Антон Петровичев, Лариса Петровичева

Охота на льва

© Антон и Лариса Петровичевы, 2014

© ООО «Издательство ACT», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

Дирижабль

Бургомистр Заполья не успел вовремя отправить в столицу телеграмму по случаю празднования Амьенской победы и написал: «Государь, третий день пьем во славу виктории[1] нашего оружия!» Из столицы пришел ответ: «Пора бы и перестать». Стецько Клер. История Аальхарнав мифах, легендах и анекдотах

Летнее утро выдалось изумительно свежим, ясным и солнечным. Умытая ночным дождем столица словно плыла в легком воздухе, пропитанном ароматом цветущих фруктовых садов, а в прозрачно-голубом небе не было ни облачка. Главный государственный инженер Владко Пышный, прищурившись, посмотрел в небо, затем прикинул направление и силу ветра и довольно улыбнулся: отличный день! Погладив тугой шершавый бок пузатого дирижабля, окрашенного в государственные цвета – белый и синий, он обернулся к пилотам и спросил:

– Готовы?

Пилоты белозубо ему улыбнулись и отдали честь.

– Готовы, господин главный инженер!

Дирижабль казался живым существом – большим, теплым, обтянутым живой горячей кожей.

Пышный чувствовал, что у него сердце замирает от гордости и тревоги. На испытательном полигоне все прошло прекрасно, но первый государственный запуск – это вам не шутки. Хотя погода ему благоволит, а пилоты знают о дирижабле не меньше него самого. От нахлынувших чувств Пышный прикрыл глаза. Разве мог подумать он, сын неграмотного крестьянина из аальхарнской глуши, что сможет создать такое. Летательный аппарат легче воздуха! Каких-то двадцать лет назад за такую ересь не обинуясь отправили бы на костер, а родной отец Пышного до сих пор считает сына колдуном и волхвователем, несмотря на государственные награды от инквизиции и фавор самого императора. Однако никакой ереси в этом нет – только знания, голова и руки и невероятное желание учиться и творить. Вот и пожалуйста: дирижабль.

Название для созданного аппарата придумал лично император, заменив им довольно неблагозвучного и, разумеется, неформального пузана. Пышный вспомнил, как спросил о том, что же означает это оригинальное слово, на что император ответил:

– Абсолютно ничего не означает. Просто красивое сочетание звуков, – и в его удивительных сиреневых глазах мелькнула добрая лукавая тень.

Инженер подошел к краю крыши нового Дворца науки и техники и осторожно посмотрел вниз. Там, возле беломраморных ступеней, уже толпились зрители – сверху они казались нарядной цветочной клумбой из-за ярких женских шляпок. Пышный прищурился: кто только не пришел на открытие! Были здесь и молодые академиты из пяти столичных академиумов, и армейцы в парадной форме, и роскошно одетые дворяне, утратившие за последние годы почти все привилегии своего сословия, однако стоявшие в первых рядах, и горожане из простых – и практически у всех на шляпках, лацканах и рукавах ярко сияли металлические брошки или значки в форме шестеренок и приводных колес: следствие повальной моды на науку. Едва ли не четверть столицы собралась на площади Наук и запрудила прилегающие к ней улочки в ожидании очередного торжества просвещенного разума во имя и славу. Пышный сверился с золотой луковкой часов – император, известный своей пунктуальностью, должен был появиться с минуты на минуту, однако, как ни всматривался главный инженер в четкие линии улиц, императорского кортежа на них не наблюдалось. Пышный выпрямился и еще раз посмотрел на дирижабль. «Круг Заступника» – отличное название! Тем более что аппарат взлетит прямо в небо, к солнцу. Инженер снова подумал, что достиг недостижимого, и услышал вопли радости и ликования с площади. Он посмотрел вниз, и его сердце встрепенулось от восторга и любви – на ступенях дворца Пышный увидел императора. Как всегда, без охраны («Кого мне бояться? – сказал он как-то в приватной беседе. – Я люблю свою страну больше жизни, а того, кого любишь, не боишься».), в привычном плаще из темной кожи, он сделал шаг навстречу своим подданным и некоторое время молча смотрел на них, а затем поднял руку в белой перчатке, призывая их к тишине. Толпа умолкла. Казалось, люди перестали дышать, боясь пропустить хоть слово.

