Артемий просыпается раньше будильника. Солнце ещё не успело тронуть края штор, и в комнате стоит та самая утренняя тишина, в которой мысли кажутся громче обычного. Вот и сейчас он лежит в постели и по фрагментам вспоминает сон, который скорее походит на кошмар, преследующий его со дня трагедии.

Из груди вырывается вымученный вздох. Он старается уснуть вновь, но перед закрытыми веками настойчиво вырисовывается не привычная темнота, а очертания балкона, сизое небо над головой и панический страх взглянуть вниз, сковывающий все движения.

Уснуть так и не выходит, поэтому, сдавшись, Артемий идёт на кухню. Чай остывает в кружке, бутерброд остаётся почти нетронутым — еда кажется чем-то лишним, чужеродным.

В ванной он долго стоит под контрастными струями, позволяя холодной воде смыть остатки тревожного сна. А потом зачем-то пробует уложить волосы. Смотрит на своё отражение, не узнаёт, хмурится и тут же небрежно ломает укладку пальцами, возвращая привычный, слегка небрежный вид.

Он гладит рубашку, выводит стрелки на брюках с какой-то избыточной, почти болезненной тщательностью. Время вокруг течёт странно: оно то растягивается в густой кисель, то обрывается, заставляя его вздрагивать от осознания, что он может опоздать. В этой утренней суете нет радости, лишь смутное предчувствие чего-то важного, что должно случиться сегодня в «Графите».

Раз у него остаётся время, Артемий решает пройтись по утреннему Санкт-Петербургу. Но стоит ему выйти из парадной, как город обрушивается сверху всей своей тяжестью. Здесь та же атмосфера, что и в офисе — отчуждённость, прошитая холодом, и полное безразличие к тем, кто проходит мимо.

Бесконечные каменные коридоры, дворы-колодцы, где небо — узкая серая полоса, доступная только если сильно задрать голову. Фасады смотрят на него пустыми глазницами окон, и в этом взгляде нет ничего, кроме усталости. В его родном городе было иначе: там дома отступали друг от друга, оставляя пространство для света, для случайного взгляда, для воздуха, который можно было вдохнуть полной грудью. Там улицы были шире, небо — ближе, а люди — понятнее.

Здесь каждый переулок кажется капканом, а каждое здание нависает над ним, словно молчаливый надзиратель.

Артемий привык искать свет даже в потёмках, привык не позволять обстоятельствам себя сломить. Он разглядывает Неву, уже затянутую тонкой, хрупкой коркой льда, смотрит на редких прохожих, на розовые и охристые фасады, выхваченные из полумрака скупым утренним солнцем. Он видит красоту этого города, но внутри глухая тишина. Никакого отклика.

В этом городе он лишь деталь, не попавшая в паз. И если бы не «Графит», он бы никогда не оказался в этом ледяном плену.

Артемий толкает тяжёлую дверь проходной. Валентин Витальевич едва заметно кивает, не отрываясь от кроссворда.

Стрелки часов едва доползают до девяти. Отдел уже успел проснуться: кто-то допивает вторую кружку кофе, кто-то докуривает на пожарной лестнице, кто-то уже погружён в бесконечные списки задач. Пространство наполнено монотонным гулом — стрекот принтера, сухой стук печатей, нестройный ритм клавиш. Особенно выделяется системный блок Сони: он гудит тяжело, натужно, словно жалуется на жизнь.

Максим, впрочем, не выдерживает звукового сопровождения первым. Он подходит к столу Севера Николаевича, негромко просит отлучиться до АХО. Руководитель соглашается не сразу, делает паузу, подбирая ответ, а потом кивает, отпуская его ровно на десять минут.

Артемий запускает компьютер, и тот вливается в общий гул техники. Важных задач на сегодня нет, поэтому Тёма лениво водит мышкой по монитору, имитируя бурную деятельность. Рядом Чиж приглушённо спорит с кем-то по телефону, прикрывая трубку ладонью; Мышка монотонно печатает письмо, сопровождая каждый абзац хрустом сладкой соломки. Но в этом шуме есть странный провал — абсолютное внимание Севера Николаевича, застывшего у окна. Артемий чувствует этот взгляд затылком, хотя наставник даже не оборачивается.

Тёма начинает разглядывать его спину. Плечи — ровные, осанка — пугающе прямая. Север одет с той аккуратностью, которая граничит с одержимостью: тёмно-серая жилетка без единой складки, рукава рубашки закатаны ровно до локтя, обнажая подкачанные мышцы рук. Ничего лишнего, никакой небрежности.

Декабрьский луч прорезает офис, на секунду выхватывая блик на пальце Севера. Тонкая полоска металла, обручальное кольцо. Артемий видит его впервые, и эта деталь вдруг кажется ключом к какому-то тайному замку.

«Что же ты за человек?»

Артемий переводит взгляд на затылок Севера. Короткий, почти армейский переход стрижки. Возможно, это привычка жены ухаживать за ним, выглаживать складки, следить за порядком. Или, наоборот, это въевшаяся в кожу муштра, которую невозможно изжить даже спустя годы. Тёма пытается собрать пазл, в котором не хватает половины деталей. Изначально кажется, что Кречетов просто классический тяжёлый человек. Но Тёма знает: за этой тяжестью почти всегда скрывается что-то, что человек пытается задавить внутри себя. Именно это Артемий так старается нащупать, чтобы позже ковырнуть посильнее.

Север перелистывает страницу. И вдруг, не меняя позы, бросает в тишину:

— Вересов, займи себя чем-нибудь полезным.

Артемий дёргается, как от удара током, и торопливо отводит взгляд. В груди клокочет досада на себя, на эту дурацкую подчинённость. Он наугад тычет курсором в первый попавшийся файл, делая вид, что вчитывается в текст.

Краем глаза Тёма видит, как руководитель плавно отходит от окна. Каждое движение Севера выверено, в нём нет лишней суеты. Артемий мысленно добавляет очко в теорию о том, что все эти странные повадки — армейская выдержка.

Север кладёт бумаги на стол, и те опускаются с сухим стуком о столешницу. Тянется к кружке с давно остывшим кофе, но едва ли это беспокоит самого мужчину.

— Раз у тебя нет важных задач, — Север опускается в кресло, привычным жестом поправляя оправу очков, — поднимись в отдел продаж и маркетинга. Отдай им эти документы.

Он кивает на стопку бумаг, оставшуюся на столе после того, как он читал их у окна.

Артемий поднимается с места с почти детским энтузиазмом. Наконец-то работа, которая требует движения, а не пустого созерцания монитора. Он подхватывает документы со стола — бумага оказывается тяжёлой, плотной, пахнущей чернилами от принтера.

Отдел продаж располагается на четвёртом этаже, и уже на подходе к нему Артемий слышит шум. Не гул переговоров или стук клавиатур, а живой, почти дерзкий гомон, который здесь, в стерильном «Графите», кажется нарушением всех мыслимых протоколов. Явно нерабочий, наполненный приступами смеха, звоном передвигаемой мебели и гулким эхом шагов. Теперь становится ясно, откуда периодически доносится этот раздражающий скрип — кто-то явно решил устроить в офисе перепланировку в разгар буднего дня.

Артемий толкает тяжёлую стеклянную дверь и замирает на пороге, словно споткнувшись о невидимую преграду. Перед ним разворачивается хаотичная картина: рабочие столы сдвинуты в нелепый круг, посреди которого кто-то водрузил импровизированный пьедестал из коробок с бумагой. Сотрудники, обычно подтянутые и сосредоточенные, сейчас выглядят расслабленными — кто-то сидит на столе, кто-то перебрасывается скомканными бланками, словно это не деловая документация, а праздничное конфетти. В этом стихийном празднике жизни Артемий чувствует себя лишним, случайным гостем, чьё появление на мгновение ставит под угрозу весь этот хрупкий, выстроенный ими мирок.

Он чувствует, как на него устремляются первые любопытные взгляды, и от этого внимания в душном коридоре становится почти физически тесно. «Графит» снаружи и «Графит» здесь — это два разных измерения, и Артемий, стоя в дверях, остро осознаёт, что эта вольница выглядит куда опаснее, чем любая строгая отчётность Севера Николаевича.

На стенах криво-косо висят плакаты с лозунгами, которые не вошли в официальную историю «Графита», но бережно хранятся здесь, словно полузабытые молитвы. «Пиши. Черти. Стирай. Начинай заново» — гласит один, буквы на котором распечатались неровно. «Графит — затачивай успех» — соседствует с ним, чёткий и холодный, выбитый на дешёвой глянцевой бумаге. Рядом — пожелтевший лист с надписью «Ручка, которая понимает», и кто-то уже добавил внизу, неровным, дрожащим почерком: «…понимает, что ты хочешь».

— О! — восклицает парень в ярко-жёлтом свитере, первым заметивший Артемия. — Ты вовремя, иди сюда!

Артемий не успевает даже вдохнуть, не то что представить себя, — чья-то широкая ладонь уже ложится ему на плечо, увлекая вглубь комнаты. Хлопок закрытой двери тонет в шуме и гаме.

— Ты же новенький? — спрашивает девушка со светлыми волосами и, не дожидаясь ответа, продолжает: — У нас тут ступор. Нужен свежий взгляд. Вот смотри, — она подводит Артемия к столам, где расположился ватман с двумя новыми плакатами. — «Графит — пиши с умом» или «В умелых ручках — лучшие ручки»?

Артемий смотрит на них и чувствует: оба старше его. Не по должности, а по возрасту. Но парадокс в том, что они ведут себя как студенты накануне решающего зачёта, с тем же лихорадочным блеском в глазах и нервным смехом. Эта их детская непосредственность, совершенно неуместная в стенах «Графита», неожиданно вызывает у Артемия ответную улыбку.

Он растерянно переводит взгляд с одного плаката на другой, пытаясь сообразить, какой вердикт будет безопаснее. На него, не мигая, смотрят двое молодых людей, каждый из которых, очевидно, является автором одной из фраз. В воздухе повисает напряжение, характерное для момента, когда личное тщеславие сталкивается с необходимостью выбора. Теперь ясно: это не просто корпоративный брейншторм, а скрытая дуэль, и от его ответа зависит, кто из двоих сегодня выйдет победителем, а кто — проигравшим. Артемий чувствует на себе груз чужой ответственности, понимая, что в этой игре «успешного успеха» даже самая простая фраза может иметь свои последствия.

— Вообще-то, я принёс документы, — Артемий поднимает повыше стопку бумаг, которые крепко прижимает к себе, чтобы ни одна страница не выпала. — Из отдела логистики.

Лицо у парня в жёлтом свитере мгновенно сморщивается, словно Артемий предложил ему проглотить что-то горькое или сказал откровенную гадость.

— Документы, — с разочарованным выдохом тянет он. — Это к Серому. Серый, тут к тебе!

В углу комнаты, среди нагромождения коробок и неудачных эскизов, что-то шевелится. Большая груда испорченного ватмана мелко подрагивает, шурша сухой бумагой, а после из-под этого «сугроба» медленно показывается силуэт человека. Тот самый Серый — мужчина лет сорока с помятым, заспанным лицом — выбирается на свет, стряхивая с плеча обрывок чьего-то творческого порыва. Похоже, он глубоко уснул, пока отдел вёл свой пламенный спор, и коллеги, не мудрствуя лукаво, просто похоронили его под слоями макулатуры.

Он принимает документы, не глядя в глаза Артемию, и, мельком пролистав стопку, кивает. Его голос хриплый, пропитанный насквозь дремотой и корпоративной усталостью:

— Спасибо. Передай Северу, что я посмотрю до конца дня.

И возвращается обратно в свой уютный угол. Артемий уже собирается уйти, как его вновь останавливают, преградив путь.

— Стой-стой-стой, — лепечет девушка. — Ты же так и не ответил, какой вариант лучше?

— Ну, первый короче. Второй слишком каламбуристый, — отвечает Артемий, лишь бы поскорее уйти.

— Ха! — восклицает парень. — Я же говорил. Лаконичность — сестра продаж!

— А теперь скажи ему про дизайн, — насупившись, произносит девушка, пододвигая к Артемию эскизы. — Три варианта корпуса. Синий с серебром, чёрный матовый и лимонный. Лимонный для молодёжи. Как тебе?

Тёма смотрит на предложенные эскизы. Что ж, раз уж просто так ему отсюда не уйти, то придётся поучаствовать в викторине. Синий с серебром выглядит строго, как костюм наставника. Чёрный матовый вызывает ощущение стиля, но наводит тоску. Лимонный похож на карандаш, который потеряли в детском саду.

— Все хороши. Но… — он выдыхает. — Лимонный явно не для всех.

— Вот! — девушка победно тычет пальцем в эскиз. — Я же говорила! Убираем лимонный. Оставляем синий и чёрный.

Парень в жёлтом свитере вздыхает:

— Жаль. Я уже почти полюбил лимонный.

Артемий задерживается в отделе продаж ещё на двадцать минут. Его расспрашивают про то, какие ручки нравятся лично ему, как он относится к линейкам-трансформерам, что думает про эргономику и не хочет ли он поучаствовать в фокус-группе на следующей неделе. Он отвечает — вежливо, коротко, иногда невпопад, — и чувствует, как голова идёт кругом от этого контраста с привычной тишиной логистики. Хотя про фокус-группу запоминает, решив всё же поучаствовать.

Наконец ему удаётся вырваться из этого хаоса. В дверях он едва не сталкивается с Серым, который, окончательно стряхнув с себя оцепенение сна, направляется в коридор.

— Ты извини их, — говорит тот негромко, кивая на всё ещё шумную комнату. — Они хорошие. Просто очень увлечены своим делом.

Он делает паузу, и в его взгляде на мгновение проскальзывает что-то вроде сочувствия.

— Север тебя, наверное, уже заждался.

— Сомневаюсь, — Артемий натягивает на лицо расстроенный вид. — Он сам же меня сюда и сослал, очевидно зная, что я не вернусь быстро.

Однако Сергея игра Артемия словно не берёт, он никак не отзывается ни на грустный вид, ни на тяжёлый вздох, вылетевший из груди парня. И Тёма судорожно начинает перебирать в голове все возможные версии, просчитывает ходы, не зная, что же можно, а что нельзя спросить сейчас у человека, который явно хорошо общается с его наставником.

— Можно я задам вопрос? — Артемий решает пойти ва-банк. — Почему такая текучка на моём месте? Не поймите меня неправильно, я просто не хочу стать следующим…

— Следующим, — Сергей задумчиво повторяет за Вересовым. — Так хочется работать?

— Ну, да, — растерянно говорит он. — Просто от этого ожидания собственных ошибок, я, кажется, действительно начинаю делать ошибки. И выводить Севера Николаевича из себя.

Сергей вновь не отвечает, уходя в молчание. Артемия такое положение дел начинало злить, словно этот самый приближённый Севера никак не проникался обаянием Вересова, продолжая смотреть на него с каким-то подозрением. Или же он просто скрывает что-то ужасное, боится проболтаться.

Поняв, что диалог не клеится, Артемий торопливо прощается и почти бежит вниз по лестнице. С каждой ступенькой гул четвёртого этажа слабеет, и на его место возвращается привычная, давящая тишина «Графита».

Тёма почти влетает в отдел логистики. На часах — начало первого. В кабинете царит расслабленная атмосфера: Соня уже на месте, а его компьютер, который прежде гудел так, будто вот-вот взлетит, теперь работает в штатном режиме. Лена лениво подпиливает ногти, а Чиж, чувствуя себя в безопасности, увлечённо играет в тетрис на телефоне.

Севера Николаевича нет. И это отсутствие меняет всё: пространство перестаёт быть зоной повышенной опасности, и каждый в отделе наконец может выдохнуть, не боясь, что всевидящий руководитель в любой момент возникнет в дверях и нарушит этот хрупкий покой.

— Давно он ушёл? — спрашивает Артемий, стараясь придать голосу безразличный тон, хотя в груди всё ещё теплится остаточный страх.

— Минут пять назад, — Чиж отрывается от экрана телефона, где только что проиграл очередной раунд. — На обед. Ты бы тоже сходил, время видел? Мы с Максимом уже сходили без тебя, не дождались. Ты уж прости.

Тёма хмурится, глядя в пустое кресло наставника. Несмотря на утреннюю спешку и отсутствие нормального завтрака, он не чувствует голода. Желудок будто сковало холодом от одного упоминания о том, что сейчас в столовой может находиться Север. Разделять с ним обеденное время — удовольствие сомнительное.

Однако, вместо того чтобы просто сесть за свой стол, он чувствует странное притяжение в сторону комнаты отдыха. Это ведь шанс. Шанс задать вопросы, которые не дают покоя. Артемий не знает наверняка, как спросит, что скажет. Он вообще не уверен, что ему стоит делать то, что он задумал. Но где-то глубоко внутри, на уровне инстинкта, зреет чувство: если не сейчас, то никогда.

Разделять обеденное время в одиночестве для Севера было не в новинку. Пока его дорогие друзья заняты, он решает выжать из своего заслуженного перерыва максимум.

Ест он быстро — это въевшаяся в подкорку привычка, странный автоматизм, который Север не замечает и не пытается исправить. Ему было трудно заставить себя медленно пережёвывать пищу, смаковать и просто растягивать удовольствие. Поэтому, справившись с принесённой из дома едой, он просто наслаждается одиночеством.

Пиджак аккуратно сложен на соседнем стуле, в руке он держит телефон, где включён обзор на недавно вышедший фильм. Изредка он подносит к губам кружку с кофе, а иногда вспоминает об открытом горьком шоколаде, плитку от которого он ломает неровно, отчего слегка злится, но всё равно остаётся расслабленным. Пока не чувствует, как перестаёт быть один.

Артемий входит тихо, но выдаёт своё присутствие, когда тянется рукой за кружкой, и остальная посуда начинает громыхать. Из груди Севера вырывается непроизвольный, напряжённый выдох. На долю секунды его плечи каменеют, словно он готовится к удару.

— Приятного аппетита, — негромко произносит Артемий. Он чувствует себя нелепо, слова кажутся запоздалыми и фальшивыми, ведь основной обед уже позади, но в этот момент учтивость кажется единственным щитом, способным хоть немного смягчить столкновение. — Я передал документы.

Север медленно поднимает голову. Его взгляд, до этого устремлённый в экран телефона, теперь вонзается в Артемия. Секундная пауза растягивается, становясь почти физически ощутимой. Он так надеялся, что если сошлёт парня к маркетологам, то не увидит того до конца рабочего дня. Но Щенку как-то удалось вырваться на свободу.

— Быстро они тебя отпустили, — констатирует Север.

Мужчина опускает глаза к экрану телефона, а Артемий так и зависает в пространстве, пытаясь понять: он действительно смог разглядеть, как уголок губ Севера дёрнулся в улыбке, или это собственное воображение дорисовывало ему то, что он хочет увидеть?

Артемий подходит к чайнику, вглядывается в мутное дно и удручённо вздыхает — ожидаемо пусто. Он спешит наполнить сосуд свежей водой, и этот процесс становится для него вынужденной передышкой. Что ж, чайник только что решил судьбу Артемия за него: он не может просто развернуться и уйти, теперь придётся ждать три-четыре минуты, чтобы вода закипела.

— Вам жена готовит? — выпаливает вопрос Артемий с той же лёгкостью, с какой спрашивают о погоде. — Просто заметил кольцо у Вас на безымянном пальце…

— На левой руке, да, — говорит Север после паузы. — Знаешь, что это значит?

Тёма уже тянется за телефоном, чтобы найти в интернете, что значит кольцо на левой руке, но Север решает не утруждать мальчишку и даёт ответ:

— Развелись пару лет назад.

Слова обрываются в тишину спокойно и легко. Словно развод — это не какое-то грустное событие, словно эта тема для него вообще ничего не значит.

— Извините, — Артемий всё равно извиняется, потому что так правильно. — Я не хотел…

— Ничего, — перебивает Север. — Ты заметил деталь. Молодец. В следующий раз лучше замечай ошибки в работе.

Артемий заминается на секунду. Чайник закипает, щёлкает выключателем, и пар белым столбом ударяет в потолок. Тёма открывает ящик, где хранится коллекция чая. Фруктовый, ягодный, белый, зелёный, чёрный, красный. Артемий останавливает свой выбор на жасминовом чае, вытаскивает из коробки пакетик и заливает его горячей водой.

— А почему Вы развелись? — выпаливает Артемий, и вопрос повисает в воздухе, такой же резкий и необратимый, как свист закипевшего чайника.

Север ставит видео на паузу и на мгновение проваливается в себя. Воспоминания картинками пляшут перед глазами, а живот скручивается от накатившего стресса. Как мог этот мальчишка, так похожий на неё, задавать такие вопросы. Но он быстро берёт контроль в свои руки, одаривая Артемия острым, как лезвие, взглядом.

— Мы не друзья, чтобы ты задавал такие вопросы.

Точка. Шах и мат. Финишная черта. Продолжать дальше — копать себе могилу. Так что Артемий решает промолчать. Наставник отпивает кофе и уставляется в стену. Большой палец левой руки сам тянется к обручальному кольцу, медленно, задумчиво прокручивая его вокруг безымянного. Артемий замечает это. И делает единственный возможный вывод: если бы развод для Севера Николаевича ничего не значил, он бы не носил кольцо. И уж тем более не впал бы в прострацию, крутя кольцо так, словно оно ещё имеет вес и память. Кажется, он нашёл гнойник, который искал.

ГЛАВА 8 ЦИФРА

Вторая неделя испытательного срока подходит к концу, и Артемий продолжает удивлять окружающих. Несмотря на гнетущую атмосферу «Графита», он умудряется сохранять образ лучезарного парня. В перерывах он рассказывает шутки, вызывая у коллег улыбку, а в остальное время педантично выполняет все поставленные задачи.

Каждый из отделов пытается переманить его к себе, обещая лучшие условия. Но Вересов отказывается от каждого предложения, продолжая находиться под наставничеством Севера, который, в свою очередь, относится более скептично к чрезмерной доброте и улыбчивости стажёра. Он продолжает чувствовать фальшь в действиях, в словах, но не может доказать, подкрепить фактами свои доводы.

А ещё у Кречетова, кажется, развивается паранойя. Ему кажется, что Артемий ведёт себя как-то по-особенному только с ним. Задаёт личные вопросы, когда с другими ведёт более поверхностные и непринуждённые беседы. Вторгается в личное пространство без спроса, когда у других трижды спросит о комфорте. И если Север смотрит в сторону стажёра, чтобы убедиться, что тот занят работой или, в крайнем случае, помочь разобраться ему с чем-то, то сам Вересов смотрит на него без причины. Не находя этим мыслям никакого логического объяснения, Кречетов лишь трёт переносицу и углубляется в работу.

Артемий слишком мелок для него, чтобы занимать столько места в мыслях. Преследует какие-то цели? Рано или поздно проколется. А сейчас не стоит забивать голову бессмысленными думами, которые всё равно ни к чему полезному не приведут.

Взгляд его падает на то, как Максим и Павел пытаются повесить гирлянду поверх жалюзи. Через полторы недели очередной год подойдёт к концу. Цифра сменится, старые обещания сотрутся, а на их место придут новые.

Чиж терпеливо распутывает провода, пока Максим нервно торопит того, говоря, что вообще-то боится высоты и надо было Артемия попросить повесить гирлянду, а не его. Каждый декабрь они украшают офис, а потом Игорь Семёнович выбирает самый украшенный отдел и дарит тому дополнительную премию. Поэтому неудивительно, что коллеги так стараются сделать хоть что-то, чтобы поучаствовать наравне с остальными. И где-то в глубине его глаз, за стёклами очков, мелькает что-то похожее на тень улыбки. Тихой, почти незаметной. Он не предлагает помощь — это не в его правилах. Но и не одёргивает, не напоминает о работе. Просто позволяет им эту маленькую радость.

