Нет, я не знала. Нет, таблички не было. И нет, я не буду извиняться за то, что не умею читать мысли незнакомых мужчин, — даже если эти мужчины смотрят на тебя так, будто ты только что въехала прямо в их душу.
Но давай по порядку.
В семь пятнадцать утра я паркуюсь в подземном гараже бизнес-центра «Северная точка» — потому что мой работодатель, Геннадий Аркадьевич Пуговкин, наконец выбил для нашего отдела два гостевых места, и я, как человек, который встаёт раньше всех и позже всех уходит, законно занимаю одно из них.
В семь шестнадцать я понимаю, что припарковалась не там.
Понимаю не сразу. Сначала я сижу в машине и доедаю творожок из пакетика — потому что дома снова не было времени позавтракать, а в офисе Маринка с бухгалтерии съедает всё чужое раньше, чем ты успеваешь повесить куртку. Я ем творожок, слушаю радио и думаю о том, что жизнь, в общем-то, могла бы быть хуже.
Могла бы.
Стук в стекло.
Я вздрагиваю. Ложка с творожком летит на блузку — белую, разумеется, потому что судьба любит точность в деталях.
За стеклом стоит мужчина.
Высокий. В тёмно-сером пальто, которое, кажется, стоит как моя зарплата за квартал. Лицо — как будто скульптор начал лепить что-то красивое, а потом передумал делать его добрым. Острые скулы. Тёмные глаза без единой эмоции внутри. Волосы зачёсаны назад с такой точностью, что хочется спросить: он линейкой? Каждое утро?
Я опускаю стекло.
— Доброе утро, — говорю я, потому что воспитание не пропьёшь.
Он смотрит на меня. Потом на творожное пятно на моей блузке. Потом снова на меня.
— Вы стоите на моём месте, — говорит он.
Голос низкий. Ровный. Такой голос бывает у людей, которые никогда не кричат — просто потому что не видят смысла тратить энергию.
— Здесь нет таблички, — говорю я.
— Есть.
— Где?
Он чуть разворачивается и смотрит в сторону. Я вылезаю из машины, иду следом и вижу табличку. Маленькую. Приклеенную к колонне на уровне колена. Написано: «М. Северов. Место №1».
Я смотрю на табличку. Табличка смотрит на меня.
— Её видно только если лечь, — говорю я.
— Или посмотреть по сторонам перед тем, как парковаться.
Я поворачиваюсь к нему. Он стоит с руками в карманах пальто и смотрит на меня без раздражения, без иронии, без вообще чего-либо. Просто смотрит. Это почему-то раздражает больше, чем если бы он кричал.
— Послушайте, — говорю я терпеливо, — я гость этого здания, я заняла гостевое место, я не видела вашей таблички у плинтуса, и у меня на блузке творог. У меня не самое простое утро.
— Вижу, — говорит он, и это всё.
Просто «вижу». Ни сочувствия, ни улыбки, ни «ничего страшного». Просто факт, зафиксированный и закрытый.
Я смотрю на него ещё секунду.
— Вы вообще умеете разговаривать с людьми?
— Умею, — отвечает он. — Просто не всегда вижу необходимость.
Я переставляю машину.
Гостевые места оказываются на третьем уровне, в дальнем углу, рядом с мусоропроводом. Я паркуюсь, сижу минуту в тишине и думаю о том, что жизнь определённо могла бы быть хуже. Просто она старается.
В офисе меня ждёт Геннадий Аркадьевич с новостью.
— Верочка, у нас небольшие изменения.
«Небольшие изменения» у Пуговкина — это как «лёгкий дискомфорт» у стоматолога. Формально правда. Практически — ложь.
— Тебя временно переводят.
— Куда?
— На двадцать второй этаж. Личным ассистентом к Северову.
Я смотрю на него.
— К кому?
— К Максиму Северову. Совладелец. Его ассистент вчера уволился — очень внезапно, говорят, просто собрал вещи посреди рабочего дня и ушёл не прощаясь. Северову нужен человек на месяц, пока найдут замену. Ты у нас самая организованная.
— Геннадий Аркадьевич, — говорю я медленно, — я сегодня уже встретила Северова.
— Да? И как он тебе?
Я вспоминаю взгляд без единой эмоции. Голос, в котором нет ничего лишнего. «Просто не всегда вижу необходимость».
— Табличку надо перевесить, — говорю я. — На нормальную высоту.
Пуговкин смотрит на меня с видом человека, который не очень понял, но переспрашивать не будет.
— Значит, договорились. В девять ты на двадцать втором.
Двадцать второй этаж — это другая планета.
Внизу у нас: открытый офис, старые кресла, принтер, который жуёт бумагу по настроению, и пальма в углу, которую никто не поливает, но которая живёт — видимо, из принципа.
Здесь: стекло, серый камень, воздух, который кажется другим на вкус. Тишина такая, что слышно собственное дыхание. Секретарша на ресепшене смотрит на моё творожное пятно с таким лицом, как будто я пришла с улицы.
— Вера Климова, — говорю я. — Меня прислал Пуговкин.
Секретарша кивает, встаёт, ведёт меня по коридору. Останавливается у двери.
— Максим Андреевич ждёт.
Она уходит. Я смотрю на дверь.
За дверью — человек, который только что заставил меня переставлять машину из-за таблички у плинтуса.
Я делаю вдох. Потом ещё один. Потом думаю: ничего страшного. Это временно. Месяц — не вечность. Я справлялась с Пуговкиным восемь лет, справлюсь и с этим.
Я открываю дверь.
Северов сидит за столом и смотрит в экран. Когда я вхожу, он не поднимает глаза сразу — заканчивает то, что читает. Это занимает секунд десять. Я стою у двери и жду.
Потом он смотрит на меня.
Пауза.
— Вы, — говорит он.
— Я, — подтверждаю я.
Он смотрит на пятно на блузке. Я смотрю на него.
— Присаживайтесь, — говорит он наконец, и в его голосе нет ровным счётом ничего — ни иронии, ни удивления, ни даже того «ну и дела», которое я бы точно не удержала.
Я сажусь.
Он открывает папку, кладёт передо мной листок с распечатанным списком.
— Здесь задачи на сегодня. Читайте внимательно. Вопросы — сразу, не потом.
Я смотрю в список. Там четырнадцать пунктов.
— Пункт восемь, — говорю я.
— Что с ним?
— «Согласовать встречу с Берлином без подтверждения даты». Как это — без подтверждения даты?