– Друзья мои, братья и сестры…

Он почти физически ощущал их обожание и трепет. Ему чудилось, что безграничная любовь всех этих людей оплетает его пестрыми лентами, и он вот-вот взлетит над площадью. Ступени качнулись под ногами и двинулись в сторону, словно Дворец науки качался на волнах.

Держись, приказал себе Шани Торн, император всеаальхарнский, и волны утихли, вернув его миру стабильность. Он счастливо улыбнулся и продолжал:

– Сегодня у меня и у вас очень важный день. Мы отмечаем несколько торжественных дат. Ровно десять лет тому назад закончилась гражданская война и амьенская интервенция. Внешний враг потерпел поражение и покинул территорию нашей родины, а внутренний никогда больше не осмелится поднять голову.

Люди на площади разразились торжествующими воплями, и в воздух полетели шляпы. Все прекрасно помнили, как после Второго пришествия Заступника разразилась гражданская война, свергнувшая с престола государя Луша, а затем в ослабленный Аальхарн хлынули отборные войска из Амье – якобы для восстановления законной власти, захваченной узурпатором Торном, в действительности же – ради банального расширения своих территорий и захвата соседских ресурсов.

– Планам захватчиков не суждено было осуществиться, – продолжал император. – Вы, мои дети, истинные патриоты, отстояли свободу и независимость нашей Родины. Враг был повержен!

Люди ликовали так, словно победа и изгнание последнего амьенца произошли не десять лет назад, а вчера. Шани снова поднял руку, призывая к тишине.

– Второй большой праздник сегодня отмечают ученые Аальхарна, верные слуги Заступника и науки. Академии наук Аальхарна пятнадцать лет! Она была открыта в самое трудное время, когда наша молодая империя изнывала под тяжестью войны. Я не побоюсь утверждать, что именно наука и знания привели нас к победе и нынешнему процветанию. Сегодня мы благодарим ученых за создание принципиально новых систем вооружения и скромно склоняем головы перед их знаниями, что дали нам возможность победить и жить далее во благо любимой Родины и Заступника.

Некоторое время Шани молчал, улыбаясь и глядя, как ликующие академиты качают на руках своего ректора Амзузу. И было за что: Амзуза разработал паровую машину, которую начали использовать в качестве двигателя, в результате густая сеть железных дорог сократила огромные расстояния и соединила дальние регионы страны, что помогло поднять военную экономику из руин и быстро восстановить страну после войны.

– Поэтому сегодня, в знак горячей признательности и уважения, я передаю Академии наук скромный подарок – этот Дворец, в котором наши ученые смогут продолжить свою работу во имя Отечества.

Толпа действительно стала морем – бушующим, пестрым, неукротимым в своем безграничном восторге. Шани извлек из кармана плаща серебряный ключ и символически вставил его в замочную скважину высоких дверей Дворца. На Земле вроде бы в таких случаях перерезали ленточку, но за давностью лет он мог и не помнить точно. Мрамор ступеней снова качнулся под ногами; глядя на свои остроносые башмаки из дорогой тонкой кожи, Шани подумал, что стоит на палубе огромного парохода и только в его силах укротить стихию. Он оставил ключ в замке и снова повернулся к народу. Амзузу уже поставили на землю, и он с невероятно довольным видом поправлял сюртук.

– И, наконец, третье, – произнес Шани. – Сегодня ученые и инженеры откроют для нас дорогу в небо. Академия наук и главный инженер Владко Пышный, – Шани прищурился и посмотрел вверх, Пышный поймал его взгляд и радостно замахал с крыши рукой, – создали аппарат легче воздуха. Приветствуйте, друзья мои, радуйтесь – первый аальхарнский дирижабль!

Люди вскинули головы и увидели, как на крыше дворца заворочалась огромная бело-синяя туша – словно живое существо просыпалось и потягивалось, казалось, оно вот-вот довольно заурчит спросонок. Дирижабль медленно оторвался от крыши, внезапно оказавшись легким и грациозным, несмотря на свои размеры, и неторопливо поплыл над столицей. И толпу словно прорвало: все восторженно закричали, стали махать руками пилотам, а в воздух полетели шляпы и цветы.