Гирлянда наконец загорается ровным, тёплым светом. Чиж издаёт победный возглас, вскидывая руки, как спортсмен на финише. Соня, спускаясь со стремянки, едва не падает — нога соскальзывает со ступеньки, и он хватается за плечо Чижа, который от неожиданности чуть не роняет его обратно.

— Аккуратнее, — бросает Север.

Это звучит как приказ, но Чиж с Соней не улавливают привычной стали в голосе руководителя. Скорее что-то похожее на заботу? Павел и Максим переглядываются, не веря своим ушам. Но Север уже отвернулся к монитору. Гирлянда продолжает мигать, разбрасывая по серым стенам разноцветные блики. До Нового года — полторы недели.

Артемий же в это время решает устроить перерыв. Он спускается на второй этаж, в комнату отдыха. Достаёт с полки свою кружку со смешным динозавриком и надписью «Worrrk» и ставит чайник. Кто-то уже успел принести ветки хвои и поставил в импровизированную вазу из бутылки с отрезанным горлышком. По комнате разносится приятный еловый аромат, заставляя душу трепетать от предвкушения праздника.

Дверь позади приоткрывается почти беззвучно. Артемию не надо оборачиваться, чтобы распознать осторожные, крадущиеся шаги. Так ходит только Мышка.

— Елена Анатольевна, тоже решили сделать перерыв? — весело спрашивает Артемий, даря ей улыбку.

Лена чуть вздрагивает и на мгновение замирает, будто не ожидая, что её заметят. Потом слегка улыбается в ответ и поднимает руку в знак подтверждения — жест, заменяющий ей половину слов. Она бросает пакетик с чайной заваркой в свою кружку и встаёт рядом с Тёмой, ожидая, пока закипит вода.

Несколько секунд они стоят молча, вслушиваясь в монотонное гудение холодильника и работу чайника. Артемий смотрит в окно, но мысли его пребывают далеко за пределами монохромного пейзажа.

— Елена Анатольевна, — начинает он, и голос звучит задумчиво, почти рассеянно, — я вот думаю… а почему именно Север Николаевич руководитель отдела?

Лена замирает, как мышь, заметившая опасность и решившая притвориться мёртвой. Она медленно поворачивает голову к Тёме. Глаза у неё расширяются — не то от удивления заданным вопросом, не то от неподдельного ужаса. Так обычно смотрят на человека, который только что посмел произнести вслух то, о чём принято молчать.

— Григорий Васильевич старше, — продолжает Артемий. — Он ведь дольше работает в компании. Разве не логично, что руководителем должен быть он?

Чайник щёлкает и выключается. Лена тут же отпрыгивает от столешницы и спешит занять чем-то руки.

— Потому что Седой не захотел занимать руководящую должность, — тихо произносит она, заливая заварку кипятком сначала в своей кружке, а потом и в Тёминой. — И Игорь Семёнович очень ценит Севера, его отец работал здесь. Так что, может быть, присутствует тут капля передачи места по наследству… — Лена вдруг затихает, выбрасывая чайный пакетик в мусорную урну. — Но ты эту тему не поднимай при Севере, слышишь?

На языке у Артемия вертится только один логичный вопрос:

— Почему?

— Просто не надо, — она оглядывается на дверь, словно боится, что кто-то может там неожиданно оказаться. — Ладно?

Она хватает свою кружку и быстро, почти бегом, выходит из комнаты отдыха. Артемий решает последовать её примеру и спешит вернуться в отдел.

Зайдя в офис, первым делом он замечает разноцветные огоньки гирлянды, которые теперь придавали уюта безжизненному офису. Мышка подшивает документы, параллельно грызя какие-то крекеры. Седой одними указательными пальцами медленно набирает какой-то текст на компьютере. Север склоняется над столом Чижа, вчитывается во что-то. Артемий не слышит, но видит, как напряглась спина Павла, а голова чуть ли не вросла в плечи. Разговор явно не из приятных. Артемий огибает их и садится за свой стол, ставит кружку с чаем подальше от компьютера. Он чувствует на себе пронизывающий взгляд наставника. Артемий поднимает голову и улыбается ровно той улыбкой, которая раздражает Севера больше всего. И переключает внимание на накладные, лежащие перед ним. Ощущение тяжести чужого взгляда вскоре исчезает, и Тёма позволяет себе коротко выдохнуть, погружаясь в документооборот. Рука машинально тянется к пачке печенья, которое он прихватил из дома. Он откусывает кусочек — почти беззвучно, но хруст всё равно раздаётся в тишине отдела, как выстрел.

— Вересов, — Артемий мелко вздрагивает. — Ты, когда устраивался, читал, что подписываешь? Помнишь, как подписывал технику безопасности?

Артемий никак не понимает, почему Север Николаевич вдруг решил отчитать его за печенье. Может, ещё скажет чай не пить на рабочем месте? Вон, та же Лена продолжает грызть сладкую соломку, и почему-то ей замечания Север не делает. Или наставник так показывает, что Артемий тут не любимчик?

— Но Елена Анатольевна же, — он сам себя останавливает, чувствуя, как выходит из роли, как хочет пойти в открытый спор и доказать свою правоту.

— Ты не Елена, — бедная Мышка вздрагивает и сползает по спинке стула от такого частого упоминания своего имени. — С ней я позже поговорю.

Артемий уверен, что не поговорит. Это очевидно, как то, что сегодня декабрь, а через полторы недели Новый год. Он убирает пачку печенья обратно в ящик, решая замять эту ситуацию и согласиться, что был не прав.

Остальной остаток дня Щенок работает быстро, но въедливо. Сверяет каждую цифру с распечатанными накладными, перепроверяет итоги, удаляет лишние пробелы, ставит их там, где их не хватает. В общем, проводит скрупулёзную огранку любого документа, который попадает ему в руки. Карие глаза бегают по строчкам в электронной таблице, а губы непроизвольно шепчут всё прочитанное, чтобы если не глазами, то уловить ошибки на слух. Чай заканчивается ровно в тот момент, когда Артемий наконец заканчивает с отчётом по поставкам, которые должны реализовать уже завтра.

— Закончил? — раздаётся сбоку голос наставника.

Тёма вздрагивает. Он не слышит, как Север Николаевич подходит, — тот двигается бесшумно, как хищник, и теперь стоит за левым плечом. Слишком близко для простого рабочего интереса.

— Дай посмотреть.

Артемий не успевает ответить или хотя бы кивнуть, как рука наставника уже зависает над компьютерной мышкой, на которой лежит Тёмина ладонь. Замешкавшись, он быстро убирает руку с мышки и откатывается на стуле в сторону, уступая место у компьютера. Север опускает свою ладонь на компьютерную мышку. Наставник ещё никогда не был так близко, и Тёма чувствует, как этот необъяснимый холод, который исходит от Севера Николаевича, заставляет всё внутри дрожать, внутренности скрутиться в тугой узел, а конечности оцепенеть. Хочется отдалиться как можно дальше, но дальше — только стена, в которую и так упёрлась спинка стула.

— Здесь, — Север указывает пальцем в яркий экран монитора, — ошибка. Формула неправильная, — продолжает спокойно Север. — Ты используешь среднее арифметическое, а нужно суммирование с весовым коэффициентом. Поэтому дальше у тебя всё поехало.

Артемий прищуривается. Приходится преодолеть взявшийся из ниоткуда страх и наклониться ближе к экрану. Прядь светлых волос щекочет лоб, поэтому Артемий лёгким движением руки убирает её назад. По спине вновь пробегает неприятный табун мурашек, взгляд льдистых глаз ощущается на собственной шее. Мозг услужливо подкидывает картинку, как холодные пальцы смыкаются на его горле. И ломают с каким-то садистическим удовольствием, наконец, избавляясь от заносчивого стажёра.

— Но здесь же… — Тёма замолкает, пересчитывая в голове формулы. — Здесь всё верно.

Уверенность в голосе исчезает. Вместо неё — немой вопрос к самому себе. Лёгкая неуверенность, осознание, что он мог пропустить что-то, не так понять. Сомнение — штука липкая.

— Ты уверен? — выдержав паузу, спрашивает Север, приподняв бровь. — Хорошо.

Артемий замирает. Перечитывает одну строку. Потом предыдущую, затем следующую. Север же отходит, возвращаясь за свой стол. Артемий чувствует, что наставник продолжает наблюдать за ним украдкой, пока пьёт свой холодный кофе. Ещё одна странная деталь, которую замечает Тёма. Почему-то Север Николаевич никогда не ест и не пьёт горячее. Словно боится обжечься.

Парень ещё с минуту сидит, вглядываясь в таблицу. Перепроверяет, пересчитывает, начиная чувствовать, как накатывает нервозность. Наставник не может же его обмануть, значит, в документе действительно прячется ошибка. Артемий вздыхает. Отнюдь не облегчённо, а тяжело, словно готовится нырнуть на глубину. Он поудобнее устраивается в компьютерном кресле и начинает с самого начала перепечатывать всю таблицу, исправляя и задавая новые формулы для подсчётов.

Артемий работает, не поднимая головы. Там, где Север указал на ошибку, он заменяет среднее арифметическое на суммирование с весовым коэффициентом. Новые цифры расползаются по таблице, перестраивая ряды, создавая хаос, который Тёма отчаянно пытается обуздать. Создав новую таблицу на фундаменте старой, он ещё раз перепроверяет все формулы, ссылки, итоги. Он не замечает, как пролетает два часа. За это время Север успевает сходить на обед и вернуться со снова наполненной холодным кофе кружкой.

— Готово, — говорит Тёма наконец. Голос хриплый — от напряжения, от долгого молчания, от усталости.

Он откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу, массирует виски.

— Север Николаевич, — зовёт он. — Посмотрите, пожалуйста.

Проходит секунда, потом вторая, третья. Артемий начинает сомневаться, услышали ли его вообще. Но наставник медленно поднимается, преодолевает три шага до стола стажёра, вновь вторгаясь в чужое пространство. Пока Кречетов проверяет данные, Артемий нервно кусает губу, боясь услышать вердикт.

— Вересов, — говорит Север. Голосом, в котором нет ничего. Ни гнева. Ни разочарования. Только констатация факта. — Ты что здесь натворил?

— Я переделал, как Вы сказали, — начинает он. — Заменил среднее на взвешенное, потом…

— Ты это сделал не в том месте, — перебивает Север. — Тебя не смутило, что у тебя все данные поехали, что итоги не сходятся с промежуточными коэффициентами? Я же тебе чётко указал на ошибку, но ты решил проигнорировать меня.

Артемий открывает рот и тут же его закрывает. Он замечает, как все в отделе приостанавливают свою работу и с замиранием наблюдают за происходящим. Артемию вдруг хочется, чтобы хоть кто-нибудь за него заступился, чтобы хоть кто-нибудь помог. Но все молча наблюдают. Возразить Северу Николаевичу нечего. Артемий, видимо, действительно перепутал строки и вместо нужной начал исправлять другую, а затем… затем снова начал делать сизифов труд.

— Это халатность, Вересов, — не скупится на острые слова наставник. — Ты просто не смотрел, что делаешь. Встань.

Артемий спешит выполнить новое указание. Поднимается, отходит в сторону, встаёт у стены и складывает руки перед собой, как провинившийся студент. Север садится за его компьютер, начинает быстро и уверенно править ошибки. Удаляет формулы, прописывает новые. Переносит данные из одних ячеек в другие. Пальцы быстро летают по клавишам, показывая, что наставник прекрасно знает, что делает.

«Игорь Семёнович ценит его», — эхом отзываются слова Лены.

— Готово, — говорит Север спустя пять минут, не оборачиваясь.

Наставник поднимается, возвращаясь за свой рабочий стол. Артемий же садится не сразу, продолжая сверлить взглядом монитор и новую таблицу, в которой теперь изменились цифры, итоги бьются с накладными, всё правильно. И на это руководитель тратит каких-то десять минут. А Артемию понадобилось почти два часа, чтобы сделать всё неправильно. Теперь же отчётная таблица идеальна. Но это работа Севера Николаевича, подписанная именем Вересова.

— В следующий раз, — говорит Север, не смотря в сторону Тёмы, — Будь внимательнее. Ты слишком часто витаешь в облаках. Улыбаешься, шутишь, чаи гоняешь. А работа стоит.

— Хорошо, — тихо говорит Тёма, опускаясь в кресло, которое ещё хранит чужое тепло.

— Ты стараешься, — говорит Север. Голос почти мягкий, почти отеческий. — Но старания недостаточно. Ты должен быть точным. Должен проверять себя. Ты понял?

— Понял, — говорит Тёма, слабо улыбаясь.

— Исправлять за тебя я больше не буду, — говорит Север. — Ты меня понял?

— Понял, — слабо говорит Тёма. Голос глухой, как у человека, который проглотил что-то острое.

— Вот и хорошо.

ГЛАВА 9 НОВЫЙ ГОД

Квартира Тёмы пропитана ароматами мандаринов, хвои и игристого. На столе теснятся тарелки с оливье, селёдкой под шубой и холодцом — классика, без которой праздник кажется неполным. Разноцветные огоньки гирлянды, намотанной на карниз, отбрасывают на стены причудливые блики, превращая обычную гостиную в подобие декораций из доброго кино. За окном расцветают первые цветы салютов, озаряя серый питерский двор яркими вспышками.

Вокруг Артемия люди, с которыми он познакомился случайно, но которые удивительным образом прижились в его новой петербургской жизни. Кто-то пришёл с кулинарного мастер-класса, кто-то с концерта любимой группы, кто-то из шумного бара. Несколько месяцев назад они были чужими, а сейчас, словно по волшебству, уже вместе стоят на мостах или делят один на всех праздничный ужин.

Гостиная кажется тесной из-за притащенного с кухни стола, но эта теснота только добавляет уюта. Комната гудит от смеха и обрывков историй. Кто-то самозабвенно танцует под старые песни из «Голубого огонька», кто-то сбегает на балкон, чтобы в тишине и на морозе поговорить с родителями, докричаться до них сквозь шум праздника.

— Спасибо, что пригласил, — Настя подходит к Артемию. Она улыбается, и на её щеках играет лёгкий, от шампанского или смущения, румянец.

— Тебе спасибо, что пришла, — Артемий заново наполняет бокалы, а после облокачивается о спинку дивана, чувствуя приятную, гудящую усталость. — Впервые отмечаю Новый год не дома, — честно признаётся он.

И хотя выглядит он счастливым, в карих глазах всё равно проскальзывает какая-то тяжёлая боль, словно он вспомнил о чём-то очень горьком.

— Тогда я и ребята постараемся сделать так, чтобы это место стало для тебя настоящим домом, — Настя подаётся вперёд, быстро целует его в щёку и тут же сбегает обратно на балкон, к подругам, которые шумно делают селфи на фоне пестреющего города.

Артемий касается пальцами щеки. Улыбка сама собой растягивает губы. Может, он действительно сможет здесь прижиться? Обзавестись верными друзьями, построить что-то своё. Присмотреться к Насте — она добрая, настоящая, столько сил вложила в подготовку этого стола. Жизнь кажется простой и понятной: работа, успехи, карьерный рост, надежный тыл.

Он достает телефон. Экран пестрит поздравлениями от друзей и близких, которые остались там, на юге. Он отвечает каждому, отправляет маме фото украшенной ёлки. А потом, уже собираясь спрятать смартфон, замирает. В списке контактов всплывает имя, которое здесь, в тепле и уюте, выглядит чужеродным. Пальцы, будто живущие собственной жизнью, быстро набирают текст в каком-то необъяснимой порыве. Отправлено.

В двенадцать часов куранты оглушают квартиру, сливаясь с рёвом салютов за окном. Бокалы звенят, люди кричат, в этом хаосе растворяются все тревоги.

Родители Севера живут за городом в доме, который его отец построил сам, чем несомненно гордился. Каждый Новый год он приезжает к ним, чтобы побыть в кругу семьи. Или насладиться иллюзией тепла и праздника.

В камине потрескивают дрова, отбрасывая на стены жёлтые блики. По телевизору крутят «Иронию судьбы», и мать в тысячный раз переживает за главных героев, хотя прекрасно знает весь сюжет наизусть. Отец, устроившись на диване, листает новости в телефоне, изредка отпуская комментарии о политике. Сам же Север занимает излюбленное место в глубоком кресле. На колени тут же прыгает наглое животное в виде огромного рыжего кота, который укладывается в один пушистый клубок, не позволяя Северу сдвинуться. Он мягко почёсывает кота за ухом, вслушиваясь в тихое мурлыканье.

— Ну что, как дела на работе? — отец откладывает телефон и смотрит на расслабленного Севера поверх очков. — Семёнович доволен?

— Доволен, — отвечает Север.

— А этот, новенький... как его... справляется?

— Справляется, — на выдохе выдаёт Север.

— Ну и хорошо, — отец, явно довольный ответом, благосклонно кивает. — Слышал от Седого, что он на Маринку твою похож…

— Николай! — и хотя мать была полностью поглощена фильмом, краем уха она слышит разговор и решает вмешаться. — Зачем ты вспоминаешь её?

— А что такого, — мужчина искренне удивляется укору супруги, окидывая взглядом резко поникшего сына. — Два года прошло, пора бы смотреть на это с улыбкой, а не сопли распускать, — он пренебрежительно фыркает, и Север чувствует, как его окатывает холодной водой. — Мы с матерью не молодеем и ждём внуков.

Север ничего не отвечает, закрываясь в свой собственный вакуум. Отец всегда так: спрашивает про работу, про начальника, коллег, может напомнить о сыновьем долге, в общем, про что угодно, только не про него самого. Никогда не спросит, как он сам, не устал ли, счастлив ли. Может, он просто не умеет спрашивать, ждёт, когда Север сам откроется. Может, считает, что это не мужской разговор, что все эти сантименты излишни. А может, боится услышать ответ.

Телефон коротко вибрирует. Он морщится: очередное дежурное сообщение от кого-то из отдела или дирекции? А может, надежда на что-то большее? Нет, Север пресекает эту мысль на корню. Едва ли она вновь решит вонзить ему нож в сердце, написав первой.

Он аккуратно достаёт телефон, стараясь не тревожить сон рыжего кота. Скользит взглядом по двум сообщениям, хмурится, подносит ближе. Два поздравления, отправленных почти одновременно. Первое: «С Наступающим Новым годом. Снова отмечаешь с родителями?», которое Север тут же норовит удалить, но внутренняя тоска так пересиливает, что он открывает пустующий диалог и набирает короткий ответ.

И чтобы больше не было возможности написать последующие глупости подшафе, он блокирует номер телефона, удаляет диалог, надеясь, что в опьянении не вспомнит правильный порядок цифр чужого номера телефона.

Следом он читает поздравление от Вересова: «Север Николаевич! С Наступающим Новым годом! Желаю всего наилучшего! Пусть в следующем году у Вас будет повод улыбнуться!»

Север закусывает губу и издаёт короткий, сухой смешок. Повод улыбнуться?Это что же такое должно произойти в этом чернильном мире, чтобы заставить его губы дёрнуться в искренней улыбке?

Он набирает ответ: «Спасибо. И тебя с наступающим».

Север убирает телефон подальше. За окном кто-то запускает петарду, её отблески пляшут на тёмном небе. На экране телевизора люди смеются и обнимаются, создавая картинку, от которой внутри становится невыносимо неуютно. Он смотрит на этот экран, и в груди шевелится странное, холодное чувство. Похоже на зависть, но он запрещает себе называть это так. Просто... неуютно.

ГЛАВА 10 ДРУГИЕ

Первая неделя после праздников даётся тяжело всем. Офис «Графита» ещё хранит эхо новогодних поздравлений, но уже погружается в привычную серую рутину. Артемий, впрочем, даже рад возвращению. Он успевает соскучиться по коллегам, по гулу принтера, по этой странной, почти семейной атмосфере, которая, вопреки всему, витает в отделе логистики. Понедельник проходит лениво: все делятся впечатлениями, показывают фотографии ёлок, хвастаются подарками. Вторник — тише, собраннее. К среде всё окончательно возвращается на круги своя.

Артемий находит по фотографии страничку Алёны в социальных сетях. Он пишет ей под предлогом просто познакомиться. Рассказывает заученную о себе историю и аккуратно спрашивает у девушки о негативном опыте на работе. Втирается в доверие, уверяя, что у него самого проблемы с начальством, что понимает Алёну. Но как бы Артемий ни старался, та не говорит ничего прямо, лишь даёт уклончивые ответы, но никакой конкретики.

Тогда он решает пойти ва-банк, говорит прямо, что нашёл её недоделанный коллаж, что сейчас сам находится на испытательном сроке в «Графите». Но Алёна такой открытости не оценивает, просит больше не беспокоить её и добавляет Артемия в чёрный список. Остаток дня Артемий занимается ликвидацией ошибочных документов. В офисе для этого есть шредер, но он решает самолично разрывать бумагу.

Утро четверга начинается не с кофе и даже не с чая. Стоит Артемию переступить порог отдела, как Север тут же поднимает голову и подзывает его к себе. Парень привычно улыбается и желает доброго утра наставнику, чей вид сегодня темнее обычного.

— Игорь Семёнович сегодня звал меня к себе, — не поздоровавшись, начинает Север. Голос его звучит сухо, но в нём проступает что-то похожее на сдерживаемое раздражение. — Ругался. Просил передать, что в отчёте, который ты вчера отдал, отсутствует сводка по складу. И как ты мог допустить такую оплошность. Выставил меня полным дураком.

Артемий уже не слушает его сетований. Внутри у него всё застывает, словно в отделе кто-то включил кондиционер на полную мощность. Или распахнул окно, впуская внутрь холодный, колючий январский ветер. Он пытается восстановить в памяти вчерашний день: как печатал отчёт, как подкреплял таблицы данными, как проверял всё один раз, потом второй. Сохранил. Распечатал. Поставил подпись. Сам отнёс в кабинет директора. Пропустить целую таблицу? Это звучит невозможно.

Артемий скидывает рюкзак и, даже не сняв куртку, включает компьютер. Открывает вчерашний файл, лихорадочно пролистывает страницу за страницей. И замечает. Действительно. Сводки по складу нет.

— Как же так, — бормочет он, вновь и вновь водя курсором по экрану, выискивая недостающий фрагмент.

Он чётко помнит, как заполнял цифры по остаткам на начало и конец месяца. Помнит, как искал расходы, как вбивал эти данные, ячейку за ячейкой. Помнит, как печатал эту самую страницу. Так почему же её нет? Не сохранилась? Но он ведь проверял уже после печати. Артемий хватает со стола бумажный экземпляр с ярким стикером «Переделать». Пролистывает. Глаза бегают по ровным строчкам, ищут пропажу. Но и здесь — пустота.

В голове крутятся вопросы. Может, он действительно ошибся? Может, просто не сохранил? Может, он всё это выдумал? Показалось, что сделал, проверил, а на самом деле нет? Такие мысли чужие, липкие, как тот стикер на отчёте. Но они уже заползли в голову, сворачиваясь там клубком.

— Ничего не понимаю, я же точно всё проверил, — Артемий поднимает голову к Северу, ища в том поддержки.

Но находит лишь холодную отстранённость. Север сидит, сцепив пальцы в замок. Металлическая оправа холодно блестит под светом офисных ламп. Артемий пропускает мысль о том, что Север решил саботировать его работу. Это кажется безумной мыслью, детской отговоркой, желанием обвинить кого-нибудь, лишь бы не признать вину. Но что если допустить такую мысль? Что если Север не просто строгий руководитель, но и доводит стажёров до ручки? Но зачем. Легче же уволить, у него на это есть полное право. Или ему нравится смотреть, как люди начинают медленно сходить с ума?