— Они сами предложат варианты. Ваша задача — принять входящее письмо, переслать мне и не отвечать ничего лишнего.
— Что значит «лишнего»?
— Вежливость, светские замечания, предположения о погоде в Берлине.
Я смотрю на него.
— Вы серьёзно?
— Всегда.
Я смотрю в список.
— Пункт одиннадцать, — говорю я. — «Найти синюю папку».
— Да.
— Это... всё задание?
— Да.
— Где её искать?
— Если бы я знал — нашёл бы сам.
Я кладу листок на стол. Северов смотрит на меня. Я смотрю на Северова. За окном — Москва, серая и бесконечная, с редкими пятнами майской зелени.
— Максим Андреевич, — говорю я спокойно, — я бухгалтер. У меня высшее образование, восемь лет стажа и диплом о переквалификации в налоговом праве. Я умею искать папки. Но мне нужно понимать хотя бы примерно — это физическая папка или цифровая? Синяя буквально или это кодовое название? И когда она последний раз видела этот стол?
Пауза.
Что-то в его лице — совсем чуть-чуть, почти незаметно — меняется. Не улыбка. Просто какое-то едва уловимое смещение в районе глаз.
— Физическая, — говорит он. — Синяя буквально. Примерно три недели назад.
— Хорошо, — говорю я.
— И Климова.
— Да?
— Пятно не отмывается холодной водой. Только горячей с мылом. И сразу.
Я смотрю на него. Он уже снова смотрит в экран.
Я встаю и иду искать синюю папку.
Папку я нахожу в час дня — в переговорной на двадцать первом этаже, под стопкой каких-то распечаток. Она действительно синяя. Внутри — контракт трёхлетней давности с чьей-то рукописной пометкой на полях: «не отдавать».
Я несу её Северову.
Он смотрит на папку, открывает, листает. Потом закрывает и кладёт в ящик стола.
— Спасибо.
— Пожалуйста. Там была пометка — «не отдавать». Я на всякий случай сфотографировала.
Он поднимает взгляд.
— Зачем?
— На случай если понадобится доказательство, что я её нашла, а не украла.
Долгая пауза.
— Вы часто ожидаете худшего?
— С некоторых пор — да, — говорю я.
Он смотрит на меня ещё секунду. Потом возвращается к экрану.
— Оставьте фотографию себе, — говорит он. — На сервер не заливайте.
— Хорошо.
Я иду к двери.
— Климова.
Я оборачиваюсь.
— Блузку на завтра — тёмную.
Я смотрю на него. Он уже не смотрит на меня.
Я выхожу и закрываю за собой дверь.
В лифте я стою и думаю о том, что следующий месяц будет очень интересным. В том смысле, в каком «интересно» обычно предшествует «ужасно».
Хотя кто знает.
Лифт едет вниз. За стеклом — Москва. Где-то на двадцать втором этаже человек без эмоций читает что-то важное и ни о чём не думает — или делает вид.
Я почему-то не уверена, что это одно и то же.
Глава 2. Правила, кофе и один неловкий момент
На следующее утро я надеваю тёмную блузку.
Не потому что он сказал. Просто она и так была следующей нао очереди — я раскладываю одежду на неделю вперёд, это называется «организованность», а не «я слушаюсь незнакомых мужчин с парковки».
Просто совпадение.
Я повторяю это себе в лифте. И в коридоре. И когда открываю дверь на двадцать второй.
Северов уже за столом — хотя времени восемь ноль две, и я, честно говоря, пришла раньше нарочно, чтобы не повторить вчерашнее «вы стоите на моём месте» в каком-нибудь новом контексте.
Он смотрит на меня. Потом на блузку. Ничего не говорит.
Я сажусь за стол ассистента — он стоит у стены, за стеклянной перегородкой, откуда виден весь кабинет и краешек Москвы в окне.
— Доброе утро, — говорю я.
— Утро, — отвечает он.
Не «доброе». Просто «утро». Как будто эпитет не прошёл внутреннюю проверку.
Я открываю ноутбук. На столе лежит новый листок. Снова список. Я беру его и читаю.
Пункт первый: «Кофе. Американо. Без сахара. Третий этаж, кофейня у лестницы, не автомат».
Я смотрю на этот пункт. Потом на Северова.
— Максим Андреевич.
— Да.
— Я бухгалтер.
— Я помню.
— Бухгалтеры не носят кофе.
Пауза. Он поднимает взгляд от бумаг.
— Мой предыдущий ассистент носил.
— Ваш предыдущий ассистент ушёл посреди рабочего дня не попрощавшись.
Что-то снова едва заметно смещается в его лице. Он смотрит на меня секунду — именно так, как смотрят на задачу, которую неожиданно пришлось пересчитать.
— Хорошо, — говорит он. — Тогда согласуйте встречу с Мироновым на четверг. Почта открыта, доступ я дал.
— Хорошо.
— И если будете идти мимо кофейни — возьмите американо. Без сахара.
Я смотрю на него.
— Я не буду идти мимо кофейни.
— Тогда не нужно.
Он возвращается к бумагам. Я смотрю в спину этого разговора и пытаюсь понять, кто только что победил.
Непонятно. Кажется, никто. Или оба.
К одиннадцати часам я понимаю несколько вещей.
Первое: Северов работает в абсолютной тишине. Не ставит музыку, не включает фон, не разговаривает сам с собой. Просто тишина — плотная, рабочая, немного давящая.
Второе: он отвечает на письма быстро и коротко. Я вижу его переписку — мне дали доступ к входящим. Люди пишут ему по три абзаца, он отвечает одним предложением. Иногда одним словом. Один раз — просто «нет».
Третье: он не пьёт кофе до одиннадцати. Ровно в одиннадцать встаёт, идёт к маленькой кофемашине у окна и делает себе американо сам. Стоит, смотрит на Москву, пьёт. Минуты три. Потом возвращается.
Это единственный момент за утро, когда он выглядит как живой человек, а не как очень убедительная его имитация.
В одиннадцать четыре он возвращается к столу и говорит, не поднимая глаз:
— Миронов ответил?
— Да. Говорит, что в четверг не может, предлагает пятницу утром или следующий вторник.
— Пятница.
— Во сколько?
— Десять.
Я пишу Миронову. Миронов отвечает через минуту — словно только и ждал — что в десять не может, но может в десять тридцать.
Я смотрю на экран.
— Максим Андреевич, Миронов говорит, что десять не может. Десять тридцать.
— Десять, — повторяет Северов.
Я смотрю на него.
— Он сказал десять тридцать.