– Летит! Летит!

– Ура!

– Государю императору слава!

А дирижабль величаво летел над городом, и Пышный смотрел ему вслед, не замечая, что по его щекам катятся слезы. На крыше императорского дворца был оборудован дополнительный шпиль, и причальная команда уже ждала посадки; главный инженер махнул ладонью по щеке и отправился к лестнице – ему еще надо было миновать толпу и добраться до дворца, чтобы осмотреть причаливший дирижабль и поговорить с пилотами. Люди внизу бились в радостном экстазе: получив возможность прикоснуться к небу и дотронуться до синевы Заступниковых дверей, они ликовали и плакали от счастья.

Возле бокового выхода из здания Пышного аккуратно придержали за локоть. Обернувшись, он увидел Артуро, личного помощника императора. Тот, как всегда, невозмутимо улыбнулся и произнес:

– Его величество просит прощения за то, что не может сейчас побеседовать с вами: дела государственной важности не терпят отлагательств. Однако сегодня вечером он приглашает вас на приватную встречу в Синий зал дворца. Вас будут ждать сразу после первой вечерней молитвы к Заступнику, не опаздывайте.

Пышный почувствовал, как внутри у него все замерло от радости. Удивительный день, прекрасный день! Запуск его детища, встреча с императором – инженер почувствовал, что у него начинает кружиться голова.

– Спасибо, – произнес он. – Спасибо, я не опоздаю…

Артуро согласно кивнул и растворился в толпе, направляясь к императору, который уже спустился к народу и теперь поздравлял всех с праздником и принимал поздравления. Пышный прищурился, пытаясь рассмотреть государя в толпе, но не рассмотрел. Ничего, у него впереди весь вечер.

Когда Шани, наконец, сумел расстаться с восторженными горожанами и занял свое место в карете, вид у него был довольно растрепанный. Артуро протянул ему кружевной платок и небольшое зеркало, и Шани принялся стирать со щеки алую помаду – хорошенькая светловолосая академитка чересчур пылко поздравляла государя с праздником.

– Вы смелый человек, – хмуро произнес Артуро, когда кортеж тронулся и неспешно поплыл по праздничным бурлящим улицам. – Даже безрассудно смелый. А если бы у кого-то из них был кинжал?

Шани безразлично пожал плечами.

– Но ведь не было же.

– А кольчугу вы по-прежнему не носите.

– Не ношу, – Шани улыбнулся и похлопал помощника по колену. – Ну не ворчите, Артуро. Все в порядке.

Артуро нахмурился и отвернулся к окну. Сейчас он ничем не напоминал белобрысого парнишку-загорянина, которого шеф-инквизитор Торн много лет назад определил в свои ассистенты: за это время Артуро превратился в верного порученца и друга, не раз и не два спасавшего патрону жизнь. Иногда Шани казалось, что личник умеет читать его мысли. И в действительности именно этот суровый мужчина – лихой боец, великолепный знаток медицины, истинно преданный друг – был вторым человеком в Аальхарне.

– Ваше величество, – попросил Артуро, не глядя на императора. – Вы можете исполнить мою личную просьбу?

– Все что угодно, – серьезно ответил Шани.

– Не ездите сегодня в Академию на банкет.

Шани подобрался: Артуро не просил бы об этом, не имея достаточных оснований.

– Хорошо. Поедем во дворец. Какова причина?

Арчуро опустил глаза. Шани подумал, что на Земле его назвали бы гиперсенситивным: интуиция у порученца была просто невероятная, на грани пророчеств и откровений. Чутье никогда его не подводило, и Шани не настаивал на объяснении, что именно случится сегодня – покушение, несчастный случай или несвежие продукты на банкете.

– У меня просто дурное предчувствие, ваше величество, – чуть ли не смущенно произнес Артуро и завел речь о другом: – Кстати, для частной встречи все готово. Вас ждут.