— Ладно, хорошо, — Артемий делает глубокий вдох, потом выдох. — Я всё исправлю, но сначала проветрюсь.

Он больше не смотрит на Севера, боится услышать, что тот скажет о непрофессионализме. Что сначала нужно исправить вчерашнюю работу, а потом давать себе поблажки.

Тёма поднимается, наконец-то стягивая с себя верхнюю одежду, вешает её на крючок вместе с остальными куртками и спускается на первый этаж. Он не курит, но сейчас очень хочет. В курилке прохладно, но Артемий словно не замечает этого, он прислоняется к стеклянной стене спиной и кусает ноготь большого пальца. Мириться с тем, что он допустил такую оплошность, никак не хочется. Признать, что ему приснилась таблица, — признать себя безумцем. Был и третий вариант, но у Артемия не было никаких фактов, чтобы смело обвинить Севера. За то время, что парень работает в «Графите», за наставником не было замечено чего-то сверх ужасного. Да, строгий. Да, порой несправедливо обвиняет Артемия. Но парень списывает это на какую-то личностную неприязнь, которую Север хоть и старается скрыть, но она чувствуется даже за километр.

Тёма не сразу замечает, как в курилку входит кто-то ещё. Выплывает из своих раздумий лишь тогда, когда слышит, как чиркает колёсико зажигалки.

— Выглядишь расстроенным, это из-за отчёта? — Света затягивается, поправляя свободной рукой прядь рыжих волос.

— Вы об этом в курсе? — настроение падает ещё сильнее. Теперь весь отдел будет смеяться над его глупой ошибкой. Лучше бы он цифру не ту поставил, чем пропустил целую таблицу.

— Все в курсе, Щенок. Новости быстро разлетаются, — Света говорит спокойно, вглядываясь своими светлыми глазами в саму душу Артемия, а после протягивает пачку сигарет, — Будешь?

— Не курю, — на выдохе произносит он.

— Да не переживай ты так, — она тепло улыбается, приобнимая парня. Запах сигарет ударяет в нос. — Все делают ошибки.

— Но не такие глупые, — хмурится Артемий, позволяя себя обнимать.

— Ну и что с того? Или ты так боишься разозлить Севера? — она тихо посмеивается.

— Не боюсь. Но и в грязь лицом падать не хочу. И… — он замирает на миг, зажмурив глаза, — Не хочу, чтобы из-за меня Север Николаевич выслушивал от директора.

Света застывает, чувствуя так, словно не должна была слышать этого признания. Но не придавая значения, она просто тушит докуренную сигарету и берёт новую.

— Я бы на твоём месте поступила так же, как и другие стажёры, — она выдыхает дым в сторону, не сводя взгляда с понурого Артемия. — Мы, я, Седой, Чиж и даже Ленка будем, конечно, скучать. Думаю, и остальные тоже. Уж очень ты нам понравился, Щенок.

— А как поступили другие стажёры? — Тёма вмиг оживляется, выпрямляется, как струна. — Что с ними стало?

— Не выдержали, — ровно произносит Света. — Работа тяжёлая, сам успел понять. Ещё и Север, — она затягивается, давая себе секунду на подбор слова, — Своеобразный.

Своеобразный. Артемий может только догадываться какой смысл вкладывает в это слово женщина. Но он может с уверенностью сказать, что она одна из немногих, кто говорит о Севере без страха и без неприязни.

Хотелось расспросить её ещё, но парень себя одёргивает от поползновений задать вопрос. Светлана может заподозрить.

Она тушит вторую сигарету, хотя выкурила только половину. Это на неё не похоже. Артемий замечает, но ничего не говорит. Стоит возвращаться. Иначе Артемий рискует получить выговор. Не от Игоря Семёновича, а от Севера. И это кажется почему-то страшнее.

— Спасибо за разговор, Светлана Андреевна, — Артемий улыбается ей привычно, обнажая на щеке ямочку.

— Береги себя, Щенок, — она кивает ему и первой выходит из курилки.

Артемий остаётся один. Он прокручивает диалог, цепляясь из раза в раз за одно и то же, пытаясь нащупать смысл между строк.

«Не выдержали». В голове возникал очевидный вопрос, а выдержит ли он сам? По ощущениям и, по правде говоря, Артемий уже чувствовал, как постепенно сдаётся. Не сам, а его организм. Сон стал тревожным, аппетит пропадал, а улыбаться становилось всё тяжелее и тяжелее. Возможно, именно об этом не хотела говорить Алёна. Побоялась сказать, что влияние наставника так пагубно сказалось на её здоровье.

Артемий шагает в коридор третьего этажа, и серая тишина офиса накрывает его с головой. Каждый в отделе считает своим долгом взглянуть на Артемия. Кто-то смотрит вскользь, тут же возвращаясь к своим делам. Кто-то провожает его долгим взглядом, рассматривает. Внутри вязкое чувство, что все знают. Все знают о его оплошности и непременно об этом шепчутся между собой. Седой и Чиж тоже не сводят с него глаз. Кивают то ли в знак поддержки, то ли в подтверждение глупости Артемия.

— Ты слишком долго отсутствовал, — спокойно произносит Север. — Не хочешь объясниться?

— Набирался сил для работы, — Артемий выдавливает из себя слабую улыбку, на что получает лишь циничный взгляд голубых глаз Севера.

— Набираться сил нужно дома, а не на работе.

Артемий не ждёт продолжения — садится за свой стол, открывает файл. Пальцы бегают по клавишам. Он восстанавливает сводку по складку по памяти. Что-то приходится вновь рассчитать, найти необходимые данные.

Внутри всё ещё кипит злость за собственную оплошность. Или не совсем собственную? Артемий поворачивает голову и смотрит на профиль руководителя, который как раз отпивает кофе, отчего кадык медленно перекатывается под тонкой кожей. Тёма спешно отворачивается ровно в тот момент, когда Север переводит взгляд на него. Если наставник действительно причастен к пропаже целой страницы, то в какой момент он мог совершить такой манёвр? Артемий выстраивал всё новые и новые версии чужого преступления, находя каждую из них убедительнее предыдущих. Но где-то на глубине, под толщей всех этих обвинений таилось маленькое, крошечное осознание, с которым никак не хотелось мириться.

«А что, если всё-таки я сам распечатал старую версию файла».

Но и эта теория подвергается жёсткой цензуре, в которой в итоге всё равно виноват Север, довёдший Артемия до ручки.

Через полчаса таблица была восстановлена. Артемий проверяет её дважды, трижды. Распечатывает и оставляет свою подпись. Он уже планирует отнести исправленный документ директору, но мешкает. А вдруг в изначальной таблице, которая магическим образом пропала была ошибка? Сомнения терзали не хуже совести, так что Тёма решает дать наставнику выполнить его прямую функцию.

Он неуверенно протягивает страницу со сводкой Северу, просит проверить. И когда пальцы руководителя касаются бумаги, забирая лист, Артемий прячет руки за спиной, сжимая ладони в кулаки. Взгляд Севера скользит по таблице, очки сползают с переносицы, и он быстро поправляет их. Проверка занимает больше времени, на которое рассчитывал Артемий, чувствующий лёгкое головокружение от нарастающей тревоги. Неужели, в таблице действительно ошибка?..

Север открывает какой-то документ на своём компьютере, сверяет цифры из электронного файла с цифрами из распечатанной сводки. Спустя ещё минуту он возвращает страницу Артемию.

— Всё чисто, — только и говорит Север, уже вернувшийся к своему монитору.

Артемий тихо благодарит и спешит в кабинет директора. Он быстрым шагом преодолевает лестничные пролёты из-за чего на победном, пятом этаже чувствует, как лёгкие горят. Он пытается отдышаться перед тем, как побеспокоит Игоря Семёновича, но его окликает молодая девушка со звонким голосом.

— Ты принёс отчёт? — она выходит из-за своего огромного стола и, стуча каблуками по ковролину, подходит к Артемию.

Тёма осматривает девушку беглым взглядом с головы до ног, отмечая, что та очень красива и ухожена: Тёмные волосы уложены лёгкими струящимися волнами, длинные ресницы обрамляют зелёные глаза, на губах ярко-алая помада, на ногтях красуется свежий маникюр, открытое декольте и короткая юбка-карандаш. Видимо, Танкист выбирал себе секретаршу сугубо по внешним параметрам.

— Я думала, что Север Николаевич сам их принесёт, — с грустным вздохом произносит она.

Интересно. Это что получается, Север сам должен был принести переделанный отчёт, но ничего не сказал и отправил Артемия самого позориться? Или это лишь неоправданные ожидания самой секретарши, что явно томно вздыхала по руководителю отделом логистики?

— Ну, давай сюда, — она тянет к нему свои руки, и в нос ударяет аромат миндального масла. — Игорь Семёнович занят, так что я сама отнесу.

— Спасибо, — Артемий даже рад, что ему не придётся стоять на ковре и испытывать на себе тяжёлый взгляд директора.

— Ага, — звонко отзывается она, — Ах да, Игорь Семёнович просил передать, чтобы вы с Севером Николаевичем спустились в архив и нашли накладные за прошлый ноябрь.

А вот эта новость не радует. Артемий даже не предполагал, что в здании есть ещё и архив. Чиж как-то о нём не упомянул в своей экскурсии по «Графиту». Так ещё и отправиться туда надо с Севером. С одной стороны, это отличный шанс, Тёме не так часто удаётся побыть наедине с наставником. А с другой, почему-то именно сегодня хотелось его избегать, предчувствие говорило, что Артемий ничего не узнает полезного, но может с лёгкостью нарваться на неприятности.

Возвращаться в тесный кабинет, где каждый вдох кажется отсчитанным по хронометру, сейчас не хочется. В душе Артемия теплится глухое раздражение, смешанное с остаточным страхом после утренней стычки с Севером, и он решает дать себе право на маленькое, почти дерзкое проявление свободы. В конце концов, наставник уже обозначил границы дозволенного своим ледяным предупреждением, так к чему спешить обратно в клетку, где им двоим предстоит коротать часы бок о бок?

Тёма медленно спускается на второй этаж, подальше от давящей атмосферы отдела логистики. Здесь, в тишине комнаты отдыха, он пытается привести расшатанные нервы в порядок, заваривая чай — такой крепкий, что от одного его горького аромата становится немного легче дышать.

Он уже почти допивает, чувствуя, как тепло наконец разливается по телу, когда дверь со скрипом поддаётся, впуская порцию прохладного коридорного воздуха. Входит Чиж. Он молча, с привычной усталостью в движениях, кивает Артемию, выуживает из недр шкафчика свою «ветеранскую» кружку с потрескавшейся эмалью — вещь, которая, кажется, видела больше кризисов, чем вся остальная компания вместе взятая — и начинает привычно возиться с кофемашиной. Металлический скрежет прибора разрывает хрупкую тишину, возвращая Артемия в реальность «Графита», где даже пауза на чай имеет свой ритм и свои негласные правила.

— Ты чего такой хмурый, Щенок? — спрашивает Чиж, не оборачиваясь. — Север опять играет в Снежную Королеву? — он усмехается своей же шутке. — Когда же придёт какая-нибудь Герда и уничтожит его снежное королевство...

— Отчёт не принял, — коротко, почти сухо отрезает он, глядя, как пар над чаем постепенно теряет свои чёткие очертания. — Сказал, сводку по складу пропустил.

— А-а, — тянет Чиж, и его лицо на мгновение делается серьёзным, почти усталым. — Знаю, знаю. Ты же уже и сам понял, что наш мистер Одиозность… — он заминается, глядя в глубину своей кружки, — …требовательный.

Артемий делает глоток, чувствуя горечь чая, которая сейчас кажется ему вполне уместной.

— Я слышал, он со стажёрами всегда такой, — Артемий старается, чтобы вопрос прозвучал небрежно, как праздный интерес, не более того. Но голос предательски дрожит. — Что с ними стало? Ну, с теми, кто был до меня.

Чиж замирает. В комнате внезапно становится неестественно тихо — даже шум города за окном словно отступает на задний план. Он медленно нажимает кнопку. Кофемашина начинает утробно, с натугой гудеть, выпуская густую струю чёрной жидкости в кружку, и этот звук кажется Артемию слишком громким, почти навязчивым, заполняющим собой всю пустоту между ними. Чиж не спешит отвечать, и в этой затянувшейся паузе воздух становится плотным, почти осязаемым от невысказанных слов.

— Разбежались, кто куда, — говорит он наконец, и в его голосе проскальзывает несвойственная ему серьёзность. — Один в другую компанию перевёлся. Уволились со слезами. А один… — Чиж делает паузу, берёт кружку, отхлёбывает. — Один просто исчез. Никого не предупредил об уходе и даже расчёт не забрал. Это ж насколько надо человека запугать, что он даже носа сунуть боится!

Артемий чувствует, как внутри нарастает холод. Он крепче сжимает кружку, словно она единственная точка опоры в этом циничном, лживом пространстве.

— Вот как, — как-то невесело произносит Тёма, глядя в свои уже остывшие чайные разводы.

Чиж смеряет парня долгим взглядом, про себя открывая букмекерскую компанию со ставками на уход Артемия. Может, предложить такую идею в офисе, может коллектив подхватит и действительно начнёт делать ставки? Хоть какое-то развлечение будет в условиях офиса.

Диалог дальше не выстраивался, да и Артемий чувствовал, что если дальше будет говорить с Павлом о предыдущих стажёрах, то не выдержит. А выходить из роли категорически нельзя.

Он допивает горький чай, лениво ополаскивает кружку и ставит на сушилку.

Каждая ступенька, приближающая Артемия к отделу логистики, отдавалась в голове глухим набатом. Ещё немного и придётся вновь увидеть лицо руководителя, а после ещё и пойти в архив.

— Игорь Семёнович попросил Вас помочь мне найти в архиве докладные за

прошлый год.

Артемий стоит перед ним, чувствуя, как внутри нарастает привычное напряжение, замешанное на смеси страха и глупого, упрямого протеста. Его слова, тщательно подготовленные и отрепетированные в коридоре, кажутся теперь какими-то детскими, бесполезными отговорками перед лицом этого ледяного спокойствия.

Север даже не меняет темпа печати — его пальцы продолжают дробный стук по клавиатуре. Когда же он наконец заговаривает, его голос, лишённый всяких красок, режет воздух:

— Я слышал, — говорит Север, не отрывая взгляда от экрана. — Игорь Семёнович звонил мне пятнадцать минут назад. Предупредил, что Оксана должна была передать тебе поручение. Вопрос в том, где ты был всё это время.

В этой паузе, которую Север держит намеренно, Артемий остро осознаёт ловушку: наставник не просто делает свою работу — он наслаждается моментом власти. Всё это время Север прекрасно был осведомлён, где шатается парень. Знал о поручении, но всё равно дал Артемию самому подойти и сказать, чтобы после сделать выговор о нерасторопности.

— Возьми пока ключ у вахтёра, я подойду, — бросает Север, отворачиваясь, словно Артемий перестал существовать для него, едва задание было озвучено.

Тёма кивает, хотя Север уже этого не видит, и выходит из кабинета. Архив, о котором он даже не подозревал, теперь кажется ему входом в ещё одну «тайную комнату» «Графита», где, возможно, скрыты ответы на те самые вопросы, которые он начал задавать в комнате отдыха. Он сжимает ладони в кулаки, чувствуя, как внутри, вопреки страху, разгорается решимость: если Север решил играть с ним в эти игры, то он обязан выяснить правду пока они будут один на один.

Спустившись на первый этаж, он замечает, как в крошечном «островке» своего спокойствия, за стойкой сидит вахтёр. Он целиком поглощён кроссвордом, и этот бытовой, почти домашний жест выглядит здесь пугающе неуместно. Пожилой мужчина в идеально выглаженном кителе даже не сразу замечает присутствие Артемия.

— Извините, — Артемий делает вдох, стараясь выровнять дыхание и придать голосу привычную деловую ровность, хотя чувствует, как внутри всё напряжено. — Мне нужен ключ от архива.

Вахтёр медленно поднимает голову, оглядывая Артемия с ног до головы, словно изучая экспонат в музее, после чего лениво кивает на запертый ящик за своей спиной.

— Архив, говоришь? — он произносит это с нескрываемым сомнением, не торопясь завершать свою работу.

Мужчина с кряхтением копается в связках, пока наконец не выуживает на свет божий массивный ключ. Он протягивает его Артемию, и металл неприятно холодит ладонь.

— Верну, — обещает Артемий, стараясь звучать уверенно. — Я не один пойду. Север Николаевич должен подойти.

Вахтёр издаёт странный, сухой звук — не то кашель, не то хмыканье. Он наконец отрывается от кроссворда, и в его взгляде, замутнённом усталостью, мелькает что-то вроде сочувственного сарказма.

— Кречетов? Ну-ну. Жди, — бросает он и вновь исчезает в мире своих загадок.

Артемий отходит к стене и прислоняется спиной к шершавому, ледяному бетону. Воздух в проходной кажется неподвижным, застоявшимся. Он замирает, вслушиваясь в гул собственного дыхания.

Проходит пять минут. Десять. Тишина начинает давить на уши, заполняясь лишь тиканьем настенных часов где-то над стойкой и скрипом шариковой ручки по бумаге.

— Слушай, грамотей, — зовёт вахтёр, нарушая оцепенение. — Ты не знаешь, как называется… — он щурится, ведя узловатым пальцем по строчке, — «Птица с ярким оперением, символ мудрости». Шесть букв.

Артемий на мгновение отвлекается от своих мыслей, пытаясь вырваться из липкого ожидания.

— Павлин? — неуверенно предлагает он, глядя в пустоту коридора.

— Хм, подходит! — с лёгким воодушевлением восклицает вахтёр.

Проходит ещё минут пятнадцать. Казалось, что время здесь тянется вязко, точно патока. Тёма уже начинает подумывать, не плюнуть ли на всё и не подняться ли наверх, когда из глубины лестничного пролёта доносится эхо размеренных шагов.

Север спускается медленно, почти вальяжно, не спеша сокращать расстояние. Его очки холодно блестят в полумраке, отражая тусклый свет ламп, как зеркала. Он не извиняется за ожидание, не бросает дежурных фраз о занятости, не объясняет, почему его не было целых полчаса — для него это время, похоже, просто не существует. Он останавливается ровно настолько, чтобы их взгляды встретились, и коротко кивает Артемию, словно отдавая приказ собаке:

— Пошли.

Дверь открывается с протяжным скрипом, будто её не смазывали со дня открытия здания. За ней — темнота. Не та темнота, в которой страшно, а та, в которой забываешь, зачем пришёл. Север шагает внутрь первым, нашаривает на стене выключатель. Лампы света мигают, гудят, зажигаются не все сразу.

Архив оказывается помещением с довольно низкими потолками. Окон нет, единственный свет исходит от тусклых ламп, которые никто давно не протирал от пыли. Стены от пола до потолка забиты стеллажами, а те, в свою очередь, набиты коробками, папками, просто стопками бумаг, завязанных бечёвкой. Где-то проглядывается какая-то закономерность и упорядоченность в виде прописанных дат и краткого объяснения, что внутри: накладные, эскизы, чеки по оплатам и т.д. Но преимущественно в архиве царит хаос. И Артемий не представляет, как тут можно найти что-то определённое.

Стеллажи стоят слишком близко друг к другу. А потолок начинает давить. Где-то вдалеке слышится, как капает вода. Наверное, тут же спрятаны водопроводные трубы. Прорвёт — затопит всю документацию. Север идёт впереди, изучая полки с документами. Тёма идёт за ним. Рукава свитера то и дело задевают края коробок, норовя те скинуть со стеллажа. Он думает про себя, что отправить его в архив — лучшее наказание, которое только мог придумать директор. Ещё и с Севером Николаевичем, что делает ситуацию ещё более страшной. Справа что-то шуршит, и Артемий титаническими усилиями подавляет в себе дрожь. Как же он до чёртиков боится темноты. А замкнутых пространств, где клаустрофобия развивается с геометрической прогрессией, да ещё в придачу в полном полумраке и с кучей посторонних звуков — ещё больше. По этой причине Артемий отказался идти с ребятами из отдела маркетинга, когда те пригласили его на хоррор-квест.

Артемий старается дышать ровно, отсчитывая про себя секунды, на которые он втягивает сырой воздух, и ровно за столько же секунд выдыхая его. Чем дальше наставник уходит вглубь, тем меньше света. Хочется остаться здесь, в островке, под тусклым свечением старенькой лампы.

— Чего ты застыл, пошли, — через плечо бросает наставник, завернув за стеллажи.

Артемий нехотя идёт, покидая безопасную зону и ступая в кромешные потёмки, где видны только очертания стеллажей. Он вытаскивает из кармана телефон, включает фонарик. На душе становится на секунду легче. Ровно до того момента, пока очередная коробка с бумагами не касается его локтя, заставив чуть ли не подпрыгнуть на месте. Впереди слышится механический шелест. Артемий направляет фонарик телефона в сторону источника звука — Север Николаевич перебирает документы с привычным спокойствием, без суеты. На полке повыше он оставил свой телефон, где также включён фонарик, подсвечивающий документы. Не найдя нужный, Север убирает всё обратно.

— Не стой столбом, — говорит Север, не поднимая глаз. — Ищи. Ноябрь. Прошлый год.

Артемий делает вид, что ищет. Берёт одну папку, бегло пролистывает. Поднимает верхний лист из одной коробки, возвращает на место. В голове набатом вдогонку страху бьёт мысль: «Спроси сейчас, без свидетелей».

— Север Николаевич, почему все предыдущие стажёры сбежали? — он не смотрит на него, продолжая делать вид, что ищет необходимые накладные.

— Я не отдел кадров, Вересов. — Он тянется к папке на верхней полке, ухватывается и тянет на себя, обрушивая столб пыли, от которой Артемий тотчас чихает. — Меня мало интересует, почему стажёр решил уйти.

— Даже если непосредственной причиной ухода был их наставник?

Артемий поднимает взгляд на Севера, впервые смотря на того не своим лучезарным и доверчивым взглядом, а другим. В карих глазах на долю секунды пробегает холодный расчёт и абсолютная уверенность в своей правоте. И Север ловит этот взгляд, цепляется за него, как за торчащую нитку на костюме. Всё же чутьё не обмануло, Артемий странный, слишком наигранный и впервые решил показать своё лицо без маски

— Намекаешь, что я специально что-то делаю, чтобы стажёры здесь не задерживались?

Север внезапно теряет всякий интерес к поискам. Он небрежно откладывает увесистую папку в сторону — та глухо ударяется о стеллаж, поднимая облачко удушливой мелкой пыли. В узком, цепком луче фонарика его лицо словно перекраивается заново: скулы становятся острее, тени в глазницах — глубже, превращая черты в застывшую, хищную маску. Артемий замирает, чувствуя, как внутри, где-то под рёбрами, сжимается ледяной комок. Это не просто дискомфорт, это животный, интуитивный ужас: инстинкт подсказывает, что перед ним сейчас не наставник, а что-то гораздо более опасное.

Глаза Севера — холодные, неподвижные, с неестественным блеском — напоминают Артемию хищника, замершего перед броском. Воздух в архиве внезапно становится густым, почти невыносимо тяжёлым, перенасыщенным предчувствием беды. Тёма чувствует, как у него перехватывает дыхание: стоит Северу Николаевичу сбросить привычную маску отстранённости, как реальность вокруг превращается в зону боевых действий, где каждое следующее движение может стать фатальным.

— Я лишь спросил, — голос Артемия звучит непривычно тонко, едва не срываясь.