— Я слышал. Напишите: десять.
Я открываю рот. Закрываю. Смотрю в экран, потом на Северова, потом снова в экран.
Пишу Миронову: «Максим Андреевич предлагает десять».
Миронов молчит две минуты. Потом: «Хорошо, десять».
Я смотрю на это «хорошо, десять» и думаю о природе власти.
— Договорились на десять, — говорю я.
— Хорошо.
— Как вы знали, что он согласится?
Северов смотрит на меня с видом человека, которому задали вопрос настолько очевидный, что он не сразу понял — это серьёзно.
— Он всегда соглашается, — говорит он. — Просто сначала делает вид, что нет.
— Зачем?
— Чтобы казаться занятым.
Пауза.
— А вы? — спрашиваю я. — Вы тоже иногда делаете вид?
Он смотрит на меня долго. Не с раздражением — просто внимательно, как будто читает что-то мелким шрифтом.
— Редко, — говорит он наконец. И это звучит почему-то как правда.
В час дня я иду на обед.
Столовая на восьмом этаже — обычная, с подносами и тётей Людой у кассы, которая знает всех по имени и никогда не ошибается со сдачей. Здесь пахнет борщом и немного детством, и это единственное место во всём бизнес-центре, где мне не хочется держать спину прямо.
Я беру борщ, котлету и компот. Сажусь у окна.
За соседний столик садится женщина — лет сорока пяти, в строгом костюме, с лицом человека, который видел многое и часть из этого предпочёл бы развидеть. Она смотрит на мой поднос.
— Из бухгалтерии?
— Да. Вера.
— Тамара Игоревна. Юридический. — Она кивает куда-то вверх. — Слышала, тебя к Северову временно перевели.
— Слухи быстро ходят.
— Здесь лифт один, — говорит она просто. — Как он?
— В смысле?
— В смысле — живой ещё?
Я смотрю на неё.
— Живой. А что, были сомнения?
Тамара Игоревна намешивает сметану в борщ с видом опытного человека.
— До тебя за три месяца ушло двое. Первая — Леночка, хорошая девочка, говорят, просто перестала справляться. Второй — Артём, тот самый который в понедельник. Он три недели продержался.
— Почему ушёл?
— Не знаю. Он ничего не объяснял. Просто собрал ноутбук и пошёл. Бледный весь. — Она пожимает плечами. — Северов не злой. Я его лет шесть знаю. Просто... с ним трудно. Он не даёт зацепиться.
— В смысле?
— Ну вот ты работаешь с человеком — и начинаешь его понимать, привыкать, выстраивать какой-то... контакт. А он — нет. Он всегда ровный. Всегда одинаковый. Никогда не знаешь, что у него внутри. И это изматывает больше, чем если бы он орал.
Я думаю об этом. О тишине на двадцать втором. О голосе, в котором никогда нет ничего лишнего.
— Он мне сказал, какого цвета блузку надевать, — говорю я.
Тамара Игоревна смотрит на меня.
— И?
— И я надела тёмную. Просто совпало.
Она усмехается — первый раз за разговор.
— Ну-ну, — говорит она. — Держись.
После обеда я возвращаюсь на двадцать второй и застаю Северова стоящим у окна с телефоном у уха.
Он говорит по-английски — быстро, чётко, совершенно без акцента, что меня почему-то удивляет, хотя не должно. Я прохожу к своему столу, стараясь не шуметь.
Он заканчивает звонок. Поворачивается.
— Климова.
— Да.
— Нужно подготовить сводку по проекту «Восток» — финансовые показатели за первый квартал. Файлы в общей папке, доступ открыт.
Я открываю папку. Файлов — двадцать три. Разного формата, с разными датами, некоторые явно дубли.
— Это нужно к когда?
— К завтрашнему утру.
Я смотрю на двадцать три файла.
— Максим Андреевич, это несколько часов работы.
— Знаю.
— Рабочий день заканчивается в шесть.
— Знаю.
Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Пауза такая, что в ней можно было бы расставить мебель.
— Сверхурочные оплачиваются? — спрашиваю я.
— Да.
— По какой ставке?
Он называет цифру. Я успеваю быстро прикинуть в голове — это примерно в полтора раза больше моего обычного часового тарифа.
— Хорошо, — говорю я. — Тогда мне нужен чай. Зелёный, если есть.
Пауза.
— На кухне, второй шкаф слева, — говорит он.
— Спасибо.
Я иду на кухню. Нахожу чай. Возвращаюсь.
Сажусь. Открываю первый файл. И только через минуту понимаю, что кофе он себе всё-таки делал сам, а мне — сказал где чай, хотя мог не говорить.
Это, наверное, ничего не значит.
Наверное.
В половине восьмого офис на двадцать втором пустеет полностью — уходит даже секретарша с ресепшена, которая перед уходом заглядывает ко мне с видом человека, который хочет что-то сказать, но решает не говорить.
Мы с Северовым остаёмся вдвоём.
Это странно — сидеть в тишине с человеком, которого знаешь меньше двух суток, и при этом не чувствовать неловкости. Или чувствовать, но такую, которая не требует заполнения.
Я работаю. Он работает. Москва за окном темнеет и зажигает огни.
В восемь пятнадцать он встаёт, берёт пальто.
— Вы сколько ещё?
— Час, наверное. Осталось немного.
Он кивает. Идёт к двери. Останавливается.
— Климова.
— Да?
— Завтра на парковке — гостевые места теперь со второго ряда. Первый ряд весь именной.
Я смотрю на него.
— Это было бы полезно знать вчера.
— Вчера я не знал, что вы будете здесь работать.
— Табличку всё равно надо перевесить.
Долгая пауза. Потом — и это я вижу совершенно точно, потому что смотрю прямо на него — в уголке его рта что-то происходит. Не улыбка. Что-то, что могло бы стать улыбкой, если бы решило.
— До завтра, Климова.
— До завтра, Максим Андреевич.
Дверь закрывается.
Я сижу в тишине двадцать второго этажа, одна, с тридцатью страницами финансовой сводки и зелёным чаем, который уже остыл.
За окном — огни. Где-то там, внизу, человек в тёмно-сером пальто идёт к машине, думает о чём-то своём и, скорее всего, уже забыл, что я существую.
А я почему-то думаю о том, что в уголке его рта было.
Это, конечно, ничего не значит.
Совершенно точно ничего не значит.
Я допиваю холодный чай и дописываю сводку.
Глава 3. Дождь, лифт и вещи, которые не говорят вслух
В четверг идёт дождь.