* * *

Темно-синяя ночь поздней аальхарнской весны бурлила птичьими трелями и невероятными запахами цветов и трав, обещая теплое долгое лето и богатую плодами сухую осень. Умытые дождем звезды висели низко-низко, словно внимательно вслушивались во все коленца и переливы брачных песен серых пратушей. Человек, вышедший из леса, стоял на обочине дороги и, прикрыв глаза, чему-то улыбался, не замечая, что подол его грубой монашеской рясы давным-давно промок от росы. Человеку было хорошо, словно он только что обрел то, о чем мечтал многие годы.

– Пойдем, – молодая монахиня, неслышно выступившая из-за пышно цветущих кустов браса, похлопала его по плечу.

Монах улыбнулся и кивнул – вместе они пошли по дороге, которая вела в столицу.

– Как ты думаешь, вспышку видели? – спросил монах, когда лес остался далеко позади, старая разбитая дорога стала гораздо приличнее, а на востоке зарумянилась полоска рассвета. – Ночь светлая…

– Могли увидеть, – пожала плечами его спутница. – Но весной тут часто бывают грозы, и, в случае чего, все спишут на них.

– Поверить не могу, – произнес монах. – Мы в Аальхарне.

Женщина промолчала, и монах, заметив, что ее плечи вздрагивают, понял, что та плачет. Он хотел было утешить ее, но внезапно заметил нечто, поразившее его не на шутку.

Дорогу пересекали рельсы.

Грунтовый тракт пересекала железная дорога. Посреди идиллических лужаек и цветущих полян пролегли самые обычные рельсы со шпалами – их скорее можно было бы увидеть где-нибудь в Ясной Поляне, чем здесь. Монах присел на корточки и дотронулся до металла.

– Ты знаешь, что это? – спросил он. Женщина шмыгнула носом, утерла слезу.

– Нет. Никогда такого не видела. А что это?

– Это железная дорога, – монах выпрямился и посмотрел на запад, куда убегало полотно: далеко-далеко, почти у горизонта, сияла зеленая звезда. «Светофор», – устало подумал монах и продолжал: – Это значит, что в Аальхарне есть паровозы. Это значит невероятный скачок науки и техники буквально с нуля. Всего за двадцать лет.

Женщина взяла его за руку, сжала. Монаху казалось, что вот-вот – и у него начнется истерика. Железная дорога… А космический корабль они тут еще не строят?

– Ну почему же с нуля? – очень мягко промолвила женщина. – Мы оба знаем, кто именно за этим стоит. В конце концов, развитие науки и техники не самое страшное, что могло случиться с Аальхарном за эти двадцать лет.

«Эта наука и техника не принадлежит Аальхарну», – хотел было сказать монах, но промолчал и двинулся дальше. Также молча женщина отправилась за ним. Ночь постепенно отступала, медленно проявляя сочные краски аальхарнской весны, затихали ночные птицы, и первый утренний ветерок коснулся верхушек трав и лиц идущих.

Железных дорог им больше не попадалось.

Когда солнце поднялось над горизонтом и утро окончательно вступило в свои права, путники наконец увидели город.

После войны столицу отстраивали заново, многое поменялось, однако, покрутившись с полчаса по улицам, монах смог-таки выбрать верное направление. Город просыпался: поднимаясь над витринами магазинов, шуршали ролеты, открывая самые разнообразные товары, извозчики везли первых пассажиров в бело-синих щегольских колясках, расходились с ночной смены важные усатые будочники, и дворники в аккуратных зеленых куртках мели мостовые. Монах и его спутница крутили головами, рассматривая великолепные здания государственных учреждений, доходные дома и храмы, которых в столице было не меньше, чем доходных домов. Всюду реяли бело-голубые государственные флаги с золотым кругом Заступника.

– Все изменилось, – сказал монах своей спутнице. – Все изменилось…

– Отец, – вздохнула она и снова взяла его за руку. – Не говори так. Пожалуйста.

Монах только вздохнул и указал женщине на изящную вывеску «Площадь Науки. Музей естественной истории Аальхарна. Дворец науки».

– Ты могла предположить такое? Я не мог.

– Ты так говоришь, как будто это плохо, – покачала головой женщина. – Пойдем посмотрим?

