хорошо это знаешь.

— Я слишком долго жил.

Сандро сделал тонкий надрез.

Анэт вздрогнула, но не проснулась.

Кровь выступила узкой темной линией.

Сандро окунул пальцы в намагниченную воду и трижды коснулся ее запястья. Вода зашипела, будто попала на раскаленное железо. Это была не реакция тела. Это отвечал морок.

— Теперь, — сказал Трисмегист. — Медленно. Не ломай. Не приказывай. Ищи узел.

Сандро закрыл глаза.

И вошел в чужую память.

Сначала была школа.

Белые стены Малого Храма. Окна, полные утреннего света. Девочки в простых платьях. Старшая наставница с сухими руками и добрым голосом. Анэт маленькая, слишком серьезная для своего возраста, сидит над рунной доской и выводит первый знак.

Райдо.

Путь.

Она ошибается. Стирает. Начинает снова.

Потом Лагуз.

Вода.

Потом Йер.

То, что возвращается.

Сандро едва не задержался.

Это была жизнь, которую у нее украли до Бленхайма. Не богатая. Не счастливая полностью. Но своя. Жизнь, где знания не были ошейником, а могли быть лестницей.

— Дальше, — напомнил Трисмегист.

Сандро пошел глубже.

Воспоминания Анэт сопротивлялись не как замок, а как живая ткань. Стоило потянуть сильнее — она рвалась. Стоило идти мягче — сама открывала путь к боли.

Отец.

Договор.

Кровавый отпечаток.

Голос, повторяющий: “Это обучение. Это шанс. Вы будете жить”.

Энин кричит.

Анэт молчит.

Потому что если заговорит, то тоже закричит.

Сандро стиснул зубы.

— Не туда.

— Всё туда, — сказал Трисмегист. — Память не коридор. Она дерево. Корни переплетены.

Неметон появился внезапно.

Но не настоящий.

Морок.

Черные деревья. Корни-черви. Кости. Смоляная вода. Двойник Сандро с чужой улыбкой. Белая нить, вытянутая из груди Анэт.

Страх Анэт ударил по нему так резко, что Сандро едва не потерял связь.

Она не просто видела чудовище.

Она видела подтверждение.

Отец предал — значит, мужчины с властью предают.

Арганус купил — значит, некроманты владеют.

Сандро получил их — значит, доброта хозяина только новая форма клетки.

Двойник с его лицом не создавал страх.

Он только дал ему лицо.

Сандро поднял руку внутри памяти и остановился.

Можно было стереть.

Так просто.

Убрать черный ручей. Убрать двойника. Убрать падение. Убрать его вмешательство. Оставить Анэт спокойное утро, где она проснулась рядом с сестрой и ничего не помнит.

Энин снова улыбнется ему.

Анэт перестанет обвинять.

Хотя бы на время.

— Сандро, — сказал Трисмегист. — Осторожно.

Он заменил черный ручей серебряным.

Деревья стали дубами и ивами.

Кости исчезли.

Цветы вернулись.

Двойник дрогнул.

Сандро попытался убрать его полностью — и не смог.

Потому что в центре образа была правда: он действительно стоял перед Анэт. Он действительно поднял руку. Он действительно вошел в ее сознание без разрешения.

Он не мог стереть это, не разорвав память грубо.

И всё-таки потянулся.

— Не надо, — сказал Трисмегист.

— Если оставить, всё напрасно.

— Если уберешь, всё станет ложью.

— Она будет помнить меня чудовищем.

— Значит, постарайся стать кем-то другим в реальности, а не в ее голове.

Сандро почти отступил.

Почти.

И тут в памяти вспыхнуло лицо Энин.

Не образ Анэт. Его собственный.

Энин смотрит на него в Неметоне. Говорит: “Я надеюсь за тебя”.

Потом Энин смотрит на закрывающуюся дверь и говорит: “Не приходи сегодня больше”.

Сандро потерял концентрацию.

Морок дернулся.

Двойник улыбнулся шире.

Сандро испугался — и сделал то, чего не должен был делать.

Он ударил по памяти приказом.

Не сильным. Не грубым, как Арганус. Но приказом.

Двойник исчез.

Вместе с ним провалились несколько мгновений: его рука, морок, падение, черная вода, разговор у ручья. На месте осталась рваная пустота, которую Сандро поспешно заполнил настоящим Неметоном: серебряная вода, дубы, лунный свет, Энин смеется на качелях.

Слишком красиво.

Слишком гладко.

Слишком не ее память.

Анэт дернулась на кровати.

Сандро вылетел из транса, задыхаясь.

— Что ты сделал? — тихо спросил Трисмегист.

— Исправил.

— Нет. Ты спрятал.

Сандро залечил надрез на запястье Анэт. Тонкая линия осталась. Почти незаметная.

Почти.

— Она будет жить, — сказал он.

— Конечно. Вопрос в том, что в ней теперь будет жить вместе с ней.

Сандро не ответил.

Потому что уже услышал шорох.

Энин открыла глаза.

— Сандро?

Он замер.

Энин смотрела на него сонно, мутно, не сразу понимая, что видит. Потом взгляд скользнул к чану. К воде. К железу. К стилету в его руке. К руке Анэт, на которой еще блестел след крови.

Сон ушел с ее лица.

— Что ты делаешь?

Вот он.

Выбор.

Сказать правду.

Остановиться.

Позволить ей увидеть его таким, каким он был сейчас: не спасителем, не пленником, не мальчиком, который боится своего лица, а некромантом у кровати ее сестры с чужой памятью на руках.

Энин медленно села.

— Сандро?

В ее голосе еще было доверие.

Немного.

Последнее.

И именно это его сломало.

— Спи, — сказал он.

Голос вышел не просьбой.

Приказом.

Магия некроманта легла на комнату мягко, почти бережно. От этого стало мерзко.

Энин вздрогнула. Глаза на мгновение расширились — она поняла. Не всё, но достаточно. Потом веки опустились, тело расслабилось, и она снова легла рядом с сестрой.

Сандро стоял над ней, ненавидя себя так сильно, что это почти было очищением.

Почти.

— Не делай этого, — сказал Трисмегист.

— Поздно.

— Еще нет.

Сандро посмотрел на Энин.

Если она вспомнит — всё кончено.

Если не вспомнит — он выиграет время.

Время исправить всё.

Время стать лучше.

Время заслужить доверие, которое сам только что украл.

Вот так звучит любая ложь, если произнести ее достаточно отчаянно.

Он взял стилет.

— Наутро ты не вспомнишь ночного гостя, — сказал он.

И сделал тонкий надрез на ее запястье.

Энин тихо вдохнула во сне.

Не проснулась.

Сандро повторил ритуал быстрее. Не заходил глубоко. Не трогал ничего, кроме последних минут: пробуждение, чан, стилет, вопрос, страх. Он вырезал их аккуратно, как больной зуб, и оставил вместо них тяжелый сон.