Не тот приятный майский дождь, который пахнет сиренью и под который хочется пить чай у окна. А тот, злой и горизонтальный, который налетает без предупреждения и мочит ровно то, что мочить не следует.
Я выхожу из метро — зонт дома, разумеется, потому что утром было солнце и я поверила — и за тридцать секунд успеваю промокнуть так, что пиджак перестаёт быть пиджаком и становится просто мокрой тканью с пуговицами.
На парковке — правильной, второй ряд, я запомнила — я сижу в машине и смотрю на дождь. Потом смотрю на часы. Потом на дождь.
До входа — метров сорок.
Я делаю вдох и бегу.
В лифте я стою и капаю на пол. Буквально. Вода с волос, с пиджака, с сумки — всё это методично собирается в маленькую лужу у моих ног, и я смотрю на неё с чувством человека, которому уже нечего терять.
На третьем этаже двери открываются и заходит Северов.
Он смотрит на меня. На лужу. Снова на меня.
На нём — то же тёмно-серое пальто, совершенно сухое, потому что у него, очевидно, есть зонт или личная договорённость с погодой.
— Доброе утро, — говорю я с достоинством.
— Утро, — говорит он.
Двери закрываются. Лифт едет вверх. Мы стоим рядом — я мокрая насквозь, он безупречный, и между нами примерно полметра пространства и вся разница наших жизней.
— Зонт, — говорит он.
— Что?
— Нужно носить зонт.
Я смотрю на него.
— Спасибо. Я не знала.
Он смотрит прямо на двери лифта и молчит. Я тоже смотрю на двери и молчу, и только лужа у моих ног тихо расширяется.
— Утром было солнце, — говорю я наконец. — Прогноз не обещал дождя.
— Прогноз на май в Москве — это художественная литература.
Я поворачиваюсь к нему. Он по-прежнему смотрит на двери. Но что-то в том, как это было сказано — чуть иначе, чем обычно. На полтона живее.
— Вы только что пошутили? — спрашиваю я.
— Нет.
— Похоже на шутку.
— Это наблюдение.
Двери открываются на двадцать втором. Мы выходим. Северов идёт к своему кабинету. На пороге останавливается, не оборачивается.
— В шкафу за секретарским столом есть плед. Возьмите, пока не заболели.
И заходит.
Я стою в коридоре и смотрю на закрытую дверь.
Потом иду к секретарскому столу, открываю шкаф. Плед там действительно есть — серый, мягкий, явно дорогой. Я закутываюсь в него и думаю, что это ничего не значит. Это просто рационально — больной ассистент менее продуктивен, чем здоровый.
Это чистая логистика.
Я почти в это верю.
В одиннадцать я заканчиваю разбирать почту — у Северова её много, часть на английском, часть на русском, и есть одно письмо на немецком, которое я гуглю по частям и всё равно понимаю только в общих чертах.
— Максим Андреевич.
— Да.
— Есть письмо на немецком. От некоего Штайнера. Я перевела, но не уверена в точности — там юридические термины.
Он протягивает руку, не глядя. Я кладу распечатку. Он читает — быстро, скользит взглядом по строчкам, потом откладывает.
— Ваш перевод правильный.
— Вы читаете по-немецки?
— Да.
— И по-английски.
— Да.
— Что ещё?
Он смотрит на меня с лёгким удивлением — не обиженным, а именно удивлённым, как будто не ожидал вопроса.
— Французский. Немного итальянский.
— Итальянский зачем?
— Так получилось.
Я смотрю на него. «Так получилось» — это первое, что он сказал без конкретной причины. Просто факт, который не объясняется рабочей необходимостью.
— Вы учились за границей?
— Нет. — Пауза. — Читал много. В основном в оригинале.
— Что читали?
Он смотрит на меня долго. Я чувствую, что вопрос перешёл какую-то черту — не грубо, но заметно. Как будто я открыла шкаф, который обычно не открывают.
— Климова, — говорит он.
— Да.
— Штайнер ждёт ответа до пятницы. Напишите, что мы изучаем предложение.
— Хорошо.
Я поворачиваюсь к экрану. Пишу Штайнеру. Потом сижу и смотрю в текст, и думаю — человек, который выучил итальянский просто потому что читал много в оригинале, это не пустой человек. Это человек, у которого внутри что-то есть. Просто вход закрыт, и табличка — как та, на парковке — на уровне плинтуса.
Надо знать, где смотреть.
В два часа к Северову приходит посетитель.
Я слышу, как он входит — громко, уверенно, с таким звуком шагов, который говорит «я здесь главный» раньше, чем человек успевает открыть рот. Мужчина лет пятидесяти, плотный, в хорошем костюме, с лицом человека, привыкшего к тому, что его ждут.
— Максим! — говорит он с порога. — Ты похудел.
— Присаживайся, Валерий, — говорит Северов ровно.
Они закрывают дверь. Я слышу голоса — не слова, просто интонации. Северов говорит мало и тихо. Валерий — много и громко. Через двадцать минут Валерий выходит.
Проходя мимо моего стола, он притормаживает и смотрит на меня с интересом, который мне не очень нравится.
— Новенькая?
— Временно.
— Как он? — кивает в сторону кабинета. — Не сожрал ещё?
— Пока нет.
Он усмехается.
— Держись. Он хороший мужик, но... — Валерий делает неопределённый жест рукой. — Сложный. С ним все сложно.
— Почему?
Валерий смотрит на меня с видом человека, которому задали вопрос, на который он не готов отвечать честно.
— Так получилось, — говорит он. И уходит.
Я смотрю ему в спину и думаю, что это уже второй человек за три дня, который говорит про Северова «так получилось» — и оба раза это звучит как конец истории, которая началась задолго до меня.
В четыре часа я иду на кухню за второй порцией чая и застаю там Северова.
Он стоит у окна со стаканом воды — просто воды, не кофе — и смотрит на дождь. Дождь всё ещё идёт, хотя уже без прежней агрессии — устал, что ли.
Я беру чайник. Стараюсь не шуметь.
— Климова.
— Да.
— Вы замужем?
Я замираю с чайником в руках.
Поворачиваюсь. Он по-прежнему смотрит в окно, не на меня.
— Это... рабочий вопрос?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Просто спросил.
Я смотрю на его профиль — чёткий, спокойный, совершенно непроницаемый.
— Была, — говорю я.
Он ничего не говорит. Я жду — не знаю чего именно. «Извините», «понятно», «это объясняет»... Но он просто молчит и смотрит на дождь.