Свернув за угол, они оказались на площади Науки, окруженной невероятно массивными и столь же изумительно помпезными зданиями, – видимо, аальхарнские архитекторы придерживались довольно безвкусной концепции «попышнее и побогаче», щедро украшая здания колоннами, статуями и барельефами по фронтону. К Музею естественной истории уже стекался народ – в основном молодые академиты – и, к удивлению монаха, дети, очень много детей в сопровождении женщин в черно-красных форменных платьях. Видимо, в Аальхарне ввели какой-нибудь закон о всеобщей грамотности, и учителя привели своих воспитанников на экскурсию.

– А сейчас все ходят в школу, – молодой человек в очках невероятных размеров и со стопкой книг в руках широко улыбался монаху: задумавшись, свою последнюю мысль тот произнес вслух. – Его величество даже говорит, что тот, кто не ходит в школу, – государственный изменник. Ну да это он шутит.

Монах тоже улыбнулся и обвел паренька кругом Заступника.

– Он прав. Учись хорошо, сын мой.

Когда довольный академит отправился в сторону музея, монах обернулся к своей спутнице и произнес:

– Хоть это меня радует.

Женщина скривила довольно выразительную гримаску:

– Ну наконец-то!

Гримаску на ее лице тотчас же сменило выражение невероятного удивления, и она указала куда-то в сторону. – Господи, ты только посмотри на это…

Монах обернулся и увидел праздничную растяжку на стене Дворца науки, изображавшую императора с линейкой для чертежей в руке. Набранная классическим шрифтом надпись гласила: «Родина. Наука. Вера». За императорским плечом можно было разглядеть столичную панораму.

– После всего увиденного ты ожидала лицезреть здесь кого-то другого? – спросил монах, стараясь совладать с дрожью в голосе и жадно всматриваясь в портрет: император в простом темно-зеленом сюртуке, с единственным орденом на шее совершенно не выглядел коронованной особой – его истинное место в иерархии здешней власти выдавал лишь тонкий золотой венец на светловолосой голове. Бледно-сиреневые глаза смотрели лукаво и немного грустно.

– Черт побери, – выругалась женщина по-русски. – Знаешь, ожидала и не ожидала.

Казалось, император смотрит прямо на них.

– Пойдем отсюда, – сказал монах и повлек свою спутницу за собой. Вскоре площадь осталась позади, они зашли в небольшой, уютный и очень зеленый парк и сели на скамью. По раннему времени здесь почти никого не было, только молодая женщина гуляла с мальчиками-близнецами, которые упорно порывались попробовать на вкус песок с дорожки. Откинувшись на спинку скамьи, монах молчал. Женщина подождала пару минут, а потом дотронулась до его руки:

– Отец… ну что ты? Что с тобой?

– Как странно все это, Несса, – признался монах. – Так не должно быть. Еще вчера тут царило Средневековье, и народ выплескивал дерьмо из горшков на улицы, а сегодня железная дорога, роскошные музеи, всеобщая грамотность и еще небось все без исключения моют руки.

– Чем же тебе это не нравится? – искренне удивилась Несса. Монах тяжело вздохнул.

– Наверно, я стар и глуп, девочка моя, но я считаю, что все в жизни и истории должно происходить постепенно, что любая страна должна развиваться постепенно. А государь император, судя по всему, просто взял и лишил Аальхарн его истории.

Несса пожала плечами.

– Я не знаю, отец. Может, и лишил, – она посмотрела на мать близняшек: теперь она с детьми увлеченно читала большую книгу с яркими картинками – наверняка сказки. – Но в прежние времена эта женщина вряд ли научилась бы читать. И вряд ли гуляла бы в таком чудесном месте.

Монах вопросительно посмотрел на нее.

– А если она из благородных?

Несса усмехнулась.

– Не из благородных. Посмотри на ее нижнюю юбку, вон краешек торчит. Грубая ткань. И руки. Скорее всего, повариха или швея.

Монах не удержал улыбки.

– Не те уже мои годы, чтоб нижние юбки рассматривать.

Несса тоже улыбнулась.

– Не прибедняйся.