Он лихорадочно натягивает на лицо привычную, чуть виноватую улыбку — жалкий щит, который, он знает, совершенно не работает. Тёма поспешно дёргает плечом, имитируя беззаботность, и тянется к отброшенной папке. Его пальцы, чуть заметно подрагивая, цепляются за край картона. Артемий открывает её, начиная скрупулёзно, почти демонстративно листать страницы, лишь бы не встречаться с этим взглядом, который, кажется, просвечивает его насквозь.

— А Вы… — он делает паузу, чувствуя, как пульс в горле бьётся в ритме панического барабана, — Вы интерпретировали мой вопрос во что-то своё.

Север делает один единственный шаг — короткий, хищный, вкрадчивый. Это движение оказывается настолько стремительным, что Артемий даже не успевает моргнуть: расстояние между ними схлопывается, превращаясь в давящую, почти интимную близость. Папка, которую Тёма держал в руках, с сухим шорохом выскальзывает из ослабевших пальцев и с глухим звуком падает в ноги, но он этого уже не замечает.

Холодная рука Севера впивается в его лицо. Пальцы с пугающей силой сдавливают щеки, принуждая Артемия задрать голову и смотреть прямо в эти безжизненные, стеклянные глаза.

— Тебе говорили, что ты слишком любопытный? — голос Севера едва слышен, это змеиное шипение, от которого по спине бежит ледяная дрожь. — Остальные ушли, потому что были слабыми. Как ты.

Он резко отбрасывает его лицо в сторону, будто какой-то мусор. Артемий отшатывается, неловко спотыкается и со стуком ударяется лопатками о край металлического стеллажа. В ушах шумит: собственное сердце колотится о ребра с такой яростью, будто пытается вырваться наружу. Кожа там, где только что лежали ледяные пальцы наставника, горит огнём, и Тёма непроизвольно тянется к лицу, ощущая под кожей пульсирующую боль. Фантомный след этой хватки кажется нестерпимым, въевшимся в самую суть.

— Ищи докладные. У нас мало времени, — бросает Север сверху, привычным жестом поправляя сползшие очки. В его голосе вновь звучит эта отточенная, ледяная отстранённость, как будто ничего не произошло. — И не смей никому говорить о произошедшем, — он делает паузу, и в этой тишине воздух архива становится практически нечем дышать, — Расскажешь — узнаю.

Он отворачивается, вновь погружаясь в чтение папок с тем же абсолютным, пугающим спокойствием. Артемий, прижимая к груди собранные документы, смотрит на его спину и чувствует, как почва уходит из-под ног. Наверное, даже лучше, что Север решает игнорировать существование Артемия. Потому что последний чувствует, что ещё секунда, если бы не сработал какой-то внутренний тормоз, то Север бы не остановился на сделанном.

ГЛАВА 11 РУТИНА

Утро начинается в привычном ритме. Зимнее солнце робко пробирается сквозь стекло, чертя на пыльном полу короткие, блеклые тени. Мышка замирает у принтера, монотонно ксерокопируя договоры; пока техника выплёвывает страницу за страницей, она бездумно переписывается с кем-то по телефону. Седого нет — отсиживается на больничном. Идут шепотки, что он не болеет в самом деле, а просто знает терапевта, которая и подписала больничный лист. Чиж сегодня необычайно собран, впервые не выпускает из рук компьютерную мышку, а не телефон. Соня быстро справляется со своей частью задач и теперь ищет момент, чтобы подремать прямо за рабочим столом.

Север Николаевич постоянно ускользает из отдела к директору. В очередной раз, когда руководитель выходит из кабинета из-за звонка Игоря Семёновича, Артемия охватывает паника. А что, если они говорят о нём? Обсуждают его последние успехи и неудачи, сравнивают с другими стажёрами и делают неутешительные выводы? Он даже не замечает, как в этом круговороте мыслей сгрызает колпачок от ручки в ноль. Зато, наверное, секретарша Танкиста больше всех довольна такими частыми посещениями Севера на пятый этаж.

Кажется, что весь отдел продолжает жить своей привычной, размеренной жизнью, но Артемий чувствует себя так, словно его выбросили за борт в открытый океан. Сконцентрироваться не выходит. Мысли неумолимо возвращаются к вчерашнему дню в архиве, заставляя ладони потеть, а сердце биться в бешеном ритме. После того случая Север не обмолвился с ним ни словом. Более того — он вообще перестал смотреть в сторону Артемия. Будто стажёр, который посмел огрызнуться, перестал существовать.

Может, Артемий всё придумал? Может, это нервный срыв или игра воображения, спровоцированная сыростью архива? Он снова и снова касается щёк. Кожа чистая. Ни следов от коротких ногтей, ни багровых отметин от длинных пальцев. Ничего. Ни единого физического доказательства. Только память, которая, кажется, снова подводит его, превращая в полного дурака, неспособного ни таблицу правильно составить, ни просто следовать инструкциям.

В какой-то момент в голове проскальзывает шальная мысль. Артемий даже даёт ей полноценно развиться в целый сценарий, представляя, как он поднимается на пятый этаж, как проходит мимо секретарши, как вываливает всю правду Игорю Семёновичу о произошедшем в архиве. И, возможно, он бы так и поступил, если бы не считал, что это крайне жалкий и слабый ход. Доказательств нет. Север — любимчик директора, — против стажёра, который забыл о таблице в отчёте. Кто победит?

А ещё Артемий отлично помнит, как Север процедил ему предупреждение. Проверять, что будет, если парень действительно осмелится сейчас сказать правду — не хотелось. Почему-то Тёма не сомневается, что руководитель превратит его жизнь в кромешный ад уже официально, по всем правилам. Нет, без доказательств идти к Танкисту было бесполезно. Такой поступок просто укрепит за Артемием звание истеричного неумехи.

После полудня, когда солнце скрылось за фасадом здания напротив, за спиной раздаётся тихая, почти бесшумная поступь. Мышцы спины инстинктивно каменеют.

— Это нужно проверить до конца дня, — бросает Север. На край стола Артемия приземляется тяжёлая стопка накладных.

Он лишь кивает, в горле стоит вязкий ком. Кречетов не дожидается какой-либо реакции или ответа, разворачивается и уходит в противоположную сторону, к столу Седого. Ни взгляда, ни намёка. Словно Артемий — просто ещё одна офисная функция, деталь мебели, которую нужно вовремя смазать задачей.

Он открывает папку. Всё безупречно. Ни одной помарки, ни одной ошибки. Идеально вылизанный документ. Артемий не понимает, что чувствовать: облегчение или ледяной страх.

К концу дня он выжат, как лимон. Напряжение, которое копилось часами, превращается в тупую головную боль. Хуже того, что наставник молчит и игнорирует его, может быть только осознание, что Северу действительно плевать. Что Артемий даже не достоин того, чтобы тратить на него эмоции.

— Вересов, — голос наставника прорезает тишину офиса. Сердце проваливается в желудок. — Ты плохо выглядишь, иди домой. Не хватало ещё разбираться с твоей бледной физиономией. Завтра утром планёрка. Не опаздывай.

На такой необъяснимый акт заботы все в отделе поднимают головы и недоумённо смотрят на Артемия, который не понимает: ему действительно можно уйти пораньше или это очередная ловушка? Он смотрит на часы, которые показывают пять часов вечера. Покинуть стены «Графита» и вернуться домой пораньше хочется неимоверно, но Тёма решает, что лучше не будет испытывать судьбу. Парень продолжает работу и уходит из офиса вместе со всеми.

Интерлюдия 3

Весна — замечательное время года. После затяжной спячки природа пробуждалась, одаривая людей первыми почками на деревьях, напоминая о том, что жизнь продолжается. В «Графите» жизнь не продолжалась, а вот сплетни очень даже.

— Алёна, ну куда ты лезешь, — в преддверии Восьмого марта женская половина коллектива собралась в комнате отдыха, чтобы выпить чая, съесть кусочек торта и, конечно, обсудить последние новости. — Не получится у тебя растопить сердце нашего ледяного Кречета.

— А вот и получится, — с улыбкой ответила девушка.

Алёна Панфилова пришла в «Графит» в конце февраля только с одной целью. Карьера её мало волновала, а сама она была из той категории, которая считает, что успешно выйти замуж самое главное событие любой уважающей себя молодой девушки. Ровесники её мало интересовали, поскольку те не могли обеспечить ей стабильной и хорошей жизни, при которой она бы чувствовала себя на седьмом небе от счастья и ни минуты не жалела, что когда-то выбрала жить ради создания семейного очага, а не построения каких-то амбиций в карьере.

В «Графите» особо выбирать было не из кого, зато вот руководитель в её отделе ей очень приглянулся. Разница в возрасте у них приемлемая, он достаточно привлекательный, следит за собой, успешный и самое главное ответственный, полностью погружённый в своё дело. Что может быть лучше: муж на работе, жена хлопочет дома.

Но проблема всё-таки была. Имя ей — бывшая жена.

— Он же в разводе, — произнесла женщина из отдела кадров, — Всё не нагорюется по своей блондиночке.

— Так наоборот, — запротестовала Алёна. — На руку же такое, мужчине нужно женское плечо, и я тут как тут.

— Ой, Алёнка, не знаешь ты, куда лезешь, — Светлана Андреевна из бухгалтерии доедала уже второй кусок торта. — Наплачешься ещё, послушай старших.

Но Алёна не прислушалась, имея свою систему ценностей и обаяние. Но никакие хитрости из интернета по способам завоевать мужское сердце не приблизили её к желаемой цели. Кречетов то и дело сурово её отвергал, а порой делал вид, что даже не замечает её намёков. Хотя были проблески, когда он относился к ней по-доброму и с вниманием, что тут же затмевало разум и давало надежду на общее будущее.

Мышка наблюдала за этим с замиранием сердца, видя в Алёне своё собственное отражение. Вот только молодой девчонке хватало смелости, чтобы бессовестно флиртовать с руководителем, а ей, Лене, страшно было даже предложить выпить вместе кофе в обеденный перерыв.

В какой-то момент казалось, что у Алёны получилось. Та ходила довольная с высоко вздёрнутой вверх головой. До определённого момента. Мышка тогда случайно увидела, как в углу коридора спрятались Север и новенькая. Первой мыслью была колючая ревность, но после до слуха дошли нелестные речи. Мужчина спокойно говорил злые слова девушке, осыпая её суровой правдой и называя вещи своими именами.

В тот же день Алёна написала заявление на увольнение, залив его крокодильими слезами.

ГЛАВА 12 СОН

Ему снится архив. Серый, пыльный, с бесконечными коридорами. Стеллажи уходят вверх, теряясь в кромешной тьме. Света нет, только лёгкое инфернальное свечение от самих папок. Слабое, зеленоватое, как у старых мониторов. Артемий пробирается между рядами, и пол под ногами пружинит, будто он ступает по чему-то живому. Папки шелестят, рычат — они открываются и закрываются сами, как пасти, как капканы, желающие зацепиться за хоть что-нибудь живое.

Он продолжает идти, ищет выход, но чем дальше он уходит, тем ниже и ниже становится потолок. Через пару минут своего пути Артемию приходится согнуться, ощущая себя запертым в коробке. Он уже хочет развернуться и вернуться туда, где было хотя бы какое-то пространство, но, обернувшись назад, Артемий не видит ничего. Тьма такая густая, что можно резать её ножом. Нет уж, лучше тесное пространство, чем полная дезориентация.

Одна из папок выезжает из стеллажа сама собой. Тёма останавливается и видит на корешке свою фамилию. «ВЕРЕСОВ». Непослушные пальцы цепляются за папку, раскрывают её. Внутри ничего. Белые листы, чистые, не запятнанные чернилами. Артемий продолжает перелистывать страницы, надеясь обнаружить хотя бы какую-то информацию. Но белые листы всё не прекращаются.

— Там ничего нет, — звучит голос сзади, и Артемий оборачивается. Север Николаевич стоит в узком проходе, возвышаясь над протеже тёмной тенью. — Ты сам это знаешь.

Артемий вновь смотрит на папку в своих руках. На листы, которые остаются чистыми. И эта чистота кажется чем-то неправильным, безобразным. Он хочет возразить, сказать, что помнит, что он не сошёл с ума. Но не может. Собственное тело не слушается его, полностью отдавшееся под власть строгого взгляда глаз, в которых читается лимит. Лимит, который пересёк Артемий. Лимит, после которого следует не взрыв, а что-то похуже.

— Ты ничего не помнишь, — продолжает Север, — Потому что этого не было. Ты всё выдумал. Таблицу, проверку, всё остальное. И пытаешься выдумать что-то во мне.

Он делает шаг. Артемий инстинктивно отползает, но сзади только очередной металлический стеллаж, в который он вжимается в тщетной попытке укрыться.

— Ты слабый, — Север не отступает, подходя вплотную, смотря на Артемия, словно тот грязь под ногами. — Такой, как и все. Сильные чувствуют себя превосходно. Слабые расплачиваются за слабость.

— Тогда почему Вы не чувствуете себя превосходно? — срывается вопрос с уст Артемия.

Рука Севера заносится для удара. Артемий зажмуривает глаза, прячет голову руками. Но удара не следует. Вместо этого — тяжесть по всему телу. Словно он оказывается под прессом. Артемий открывает глаза и видит, что металлические стеллажи, заваленные макулатурой, свалились на него, как надгробная плита. Он пытается пошевелиться, но не может, тело не слушается. Он становится таким маленьким, плоским, распятым на холодном полу под грудой металла и бумаги.

— Ты — никто, — звучит голос откуда-то сверху. — Ошибка, пустое место. Человек, сошедший с ума. Просто ты сам ещё этого не осознал.

А после сновидение меняет свою структуру, свою форму. От душного архива и чужого присутствия не остаётся ни следа. Вместо них Артемий оказывается на балконе панельной многоэтажки. В нос запах ударяет до боли знакомый запах ментоловых сигарет, пробуждающий в памяти самые яркие воспоминания, которые переплелись с самыми горькими и необратимо ужасными.

— У тебя всё так просто, Тёма, — разносится голос совсем рядом, но Артемий не видит говорящего за клубами ядовитого дыма. — Но что если для меня это почти невозможно? Я устал, понимаешь? — тихая усмешка повисает в воздухе. — Не понимаешь. Никогда не понимал.

А после разносится глухой удар и крик прохожей женщины. Собственное сердце падает куда-то вниз, а мышцы цепенеют перед страхом осознания произошедшего.

Артемий распахивает глаза и встречается с потолком в своей комнате. Сердце колотится где-то в горле. Грудь сдавило, дышать тяжело. Беспокойный разум всё ещё прокручивает неприятный сон, цепляется за каждую деталь, воспроизводит звук металла, шелест бумаги, запах сырости и пыли.

Нужно прийти в себя. Собраться и пойти на работу.

ГЛАВА 13 ЖИЗНЬ ПО ЧУЖОМУЛЕКАЛУ

Сначала кажется, что ему послышалось.

Север медленно поправляет очки, тонкая оправа неприятно холодит переносицу. Он смотрит на директора, чья фигура расплывается в полумраке кабинета, утопая в дорогой коже кресла. Игорь Семёнович сидит расслабленно, сложив руки в замок, — поза человека, который привык, что мир вращается вокруг его желаний. Нет, не послышалось. Смысл сказанного оседает в сознании тяжелым осадком.

— Вы уверены, что это необходимо? — с толикой скептицизма спрашивает Север. Его голос звучит ровно, но внутри что-то надламывается.

— Сомневаешься в моём решении? — в голосе директора нет угрозы, лишь ленивое удивление.

Север отводит взгляд, скользнув по грачам с картины Саврасова. Чёрные птицы на фоне серого неба кажутся ему до ужаса знакомыми. Он никогда не спорит. Спор — это для равных, а он, при всём своём профессионализме и выслуге лет, остаётся лишь инструментом в руках директора. Скажет что-то не то — отец узнает. Узнает отец — будет неприятный разговор. Зачем было испытывать судьбу и трепать себе нервы, когда можно было продолжать играть привычную роль, которая была присвоена по праву рождения.

— Я понял, — с полным, почти механическим смирением отвечает он и выходит из кабинета.

Конференция. Одно это слово вызывает у Севера глухое раздражение. Он их ненавидит. Если бы была возможность, он бы лучше просидел в офисе до рассвета, чем ехал на сборище идиотов в накрахмаленных рубашках, возомнивших себя элитой, но на деле не стоивших и ломаного гроша. По логике, там должен быть Игорь Семёнович. Но директор не жалует такие мероприятия, предпочитая уют своего кабинета и тишину. Хороший руководитель хорош тогда, когда за него работают другие? Вполне.

Но теперь всё стало хуже. Намного хуже.

Артемий.

Решение директора взять с собой стажёра кажется Игорю Семёновичу жестом доброй воли — «Мальчик смышлёный, пусть развеется, поучится». Но для Севера это звучит как удар под дых.

После случившегося в архиве, внутри Севера поселилась чёрная дыра. Гордости за свой поступок он никак не ощущал. Наоборот, всеобъемлющую пустоту, сжирающую его по кускам. Сталкиваться с Артемием не было никакого желания, оставаться наедине — тем более. Тот день стал роковым, открывшим чёрный ящик, который Кречетов не предполагал открывать.

Этот взгляд тёмных глаз, этот немой приговор и отвращение. Похожесть какого-то мальчишки на Марину стала почти осязаемой, невыносимой. В какой-то момент он даже задумался, не врала ли ему бывшая об отсутствии братьев. Потому что помимо внешней схожести, что-то проскальзывало и в невербальных движениях, характере. Или это воспалённый мозг Севера видел ненавистно-любимую там, где её не было…

— Выглядишь как с иголочки, — секретарша директора, Оксана, чуть ли не подпрыгивает на месте, когда Север проходит мимо её стола. Она одаривает его привычно сияющей улыбкой, в которой сквозит нескрываемое любопытство.

— Спасибо, — выдавливает из себя он, даже не замедляя шага. Его голос звучит отстранённо, словно он отвечает на приветствие автоматической системе оповещения.

Но девушку это не останавливает. Она настигает его почти у самых дверей, и её тонкие пальцы тянутся к рукаву его пиджака.

— А что за ткань? Выглядит очень дорогой, — щебечет она, и в её голосе слышится неприкрытое желание прикоснуться, пощупать.

— За комплимент спасибо, но руками не трогай, — отрезает он. В этих словах нет ни тени шутки, а улыбка секретарши мгновенно увядает, оставляя на лице лишь растерянное недоумение.

Он отступает на шаг, не позволяя ей сократить дистанцию до опасной близости, и, пока девушка хлопает глазами, глядя ему вслед, заходит в лифт. Двери смыкаются с тихим, почти облегчённым вздохом, отделяя его от назойливого мира, и только тогда Север позволяет себе глубоко вдохнуть. Он спускается на третий этаж, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует раздражение, смешанное с острой, почти физической потребностью стереть с рукава воображаемый след чужих пальцев.

Переступив порог отдела логистики, Север по давно заведённой привычке окидывает офис цепким, сканирующим взглядом. В помещении воцаряется та особенная тишина, какая бывает в лесу перед приходом хищника. Мышка, ещё секунду назад увлечённо перебиравшая стопки договоров, заметив его возвращение, едва заметно вздрагивает; она мгновенно вжимается в кресло и склоняется над бумагами так низко, словно пытается слиться с фактурой рабочего стола, став совершенно невидимой.

Чиж, у которого в голове вечно гуляет ветер и разработка тысячи и одного плана, как бы свинтить с рабочего места, совершает резкое, суетливое движение. И Север готов поклясться, что секунду назад видел чужие ботинки на столешнице. Павел, безусловно, знает своё дело, но его язык является главным врагом субординации. Он, видимо, пребывает в наивной уверенности, что руководитель отдела страдает глухотой, либо информация, доверенная одному, магическим образом не растекается по всему зданию «Графита» сплетнями. Север осведомлён о каждом колком прозвище и каждой язвительной шутке, рождённой за его спиной. Впрочем, трусость Чижа неизменна: стоило Кречетову появиться в поле зрения, как тот тут же потупил взор, спрятавшись за монитором, подобно прочим подчинённым.

Седой — единственный, кого в этом серпентарии можно назвать профессионалом. Старик работает с точностью часового механизма, никогда не позволяя себе пустого трёпа или праздного безделья. Да, возраст накладывает отпечаток на темп, но Север, учитывая этот нюанс, умело распределяет задачи, сохраняя эффективность на должном уровне. К тому же, Седой был близким другом его отца, что создаёт между ними негласную дистанцию, основанную на взаимном уважении к прошлому.

Артемий, услышав скрежет петель, вскидывает голову и одаряет его привычной, неуместной улыбкой. Север же не удостаивает его даже скользящим взором. Он продолжает свою безмолвную войну: для него этого парня здесь просто не существует.

Кречетов движется между рядами столов, словно инспектирует собственное владение. Он бросает короткие, въедливые взгляды на экраны мониторов, на корню пресекая любые попытки сотрудников сбежать в виртуальные миры шутеров вместо выполнения прямых обязанностей. Его маршрут заканчивается у места Сони, который, найдя укромное прибежище у стены, предался безмятежному сну.

Север останавливается, наблюдая за этим проявлением лени с нескрываемым отвращением. Он аккуратно поднимает увесистую папку с края стола и, выдержав паузу, разжимает пальцы. Бумага с оглушительным, хлёстким звуком ударяется о столешницу, прорезая тишину офиса, как выстрел.

Максим подпрыгивает на месте, едва не свалившись со стула, и в его глазах, которые ещё секунду назад были подёрнуты дымкой сновидений, вспыхивает острый испуг. Стоит ему сфокусировать взгляд на застывшем перед ним руководителе, как он начинает торопливо бормотать извинения, дрожащими руками лихорадочно открывая файл по отслеживанию грузов.

Север переводит взгляд с сонного сотрудника на экран, затем на самого Соню. Тот ленив до мозга костей. Но стоит признать, что из всех присутствующих, включая самого Севера, Максим справляется со своими задачами быстрее всех. Видимо, желание подремать так велико, что он научился молниеносно выполнять любое поручение, лишь бы поскорее от него отстали.

Мужчина подходит к кулеру и наполняет стакан ледяной водой — ему жизненно необходимо остыть. Внутри, слой за слоем, накипает раздражение, которое не находит выхода: разговор с директором, назойливое вторжение секретарши, а теперь ещё и этот вечно лучезарный стажёр. Стоит Артемию улыбнуться, как внутри всё начинает клокотать, будто просыпающийся вулкан.

«Ну точно пёс», — проносится в голове резкая, хлёсткая мысль. — «Сколько ни бей, а он всё равно виляет хвостом».

Пластиковый стаканчик в его руке жалобно деформируется, издавая сухой, натужный скрип. Север делает резкий вдох, пытаясь вернуть контроль, и вновь оглядывает отдел. Взгляд цепляется за Мышку — точно, он почти вычеркнул её из памяти.

— Елена, — стаканчик летит в урну, попадая точно в цель. Девушка вздрагивает от звука собственного имени, её плечи мгновенно напрягаются. — Подойдите ко мне.

Север чеканит шаг к своему столу. Он выуживает из стопки бумаг нужный лист и замирает в терпеливом ожидании. Мышка приближается на негнущихся ногах; каждый шаг даётся ей с трудом, словно её вызывают на эшафот. Она тянет время, впитывая последние секунды относительного спокойствия.

— Да, Север Николаевич? — голос её тихий, она встаёт рядом с ним, сцепив руки перед собой.

— Маршрутный лист, который Вы вчера сдали, — Север протягивает ей документ в руку. — Дата неверная. Как переделаете, положите мне на стол, пожалуйста.