— А вы? — спрашиваю я, потому что справедливость — это важно.
— Нет, — говорит он.
— Никогда?
Пауза. Длинная. Такая, что я успеваю пожалеть о вопросе.
— Один раз, — говорит он наконец. — Давно.
Он разворачивается, ставит стакан и идёт к выходу.
— Сводка хорошая, — говорит он уже у двери. — По проекту «Восток». Структура правильная.
— Спасибо.
— По итогам месяца я попрошу Пуговкина включить это в вашу аттестацию.
Он уходит.
Я стою с чайником и смотрю на дверь, которая снова закрылась.
Он один раз был женат. Давно. И это — всё, что я знаю. И почему-то это «давно» звучит не как факт биографии, а как что-то, что до сих пор занимает место. Тихо. Не мешая. Но занимая.
Я наливаю чай.
Думаю о своём «была замужем». О том, как полгода назад Игорь сказал мне «нам нужно поговорить» голосом человека, который давно уже поговорил — только не со мной. О том, как я тогда первым делом подумала: надо переложить деньги с нашего совместного счёта, потому что я бухгалтер и у меня в кризис включается сначала голова, а потом сердце.
Сердце включилось потом. Недели через три.
Было громко.
Я возвращаюсь к столу. Дождь за окном наконец перестаёт — вот так, сразу, как будто кто-то закрыл кран. Выходит солнце. Москва блестит.
— Климова.
Северов стоит в дверях кабинета. Смотрит на окно.
— Вышло солнце, — говорит он.
— Вижу.
— Зонт теперь точно не нужен.
Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И в этот раз — я готова поклясться — в уголке рта уже не «что-то, что могло бы стать улыбкой». Это уже почти она.
Почти.
— Следующий раз возьму два, — говорю я. — На всякий случай.
— Разумно.
Он скрывается в кабинете.
Я смотрю в экран и думаю, что месяц — это двадцать два рабочих дня. Я здесь третий.
Девятнадцать осталось.
Почему-то это звучит не как «осталось», а как «всего».
Я открываю следующее письмо и стараюсь не думать об этом.
Получается плохо.
Домой я еду в половине седьмого.
В метро — давка, кто-то наступает мне на ногу, не извиняется, духота послегрозовая, и я стою, держась за поручень, и думаю о прошедшем дне. Разбираю его по частям, как всегда делаю в дороге.
Плед из шкафа.
«Прогноз на май в Москве — это художественная литература».
Штайнер и итальянский «так получилось».
«Один раз. Давно».
«Сводка хорошая».
Я складываю всё это в голове — аккуратно, как столбики в ведомости — и смотрю на то, что получается.
Получается человек. Не холодный. Не робот. Просто — очень аккуратно закрытый. Как окно, которое давно не открывали — не потому что там нечего проветривать, а потому что привыкли к спёртому воздуху и перестали замечать.
Я еду домой. За окном метро — темнота тоннеля.
И я думаю — совершенно посторонне, совершенно ни к чему — интересно, кто она была. Та, давно.
Поезд тормозит. Моя станция.
Я выхожу и обещаю себе больше не думать об этом.
До утра — точно.
Глава 4. Корпоратив, каблуки и правило «не думать»
В пятницу утром на общем чате бизнес-центра появляется сообщение от HR:
«Дорогие коллеги! Напоминаем, что сегодня в 19:00 в конференц-зале А (4 этаж) состоится ежеквартальный корпоратив. Присутствие всех сотрудников приветствуется. Дресс-код: smart casual. Будет фуршет, живая музыка и розыгрыш призов. Ждём всех!»
Я читаю это и думаю: «приветствуется» — это не «обязательно». Значит, можно не идти.
В десять утра Северов говорит:
— Сегодня корпоратив.
— Я видела.
— Вы пойдёте.
Я смотрю на него.
— Это... рабочее задание?
— Это представительская функция. Вы работаете на двадцать втором. Там будут партнёры, нужно обеспечить присутствие.
— Чьё присутствие?
— Ваше. И моё.
Пауза.
— То есть мы идём вместе, — говорю я медленно.
— Мы идём на одно мероприятие, — поправляет он. — Это не одно и то же.
Я смотрю на него. Он смотрит в бумаги.
— Дресс-код smart casual, — говорю я. — У меня с собой нет ничего подходящего.
— Знаю. Поэтому у вас есть три часа.
— У меня есть три часа рабочего времени, которые я должна потратить на шопинг?
— Считайте это рабочей командировкой.
— Командировкой. В магазин одежды.
— Климова.
— Да.
— Такси уже заказано. Выходите через десять минут.
Я смотрю на него ещё секунду. Потом закрываю ноутбук, беру сумку и думаю, что нормальные люди хотя бы спрашивают, прежде чем отправлять кого-то за новым платьем.
Но такси заказано. Это же важно.
Магазин оказывается не тем, куда я бы пошла сама.
Я бы пошла в торговый центр рядом с домом, где знаю каждый отдел и продавца Свету, которая всегда говорит честно: «Вера, это не ваше, берите вон то». Здесь — другое место. Тихое, с негромкой музыкой, с продавцами, которые не бросаются сразу, а дают осмотреться. Я стою у входа и смотрю на ценники.
Потом достаю телефон и пишу Северову: «Здесь дорого».
Он отвечает через тридцать секунд: «Знаю».
Я стою и смотрю на это «знаю».
Потом пишу: «Мне неудобно».
Он пишет: «Счёт корпоративный. Не ваши деньги».
Я убираю телефон и иду выбирать платье.
Платье — тёмно-синее, простое, с рукавом до локтя и юбкой до колена. Не вызывающее и не монашеское. Я смотрю на себя в зеркало и думаю, что выгляжу как человек, у которого всё в порядке.
Это приятно — выглядеть так, даже если это неправда.
Продавец упаковывает. Я беру пакет, выхожу, сажусь в такси и еду обратно.
В лифте достаю телефон и пишу: «Купила. Возвращаюсь».
Он не отвечает. Это нормально — он вообще редко отвечает на сообщения, которые не требуют ответа. Я уже начинаю к этому привыкать. Начинаю понимать его внутреннюю логику: если ответ ничего не меняет — зачем отвечать.
Это раздражает. И одновременно — почему-то успокаивает. Потому что означает: когда он всё-таки отвечает — это не вежливость. Это значит что-то.
Я думаю об этом в лифте и понимаю, что думать об этом не следует.
До корпоратива — час.