Некоторое время они молчали. Женщина дочитала сыновьям сказку, и троица подалась к выходу из парка. В глубине зеленых ветвей радостно защелкала птица.

– Пожалуй, ты права, – произнес наконец монах. – Не стоит делать поспешных выводов.

* * *

Утро Артуро не задалось с самого начала.

Собственно, ничего плохого с ним не приключилось – погода была замечательной, старая арвельская рана не давала о себе знать, и никто из встреченных им по пути к кабинету императора не сделал ровно ничего, чтобы вывести Артуро из равновесия. Все дело было во сне, который Артуро увидел перед рассветом, – очень ярком и четком сне, который запросто можно было перепутать с реальностью.

Во сне он шел по столице, украшенной траурными флагами, и знал, что идет на похороны императора.

Все. Ничего больше не было – Артуро просто шел по пустынным улицам восстановленного послевоенного города и знал, что впереди ему предстоит церемония погребения единственного человека, которого он любил. А черные знамена колыхались на ветру тяжело, словно мокрые рубахи, и где-то вдали играл военный оркестр.

Ничего себе сон, правда?

Артуро умылся ледяной водой, сказав весело журчащей струйке из крана старый верный заговор от беды: «Страшен сон, а Заступник милостив», – но его дурное настроение от этого никуда не делось. Сон раздражал, не забываясь, а становясь все более навязчивым и рельефным; в конце концов, Артуро даже выглянул из окна приемной, чтобы удостовериться, что перед дворцом нет траурных флагов. Не было. Самые обычные бело-голубые полотнища весело трепетали над столицей.

– С тобой все в порядке? – От государя ничего не скроешь; уже приготовившись к традиционному ежемесячному приему посетителей, тот сидел за столом и еще раз просматривал заранее поданные прошения. Артуро нахмурился. Вечно тащится сюда не пойми кто со своими слюнявыми восторгами и грошовыми просьбами, а работать никто не желает.

– Да, ваше величество, – ответил Артуро. – Я в порядке. Вы надели кольчугу?

Торн поморщился. Кольчугу, легкую, тонкую, он терпеть не мог, непоколебимо уверенный в том, что страна не будет убивать своего императора. Убежденность, которая граничила с непозволительным легкомыслием и равнодушием к своей безопасности! Артуро на это только руками разводил.

– Вы надели кольчугу? – с некоторым нажимом повторил Артуро. Император кивнул:

– Да, потерплю ее ради тебя. Посетители уже собрались?

Посетителей было десять, и прием пошел быстро. Торн умел и утешить, и приободрить, и даже строго прикрикнуть, но в итоге просители практически всегда получали то, о чем просили, и, довольные, расходились по домам. Последней вошла рыжеволосая девушка лет двадцати с осанкой истинной дворянки, в скромном, но недешевом платье. К рыжим Артуро справедливо относился с подозрением – недалеко ушли те времена, когда именно рыжие продавались Змеедушцу и, уличенные в злодействах, отправлялись на костер, поэтому он не стал закрывать дверь и встал возле входа в кабинет.

– Добрый день, сударыня. Чем я могу вам помочь?

Сквозь приоткрытую дверь Артуро видел крошечную часть кабинета и спину посетительницы – строгую, неестественно прямую. По спине струились рыжие завитые локоны, а в правой руке было зажато что-то маленькое, и рука эта чуть заметно подрагивала.

– Добрый день, сударь. Поверьте, я не задержу вас надолго.

Сударь? Давно ли к императору стали так обращаться? Артуро почувствовал, как под камзолом и рубашкой по спине потек пот: он узнал предмет, стиснутый во влажном кулачке просительницы.

Этого не могло быть. Его сон просто не имел права сбыться.

Артуро опоздал даже не на секунду – на долю секунды. Метнувшись от двери, он сбил девку на ковер, а затем время потекло медленно-медленно, и личник увидел, как император оседает на пол, схватившись за горло. Маленькая трубочка для плевков отравленными иглами, какой пользуются пигмеи в Заюжье для близкой охоты, неторопливо прокатилась у его ног и ударилась о ножку стола.

– Сир!!!