Мышка торопливо кивает, принимая лист из рук руководителя. Она даже не вчитывается в текст, безоговорочно веря на слово, что где-то в недрах документа затаилась неверная дата. Не проронив ни звука, она разворачивается и почти бегом возвращается на своё рабочее место, стремясь как можно скорее спрятаться за безопасным периметром собственного стола.

Север провожает её спину задумчивым, долгим взглядом. В его сознании вновь всплывает один и тот же вопрос: в чём причина этого липкого, почти животного страха? К ней, пожалуй, единственной во всём отделе он всегда проявляет демонстративную вежливость и даже некоторую снисходительность, стараясь не повышать голос. И даже идёт на уступки, позволяя есть прямо на рабочем месте. Но результат остаётся прежним: стоит ему оказаться в радиусе пары метров, как у Лены начинают подрагивать поджилки, а всё присутствие духа испаряется, оставляя после себя лишь зажатость и бледность.

В «Графите» жизнь течёт по протоколу, высеченному в камне: корпоративная почта — единственный и незыблемый способ коммуникации. Никаких новомодных мессенджеров и «быстрых» сообщений. Только строгие письма с темой и вложением. Артемию не нужно проверять входящие, он чувствует приход сообщения кожей.

«Послезавтра конференция. Игорь Семёнович сказал, что ты поедешь со мной в качестве помощника. Ознакомься с программой, которую я прикрепил в файле. Начало в 9:00. Адрес в том же файле, что и программа. И оденься официально. Никаких свитеров. Только пиджак».

Север отворачивается к окну. За стеклом — мертвенный пейзаж промзоны, подёрнутый инеем. Всё. Дело сделано. Разговор не понадобился. В отделе наконец-то наступает та самая рабочая тишина, которую так любит и ценит Север. Настроение неуверенно ползёт вверх. За такой короткий срок его может испортить лишь предчувствие…

— А если у меня нет пиджака? — голос Артемия звучит звонко, разрушая хрупкий баланс.

В офисе повисает неловкая пауза. Мышка замирает с поднятой над клавиатурой рукой, Чиж и вовсе перестает дышать. Все взгляды, как по команде, скрещиваются на стажере, чья безрассудная прямота граничит с безумием.

— Что значит нет? — вслух произносит он, едва осознавая, что нарушил собственный обет молчания. — Совсем? Ни одного?

Артемий лишь разводит руками. Жест выходит мягким, извиняющимся, но в глубине его карих глаз нет ни тени настоящего раскаяния. Север чувствует, как внутри закипает глухое недоумение. Какая нелепица. Да разве возможно, чтобы в гардеробе молодого человека не нашлось хотя бы одного костюма-двойки? Или нынешнее поколение настолько прониклось пренебрежением к элементарным правилам, что прийти на мероприятие в свитере кажется им верхом стиля?

— Я как-то не думал, что понадобится, — Артемий пожимает плечами, и в его голосе слышится неприкрытая искренность. — Рубашки было достаточно. А пиджак… некуда носить.

В кабинете повисает вязкая пауза. Север чувствует, как на висках начинают пульсировать натянутые жилки. Этот парень либо виртуозно играет роль наивного простака, либо действительно не понимает, в каком мире находится.

— Я могу попросить у своего брата, — раздаётся едва слышный, дрожащий голос. Елена Анатольевна сжимает край стола так, что костяшки пальцев белеют. — У вас с ним вроде как… один размер.

— Вот и прекрасно, — Север резко отворачивается, обрывая дискуссию. Его плечи напряжены, а в жестах сквозит неприкрытая досада на необходимость вообще участвовать в этом балагане. — Вересов, будешь должен Елене огромную шоколадку. С лесным орехом.

Мышка тут же вспыхивает пунцовым румянцем, и эта деталь заметно веселит Севера. Возможно его считают деспотом и холодным человеком, но он отлично умеет подмечать детали и маленькие мелочи. Так, например, за время работы с Леной, Кречетов изучил какие сладости та выбирает и берёт с собой на работу.

Север откидывается в кресле, упираясь затылком в холодную кожаную спинку. Он наугад вытягивает с органайзера первую попавшуюся папку и раскрывает её, делая вид, что погружён в анализ документации. На деле же его взгляд скользит поверх строк, не улавливая ни смысла, ни цифр.

Боковым зрением он фиксирует движение: Артемий снова улыбается. Сейчас его внимание приковано к экрану телефона, а пальцы с непринуждённой лёгкостью порхают по стеклу, набирая ответ. Интересно, кому? Той девчонке, с которой он видел его в метро? В памяти всплывает фрагмент: как она льнула к его плечу, как искрились их взгляды. Смазливая, тонкая, идеально подходящая под типаж самого Артемия. Сейчас они, несомненно, обмениваются глупостями, облачёнными в нежность. Север знает этот сценарий до последней запятой: все трагедии стартуют по одному лекалу — отчаянная влюблённость, полуслова, готовность штурмовать небеса, клятвы в вечности, а следом неизбежный финал.

Он зажмуривается. Медленно считает до десяти, а после в обратном порядке, пытаясь отогнать непрошеный морок. Его рука привычным жестом касается кольца на безымянном пальце, совершая бессмысленный оборот вокруг оси. Но тоска уже проросла, притаилась, наваливаясь на лёгкие невыносимым свинцовым грузом.

Тяжёлая, широкая ладонь опускается на плечо, грубо вырывая Севера из вязкого круговорота собственных мыслей. Прямо над ухом раздаётся надсадный, сухой кашель, от которого по спине пробегает неприятный холодок. Север резко вскидывает голову и сталкивается с тусклым, поблёкшим взглядом Седого.

— Перерабатываешь, — произносит Григорий буднично, без тени упрёка, и наконец снимает руку с плеча.

Затем он делает шаг ближе, наклоняясь так, чтобы их разговор остался тайной для всего офиса. Голос старшего становится вкрадчивым, едва слышным:

— Отец твой звонил. Сказал, что не может до тебя дозвониться. Перезвони ему.

Север замирает, чувствуя, как внутри всё напрягается, словно сжатая пружина. Голос его, вопреки воле, предательски дрожит:

— Что-то случилось?

— Нет, — Седой качает головой, стремясь успокоить. — Нет, всё хорошо. Просто просил тебя перезвонить, дело несрочное. Соскучился по тебе.

Смысл слов доходит не сразу. Север на мгновение цепенеет, глядя в пустоту перед собой, а затем чувствует, как тугой узел, сжимавший всё нутро, внезапно даёт слабину. Тяжесть, давившая на грудь, на секунду отступает, позволяя сделать полноценный, глубокий вдох.

— Я понял, — выдыхает он наконец. — Спасибо.

Север не медлит: он поспешно покидает отдел, стремясь укрыться от назойливых взглядов и лишних ушей. Добравшись до пожарной лестницы, он извлекает телефон и, убедившись в наличии трёх пропущенных вызовов, набирает ответный номер. Длинные гудки сменяются знакомым голосом.

И хотя отец привычно интересуется всем, что окружает Севера, но не самим сыном, разговор выходит на удивление тёплым. Отец передаёт привет от матери и настойчиво зовёт в гости в воскресенье. Север, который до самого конца подсознательно ждал дурных вестей, выдыхает, когда речь заходит о предстоящей конференции. Вот и причина телефонного звонка. Но сам Север всё равно рад услышать голос родного человека.

Он слушает, согласно кивая, словно собеседник стоит прямо перед ним, и даже не сдерживает короткого смешка в ответ на удачную отцовскую шутку. Обещание заехать звучит искренне. Когда Север убирает телефон в карман брюк, он чувствует, как внутри что-то неуловимо меняется: все тугие узлы нервного напряжения развязываются, а рваные рубцы на душе словно разглаживаются. Желая подольше удержать это редкое состояние внутреннего покоя, он спускается на второй этаж, чтобы позволить себе паузу за чашкой кофе.

Интерлюдия 4

— Ты сегодня невероятно тихий, — сорвалось с языка у Павла, который перестал заполнять таблицу и переключил всё своё внимание на поникшего стажёра, который бесцельно что-то чиркал на черновиках.

Время близилось к окончанию рабочего дня, вечерняя прохлада уже вовсю разгулялась по кабинету через приоткрытые окна. Север ушёл к директору, чтобы отчитаться о проделанной работе. В последние дни он был немногословен и максимально отстранён. Работал на каком-то автомате и даже не делал замечания подчинённым, которые нагло филонили на рабочих местах. Для Максима и Павла это было сродни празднику, а для Лены тревожным знаком.

Обычно это означало только одно: где-то на периферии внимания Севера Кречетова вновь появилась Марина. На то были доказательства в виде неожиданных телефонных звонков, после которых руководитель возвращался либо бледнее первого снега, либо счастливый, каким она не видела его давно. На саму Лену он перестал обращать какое-либо внимание, ограничиваясь только деловыми разговорами.

— Случилось что? — вновь вернул к себе внимание Чиж.

Кай даже не отозвался, продолжая вычерчивать что-то на листе бумаги, который мог стать документом, но принтер решил зажевать бумагу, отчего текст съехал, а где-то буквы и вовсе превратились в нечитаемую кашу.

Павел нахмурился, поднялся с насиженного места и подошёл поближе, чтобы приободрить парнишку, похлопать по плечу. Но стоило его ладони коснуться ткани пиджака, как стажёр резко отшатнулся, едва не слетев со стула. В его зелёных глазах на секунду вспыхнул такой дикий, животный страх, что Павел застыл на месте.

— Я в порядке, — глухо выдохнул стажёр, пытаясь судорожно сгрести листы и спрятать дрожащие руки в карманы. — Просто... голова разболелась.

— У меня есть таблетки от мигрени, — тут же отозвалась тихо Мышка, закопошившись в своей сумке.

С уст стажёра сорвался тяжёлый вздох, словно и не нужны были ему эти таблетки, и голова у него не болела. Болело что-то другое, что не видно глазу, но чувствуется на подсознательном уровне — что-то не так.

ГЛАВА14 ГДЕ ТЫ ЧУЖОЙ, ТАМ Я СВОЙ

Утро выдаётся ослепительно солнечным и пугающе обманчивым. Январская оттепель, ворвавшаяся в Петербург с нежданной дерзостью, за считанные дни преобразила город до неузнаваемости. Серые, спрессованные сугробы, ещё недавно нагромождённые у обочин, исчезли, оставив после себя лишь тёмные, влажные пятна на граните набережных. Асфальт кажется почти сухим, а в воздухе, пропитанном сыростью Невы, витает тот самый неуместный, томительный предвесенний дух, от которого щемит в груди.

Север мельком смотрит на прохожих, мимо которых проезжает — кто в расстёгнутых пальто, кто с нелепо зажатыми в руках шапками. Но его взгляд остаётся холодным. Он слишком хорошо знает повадки этого города: здешняя «весна» посреди зимы лишь кратковременное умопомрачение. Через пару суток небо неизбежно затянет свинцовой пеленой, влага, пропитавшая каждый поребрик, скованно застынет, и город превратится в один сплошной, смертельно опасный каток. Эта фальшивая надежда на тепло лишь усугубляет неизбежность грядущих заморозков, превращая любой комфорт в затянувшееся ожидание удара.

Север паркует автомобиль у бизнес-центра и на несколько секунд замирает, не спеша выходить из салона. Он вглядывается в исторический фасад, чью краску обновили совсем недавно, стремясь вернуть зданию былое величие. Высокие оконные проёмы теперь перетянуты бездушным пластиком, а старинные кованые балкончики, приведённые в порядок, выглядят здесь как гости из другого, более изысканного времени.

Вид, безусловно, красив, но эта вывеска, вспыхивающая кислотным неоном, и новомодная, зеркально-стеклянная дверь на входе кажутся Северу инородными телами, нагло портящими архитектурную ткань. В его душе всегда живёт двойственное чувство: он искренне предан своему городу, его камням, его сдержанному благородству. Но этот варварский, хаотичный коктейль стилей приводит его в ярость. Эти громоздкие, кричащие вывески магазинов, прилепленные там, где им совсем не место, для него — словно шрамы на лице старого друга, который слишком долго пытался соответствовать безвкусному, сиюминутному тренду.

На пассажирском сиденье Артемий возится с ремнём безопасности, не в силах справиться с непослушным замком. Его суета, сопровождаемая глухими щелчками пластика, кажется Северу оскорбительно шумной в этой замкнутой тишине салона. Всю дорогу стажёр предпринимал настойчивые попытки разговорить наставника, но натыкался на односложные ответы, отсекающие любые надежды на диалог. Последние пятнадцать минут прошли в напряжённом молчании. Артемий, очевидно, обладает достаточным инстинктом самосохранения, чтобы осознать: ещё один неуместный вопрос — и его высадят прямо посреди проспекта.

Это решение подвезти парня родилось спонтанно, почти вопреки здравому смыслу. Артемий, не сдерживаясь, жаловался на сложный маршрут, двойные пересадки и риск опоздать на конференцию. Север тогда рассудил, что проще перетерпеть недолгую поездку в компании стажёра, чем потом оправдываться перед руководством за чьи-то чужие задержки.

Вчера этот довод казался ему логичным и вполне профессиональным. Сегодня же, глядя на то, как Артемий безуспешно теребит заклинивший ремень, Север успел пожалеть об этом выборе уже сотню раз. Каждое неловкое движение пассажира лишь подтверждало правоту его первоначального нежелания смешивать личное пространство машины с присутствием тех, кого он предпочёл бы видеть только на почтительном расстоянии.

Внутри бизнес-центр встречает их холодным величием, которое кажется даже более масштабным, чем снаружи. Просторное фойе залито ровным тёплым светом, проникающим через высокие окна. Здесь, в этом пространстве, время совершает странный кульбит: взгляд то и дело спотыкается об уцелевшие фрагменты дореволюционной лепнины с позолотой, которые соседствуют с идеально ровными, современными панелями свежего ремонта. Этот контраст между «былым» и «нынешним» кажется Северу навязчивым, как фальшивая нота в классической симфонии.

Фойе уже гудит, как растревоженный улей. Десятки участников сбиваются в пёстрые группы, и этот многоголосый шум тонет в приглушённой, тягучей мелодии, доносящейся из глубины конференц-зала. У длинных столов, застеленных белыми скатертями, выстроились координаторы. Они выглядят как клоны, отутюженные и бесстрастные в своих тёмных костюмах, их пальцы с пугающей быстротой скользят по спискам. Север подходит первым, протягивает приглашение и почти не глядя забирает конверт с материалами — тяжёлый, прохладный на ощупь.

Артемий, до этого момента державшийся на полшага позади, замешкался, словно боялся нарушить невидимую черту. Получив свой комплект, он делает неловкую попытку прицепить бейдж, но руки его, привыкшие к свободе свитера, сейчас движутся скованно.

Север видит эту суету краем глаза и чувствует, как раздражение в груди вновь начинает расти. Артемий выглядит в этой обстановке как чужеродный элемент: его плечи напряжены, в глазах читается избыток тревоги, а каждый жест выдаёт человека, который отчаянно пытается соответствовать правилам, написанным не для него. Эта нелепая попытка слиться с толпой, спрятаться за строгим дресс-кодом, лишь острее подчёркивает его неприкаянность, и Северу хочется немедленно отстраниться, чтобы не стать частью этой чужой неуверенности.

Они направляются к гардеробу, ведомые общим потоком людей. Тёма на ходу то и дело дёргает воротник пиджака, пытаясь усадить его удобнее. Чужая вещь предательски велика в плечах, а рукава, даже при его попытках придать себе строгий вид, то и дело норовят закрыть кисти. И всё же, в этой суетливой толпе, среди безупречно отутюженных воротников и тугих узлов галстуков, его образ парадоксальным образом сливается с фоном. В полумраке фойе он смотрится почти своим, ещё одним винтиком в огромном механизме корпоративного мира.

Пожилая гардеробщица, чьи руки двигаются с профессиональной, доведённой до автоматизма скоростью, принимает у них верхнюю одежду. Она на секунду задерживает взгляд на потрёпанной куртке Артемия, а затем переводит его на Севера, выдавая два номерка. Север, не дожидаясь, пока спутник разберётся с мелочью, машинально поправляет очки на переносице и резко разворачивается в сторону зала, отрезая себя от этого бытового процесса.

— И чего ты так волнуешься? — бросает Север через плечо, даже не удостоив того взглядом.

— Никогда не был на таких мероприятиях, — честно признаётся Артемий.

Зал встречает их полумраком и приглушённым гулом. Сцена залита холодным светом софитов, на экране за кафедрой сменяются графики и таблицы «Графита» и других компаний. Кречетов привычно сканирует зал, безошибочно вычисляя «своих» — представителей других отделов и партнёров, с которыми приходится поддерживать натянутый деловой нейтралитет.

Артемий семенит следом, стараясь не наступать на пятки. Его присутствие за спиной Север чувствует почти физически — как чужеродное тепло в стерильной среде. Они занимают места в середине третьего ряда, там, где обзор позволяет видеть и спикеров, и реакцию зала, но при этом оставаться в относительной тени.

Север опускается в кресло и вытягивает ноги, скрестив руки на груди. Он чувствует, как на него направлены любопытные взгляды — его здесь знают, его здесь опасаются, и это привычное внимание также привычно его утомляет. Рядом Артемий наконец-то успокаивается, но, прежде чем в зале гаснет свет, Север успевает заметить, как тот с любопытством осматривается, словно ребёнок, которого впервые привели в оперу.

Свет в зале гаснет окончательно, оставляя лишь светящуюся дорожку вдоль прохода. Начинается вступительная речь — монотонный гул голоса, который вязнет в ушах, предвещая самый длинный и тягостный день в жизни Севера.

Первый доклад обрывается внезапно, оставляя после себя короткую паузу, которую заполняет шуршание сотен листов и суета людей. Ведущий сухо объявляет перерыв, и пространство зала моментально меняется. Густая тишина лопается, как перетянутая струна: отовсюду доносится оживлённый говор, шорох одежды и скрежет кресел. Одни спешат к выходу, стремясь глотнуть воздуха в коридоре, другие, уткнувшись в экраны смартфонов, пытаются сбежать от реальности, а третьи уже выстраиваются в нетерпеливую очередь к столикам с кофе, надеясь хоть так подстегнуть угасающую концентрацию.

Артемий мгновенно вскакивает и ныряет в поток людей. Когда спина стажёра исчезает за дверьми зала, воздух вокруг Севера становится чище, прозрачнее, свободнее. Он медленно расправляет плечи, чувствуя, как уходит нервное напряжение, сжимавшее затылок.

Север уверенно направляется к группе мужчин, стоящих в центре фойе у высокого столика. Это были представители логистического департамента крупного холдинга, с которыми «Графит» давно пытался наладить прямой контракт.

— Коллеги, — Север вклинивается в их разговор с безупречной вежливостью, в которой, впрочем, чувствуется стальная уверенность. — Надеюсь, сегодняшний доклад не окончательно усыпил вашу бдительность?

Один из них, высокий мужчина с цепким взглядом, оборачивается и, узнав Севера, заметно приободряется. Разговор тут же перетекает в жёсткое, конструктивное русло. Север чувствует себя в своей стихии: здесь нет места лишним улыбкам или случайным вопросам. Только цифры, условия, объёмы, интересы. Он парирует аргументы, мягко, но настойчиво гнёт свою линию, виртуозно лавируя между деловым этикетом и чистым прагматизмом.

Головная боль, донимавшая его всё утро, отступает под напором адреналина. Он наконец-то на своей территории, где всё прозрачно, понятно и предсказуемо. Север ловит на себе уважительные взгляды собеседников и понимает, что, если Артемий решит задержаться подольше — это будет лучшее из того, что могло случиться за весь день.

Переговоры проходят безупречно. Север выжимает из коллег ровно то, что планировал, оставляя их в лёгком замешательстве от своей прямолинейности и железной аргументации. Когда последняя карта разыграна, а рукопожатия завершены, он испытывает острую, почти физическую потребность в чистоте. Эти прикосновения кажутся ему чем-то чужеродным, оставляющим невидимый налёт на ладонях.

Он проходит по гулким коридорам, удаляясь от назойливого шума конференции, и толкает тяжёлую дубовую дверь мужской уборной. Он подходит к мраморной раковине, включает воду и уже тянется к диспенсеру для мыла, как что-то в дальнем углу замельтешило, заставляя Севера украдкой взглянуть в отражение зеркала.

Артемий стоит у самого последнего умывальника, в одной руке у него телефон, поднятый на уровне глаз, а второй он зачем-то поправляет воротник пиджака, придирчиво разглядывая результат в камеру.

Щёлк. Затвор срабатывает с едва уловимым звуком. Артемий, довольный, слегка наклоняет голову, проверяя удачность кадра, и тут его взгляд в зеркале встречается с ледяным, пронзительным взглядом Севера.

Парень замирает. Телефон в его руке слегка дрожит, а на лице, ещё секунду назад озарённом той самой неуместной улыбкой, застывает выражение чистого, незамутнённого ужаса. Он выглядит как школьник, которого поймали с поличным за поеданием мела прямо у доски.

Север медленно, с пугающей плавностью выключает воду. В тишине уборной этот звук кажется раскатом грома. Он не говорит ни слова. Он просто стоит, глядя на Артемия через отражение, и чувствует, как раздражение, которое он так успешно сбросил во время переговоров, возвращается с утроенной силой.

Вересов медленно опускает телефон, пряча его в карман брюк, и делает неуверенный шаг вперёд, явно пытаясь придумать оправдание, которое не прозвучит как бред. А потом решает, что нет ничего лучше откровенно правды.

— Я просто хотел отправить девушке, — запинаясь, начинает он, — она просила показать, как сидит костюм…

— Вересов, — тихо говорит Север. — Во-первых, я не спрашивал и меня мало волнует, чем ты тут занят. Во-вторых, внизу у гардеробной зеркало во весь рост, чем оно тебя не устроило?

— Там людей ходит много, — честно отвечает Артемий, а после делает шаг вперёд, стремительно сокращая расстояние между ним и Севером. — Север Николаевич...

Мужчина смотрит на него сверху вниз, чувствуя готовность взорваться. Артемий стоит совсем близко, слишком близко для того, кто даже не осознаёт, как нарушает границы дозволенного. Его пальцы уверенно тянутся к груди Севера.

— У Вас галстук съехал, — буднично говорит парень, и эта обезоруживая простота заставляет Кречетова на секунду потерять дар речи.

— Не смей, — чеканит Север, отбивая чужую руку и делая шаг назад, задевая плечом сушилку для рук, которая тут же громко загудела. — Ещё один такой порыв, и ты вылетишь отсюда раньше, чем закончится конференция.

Артемий отступает на полшага, но в карих глазах ни страха, ни раскаяния. Только какой-то хитрый огонёк, словно Вересов задумал самую подлую вещь на свете.

— Вам неприятны прикосновения в принципе или только… — начинает он, но Север обрывает его жестом руки.

— Мне не интересно. Мне нужно, чтобы ты выполнял свою работу и перестал вести себя как идиот.

Север разворачивается к зеркалу, замечает, что галстук действительно слегка «уехал» вбок, поправляет его лёгким движением и покидает уборную.

Весь оставшийся день проходит по знакомому сценарию: он ведёт переговоры, знакомится с новыми людьми, обменивается даже номером телефона с одной из девушек другой компании, найдя её компанию крайне приятной. Но как бы Север ни старался наслаждаться процессией, затылком он не прекращает чувствовать, как Вересов прожигает в нём дыру.

ГЛАВА 15 ЗАПЕРТЫЙ СВОЛКАМИ

Прошедшая на днях конференция всё ещё отзывалась в нём социальной усталостью. Поэтому, когда стрелки часов знаменуют конец рабочего дня, Север почти срывается с рабочего места. Он не оглядывается, не поправляет документы на столе и не отвечает на дежурные прощания коллег — всё это кажется ему сейчас непозволительной роскошью, лишней тратой того крохотного ресурса, который у него остался.