Северов уходит в переговорную. Я переодеваюсь в туалете, крашусь наспех, смотрю на себя в зеркало над раковиной и говорю своему отражению: «Это просто работа. Представительская функция. Три часа и домой».
Отражение смотрит на меня без особого доверия.
В коридоре меня догоняет Тамара Игоревна — в тёмно-бордовом платье, с серьгами, которые явно достаются только по особым случаям.
— О, — говорит она, оглядывая меня. — Хорошо.
— Спасибо. Северов отправил в магазин.
Тамара Игоревна смотрит на меня с выражением, которое я не сразу расшифровываю. Потом расшифровываю: это удивление, тщательно замаскированное под нейтральность.
— Северов. Отправил тебя. В магазин, — повторяет она медленно.
— За корпоративный счёт. Представительская функция, — объясняю я.
— Конечно, — говорит Тамара Игоревна. — Представительская.
И идёт вперёд с видом человека, который думает что-то интересное, но держит это при себе.
Конференц-зал на четвёртом этаже превращён в подобие приёма — столы с едой вдоль стен, в углу трио музыкантов исполняет что-то джазовое и ненавязчивое, люди стоят группами, разговаривают, смеются.
Я беру бокал с водой — потому что завтра суббота, но я на работе, а значит правила не отменяются — и начинаю методично искать знакомые лица.
Нахожу Пуговкина. Он уже с бокалом вина, румяный, радостный.
— Верочка! — говорит он. — Отлично выглядишь. Как там на двадцать втором?
— Работаем.
— Северов не обижает?
— Он меня в магазин отправил.
Пуговкин моргает.
— В смысле?
— Представительская функция.
— А, — говорит Пуговкин с таким видом, как будто это всё объясняет, хотя явно ничего не объясняет.
В этот момент в зал входит Северов.
Я не сразу понимаю, что именно меняется, когда он входит — но что-то меняется. Не в нём. В комнате. Несколько человек оборачиваются. Кто-то выпрямляется. Разговоры не стихают, но как-то... перестраиваются.
На нём тёмный костюм вместо обычного. Всё остальное — то же: прямая спина, спокойное лицо, взгляд человека, который видит помещение целиком, а не по частям.
Он оглядывает зал — и останавливается на мне.
Пересекаемся взглядом ровно на секунду.
Потом он идёт к группе мужчин у окна, и я снова начинаю дышать.
— Ты покраснела, — говорит Пуговкин.
— Это от духоты, — говорю я.
— Конечно, — говорит Пуговкин. Примерно с тем же интонацией, что Тамара Игоревна.
Что-то явно происходит в этом офисе с людьми — они все начинают говорить «конечно» с интонацией «совсем не конечно».
Следующий час я провожу в режиме «представительская функция»: разговариваю с людьми, которых видела в лифте, но не знала по имени, слушаю про чей-то отдел, чей-то проект, чьи-то планы на лето. Это несложно — я умею слушать, умею задавать правильные вопросы, умею делать так, чтобы собеседник чувствовал себя интересным.
Игорь всегда говорил, что это мой главный талант.
Потом говорил, что с его новой девушкой ему «просто интереснее».
Я перестала думать об Игоре примерно три месяца назад. Сейчас думаю снова — мельком, как смотришь на старый чек в кармане куртки: ах, это. И убираешь обратно.
— Климова.
Северов появляется рядом — негромко, как всегда. Я не слышу, когда он подходит. Это немного раздражает.
— Да.
— Идёмте. Познакомлю с Архиповым — он партнёр по проекту «Восток», видел вашу сводку.
— Он видел мою сводку?
— Я послал. Там стоит ваше имя в колонтитуле.
Я смотрю на него. Он мог убрать моё имя. Или поставить своё. Это было бы логично — сводку готовил ассистент, она ушла от его имени.
— Зачем?
— Потому что это ваша работа, — говорит он просто. Как будто других вариантов не существовало.
Я иду за ним к группе у окна.
Архипов — невысокий, быстрый, с цепкими глазами и манерой перебивать на полуслове, которая, кажется, не раздражает его собеседников только потому, что он делает это с таким интересом, что неловко обижаться.
— Вера! — говорит он, как будто мы знакомы сто лет. — Отличная работа по первому кварталу. Чётко, без воды, я таких сводок давно не видел. Обычно мне присылают простыни на сорок страниц.
— Бухгалтерская привычка, — говорю я. — Если можно написать одну цифру вместо абзаца — пишем цифру.
Архипов смеётся. Смотрит на Северова.
— Где ты её нашёл?
— На своём парковочном месте, — говорит Северов.
Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на Архипова с абсолютно спокойным лицом.
Архипов хохочет.
Я стою и думаю: он только что рассказал эту историю. Он. Северов. Который говорит только необходимое. Который экономит слова как валюту. Он взял и потратил несколько из них — на историю про парковку. На историю, которая его не выставляет в лучшем свете.
Зачем?
— С вами приятно работать, — говорит Архипов, и это звучит как настоящее. — Максим, надо её не отпускать.
— Она временно, — говорит Северов.
— Жаль, — говорит Архипов.
Слово падает и остаётся лежать между нами — «жаль» — и никто его не подбирает.
В девять вечера я стою у лифта с туфлями в руках.
Каблуки я сняла полчаса назад — тихо, в углу, пока никто не смотрел. Ноги гудят. Голова тоже немного гудит — от музыки, от людей, от разговоров.
Лифт открывается.
В нём стоит Северов.
Он смотрит на туфли в моих руках. На мои носки — самые обычные, с маленькими полосками, потому что я не планировала, что кто-то их увидит. Потом на меня.
— Не удобные, — говорю я, опережая очевидное.
— Вижу.
Я захожу в лифт. Двери закрываются. Мы едем вниз.
— Архипов остался доволен, — говорит он.
— Хорошо.
— Проект «Восток» входит в активную фазу в июне. Там нужна будет дополнительная финансовая аналитика.
Я смотрю на него.
— Вы сейчас предлагаете мне продолжить работать после истечения месяца?
— Я говорю, что такая необходимость может возникнуть.
— Это не одно и то же.
Он смотрит прямо на двери. Пауза.
— Нет, — соглашается он. — Не одно и то же.
Лифт останавливается на первом этаже. Двери открываются.
За стеклом входной группы — тёмная улица, огни, и дождя нет, и это хорошо.
— Спокойной ночи, Максим Андреевич.
— Спокойной ночи.
Я делаю шаг. Потом ещё один.
— Климова.
Я оборачиваюсь.