Время, словно издеваясь, поплыло еще медленнее. Артуро нанес рыжей твари несколько точных ударов, которые отключили ее на четверть часа минимум, а затем кинулся к императору. Тот хрипло дышал, зажимая горло; он успел выдернуть небольшую иглу, и по пальцам, стиснувшим шею, стекали тонкие струйки крови.

– Сир, вы меня слышите? – Артуро отшвырнул иглу подальше и разжал руку Торна: кровь полилась сильнее, но ранка была небольшой.

– Слышу, – прошептал император. – Артуро, там… в ящике стола.

Личник метнулся в сторону и дернул за ручку ящика с такой силой, что сломал несколько ногтей. На ковер посыпались какие-то конверты и – маленький полупрозрачный планшет с лекарством, который император всегда носил с собой. Он не может умереть, думал Артуро, не имеет права.

– Заступник милосердный, помоги… – Личник молился вслух, взахлеб и не осознавал, что молится.

Император хрипел и уже не мог ни дышать, ни говорить: яд заюжных дикарей вызвал паралич дыхательной мускулатуры. Артуро бухнулся на колени рядом с умирающим государем и приложил к ране найденный планшет. Рыжая тварь зашевелилась на полу и попробовала подняться. Не удалось – она тут же снова распласталась на ковре.

– Лежи тихо, мразь, – посоветовал Артуро. – Скоро я тобой займусь.

Прошло несколько невероятно долгих секунд, и наконец посиневшие губы императора дрогнули, и он сделал вдох. Артуро почувствовал такое облегчение, словно с его плеч свалился, по меньшей мере, храм на Сирых равнинах. Девка на ковре заплакала. Император открыл глаза, поморгал, щурясь на свету. Артуро чувствовал теперь, что по его щекам текут слезы, но плакать ему было не стыдно. Торн благодарно сжал его руку.

– Помоги мне сесть, – едва слышно попросил он.

Через четверть часа император оклемался настолько, что с помощью Артуро смог сесть в свое кресло и вести беседу. Артуро искренне желал подвергнуть злоумышленницу допросу третьей степени с пристрастием, но, судя по интонациям, между нападавшей и ее жертвой завязалась в высшей степени куртуазная беседа двух людей из высшего общества – пусть дама и была прикована наручниками к подлокотникам кресла, а на ее нежном личике стремительно наливался синяк.

– Так кто же вы, сударыня? Назовите ваше настоящее имя.

Дрянь всхлипнула, но голос ее, тем не менее, прозвучал ровно и гордо:

– Меня зовут Марита Стерх.

– В чем же я так провинился перед вами, госпожа Стерх, что вы уготовили мне столь незавидную участь?

Артуро хотел было сказать, что незавидная участь теперь ожидает ее саму, но Марита с достоинством ответила:

– Я дочь и невеста убитых и опозоренных вами людей. Я ненавижу вас за то, что вы уничтожили лучшую часть моего народа, растлили и развратили мою родину. Я искренне и всеми силами души желаю вашей смерти.

Шани очень грустно усмехнулся. Покрутил в пальцах плевательную духовую трубку. Положил на стол.

– Что ж, я бы очень хотел, чтобы все добрые люди имели таких дочерей и невест, – произнес он наконец. Шутит? – испуганно подумал Артуро. Нет, вроде совершенно серьезен. – Вы совершили отважный и благородный поступок, сударыня. Ваши близкие могут вами гордиться.

Стерх подняла голову и посмотрела в глаза императору.

– Я ваша пленница, сударь, и полностью в вашей власти, – процедила она, – но это не дает вам права издеваться надо мной.

– Госпожа моя, – усмехнулся Шани, – вы и не представляете, какие права мне дает наше нынешнее положение. Я могу порезать вас на ломтики и кинуть в Шашунку. Я могу снять с вас кожу и послать вашим родственникам. Не говоря уж о том, чтобы отдать вас моему охранному полку для забав. – Стерх содрогнулась всем телом и едва слышно заплакала. Наверно, до этого она не задумывалась о том, что ее ожидает в случае провала ее предприятия. – Однако я действительно считаю ваш храбрый поступок благородным и достойным уважения. Не всякий решится убить тирана своего отечества, – император сделал паузу и произнес: – Артуро, снимите наручники с госпожи Стерх. Она покидает дворец.