Он жаждет поскорее оказаться дома. Ему не терпится нырнуть в оглушительную, привычную тишину своей квартиры, где не нужно никого слушать, никого оценивать и, самое главное, никого терпеть.

Он заходит в лифт, нажимает кнопку первого этажа и уже тянется к кнопке закрытия дверей, надеясь, что успеет отгородиться от офисного мира металлическими створками. Но в этот момент в пустом коридоре, нарушая тишину, слышатся быстрые, торопливые шаги.

— Подождите! Север Николаевич, придержите!

Голос Артемия звучит слишком звонко и Север на секунду замирает, его рука зависает в воздухе, не дотянувшись до панели.

Меньше всего на свете он сейчас настроен вновь вступать в какой-либо контакт с этим человеком. Артемий, с его нелепой искренностью, с его вечными попытками угадать настроение наставника и этой витальностью, за последние два дня успел утомить его сильнее, чем все годовые отчёты вместе взятые.

Север, не разворачиваясь, коротко выдыхает сквозь зубы и с резким, сухим щелчком нажимает кнопку закрытия дверей.

Он видит, как стальные створки начинают медленно сходиться, отрезая его от коридора. Но в самый последний момент в поле зрения возникает тень. Артемий, не сбавляя темпа, делает рывок, втискиваясь в узкую щель между дверями, которые тут же услужливо отъезжают назад, подчиняясь системе безопасности.

Артемий влетает в кабину, тяжело дыша. Его рюкзак с глухим стуком ударяется о пол, а воротник куртки слегка перекосило от резких движений.

— Успел! — выдыхает он, приваливаясь к стенке и счастливо улыбаясь. — Спасибо, Север Николаевич. Я уже думал, придётся по лестнице бежать, а я и так вымотался.

Север не отвечает. Он стоит, вперив взгляд в табло над дверью, и чувствует, как всё его недавнее стремление к покою рассыпается в прах. Двери закрываются уже окончательно, лифт плавно трогается, и эта крохотная, душная металлическая коробка моментально становится слишком тесной для них двоих.

Они едут молча. В узком пространстве кабины повисает густая, почти осязаемая тишина, которую нарушает только тихое шуршание одежды. Артемий, кажется, не находит себе места: он постоянно суетится, то поправляя непослушные волосы, то бросая короткие, вороватые взгляды на собственное отражение в зеркальной стене. Север же, напротив, стоит неподвижно, словно изваяние. Он смотрит строго перед собой, уперев взгляд в холодную поверхность металлической двери, всем своим видом демонстрируя, что между ним и остальным миром — непробиваемая броня безразличия.

Третий этаж. Лифт плавно проплывает мимо, сменяя цифры на табло. Второй…

В этот момент кабина вдруг неприятно, с коротким металлическим скрежетом дёргается, будто наткнувшись на невидимое препятствие. Артемий вздрагивает, издаёт сдавленный звук и инстинктивно, почти вжимается плечом в холодную стенку лифта. Свет под потолком на секунду моргает, роняя последние блики на их лица, и гаснет окончательно. Кабина замирает где-то между этажами, и на них обрушивается кромешная, абсолютная темнота, в которой мгновенно теряются все привычные ориентиры.

Всю неделю лифт то и дело ломался, застывал между этажами, но едва ли это могло как-то остановить людей, привыкших передвигаться не по лестнице. Недавно в кабине лифта застряли Лена со Светой на добрых полчаса. И Кречетов надеялся, что его такая невзгода обойдёт стороной.

— Север Николаевич, — голос Артемия звучит в наступившей тишине неестественно тонко, почти по-детски. — Мы что… застряли?

— Очевидно, — бросает Север, даже не поворачивая головы в сторону стажёра. Его голос звучит сухо и отстранённо.

В темноте что-то меняется. Север слышит, как дыхание Артемия становится сбивчивым, по-звериному частым. Слышит суетливый шорох, кажется, парень шарит ладонями по обшивке кабины, ища хоть какую-то точку опоры. А потом чужая, пугающе горячая ладонь вдруг натыкается на его руку.

Пальцы Артемия сжимают запястье Севера с отчаянной, судорожной силой.

— Что ты делаешь? — Север дёргает руку на себя, но чужая хватка не ослабевает, а становится лишь крепче, словно в его жестах сейчас больше инстинкта, чем сознания. — Убери руки, Вересов. Сейчас же.

Резкий, чуть повышенный тон, эхом отразившийся от металлических стен, наконец приводит Артемия в чувство. Он вздрагивает, словно очнувшись от наваждения, и отбрасывает руку Севера так хаотично, словно его ударило током.

— Бога ради, Вересов, — Север делает глубокий вдох, стараясь максимально отстраниться, насколько позволяет тесное пространство кабины. Он отступает в противоположный угол, возвращая дистанцию. — Ты что, из этих? Хватит постоянно меня трогать и… — он запинается, чувствуя, как привычная холодная уверенность даёт трещину, не находя подходящего слова для этой нелепой ситуации.

— А Вы что-то имеете против этих самых? — судорожно выдыхает Артемий.

Между ними образовывается тишина. Северу хочется ответить, что против как минимум общество, и он успевает накидать кучу теорий о том, что девушка Артемия просто прикрытие. Это же такая частая практика, он сам с таким сталкивался в студенческие годы. И маячащий на периферии сознания очевидный вывод уже почти оформляется в структурную мысль, как её перебивает тихий голос из темноты.

— Я боюсь темноты. — надрывно говорит Артемий.

Север шумно вздыхает. И что ему прикажете делать с этой информацией? Пожалеть взрослого ребёнка? Может, ещё за ручку подержать? А после в голове вспыхивает очень любопытный факт, который мужчина спешит озвучить:

— Как и лифтов, верно? — он поворачивает голову в сторону Вересова, из-за темноты ни черта не видно, но почему-то Северу кажется, что сейчас на лице парня отражается изумление. — Или замкнутых пространств. Можешь даже не оправдываться, рекламщики выдали тебя с потрохами. И я не буду спрашивать, почему ты решил вдруг воспользоваться лифтом, надеясь, что данный инцидент больше не повторится.

В оглушающей тишине слышно, как Артемий норовит что-то сказать, но после замолкает. Лифт вдруг снова неприятно дёргается, издавая протестующий скрип, и начинает медленное, тягучее движение. В следующий миг вспыхивает яркий, беспощадный свет ламп. Он бьёт по глазам, моментально разрушая хрупкий кокон темноты и с пугающей резкостью возвращая всё на свои места.

Вересов заметно выдыхает, и тут же поспешно отворачивается, делая вид, что разглядывает кнопки на панели. Север даже не смотрит на него, терпеливо ожидая, когда лифт, наконец, откроет свои створки на первом этаже.

ГЛАВА 16 СПЛЕТНИ

Север не любит утро. Ни раннее, когда за окном ещё сумерки, а уже необходимо выталкивать своё бренное тело на улицу. Ни позднее, когда давно за полдень, а ты до сих пор нежишься в тёплой постели. Он не любит утро ни в будние дни, ни в выходные. Вообще не любит просыпаться и осознавать, что придётся снова делать вид, словно с ним всё в порядке, когда порядка не наблюдается от слова совсем. Почти каждое утро Северa можно видеть угрюмо-задумчивым, молчаливым, немного раздражённым, но при этом жутко апатичным ко всему происходящему.

Это утро мало чем отличается от любого другого дня. Вот он заваривает себе чёрный кофе. Не дождавшись, когда кофе остынет, в спешке делает глоток и обжигает язык, отчего рука, державшая кружку, вздрагивает, и капли горячего напитка попадают на рубашку, пачкая ту коричневыми пятнами. Приходится потратить ещё пару минут на то, чтобы переодеться в чистую одежду.

За ночь ожидаемо ударяют заморозки, превращая вчерашнюю слякоть в зеркальную корку, а город в один огромный каток. Дорога, которая обычно занимает у него двадцать минут, сегодня превратилась в бесконечную очередь из заторможенных автомобилей. Север переводит взгляд на табло навигатора, где красная линия пробки тянется всё дальше, как рана от ножа.

Он включает музыку, лишь бы заполнить пустоту салона хоть чем-то помимо глухого урчания двигателя и скрипа шин, тщетно пытающихся зацепиться за скользкую поверхность. Палец левой руки нервно стучит по кожаной обивке руля, пока в голове созревает какая-то надоедливая мысль. Север делает музыку громче, но и это действие не спасает от непрошенных воспитаний. Он задумывается обо всём произошедшем, отчего мысли начинают преобразовываться в рой надоедливых мух, от которого нет возможности отмахнуться. От этого становится тягостно и невыносимо, почти нежизнеспособно. Он чувствует себя так, словно оборвалась кислородная трубка, и он летит в открытом космосе, отдаваясь во всё большую неизвестность.

Что же делать? Как поступить? Север же может в любой момент подойти к Игорю Семёновичу и сказать, что новый стажёр некомпетентен, что он не справляется, что его необходимо уволить. Но такой ход кажется чем-то постыдным, словно он, Север, сам виноват, что не справился со своей задачей.

Из раза в раз ему поручают юнцов, но никто из них не задерживается. У каждого своя причина, но Север боится взглянуть на ситуацию со стороны. Боится, что если и Артемий уйдёт, то отец не выдержит и скажет, что Северу просто не хватает профессионализма. От одного воспоминания о недовольном взгляде отца волосы на затылке начинают шевелиться.

Отдел логистики встречает привычной атмосферой. Кто-то уже на своём рабочем месте, кто-то ещё не пришёл. Север садится за свой стол, включает компьютер. Монитор загорается, выбрасывая на экран вчерашнюю таблицу — ту самую, которую он исправлял за Артемием. Он смотрит на неё несколько секунд, потом решительно закрывает файл. Хватит. Сегодня новый день.

Он открывает почту. Три письма от снабженцев, одно от директора — напоминание о планёрке, спам от поставщиков. Он методично разбирает входящие, ставит галочки, пересылает Чижу его часть. Руки заняты, голова — тоже. Это хорошо. Это правильно. Работа отвлекает.

Взгляд скользит по настенным часам. Хотелось растянуть момент, когда придётся вновь пересечься с Вересовым. Вообще-то он пытается бросить курить, но сегодня желание вдохнуть ядовитый дым переваливало любые допустимые «против» этой идеи. Он шарит по карманам пальто в поисках забытой пачки сигарет, но в кармане звенят только ключи и мелочь. Сигарет нет. До ближайшего ларька далеко, терпеть сил нет.

Он окидывает взглядом офис. Мышка не курит, у Чижа новомодная электронка с ароматом арбуза. Стоило попытать удачу в офисе напротив.

Север стучит по стеклянной двери и, не дожидаясь ответа, входит. У бухгалтерии всё стабильно. Утро начинается с чаепития, и Север наблюдает, как Светлана Андреевна разрезает торт и за неимением какой-либо посуды, кладёт кусочки на чистые листы А4. Такая картина не удивляет. В каждом отделе была своя какая-то ненормальность. В бухгалтерии, например, перерывы на чай занимали семьдесят процентов от отведённого под работу времени. Как-то раз Север застал, как женщины чистят сухую рыбу и распивают светлое пиво. Благо была пятница. Благо Север не ответственен за происходящее в бухгалтерии.

— Доброе утро, Север! — Света первая замечает его и подходит ближе, держа в руках нож, перепачканный кондитерским кремом. — Хочешь тортик?

— Нет, спасибо, — он криво улыбается, замечая на себе испуганный взгляд помощницы Светы, на столе которой красовался отрезанный кусок торта на бумаге. — Можно у тебя сигарету одолжить?

— Ну, конечно, милый, — женщина убрала нож в сторону и метнулась к своей сумке. — Подождёшь меня, тоже спущусь в курилку.

Он лишь согласно кивает, ожидая, когда женщина найдёт среди прочих свою дублёнку. Ждёт, когда Светлана закончит хвастаться перед подругами этой самой дублёнкой. Ждёт, когда та проверит карманы и, наконец, выйдет вместе с ним.

Они спускаются по пожарной лестнице. Жестяные ступени натужно скрипят под весом твёрдых шагов. Ветер приятно обдувает лицо, пробирается под пальто, привычно заставляя всё тело вздрогнуть от прокатившегося холода. Кончики пальцев краснеют от соприкосновения с ледяными металлическими перилами, но Север продолжает крепко держаться, позволяя конечностям окоченеть окончательно.

В курилке никого. Они входят в небольшое пространство, заделанное прозрачным стеклом и освещённое редкими лучами январского солнца. Огонёк дешёвенькой зажигалки вспыхивает перед лицом, и запах сигаретного дыма в комнате усиливается в разы. Север делает глубокую затяжку и не спешит выдыхать. Кажется, своими действиями он только что сократил себе жизнь.

— Я думала, ты бросаешь, — вслед закуривает Света, тут же выпуская сизый дым. — Сколько ты продержался на этот раз?

— Две недели, — он облокачивается спиной к стене, чувствуя, как если не никотин, то хотя бы самовнушение расслабляет мышцы и убирает головную боль.

— Удивительное совпадение, — Света тихо смеётся, стряхивая пепел в горку окурков в пепельнице. — Ровно две недели назад ты ещё не выглядел таким подавленным. Что произошло?

Север молчит. Наблюдательность Светланы поражала и заставляла по-детски закрыться ещё сильнее в свой вакуум. Собственные родители так не заботились о его моральном состоянии, как это делала абсолютно чужая женщина. Он решает: говорить ли ей правду или промолчать. Сказать, как есть или выдумать причину своего поведения.

— Вересов, — слетает чужая фамилия с его уст, когда он решает всё же себе вольность. В итоге, ничего же не случится, если он просто назовёт предмет своего раздражения.

— А что с ним? — Света явно оживляется, радуясь, что Север решает ей открыться. — Прилип к тебе, как банный лист?

— Вы тоже заметили? — он поднимает на неё удивлённый взгляд. Неужели, это не паранойя, и стажёр действительно вёл себя хуже надоедливой собаки.

— А как не заметить, — снисходительно отвечает женщина, доставая вторую сигарету и протягивая Северу, который уже успел докурить первую. — Тем более, — она понижает голос, оглядываясь, — Только между нами, Север, он проговорился.

— Проговорился о чём? — он хмурится, поджигая вторую сигарету. Что-то разговор уходит не в то русло — не в успокаивающее, а в нервозно волнующее.

— Сказал, что не хочет тебя расстраивать, — всё также шёпотом делится Света, туша свою сигарету. — И взгляд такой состроил…Словно ты центр его вселенной.

Север от этих слов давится дымом, отчего Свете приходится хлопать его по спине своей узкой ладонью, причитая, чтобы мужчина не смел откинуться прямо здесь. Вот забавная была бы смерть, — думает Север, — Умер после новости о своём подопечном.

И хотя Север до конца не уверен какой такой именно взгляд состроил Артемий перед Светой пока они вдвоём обсуждали его, но вполне мог себе представить. И это ситуацию только ухудшало.

— Это же не то, о чём я думаю? — всё же решает уточнить он.

— Это то, о чём ты думаешь, — и к его сожалению, она не опровергает.

— Какая мерзость, Светлана Андреевна, — Север кривит лицо, с пренебрежением туша сигарету. — Может, всё-таки Вы додумали это?

— Ничего я не додумала! — Она строит обиженное лицо, хотя Север прекрасно знает, что она отнюдь не обижается. — Ты же сам говоришь, что в нём проблема. Так что тебя самого беспокоит в нём?

Север замолкает. Перед глазами всплывает момент, когда они застряли в лифте. Рассказать о нём Свете было гарантированно тем, что эта история сразу же разлетится по всем этажам «Графита». А ему не хотелось становиться зачинщиком сплетен. Особенно тех, где он также занимает непосредственную роль, уже предполагая какие нелестные высказывания посыплются в его собственный адрес. С одной стороны — плевать, что скажут. С другой — не хочется портить свою репутацию и хоть как-то очернять своё имя подобными непотребными темами. Поэтому, Север решает учтиво промолчать.

ГЛАВА 17 ЧЕЛОВЕК,КОТОРЫЙ ВИДИТ ВСЁ

В любой компании, в любом коллективе, как правило, всегда есть человек, которого никто не замечает. Он как бы есть. Присутствует формально. Но занимает в обществе роль не важнее какого-нибудь декора в интерьере. Елена Анатольевна, девушка с невыразительной внешностью от природы и таким же тихим характером, занимает эту самую роль. Наверное, поэтому в отделе ей дают прозвище — Мышка. И как это часто бывает, самые незаметные замечают куда больше.

Лена пришла работать в компанию «Графит» ещё во время практики в университете. Отучилась и осталась здесь, успев даже поработать в отделе кадров. Но поняв, что работа с людьми, завязанная на непосредственном общении с ними, не её, возвращается в логистику. Так она говорит всем. На самом деле возвращение в отдел логистики было мотивировано немного другим желанием. Глубоко внутри Лена прятала тайну, что замечала, как Оксана плотоядно смотрит на сына Николая Васильевича. Лена прекрасно видела все эти поползновения соблазнить Севера, но тот её одаривал только холодным равнодушием. Это несомненно радовало Мышку, но ей хотелось всё же быть ближе к предмету своих сердечных терзаний.

Наставником Лены был Николай Васильевич. И хотя отец и сын имели внешние сходства, характеры их отличались. Если Николай — человек открытый, любящий посмеяться, то сын большую часть времени предпочитал тихое уединение. И скорее всего это внутреннее желание побыть в одиночестве отталкивало большинство людей, которые поспешно делали вывод, что парень просто зазнался из-за того, что его отец занимает престижную должность.

А после Мышка стала замечать, что Север спокойно общается с Серым из отдела маркетинга. С ним он смеялся, уходил на перекуры, разделял обеденное время. После в этот небольшой круг общения добавилась Светлана Андреевна из бухгалтерии. Потом ещё пара человек. И пока с остальными Север оставался холоден, а иногда даже грубым, то с этим близким кругом он был максимально бережлив и снисходителен.

Мышка чувствовала себя причастной к этим приближённым Севера, но никак не могла расслабиться рядом с ним, продолжая робеть и бояться сказать что-то лишнее. А Север же в свою очередь оставался для неё обворожительным, позволяя даже улыбку в её адрес. Это сбивало с толку, Лене казалось, что он так с ней флиртует, выделяя среди прочих девушек в компании. Но нет. Как оказалось, позже, это была его привычная учтивость ко всем, кто не лез ему под кожу, выполнял поручения и придерживался регламента компании. А в какой-то из дней, она увидела, как после работы у офиса Северa дожидается какая-то белокурая девушка с ямочкой на щеке. А через месяц на безымянном пальце коллеги появляется кольцо.

Наверное, это были лучшие времена для отдела логистики. Работа под руководством Николая шла в гору. Север помогал отцу в решении сложных вопросов, становился более сговорчивым и отзывчивым со всеми без исключения. И Мышка готова поклясться, она слышала, как он смеялся. Это вышло случайно, она тогда вышла в уборную на перерыве и услышала, как со стороны пожарной лестницы коллега едва сдерживает смех, держа в руках телефон. С кем он говорил, Мышка не знала, но догадывалась. И от этой догадки почему-то было слегка горько.

А потом что-то изменилось. Сначала Север перестал выходить к пожарной лестнице ради звонка в обеденный перерыв. Потом всё чаще начал задерживаться после окончания смены. Он даже не работал, просто сидел перед включённым монитором и читал книгу на телефоне. Словно не спешил домой. Мышка заметила, как он начал поправлять кольцо на пальце, словно оно ему мешало, жгло, напоминало о чём-то.

Спустя два года после свадьбы он ещё улыбался. К концу третьего улыбка стала редким гостем. Он продолжал выглядеть холодно отстранённым, а его молчание становилось оглушающим. Север даже пару раз не выполнял порученные ему отцом задания по причине того, что пребывал где-то в своих мыслях и не слышал ничего, что происходило вокруг.

Мышка видела, как Николай пытается ободрить сына, но стоило ему обронить слова «Найдёшь себе другую хорошую девушку», как Север словно отключается окончательно, превращаясь в искрящийся провод с табличкой «Не подходи, убьёт».

Как-то раз Мышка заметила его и ту самую белокурую девушку на парковке. Они стояли у автомобиля Северa и откровенно ругались, обмениваясь обидными словами. Лена не решилась подслушивать, испугавшись быть замеченной. Хотя в её случае замеченной она бы не стала. Но вот груз ответственности за подслушанный разговор — несла бы с тяжестью на сердце. Вместо привычной дороги домой через парковку она пошла сквозь скверы и колодцы домов.

С Мышкой никто намеренно никогда не обсуждал какие-то сплетни. Все последние новости и интриги, происходящие внутри «Графита», она узнавала случайно. Вот и в тот день никто сразу не заметил, как Лена прокралась в комнату отдыха, чтобы заварить себе кофе.

— Север-то теперь разведён, — с какой-то презренной иронией произнесла Оксана, попутно смотрясь в небольшое зеркальце пудры для лица и поправляя макияж пуховкой. — Видно, и вправду любил ту девку, раз ходит теперь таким понурым.

— А из-за чего они расстались? — с неприкрытым любопытством спросил Павел.

— Не поделили что-то, — секретарша пожала плечами. — Считаю, что ни делается, то к лучшему. Погорюет и снова будет прежним. Может, присмотрится к кому-нибудь из отдела, — она коротко хохотнула, метнув взгляд в сторону Мышки, которая поспешила поскорее удалиться из неловкого положения.

Николай Васильевич ушёл на пенсию, и его место должен был кто-то занять. Седой высказался, что не хочет ни за кем следить и командовать, откровенно говоря, не его. Так что Игорь Семёнович предложил занять место руководителя Северу, который не смел отказаться. После такого резкого повышения все ещё сильнее стали скалиться в его сторону, но прямо никто не осмеливался высказать своего презрения и недовольства.

Северу лучше не становилось. Он не изводил никого специально, но атмосфера в отделе заметно сделалась неуютной. Его непосредственное присутствие в офисе тут же обдавало холодным жаром. Он чаще обычного стал придираться к коллегам, становился абсолютно равнодушным к чужому мнению, резко очерчивал личные границы и никого не подпускал к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Север стал чаще проявлять инициативу в решении сложных задач, зарываясь с головой в работу. Но при этом всё с ней, с Леной оставался по-прежнему снисходительно ровным. Как абсолютный ноль. И только со своим кругом приближённым Север мог позволить себе такую роскошь, как эмоции. Это не расстраивало, но неприятно кололо по гордости и самолюбию, отчего Мышка стала больше избегать Севера.

Однажды она сильно задерживается с квартальным отчётом, и предполагалось, что Север накричит на неё, как это делает с остальными. Но он просто спокойно сказал: «Я понимаю, что Вы устали, Елена. Пришлите, когда закончите. Как можно скорее». После его слов она ушла в уборную, закрылась в одной из кабинок и разревелась так, как не ревела со времён школьной скамьи.

Лена не строила иллюзий. За годы проведённые бок о бок с Севером она успела понять, что его доброта, если это можно так назвать, не проявление тепла или заботы. Это элементарная профессиональная этика, уважение к ней, как к личности. И Лена понимала, что одно это значило достаточно, чтобы почувствовать себя избранной среди остальной серой массы. Но это отнюдь не то, что она хотела на самом деле.

Спустя год Игорь Семёнович решил, что пора закрыть пустое место в отделе логистики новым специалистом. Так отдел кадров разместил вакансию, так всё и началось.