Он стоит в лифте — двери уже начинают закрываться — и смотрит на меня. На секунду. На одну только секунду — и в его лице что-то такое, чего я раньше не видела. Не улыбка и не тепло. Что-то тише. Что-то, что бывает у людей, когда они смотрят на вещь, которую не собираются брать — но всё равно смотрят.
— Сводку по второму кварталу начните в понедельник, — говорит он.
Двери закрываются.
Я стою в пустом холле с туфлями в руках и смотрю на закрытые двери лифта.
Потом надеваю туфли обратно. Выхожу на улицу.
Иду к метро.
И думаю — методично, как бухгалтер, раскладывая по ячейкам — про «жаль» Архипова, про парковку в его исполнении, про «необходимость может возникнуть» и про тот взгляд в последнюю секунду перед тем, как закрылись двери.
Складываю всё это.
Смотрю на то, что получается.
Убираю подальше.
Потому что я умный человек с высшим образованием и дипломом о переквалификации в налоговом праве, и я отлично понимаю: есть вещи, в которые не нужно вкладываться. Есть люди — закрытые, сложные, с «давно» внутри — с которыми не следует начинать ничего считать.
Потому что бухгалтер всегда знает: если данные ненадёжны — модель не строится.
Всё.
Я еду домой.
За окном метро — тёмный тоннель, и мне почему-то кажется, что в понедельник двадцать второй этаж будет ощущаться немного иначе, чем в четверг.
Немного ближе.
Это, разумеется, ничего не значит.
Глава 5. Понедельник, Полина и правило «не моё дело»
Понедельник начинается хорошо.
Это подозрительно.
Я приезжаю вовремя, паркуюсь правильно, в лифте никого нет, на столе ассистента лежит новый список задач — короткий, всего восемь пунктов, и все понятные. Северов уже за столом, говорит по телефону, кивает мне когда я вхожу. Я сажусь, открываю ноутбук, начинаю работать.
Тишина. Кофе в одиннадцать. Письма, звонки, таблицы.
Всё как обычно. Всё хорошо.
Я жду, когда что-нибудь пойдёт не так.
Не так идёт в половине двенадцатого.
Дверь на двадцать второй открывается — не так, как открывают деловые люди, которые входят работать. А так, как открывают люди, которые входят и сразу заполняют собой всё пространство.
Женщина.
Лет тридцати пяти. Высокая. Тёмные волосы собраны небрежно — из тех небрежностей, которые стоят дорого и занимают много времени. Пальто цвета слоновой кости. Каблуки, которые не снимают на корпоративах. Лицо — красивое, острое, с таким выражением, как будто она всегда немного впереди разговора.
Она смотрит на меня.
— Где Артём? — спрашивает она.
— Артём уволился, — говорю я. — Вы к Максиму Андреевичу?
— К Максиму. — Она произносит это без отчества — коротко, как произносят имена людей, которых знают давно и с другой стороны. — Я Полина. Скажите, что пришла.
— Минуту.
Я встаю, стучу в дверь кабинета, приоткрываю.
— Максим Андреевич, к вам Полина.
Пауза. Короткая, но заметная — та самая, которая бывает, когда человек слышит имя и что-то внутри него реагирует раньше, чем он успевает это контролировать.
— Пусть войдёт.
Я отхожу. Полина проходит мимо меня — близко, с лёгким запахом дорогих духов — и закрывает за собой дверь.
Я сажусь. Смотрю в экран.
Начинаю работать.
Не думаю ни о чём.
Они разговаривают сорок минут.
Я не слышу слов — только интонации. Его голос — ровный, как всегда. Её — переменчивый: то тише, то чуть резче, то с паузой. Один раз — что-то похожее на смех. Её, не его.
В час дня дверь открывается. Полина выходит. Смотрит на меня мельком, как смотрят на предметы интерьера, — не оценивая, просто фиксируя.
— Максим сказал, вы из бухгалтерии? — спрашивает она.
— Да. Временно помогаю.
— Понятно.
Она надевает пальто — одним движением, красиво, как будто всю жизнь тренировалась. Идёт к выходу.
На пороге останавливается.
— Он сегодня обедает? — спрашивает она, не поворачиваясь.
— Не знаю, — говорю я честно.
Она уходит.
Я сижу и смотрю на закрытую дверь кабинета. Потом на входную дверь, за которой исчезла Полина. Потом снова на экран.
Работаю.
Это не моё дело. Совершенно.
В два часа Северов выходит.
Проходит к кофемашине — на двадцать минут позже обычного. Делает американо. Стоит у окна. Москва за окном серая и будничная.
Я жду.
— Климова.
— Да.
— Мне нужен список всех текущих контрактов с датами окончания. До конца недели.
— Хорошо.
Пауза.
— Полина Викторовна — она партнёр по одному из старых проектов, — говорит он. Просто говорит. Без вопроса с моей стороны.
Я смотрю на него.
— Я не спрашивала.
— Знаю.
Он возвращается к столу.
Я смотрю в экран и думаю: человек, который объясняет то, о чём его не спрашивают — объясняет это себе. Не мне.
Это очень интересное наблюдение.
Я убираю его в ту же папку, что взгляд в лифте, историю про парковку и итальянский «так получилось».
Папка становится заметно толще.
После обеда заходит Тамара Игоревна — якобы по документам, но документы она кладёт на стол и остаётся стоять.
— Видела Полину, — говорит она.
— Угу, — говорю я.
— Она была?
— Была.
— Долго?
— Сорок минут примерно.
Тамара Игоревна делает лицо, которое не является лицом удивления только потому, что она его тщательно контролирует.
— Понятно, — говорит она.
— Тамара Игоревна, — говорю я. — Кто она?
Пауза. Тамара Игоревна смотрит на меня, потом на дверь кабинета, потом снова на меня.
— Это не мне рассказывать, — говорит она наконец.
— Но вы знаете.
— Знаю.
— И не скажете.
— Не скажу.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня с выражением человека, которому жаль, но который считает, что некоторые вещи должны открываться сами, а не через посредников.
— Скажу одно, — говорит она. — Давно. Это всё, что тебе нужно знать для начала.
Она берёт свои документы и уходит.
Я сижу.
«Давно».
Он сказал «один раз. Давно». И Тамара говорит «давно». И Валерий сказал «так получилось».
Я складываю эти три слова вместе и получаю контур — нечёткий, как карандашный набросок, где линии только намечены, но не прорисованы. Человека с историей. С чем-то, что закрыло за собой дверь и осталось внутри.
Мне не нужно знать что именно.
Совершенно не нужно.
Я открываю реестр контрактов и начинаю работать.
В четыре часа происходит первое.
Я имею в виду — первое настоящее. То, после чего папка с наблюдениями уже не просто толстеет — она начинает весить.
Я несу Северову распечатку — промежуточный вариант реестра, первые двадцать позиций. Стучу. Вхожу.
Он сидит за столом, но не работает. Просто сидит. Смотрит в окно — не так, как обычно смотрит в рабочей паузе, а как-то иначе. Как смотрят, когда думают не о работе.
Я кладу распечатку на край стола.
— Промежуточный вариант. Остальное к среде.
Он не отвечает.
Я жду секунду. Разворачиваюсь, иду к двери.
— Климова.
— Да.
— У вас есть... — Он останавливается. Пауза. — Не важно.
— Хорошо, — говорю я.
Делаю ещё шаг.
— У вас есть кто-то? Близкий человек, — добавляет он, и это звучит так, будто имя далось ему с некоторым усилием. — Подруга, мать, кто-то.
Я поворачиваюсь.
Он смотрит на меня прямо — не в окно, не в бумаги. На меня. И в его лице сейчас нет обычной ровности — или она есть, но под ней что-то просвечивает. Что-то усталое.
— Есть, — говорю я осторожно. — Подруга Катя. И мама.
Он кивает. Смотрит на стол.
— Хорошо, — говорит он. Просто «хорошо» — как будто это был важный вопрос, на который нужен был важный ответ. — Идите.
Я иду.
В коридоре останавливаюсь и стою секунду у стены.
Он спросил, есть ли у меня кто-то близкий. После сорока минут разговора с женщиной по имени Полина. После того, как у него что-то сдвинулось в лице — не видно снаружи, но я уже научилась смотреть туда, куда другие не смотрят.
Я не знаю, что это значит.
Но это явно что-то значит.
В шесть я собираю вещи.
Северов всё ещё в кабинете — я слышу, что он на звонке. Я надеваю пальто, беру сумку. Потом — не знаю зачем, просто потому что кажется правильным — иду к кофемашине, делаю американо без сахара и ставлю его у двери кабинета.
Стучу.
— Оставляю кофе, — говорю в щель. — Ухожу. До завтра.
Он прикрывает телефон рукой.
— До завтра.
Я иду к лифту.
Уже нажала кнопку — уже жду, уже почти ушла — когда из кабинета доносится голос. Не в телефон. Просто — в пространство. Негромко, без адресата.
— Спасибо за кофе.
Лифт открывается.
Я захожу.
И думаю, что «спасибо за кофе» от человека, который благодарит в пространство, — это, наверное, самое честное «спасибо», которое бывает. Без аудитории. Просто потому что хотел сказать.
Двери закрываются.
Еду вниз.
И папка с наблюдениями — та самая, которую я собиралась убрать подальше, — уже не убирается. Она просто есть. Лежит там, где лежит.
Я решаю пока не трогать.
Вечером звонит Катя.
Катя — моя подруга двенадцать лет. Она художник-иллюстратор, живёт в Питере, звонит когда хочет и говорит что думает, и это иногда невыносимо и всегда ценно.
— Ну как ты? — спрашивает она.
— Работаю. Перевели временно на другой этаж.
— И?
— И ничего. Работа.
— Вера.
— Что.
— Ты используешь голос «ничего особенного».
— Это просто голос.
— Это голос «есть кое-что, но я не скажу». Я его знаю двенадцать лет.
Я лежу на диване, смотрю в потолок.
— Там мой начальник, — говорю я. — Временный. Он очень... сложный.
— Сложный как «неприятный» или сложный как «интересный»?
Пауза.
— Он однажды объяснил мне, чем отличается отмывание пятна от творога горячей водой от холодной.
Долгая пауза на том конце.
— Вера, — говорит Катя медленно.
— Это ничего не значит, — говорю я.
— Конечно, — говорит Катя.
И снова это «конечно» — с той самой интонацией. Как у Пуговкина. Как у Тамары Игоревны.
Что происходит с людьми вокруг меня.
— Расскажи мне про него, — говорит Катя. — С самого начала.
— Не о чем рассказывать.
— Ты только что упомянула творог. Рассказывай.
Я смотрю в потолок.
И рассказываю.
Про парковку. Про синюю папку. Про плед из шкафа. Про «один раз, давно». Про корпоратив и взгляд в лифте перед закрытием дверей. Про кофе в пространство.
Катя молчит всё это время — только слушает, и это её высший знак внимания.
— Понятно, — говорит она, когда я заканчиваю.
— Что тебе понятно.
— Всё.
— Катя.
— Вера.
— Ничего не происходит.
— Я слышу.
— Ещё две с половиной недели, и я возвращаюсь в свою бухгалтерию.
— Слышу.
— И это просто работа.
— Вера, — говорит Катя ласково. — Ты перечислила мне восемь отдельных случаев за пять рабочих дней. Ты помнишь их все по порядку. И ты называешь это «просто работа».
Я молчу.
— Когда ты последний раз так помнила чьи-то слова? — спрашивает она тихо. — Вообще. Не считая рабочих совещаний.
Я лежу на диване.
Думаю.
— Давно, — говорю я наконец.
Катя молчит секунду.
— Ну вот, — говорит она просто.
И больше ничего не добавляет — потому что Катя умеет останавливаться в нужном месте.
Мы ещё немного говорим — про её работу, про Питер, про то, что она приедет в июне. Потом прощаемся.
Я кладу телефон на грудь и смотрю в потолок.
«Давно».
Это слово сегодня произносили трое: Тамара про Полину. Я — Кате. И он — про брак, в пятницу, у кофемашины.
Три человека. Одно слово. Три разных груза.
За окном — майская ночь, тихая, с запахом первых листьев через приоткрытую форточку.
Я думаю о том, что завтра вторник.
Восемнадцать рабочих дней.
Нет — семнадцать. Я забыла посчитать завтра.
Семнадцать.
Это очень мало, думаю я.
И сразу одёргиваю себя: мало для чего? Для работы хватит. Реестр контрактов, сводка по второму кварталу, Штайнер, Берлин. Всё сделаю.
Для всего остального — достаточно много.
Чтобы вернуться в бухгалтерию к Пуговкину, к принтеру, который жуёт бумагу, к пальме, которая живёт из принципа.
Туда, где всё понятно, и никто не смотрит на тебя в последнюю секунду перед закрытием дверей.