К ним приходили молодые и амбициозные, не успевшие разбиться об суровость жизни. Но в итоге они разбивались здесь, в «Графите». И если с устоявшимся коллективом Север взаимодействовал по наитию, то с новичками не церемонился. Он не делал поблажек, не играл в доброго и понимающего. Он был строг точно так же, как был строг к нему его отец. Но молодые умы такого не оценивали и сбегали.

Лена успела отметить, что руководитель был более снисходителен к девушкам, которые приходили пробоваться на должность. Но рано или поздно его характер всё равно выходил наружу, а груз ответственности и переизбыток работы давали трещины в амбициях стажирующихся, отчего те уходили со слезами после очередного брошенного «Ты меня за идиота держишь? Переделывай срочно!»

За день до прихода Артемия Мышка заметила, что руководитель изменился. За время работы с ним она успела научиться различать его молчание, его взгляды и невербальные жесты. И в тот день Север был задумчивее обычного. Даже компьютер включил только где-то после полудня, а до этого времени играл в какие-то головоломки на телефоне. Таким он становился только тогда, когда ему назначали нового стажёра.

Артемий был пятым по счёту. Было видно, что он понравился всем. Всем, кроме Северa. Мышка меньшего и не ожидала, но отметила про себя, что в этот раз руководитель лютует. Другие, наверное, даже и не заметили за ним тихой ярости, но Лена, так долго изучающая Севера, видела и чувствовала каждую смену настроения руководителя.

Всё началось в самый первый день. Мышка заметила замешательство на лице Севера, словно тот узнал кого-то знакомого в мальчишке, словно они встречались до этого. И если Север раздражался от новичков только спустя недели, то с Артемием его отстранённость стала острее в тысячу раз с самой первой минуты. Он демонстративно игнорировал парня, периодически даже не отвечая на приветствия и прощания. И Мышка не знала с чем связана такая откровенная неприязнь. Может, руководитель просто устал от постоянных стажёров?

Через неделю она стала замечать, как Север бросает мимолётные взгляды на Артемия. В них не было интереса, словно только попытка убедиться, что стажёр всё ещё на месте. Север отсылал его куда подальше, явно намереваясь исправить этот казус, освобождая соседний стол от присутствия Артемия.

Щенок в свою очередь тоже бросал взгляды на Севера. Но не такие быстрые, он задерживал свой взгляд дольше положенного, словно изучал. Но быстро отводил взгляд, стоило Северу заметить такую дерзость. Это выглядело странно, и Лена чувствовала, что между ними развязывалась какая-то немая война.

Спустя ещё неделю она искренне удивилась, что Артемий всё ещё находил в себе силы на стажировку. Выглядел он гораздо хуже, чем, когда только переступил порог отдела логистики в первый раз: круги под глазами становились всё отчётливее, а тон кожи бледнее. Но при всём своём уставшем виде он продолжал улыбаться, словно внутри него хранился неисчерпаемый родник света. И Мышке даже на секунду показалось, что этот свет достиг и Севера. Но явно не согрел, а тотально обжёг, из-за чего напряжение между руководителем и стажёром заметно усилилось.

На днях Мышка случайно слышит, как коллеги тихо переговариваются в комнате отдыха. Сначала она не придаёт значения. Сплетни в «Графите» — это привычное событие. Но до её слуха доходит знакомое имя и сердце сжимается.

— А я ещё давно заметила, что он слишком прилипчив к Северу, — недовольно говорит Света, отпивая чай.

— Мальчишка с Юга, там все такие, — смело заступается Чиж.

— Все строят глазки своему начальству и пытаются подлизаться? — Света пренебрежительно фыркает.

— Ну да, — Павел чешет затылок, кажется совсем не зная, что ещё ответить на аргументы женщины. — Это странно.

— А я о чём говорю, — Света отпила чай. — Совсем довёл Севера своим поведением.

Удивительно, как это получается, что люди, которые так были рады появлению Артемия, теперь считают его странным, ненормальным. Лена понимала к чему коллеги ведут, понимала на что они намекают, что их высказывания и выводы делают из Артемия полного изгоя. А всё из-за слухов и наблюдений. Почему Артемий ни разу не дал отпор Северу, а принимает всё с тихой улыбкой? Почему задерживается вместе с ним? Почему расспрашивает о нём? Лена готова поверить в слухи, потому что в чём-то они правдивы. Что-то не увязывается в образе стажёра, что-то кажется фальшивым, вот только никто не может понять, что именно. А может, это воображение уже дорисовывает впечатления и подкидывает домыслы там, где этого нет?

Она всегда приходит первая на работу. Не по своей прихоти, просто так ходит автобус. И свободное время она проводит либо в комнате отдыха, устраивая себе завтрак, поскольку не успевает поесть дома, либо в офисе. Как сейчас. Лена включает компьютер только ради фона. Сама она выглядывает через жалюзи знакомую фигуру на улице, выжидая, когда же тот войдёт в здание «Графита». Она не до конца понимает своих мотивов, но чувствует, что это правильно, что нужно сделать, и никак иначе.

Дверь в отдел открывается тихо. Артемий сразу же здоровается с Леной, проходит к своему рабочему столу, стягивает шарф и куртку, убирая их в шкаф. На его лице продолжает сиять улыбка, а на правой щеке проглядывается ямочка. Мышка сглатывает и, посмотрев в окно, подходит к Артемию, дёргая того под стол.

— Ты должен бежать, — шепчет она, прячась под столом, боясь, что даже стены могут их услышать.

— Почему это? — он продолжает смотреть на неё с улыбкой, даже не сопротивляясь и прячась вместе с ней под компьютерным столом. — Елена Анатольевна, что-то случилось?

— Потому что тебя… — Мышка уже почти говорит, как слышит, как дверь скрипит, как по офису разносится эхо шагов.

Она зажмуривается и замирает. Мышка прекрасно знает, как звучат шаги руководителя, и собственное тело реагирует на них моментально. Она тихонечко выползает из-под стола Артемия и ползёт в сторону своего. Она почти добирается до спасительного кресла, когда шаги стихают. Прямо за её спиной.

— Доброе утро, Елена, — произносит Север ровным, ничего не выражающим голосом. — Вы бы в юбке не делали такие манёвры, а то люди могут подумать всякое.

Мышка замирает всё в той же глупой позе, на четвереньках. Медленно, очень медленно она поднимает голову и мельком смотрит на Северa, стоящего в двух шагах от неё. Тот смотрит на неё без удивления, без насмешки. Словно застать сотрудницу ползущей по ковролину в офисе — что-то абсолютно нормальное.

— Доброе утро, Север Николаевич, — лепечет она, поднимаясь на ноги и отряхивая юбку. — Больше не буду.

Он больше ничего ей не говорит, поправляет очки и следует к своему столу. Север не снимает пальто, не садится за рабочий стол, даже не включает компьютер. Словно чего-то ждёт, флегматично перебирая стопку документов на своём столе. Мышка выдыхает. Пронесло. Север никогда не обращает на неё особого внимания, и сейчас это равнодушие спасает её. Кто знает, какой бы была его реакция, узнай он, что Лена хотела сказать Артемию. Точно, Артемий! Из-за необъятного страха, который накрывает её с головой, она совсем позабыла про бедного Щенка. Мышка незаметно смотрит в сторону его стола. Он как раз вылезает из-под своего стола, неловко ударившись о столешницу головой. Север, словно хищная птица, тут же реагирует на звук и, резко повернувшись, уставляется на Щенка.

В отделе повисает пауза.

— Вересов, — нарушает тишину Север. Голос тихий, почти ласковый. — Ты что там делал?

— Ручка упала, — Артемий не теряется, тут же придумав отговорку.

— И как, — Север медленно переводит взгляд в сторону Мышки, хмурится. — Нашёл?

Мышка, застывшая у своего стола, чувствует, как воздух становится плотнее. Как у неё по спине пробегают мурашки, как ноги начинают подкашиваться, отчего она спешит поскорее упасть в кресло. Лишь бы Север списал всё на какую-нибудь глупость, лишь бы не заподозрил…

— Нет, — Артемий привычно улыбается, стряхивая с брюк невидимую пыль. — Видимо, очень глубоко закатилась.

Мышка видит, как у Северa темнеет взгляд. Не привычно зло или раздражённо. Что-то мелькает в глубине его глаз и тут же исчезает, спрятанное за привычным холодом. Где-то под сердцем саднит неприятное, липкое чувство. Лена не понимает, что это и из-за чего.

Интерлюдия 5

— Север Николаевич, — торопливо произнесла Мышка, едва поспевая за широким шагом своего руководителя. — Я хотела отпроситься, завтра день рождения моей матери… Но, если Вы не разрешите, я всё пойму.

Она по дороге пыталась накинуть осеннее пальто, отчего даже не заметила, как Кречетов резко остановился, а она чуть не врезалась в его спину.

— Лена, — он обернулся, чтобы взглянуть на суетящуюся девушку, поправляющую ворот синей водолазки. — Мы не в офисе, называй меня по имени. И да, конечно, завтра можешь отдыхать. Но заявление на отгул всё равно придётся написать.

— Я тогда вернусь и…

— Подождёт, — прервал он её. — В понедельник напишешь задним числом.

И Север продолжил идти в направлении к выходу. Лена не верила, что вот так просто ей удалось выпросить для себя выходной, когда другие от руководителя получают только отказ.

Небо, которое всё утро было просто серым, к вечеру налилось свинцом. Дождь обрушился на город плотной стеной. И Мышка, забывшая дома дождевик, теперь судорожно пыталась заказать такси, стоя под козырьком. Не хватало ещё простыть перед празднеством.

Север вышел из здания «Графита» и открыл над головой большой чёрный зонт. И он уже на автомате нырнул рукой в карман в поисках ключей от автомобиля, как остановился, заострив внимание на Лене.

— Идём, — сказал он, приподнимая зонт повыше. — Подвезу.

Лене показалось, что она ослышалась, что вся эта нелепая ситуация не могла произойти с ней. А после она почувствовала неприятный укол вины: как она могла сесть в машину к мужчине, который в этой же машине когда-то возил свою супругу.

Но Север продолжал терпеливо ждать, когда Мышка наконец подойдёт ближе, встанет под зонт и осторожно, почти невесомо обхватит чужую руку. Они неторопливо продвигались через парковку. Плечо к плечу, локоть к локтю. Под одним зонтом было тесно, и ей оставалось лишь вслушиваться, как дождь барабанит по зонту, игнорируя собственное зардевшееся лицо.

— Север Николаевич, — по старой привычке обратилась девушка, чуть крепче сжав чужую руку. — А куда делся стажёр? Второй день его не видно, и никто не знает, где он.

Мужчина нажал на брелок, машина послушно отозвалась, мигнув фарами. Он открыл перед ней дверь, а после и сам опустился на водительское сиденье, стряхивая капли дождя с зонта и бросая его на заднее сиденье.

— Кадровики говорят, что он не выходит на связь, — ровно отозвался Север, заводя двигатель и включая обогреватель. — Я тоже пытался дозвониться, но безрезультатно.

— Может с ним что-то случилось? — обеспокоенно спросила Мышка, вспоминая в каком подавленном состоянии последнюю неделю ходил стажёр.

— Не знаю, пусть этим занимается отдел кадров, — выдохнул раздражённо Север, выворачивая с парковки. Он бросил короткий взгляд на Лену, которая вся сжалась то ли от пронизывающего холода, то ли от осознания, что она занимает чужое место. — Тебя никто не ждёт дома? Приглашаю на чай или кофе.

ГЛАВА 18 ПОСЛЕДСТВИЯ

Артемий просыпается посреди ночи из-за того, что замёрз. Через приоткрытую форточку на кухне тянется холодный ветер, который успевает украсть всё накопленное тепло в квартире Тёмы. Он нехотя выбирается из постели и, быстро ступая по холодным половицам, добирается до кухни, закрывая окно. Наступают обещанные заморозки. Город за окном снова становится белым, монохромным и унылым. Артемий какое-то время стоит, рассматривая, как кружится снег в свете одиночных фонарей, и спешит вернуться под тёплое одеяло.

Он пытается вновь уснуть, но внутри поселяется необъяснимая тревога, из-за которой парень так и проворочался в постели до самого утра. Собираясь, он действует на автопилоте, даже не задумываясь, что делает. Так он случайно обжигает себе язык, когда пригубливает ещё неостывший чай. Забывает телефон дома, поэтому приходится возвращаться. Забывает в какой карман закинул ключи и тратит ещё пять минут на поиски связки.

На улице мороз неприятно кусает щёки и нос, выпавший снег хрустит под подошвой, над головой светит солнце, но ни о каком тепле и речи не идёт. Прямо как в тот самый первый день, когда он только-только пришёл в «Графит». Вот только тогда он улыбался и был полон сил. Сейчас же причин улыбаться нет, а накатившая от бессонной ночи усталость забирает всякие краски жизни.

В отделе стоит привычная тишина. Мышка, как и всегда, уже сидит за своим столом. Заметив парня, она кротко поднимает ладонь в знак приветствия и тут же утыкается в выключенный монитор.

Позади слышится хлопок двери, в отдел заходит Чиж, по пути стягивающий с себя пуховик. Артемий по привычке поднимает руку для рукопожатия с коллегой, но Павел только коротко кивает, проходя мимо парня. Ни привычной шутки, ни предложения пойти за кофе, ни обсуждений последних новостей. Ничего из того, к чему успел привыкнуть Артемий за последний месяц. Он оборачивается, смотря в спину уходящего Павла, который просто сел за свой стол и уткнулся в бумаги. Артемий списывает такое поведение на плохое настроение. У каждого же такое случается. Но осадок плотно заседает внутри, отдавая тревожными нотками.

Когда Артемий включает свой компьютер, в отдел входит Север Николаевич. Он, как и всегда, обводит взглядом отдел, а после смотрит на часы. Тёма отмечает, что сегодня на руководителе новый шерстяной костюм тёмно-серого цвета. Видимо, даже таким холодным личностям, как Кречетов, хочется одеться потеплее в такие морозы.

— Доброе утро, Вересов, — едкий взгляд льдистых глаз падает ровно на Артемия, который вздрагивает от непривычки. Наставник никогда не здоровался с ним первым, а после игнорирования Павла этот жест выглядел ещё более дико.

— Доброе, — отвечает Артемий, чувствуя, как внутри всё напрягается от ожидания подвоха.

Север кивает и следует к своему столу, принимаясь за рутинные дела. Больше ни слова, ни жеста обращённого в сторону парня. Но этого «доброго утра» хватает с лихвой, чтобы выбить Артемия из колеи. Что-то меняется, он это чувствует. И это «что-то» пугает его больше, чем крик.

В обеденный перерыв он спускается в комнату отдыха. Максим и Павел уже сидят за дальним столом, переговариваясь о чём-то негромко. И это странно, ведь обычно Чиж всегда зовёт его вместе с Соней на обед, а тут вдруг без него. Неприятное чувство оседает глубоко внутри. Артемий старается найти оправдание такому поведению, но когда он замечает, как компания резко замолкает, стоит Тёме пройти вглубь комнаты, как все сомнения и оправдания отпадают сами собой.

Выяснять причины такой перемены Вересов не решается, хотя считает, что имеет полное право знать правду. Не об этом ли пыталась предупредить его Мышка? Неужели Север опустился до такой низости, что распустил какие-то сплетни про него, Артемия? И теперь все вокруг его избегали, но яро обсуждали.

Обеденный перерыв длится достаточно, чтобы успеть выйти за пределы здания «Графита» и дойти до ближайшей столовой, кофейни или супермаркета. Не возжелав даже налить себе чай в той гнетущей обстановке, которая расползлась в комнате отдыха, он неторопливо доходит до небольшой кофейни, расположившейся близ одинаковых бетонных зданий.

Мысли были заняты поиском примерных слухов, которые могли о нём родиться. Что такого мог рассказать Север, что все так резко из милости к Артемию перешли в тотальное избегание? Может, стоило спросить у Лены, может, она что-то знала или слышала? Хотя, едва ли она могла что-то сказать из-за страха перед предметом своего воздыхания.

Тёма стоит в небольшой очереди за кофе, размышляет, стоит ли ему всё-таки взять что-то на перекус или лучше не мучить желудок, раз аппетита нет. Люди снаружи пробегают мимо, пряча лица от порывистого ветра в шарфы. Обманутые оттепелью, никто не ждал возвращения зимы так скоро. Среди этих мельтешащих людей Артемий замечает знакомый силуэт. Тот идёт гордо, не боясь никакого ветра и холода, хотя ладони всё равно спрятаны в карманы чёрного пальто. Артемий про себя ругается, уже собирается покинуть кофейню, но Север как раз заходит, перегораживая дорогу и стряхивая с плеч мелкие хлопья снега.

— Вы меня преследуете? — только и говорит парень, упрямо уставившись на наставника, застывшего в дверном проёме.

— Кто бы говорил, — Север даже не меняется в лице. — Кофемашина сломалась. Так что сегодня у ближайших кофеен поднимется касса.

Артемий решает сделать вид, что верит. Но решает, что когда вернётся в здание «Графита», то самолично проверит кофемашину на работоспособность.

Очередь рассасывается и небольшое помещение погружается в тишину, нарушаемую только тихой попсовой музыкой, струящейся из колонок. Он уже хочет покинуть кофейню, пойти в другую, но Кречетов его останавливает, хватая за локоть и затаскивая обратно в помещение.

— Стоять, — командует он, направляя Артемия к столику в углу. — Есть разговор.

Артемий недовольно фырчит, понимая, что выходит из роли пай-мальчика, но ничего с собой поделать не может — решение коллег игнорировать его существование — слишком задело и пошатнуло внутренние устои. Он нехотя стягивает с себя куртку и вешает на спинку стула. Не смотря на холод снаружи, внутри небольшой кофейни было довольно тепло.

Север ждёт заказ, и у Тёмы есть время, чтобы просчитать пару шагов наперёд. О чём хочет поговорить Кречетов, какую тему поднимет? И самое главное, почему Артемий соглашается. Он же может спокойно сказать, что не намерен разговаривать, что сейчас не самое лучшее время. Себе Вересов это объясняет тем, что ему в любом случае выгоден предстоящий разговор, из которого можно что-то узнать, поскольку это первый раз, когда мужчина сам инициирует разговор.

Через пару минут Север подходит к столику и молча ставит перед Артемием кофе со сладким круассаном. Стажёр удивлённо смотрит сначала на принесённое, потом на мужчину снизу-вверх, не понимая, что ему нужно делать.

— Просто скажи спасибо, — подсказывает Север после длительной паузы.

— Спасибо, — растерянно произносит парень, пребывая в замешательстве.

— Молодец, — Север снимает пальто и вешает его на вешалку, а после занимает место напротив Артемия. — Слушай, Вересов, не знаю, что ты там обо мне думаешь и знать не хочу, — он разламывает пакетик с сахаром пополам и высыпает в свой кофе, помешивая одноразовой ложечкой. — Но мы оба работаем в одной компании, в одном отделе. И если ты решил остаться, то стоит прояснить недомолвки.

Вересов хмурится, закусывая щёку изнутри. Такого поворота событий он никак не ожидал. Столько дней холодного игнорирования, придирки к отчётам, смешивание его, Артемия, с грязью, ситуация в архиве, от которой у него до сих ощущение какой-то дереализации. И теперь что, Север предлагает ему перемирие? После всего случившегося? Это было хуже плевка, больнее пощёчины. Словно эмоциональные горки, в которых сначала летишь в самый ад на огромной скорости, а после медленно поднимаешься вверх, чтобы после вновь упасть.

— А что, если я решу уйти? — спрашивает Артемий из праздного любопытства. Уходить он не собирается, поскольку виновник в случившемся уже определён. И этим виновником была отнюдь не система, а один единственный человек.

— Честно? — Север вздыхает, отпивая кофе с молоком. — Нежелательно, чтобы ты уходил. Большего сказать не могу.

Это небольшое откровение ещё больше подкидывает пищи для размышлений. Северу невыгодно, чтобы Артемий уходил. Почему? Или это всё пыль в глаза, чтобы после довести парня, как он это делал с другими стажёрами. Как это сделал с…

Либо Север что-то понял и теперь предлагал новую игру. Но Артемий всё равно не улавливал чёткой логики.

— И как мы можем что-то наладить, — с лёгкой грустью говорит Артемий, тыкая мягкий круассан пальцем, — Когда Вы распускаете обо мне слухи?

— Что? — Север искренне удивляется, по его лицу не скажешь, что он играет. — Какие слухи, о чём ты?

— Не делайте вид, что не в курсе. Все вдруг резко от меня отвернулись. Кроме Вас, решившего вдруг предложить мне дружбу. Разве это не выглядит подозрительно?

— Ты меня явно демонизируешь, — легко проговаривает Север, откидываясь на спинку стула. — Я не распускал никаких слухов.

Артемий поднимает взгляд и внимательно смотрит в чужие глаза. Выискивает там признак лжи, но не видит. Север казался довольно искренним и расслабленным. В голове Вересов вновь начинает накидывать возможные варианты развития событий. И хотя всё внутри кричит о том, что ему не нужно соглашаться, Артемий всё равно переступает через себя, находя в этом сотрудничестве то, что изначально могло помочь в достижении его цели.

— Хорошо, — только и проговаривает Артемий, всё же отпивая кофе и возвращая на своё лицо привычную улыбку. — Значит, теперь мы друзья?

— О, нет, — тянет наставник, ставя на стол пустой стаканчик. — Я тебе предлагаю лишь провести профессиональную грань наших отношений.

— Но что, если я хочу большего? — выпаливает Артемий, не сводя взгляда с мужского лица.

Север взгляд не отводит, поправляет очки и, придвинувшись шёпотом произносит:

— Нет. Только деловая этика. Не больше, не меньше.

Артемий принимает этот вызов, чувствуя, что ещё немного и Север сам не заметит, как подсядет на него. Осталось только выяснить необходимые крючки.

По возвращении в офис он, как и планировал, проверяет кофемашину. Та действительно оказывается нерабочей.

ГЛАВА 19 ДАВАЙ БОЛЬШЕ НЕБУДЕМ РУГАТЬСЯ

Решение предложить мир было взвешенным и единственно верным в сложившейся ситуации, по мнению Севера. Испытательный срок Вересова закончится меньше, чем через месяц. И стоит признать, что мальчишка вцепился в эту работу, как клещ. Такая несгибаемая амбициознось восхищала и вызывала уважение.

Всё это было крайне выгодно Северу, при руководстве которого наконец-то останется хоть один стажёр. Потом можно будет всё же спихнуть Артемия в другой отдел, дав отличную рекомендацию, но сейчас Север понимает, что необходимо переступить через свою гордость и проявить качества старшего по должности. Раз Щенок кусается, значит, нужно его дрессировать.

И он начинает эту дрессировку с мелочей. Сам не переступает установленные границы и надеется, что Артемий, наконец, закончит свою бестактную тиранию неуместными вопросами и поведением.

Первая половина дня после диалога в кофейне действительно протекает довольно спокойно. Стажёр больше не натягивает двусмысленную улыбку, когда их взгляды пересекаются. Больше не лезет под кожу и в принципе ведёт себя вполне адекватно.

Хотя по его внешнему виду заметно, как изоляция из общей жизни «Графита» отражается на нём. Но помогать в борьбе со слухами Север не спешил. Артемий не маленький и вполне может постоять за себя. Тем более он не кажется слабохарактерным и при желании способен показать зубы. Но по какой-то причине парень продолжает игнорировать ситуацию, увязая в ней, как в болоте. Север старается на этом не акцентировать внимание, переключая всего себя на первоисточник — а кто всё-таки распускает слухи об Артемии?

В обед Север набирает Серому и предлагает сходить в столовую, чтобы сменить обстановку серых стен офиса. Друг охотно соглашается и вот они уже вдвоём занимают столик и ждут, когда официантка в розовом переднике принесёт бизнес-ланч.

— Слышал, ты с Щенком стал сближаться, — устало бросает Сергей, вытирая руки влажной салфеткой.

— В мерах воспитания, — комментирует Север, даря подошедшей официантке дежурную улыбку.

— Или просто решил не быть мудаком, — беззлобно говорит мужчина, пододвигая к себе ближе тарелку с супом.

— Иди ты, — Север тихо посмеивается, но не обижается.

Они желают друг другу приятного аппетита и принимаются за обед, иногда перекидываясь фразами и комментируя футбольный матч, который крутили по телевизору.

— Слухи начинают ходить, — Сергей промокает салфеткой рот и довольно откидывается на спинку деревянного стула, всем своим видом показывая, что он сыт и доволен.

— Какие слухи? — Север на секунду замирает.

— Ну, началось всё с Вересова, — Серый потянулся рукой к столу, взял зубочистку и стал ковыряться той в зубах. — Оксанка, Стервочка, говорит, что ты не просто так с ним начал сближаться.

— Напоминаю, что я не понимаю намёков, — Север слишком сильно надавил на медовик, отламывая кусочек.

— Говорит, что подозрительно всё это, что вот она такая крутая, горячая девчонка, а ты на неё даже не смотришь. Зато вон как завозился с Щенком.

— О Боги, — Севера аж передёргивает, — Кажется пора ей в лицо сказать, что я не заинтересован в служебных романах.

— Ты не поверишь, — из груди Серого выскакивает смешок. — Я ей так и сказал. Ещё добавил, что ты не фанат силиконовой груди. Видел бы ты её лицо!

Они вместе заливаются тихим смехом. Сергей даже пытается спародировать удивлённое лицо Оксаны Стревозовны, когда ей в лицо сказали, что её вываливающая ненастоящая грудь никого не интересует, отчего у Севера даже слёзы выступают от смеха. Ему даже по-детски обидно, что он не видел этого воочию. Но ничего, если они всё-таки пересекутся, Север обязательно скажет Оксане что-нибудь крайне неэтичное. От одной мысли об этом настроение заметно улучшалось.

— А как остальные отреагировали? — спустя пару минут взрывного смеха друзья всё же утихают, а Север решает спросить волновавший его вопрос.

— На её слова? Никак, — Серый допил компот, стукнув гранённым стаканом о столешницу. — Только в очередной раз дурой себя выставила. Как ей вообще такая грязь в голову пришла? Север, ну какой из тебя голубой?

— Натуральный, — со смешинкой в глазах отвечает он.

Они снова заливаются смехом, хотя Северу уже не так весело, как прежде. Воспоминания о прошлом бьют хлыстом, от которого никуда не деться, приходится только принимать удары. А перед глазами заплаканное лицо бывшей супруги, бросающей обручальное кольцо ему в ноги. Пока у одних работает правило соизмеримости смеха и слёз, у Севера слёзы превалировали по жизни. Словно кто-то отнял у него процент счастья, наказав вечно пребывать в печали. Или может проблема кроется в чём-то более логичном, простом и очевидном. Может, вся правда прячется в черепной коробке, где неправильно работают механизмы. Север понимает, что это ему дико мешает, но не хочет заглядывать так глубоко внутрь себя, боясь увидеть там правду.

После совместного обеда каждый возвращается на свой этаж. Разговор о секретарше всё ещё фонит в памяти, заставляя уголки губ непроизвольно поддёргиваться от непрошенной улыбки. Оксана в очередной раз доказала, что достойна своего прозвища и что явно недостойна даже реакции Севера.

Работа протекает легко. Кофемашина всё ещё не работает, поэтому Кречетов спускается в ближайшую кофейню, беря сразу почти литровый кофе и латте с миндальным сиропом для слишком уж приунывшей Мышки.

Север ещё утром заметил, что девушка была заметно не в настроении, всё время отвлекаясь на какие-то свои мысли. И в отличие от остальной части подчинённых, с ней мужчине было легче всего наладить контакт и выяснить о причинах такого резкого спада настроения. И как раз по пути он встречает Лену, выходящую из архива.

— Надеюсь, что вкусы не поменялись, — Север протягивает стаканчик с кофе Елене, которая, явно не ожидавшая такого жеста, хлопает ресницами, заворожённо смотря на протянутую руку.

— Ох, не стоило, — на её скулах появляется лёгкий румянец, а тонкие пальцы обхватывают картонный стаканчик. — Спасибо большое.

— Не за что, — он слабо улыбается и направляется к лифту. — Всё в порядке? Выглядишь подавленной.

Лена заходит в кабину лифта вслед за ним, наполняя тесное пространство лёгким шлейфом цветочного парфюма. Она всё крутит в руках стаканчик с кофе, а после аккуратно отпивает, оставляя след помады.

— Мне неловко даже, заставляю Вас беспокоиться, — Мышка прячет взгляд, рассматривая свои туфли. — Просто не люблю, когда этопроисходит снова…

— Это? — створки лифта раскрываются, и они выходят на третьем этаже.

— Ну… — Лена вновь отпивает кофе, замедляя шаг. Видимо, ей отчаянно хотелось продлить эту минуту, а Север был и не против. — Сплетни. Или Вы не в курсе?

— Вне кабинета никаких формальностей, — напоминает Кречетов, и до слуха доходит едва уловимое «Извините». — Сплетни обо мне и Вересове?

— Я в это, конечно, не верю, — Мышка закусывает губу. — Но… Ох, мне даже неловко о таком говорить.

Север бы с радостью продолжил разговор, но вот они уже стоят перед дверью в офис, за которой слышится голос Павла, разговаривающего с заказчиком. И Кречетов уже тянется к ручке двери, как чувствует, что Лена обхватывает его локоть: почти невесомо, он даже не сразу замечает давление её пальцев.

— Север Николаевич, пожалуйста, скажите, что всё это неправда, — в её голосе неожиданно слышится что-то острое, требовательное, словно от ответа зависит вся её жизнь.

— Конечно, неправда. Оксана таким образом нелепо выражает акт ревности, вот и всё.

— Спасибо, — тихо благодарит Мышка и отпускает его руку.

Север пропускает Лену первой, и та спешит сразу же спрятаться за своим рабочим местом и не привлекать к себе любопытные взгляды Максима и Павла. Сам Кречетов же не обращает на них никакого внимания, спокойно занимая своё излюбленное кресло. Он чувствует, как хищные взгляды цепляются за стакан с кофе в его руках, а после смотрят на точно такой же на столе Лены. И Север может только надеяться, что коллеги умеют складывать два плюс два, а не породят из этого жеста очередную сплетню.

Ближе к вечеру, когда остаётся всего пара часов до окончания рутинной каторги, Артемий, сидевший весь день и не издавший звука, вдруг подаёт голос.

— Север Николаевич, я не понимаю кое-что, — парень щёлкает мышкой и удручённо вздыхает. — Нужна Ваша помощь.

— Что ты там не понимаешь? — Север окликается моментально.

— Я… — Артемий тупит взгляд в монитор, — Взгляните сами, пожалуйста.

Север недовольно вздыхает. Он планировал провести последние часы в абсолютном спокойствии, но приходится самому себе напомнить о договорённости и блюсти эту чёртову деловую этику.

Вересов отодвигается в сторону, а Север нависает над чужим компьютером, упираясь одной рукой о столешницу. На мониторе открыта простая задача, с которой может справиться и первокурсник. Собственно, с ней всё в порядке, она решена и никаких проблем Север не замечает, поэтому резонно задаёт вопрос:

— Что не так?

— Ну, — Север слышит, как подрагивает чужой голос, как медленно сглатывает Артемий. — Всё точно в порядке? Можно отправлять заказчику?

Север ещё раз скользит взглядом по монитору и, не найдя подвоха, поворачивается к Артемию, инстинктивно увеличивая дистанцию между их лицами. А после и вовсе выпрямляется, делая расстояние ещё больше и безопаснее. Парень не сводит глаз с лица Севера, смотря снизу-вверх. Без привычной нахальной улыбки, без привычного хитрого взгляда. Что-то другое сейчас плескалось на дне тёмных глаз, что заставило Севера не на шутку встревожиться и задуматься, что, либо Артемий пренебрегает правилами и продолжает издеваться, либо у самого Кречетова разыгралось воображение.

Играть в догадки было невыносимо, но присутствующие коллеги не давали воли надавить и узнать прямо, что задумал Вересов. Хотя, может Северу и не стоило знать?..

ГЛАВА 20 ТЕЛЕФОН

День сменяется ночью. А ночь сменяется новым днём. Время идёт, не останавливается, не спрашивает, поспеваешь ли ты за ним. Артемий заметно не успевает. Сначала он решает, что сменить тактику будет легко, но он так долго был в роли улыбчивого мальчика, столько раз переступал через себя и свои принципы, что элементарно устал. И морально, и физически. Сил на новую роль у него просто нет, приходится брать ресурсы из остаточных резервов, продолжать выискивать крючки в Севере, подцепляя того всё больше и больше. Артемий чувствует, что конец близок.

Но присутствует страх, что конец может наступить раньше положенного, и этот конец предназначается для самого Артемия. Казалось, что в Севере остаётся что-то глубинно-сокрытое, что потихоньку выплывает наружу, проглядывается через маску хладнокровного человека. И у Вересова всё внутри содрогается в страхе от очередного взгляда мужчины, не сулящего ничего хорошего. Только смерть. Возможно, буквальную.

Это ощущение запечатывается в момент, когда Артемий вновь проверяет границы, зовёт руководителя помочь с программой, хотя в помощи он никак не нуждается. И в момент, когда до Кречетова доходит, что его провели, вот тогда-то и появляется этот самый взгляд. Волосы на затылке шевелятся, кажется, ещё секунда и Север просто ударит его об стол.

Но даже чувствуя опасность и животный страх, остановиться Артемий не может. Север не хочет с ним дружить, не хочет подпускать? О, это лишь вопрос времени, Артемий так его заставит с собой задружиться, что сам не осознает, как они стали близки. Он продолжает выходку за выходкой, пробуя разные паттерны поведения, составляя статистику и делая выводы, какие из них оказываются наиболее эффективными.

Только вот собственный организм так не считает, начиная изводить Артемия. Он начинает теряться во времени. Путает дни недели, куда-то приходит слишком рано, а куда-то совершенно точно опаздывает. Почти не ест, спит урывками. Всё это изводит окончательно, он понимает, что ему жизненно необходим перерыв. Но он сам того не замечается, попадается в капкан своего же характера, не знающего «стоп слова», бегущего вперёд паровоза даже тогда, когда сердце готово разорваться на куски от перенагрузки.

В этот вечер Артемий остаётся допоздна. Из-за очередного пренебрежения установленным Севером правилом, он теперь расплачивается собственным временем, выполняя часть работы за руководителя. Из плюсов, Артемий, видимо, достаточно зарабатывает очков милости, чтобы Кречетов смог доверить свою работу стажёру. Правда, как таковых плюсов кроме восхваления своего эго самому Артемию это не приносит.

Между пустыми столами гуляет прохладный ветер, который тянется из открытого окна, оставленного на проветривание. Артемий открыл его ещё час назад, почувствовав, как ему резко становится удушающе жарко в тесном офисе.

Он отвлекается от очередного отчёта, с толикой зависти думает о том, что коллеги давно уехали домой. Кто-то ужинает дома, обнимает своих любимых, медленно готовится ко сну. И даже Север уже дома. В последние дни он уходит из «Графита» ровно в штык, не задерживаясь ни на минуту. И каждый раз бросает прощание Артемию первым. Казалось бы, мелочь, но почему-то Вересов каждый раз заостряет на ней внимание.

Парень задумывается, что же делает руководитель по возвращении домой, как он вообще проводит свободное время? Из наблюдений Артемий успел сделать вывод, что Север не лишён друзей, хотя эта мысль всё ещё казалась дикой. Наставник казался прямой противоположностью понятию «товарищество», несовместимый с любыми адекватными межличностными отношениями. Но вопреки этому суждению, друзья у Севера всё же имелись. Хотя, может они дружат с ним по принуждению? Артемий смеётся в мыслях со своей же шутки, отметив в характеристике наставника пунктик на власть и контроль.

Своя часть работы и та, что была скинута на его ответственность руководителем, наконец, выполнена. И Вересов уже выключает компьютер, спешит поскорее собраться домой и отлежаться на выходных, предварительно выпив что-нибудь от простуды, как в голову приходит мысль: в офисе же никого нет.

Он резко поворачивает голову к компьютеру, за которым работает Кречетов. И хватает всего пары секунд, чтобы Артемий уже нажимал на круглую кнопку включения на блоке, который тут же тихо загудел всеми своими процессорами. И почему он раньше не додумался до такого. За время стажировки в «Графите» Вересов успел перерыть вдоль и поперёк все данные на своём компьютере, но не нашёл ничего стоящего кроме пары писем, которые можно было использовать против компетентности Севера.

Синий экран заставки слепит Тёме глаза, а после появляется привычное поле для ввода пароля, который оказывается приклеенным к столешнице под клавиатурой. Рабочий стол встречает заставкой с туманным лесом и алфавитным расположением папок. Что ж, стоит признать, что в данный момент Артемию крайне на руку, что наставник падок на упорядочивание.

Папки оказываются сугубо рабочими, не хранящими в себе ничего личного, поэтому он тут же открывает браузер и ждёт отклика, пока окно программы прогрузится. В избранном уже знакомые сайты для работы, зато в истории поиска часто появляется запрос на одну и ту же социальную сеть. Забавно выходит, пока Север спрашивает от других жёсткой дисциплины, сам сидит и переписывается совсем не по рабочим вопросам, да скролит новостную ленту.

Артемий заходит во вкладку подписок, пробегается по списку, запоминая явные интересы Кречетова, а после, наконец-то, добирается до личных сообщений. Ладони у Вересова начинают потеть, а всё его тело трусит от предвкушения добраться до чего-то личного, до того, что наконец-то окажется тем, что так необходимо парню — доказательством, что его интуиция не подвела, что вот они доказательства вины.

Среди переписок с коллегами из «Графита», Артемий отмечает открытые диалоги и с неизвестными ему людьми. Пару тематических бесед по интересам, в которых, видимо, Север находился номинально и почти не принимал никакого участия в обсуждениях. Вересов спускается вниз по диалогам, надеясь, что Кречетов не удалил лишнее. И находит. Тёма судорожно вчитывается в чужую переписку, сжимая в руках компьютерную мышку. Фотографирует некоторые фрагменты, шепчет одними лишь губами ругательства, а после чистит историю браузера, удаляя все следы своих действий, и выключает компьютер.

Какое-то время он просто сидит в тишине офиса, смотря в своё отражение в чёрном мониторе. Собственные черты лица кажутся чужими, но до боли знакомыми. Где-то за спиной снова ощущается призрак прошлого, что держит свои хладные руки на шее и сжимает горло Артемия до истошного хрипа.

То, что он прочитал из найденного диалога с последним стажёром, выбивает из него остатки жизни. Из крамольных мыслей его выдёргивает вибрация. То ли телефона, то ли чего-то другого. Всё тело тут же напрягается, а память подкидывает те самые страшные кадры из ужастиков, просмотренных на днях в компании друзей.

Артемий позволяет себе отвлечься и поискать источник звука. Находит довольно быстро — звук исходит из ящика стола Севера. Праздное любопытство подталкивает взглянуть на контакт звонящего. Но если мужчина узнает, что Тёма трогал его телефон, да и вообще открыл выдвижной ящик его стола… лучше не знать, что с ним сделает Север Николаевич. Но звонок повторяется, а головная боль усиливается в геометрической прогрессии, так что Вересов, наплевав на все инстинкты самосохранения и красные флаги, открывает чёртов ящик. Внутри: записная книжка, стопка чистых листов А4, канцелярия и источник шума. Он берёт чёрный смартфон, крутит тот в руках. Странно, обычно руководитель всегда ходит с телефоном и тяжело верилось в то, что он просто забыл его. Хотя, если вспомнить в какой спешке тот покидал офис, то всё возможно? Артемий уже хочет положить телефон обратно. Зачем ему это? Зачем ему знать, кто звонит Северу? Он и так на сегодня узнал слишком много.

Вересов чувствует, как палец сам нажимает на единственную кнопку смартфона и ожидаемо встречается с экраном блокировки, просящим ввести пароль или воспользоваться отпечатком пальца. Тут уже явно не будет такого везения, как с компьютером. Если только Север не страдает плохой памятью и не записывает все пароли в ежедневник. Но у Артемия при всём предвкушении не было никакого желания сейчас листать чужие записи в тщетной попытке разблокировать чужой телефон. Да и необходимо ли это было, когда на экране всё равно высвечиваются все последние входящие уведомления: новое письмо на электронной почте, уведомление о событии в игре «три в ряд», новостная строка. И сообщение с занесённого в контакты номера, как «Марина».

«Мне жаль, что тебе нужно так много времени, чтобы пережить это. Но это необходимо, тебе нужно отпустить меня. Пока ты сам не справишься со своей проблемой, никто другой, и я в том числе не…».

Дальше текст обрывается. Не потому что сообщение кончилось, а потому что экран блокировки показывает только фрагмент. Чтобы прочитать остальное, нужно было ввести пароль.

Артемий смотрит на это сообщение, читая его вновь и вновь. Марина. Бывшая жена? Или какая-то другая девушка? В диалогах социальной сети он не заметил этого имени. Нет, наверное, всё же бывшая жена. Север так и не снял кольцо, показывая всему миру, что он всё ещё принадлежит кому-то и не ищет новых отношений. Или пытается пустить пыль в глаза, избегая неудобных вопросов…

Парень тяжело вздыхает. На него постепенно обрушивается неприятное чувство. Он начинает корить себя за то, что позволил своему любопытству взять вверх, что влез в личное пространство наставника слишком глубоко. Спавшая всё это время совесть, вдруг просыпается и начинает давить. Теперь он знает то, что знать не должен. И сделать с этим ничего не может. Ни спросить Севера, ни забыть.

Он хочет уже положить телефон обратно. Предать забвению этот порыв любопытства. Притвориться, что ничего не видел. Но у судьбы свои планы. Телефон вибрирует прямо в руке, и от неожиданности Артемий чуть не роняет его. Номер определился сразу, но Тёма даже не успевает осознать, кто звонит, как в следующую секунду события начинают происходить так быстро, словно кто-то проматывает киноленту. Двери в отдел открываются слишком резко, чтобы Тёма успел сделать хоть что-нибудь. Он лишь застывает на месте, как олень перед фарами огромной фуры и смотрит на силуэт Севера Николаевича в дверном проёме: тот держит у уха кнопочный телефон. Тот самый, по которому вахтёр связывается с сотрудниками, если возникают какие-то вопросы. Артемий узнаёт его моментально по потёртому корпусу. Север, который никогда ни у кого ничего не просил, — попросил телефон у вахтёра. Феноменально.

Наставник нажимает на кнопку сброса вызова. Телефон в руках Артемия, высветивший контакт звонившего как «Валентин Витальевич Власов ЧОП», перестаёт вибрировать. Лишь оповещает о новом пропущенном звонке. У Артемия кружится голова, а в горле застревает тошнотворный ком.

Он не сразу замечает, что рядом с наставником стоит кто-то ещё: охранник незаинтересованно наблюдает за происходящей картиной, а после обыденно произносит:

— Нашёлся! Говорил же, что ты точно телефон в офисе оставил. Не в первый раз.

— Нашёлся, — повторяет без радости Север, не спуская глаз с Артемия, а после передаёт кнопочный телефон обратно его владельцу. — Благодарю за помощь, больше не смею Вас отвлекать.

— Север, закроешь тогда здание сам, а я пойду, — он прячет телефон в кармане штанов.

— Конечно, никаких проблем.

Валентин Витальевич кивает, передаёт связку ключей в руки Севера, разворачивается и, чуть припадая на левую ногу, шагает к лифту. Каблуки его ботинок простучали по коридору неровным ритмом и скрылись за поворотом. Последний человек, который мог спасти Артемия от праведного гнева прямо сейчас уходит на глазах. Он немощно поднимает взгляд на камеру, одиноко висящую под потолком кабинета.

— Не работает, — Север следит за взглядом парня, скрещивая руки на груди.

Что ж, видимо, конец действительно близок. В голове у Артемия два вопроса. Первый: как, чёрт возьми, он не услышал шагов? Ни шороха, ни скрипа, словно Север Николаевич и охранник материализовались прямо из темноты коридора. И если можно списать на то, что наставник умеет подкрадываться и оставаться незамеченным, то Валентина Витальевича не услышать — трудно. Второй вопрос — беспокоящий гораздо сильнее, — что с ним сделает Север. Убьёт на месте или сначала снимет с него кожу, сантиметр за сантиметром? Судя по взгляду — варианты равно возможны. И это он даже не догадывается, что Вересов успел ещё и в компьютере его хорошенько поискать что-то личное.

Артемий хочет уже поскорее избавиться от чужого телефона. Отшвырнуть, отдать, бросить обратно в ящик, сделать вид, что ничего не было. Но собственное тело отказывается слушаться. Руки онемели, а пальцы словно свело судорогой. Он стоит, не в силах пошевелиться, под взглядом холодных голубых глаз и впервые в жизни понимает, что значит «окаменеть». Да уж, с Севера Кречетова можно смело писать портрет Медузы Горгоны.

Он чувствует, как из мужчины вырывается неведомая зверюга, которую он, Артемий, уже будил однажды. И вот, пожалуйста, разбудил снова. Только в этот раз она кажется ближе, злее и голоднее. А останавливающих стоп-кранов рядом никаких.

По комнате разносится тяжёлый, переполненный злобой вздох. А следом, тяжёлые шаги. Медленные, с эхом, которое стремительно нарастает при приближении. И каждый глухой удар подошвы ботинок об ковролин отдаётся тупой болью у Артемия где-то в животе. Он вжимает голову в плечи, опускает взгляд в пол, боясь даже глаза поднять. Север неумолимо подходит ближе, как надвигающийся ураган, который в следующую секунду может смести полгорода.

Чужие шаги обрываются слишком резко, словно последний гвоздь в крышку гроба Артемия забит. Тишина, наступившая следом, хуже любого звука. Она звенит, разрушает, ломает, забирается под кожу. Тёма даже перестаёт дышать. Внутри тлеет надежда, что если он замрёт и будет вести себя достаточно тихо, если Север Николаевич не услышит его сбившееся дыхание, то может наставник просто пройдёт мимо. Как в игре в прятки: зажмурился — и тебя нет. Ей-богу, детский сад. Вот только Артемий как на ладони, и прятаться совершенно негде.

Он чувствует тяжесть чужой ладони на своей макушке. Север обманчиво ласково приглаживает светлые пряди на затылке, а в следующую секунду сжимает их в кулак. Словно погладил собаку, прежде чем схватить за шкирку.

Оцепенение слетает, как по щелчку. Боль резкая, отрезвляющая, заставляющая Артемия шипеть. Пальцы, только что сжимавшие чужой телефон, разжимаются сами собой — тело включается раньше разума, пытаясь дотянуться до руки наставника, чтобы освободиться. Но Север быстрее. Ловким движением он перехватывает свой телефон и, взглянув на экран, хмыкает. Артемий лишь краем глаза замечает, как длинные пальцы стискивают корпус смартфона крепче положенного.

— Тебя не учили, что в чужих вещах роются только крысы? — несмотря на оскорбление, голос его непривычно ласковый. — А ты ведь не крыса, Вересов. Ты же у нас хороший мальчик, который следует правилам. Щенок, которому стоит только состроить грустную морду, как все сразу ведутся на твоё обаяние, — говорит он уже куда злее, с нескрываемым презрением. — Что ты успел увидеть?

Север не про