И личник, и Стерх замерли – такого поворота событий никто из них не ожидал. Наконец Артуро осмелился подать голос:

– Ваше величество, она покушалась на вашу жизнь.

– Господин Привец, – в голосе императора брякнул металл. – Вы оспариваете мои приказы?

– Ни в коем случае, ваше величество, – промолвил Артуро и негнущимися пальцами принялся открывать наручники.

Освободившись, Стерх шмыгнула носом и стала растирать покрасневшие запястья. «Неужели он ее действительно отпустит?» – испуганно подумал Артуро.

– Благодарю вас, сударыня, за столь приятное знакомство, – император деликатно склонил голову, голос его звучал совершенно серьезно, без малейшего намека на издевку. – Искренне рад буду встретиться с вами еще раз и прошу простить меня, что не провожаю вас.

Не веря в свою свободу, Стерх встала и медленно направилась к двери. Казалось, она ожидала выстрела в спину всем своим худеньким телом, напряженным, словно сжатая пружина. Когда она подошла к двери, Шани окликнул ее:

– Сударыня. – Стерх обернулась, и император бросил ей трубку. – Вы забыли.

Она не успела протянуть руку, трубка ударила ее в грудь и упала на ковер. Стерх не стала поднимать свое экзотическое оружие, потянула за ручку двери и кинулась прочь. Стук каблучков отдался эхом от стен коридора и угас.

Император тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Несмотря на то что опасность миновала, ему все еще было плохо.

– Ваше величество, – промолвил Артуро. – Она вернется, чтобы закончить начатое.

– Не уверен, – тихо ответил Торн. – Отправьте за ней наблюдателя, Артуро. Она либо встретится с сообщниками и тогда выведет нас на все гнездо, либо, если действовала от себя… В общем, не позвольте ей умереть.

– Слушаюсь, ваше величество.

Когда Артуро вышел, Шани сел поудобнее, покрутил в пальцах медицинский планшет, спасший ему жизнь, и на всякий случай принял еще одну дозу. Заюжный яд, надо же. На что только не идут, чтобы избавиться от того, кто лишил доступа к кормушке. Марита Стерх была дворянкой – значит, кроме высокого сословия и возможности появляться на государственных приемах, не имеет больше никаких преференций перед прочими гражданами государства: должна работать, учиться, заниматься творчеством – в общем, самостоятельно зарабатывать себе на хлеб, а не доить казну, как в старые времена делали ее предки. Исчезла возможность вытягивать соки из страны – вот и сидят сейчас владетельные сеньоры, которых гражданская война и реформы пощадили, и думают, как дальше устраиваться в жизни.

В конце концов, чем им гордиться? Длинной цепочкой удачливых авантюристов среди родни, которые никогда ничем не занимались, кроме подлости, войн и распутства? Лучшая часть народа – да неужели? В чем она лучшая? В том, что подняла руку на владыку, которому присягала в верности? Или в том, что призвала в страну интервентов?

Шани почувствовал, что начинает злиться. Всерьез злиться. А это сейчас лишнее – сердце и без того стучит так, словно собирается вырваться из груди. Гораздо благоразумнее отправиться к себе и не видеть никого хотя бы пару часов.

Скрипнула дверь, и в кабинет медленно вошел Артуро. Теперь Шани в самом деле удивился: он никогда не видел личника таким – испуганным донельзя и в то же время невероятно счастливым, у Артуро даже глаз нервно дергался от избытка эмоций.

– Сир, – каким-то чужим голосом промолвил тот. – К вам Заступник.

Вслед за ним в кабинет вошли двое в монашеском одеянии, и Артуро упал на колени, словно его ударили по ногам.

* * *

За время, прошедшее со дня их разлуки, Шани почти не изменился. Несса рассматривала его и думала, что время не имело над ним никакой власти: хотя в светлых волосах мелькает почти незаметная седина, а взгляд стал тяжелее и жестче, но в общем и целом это был тот же человек, который двадцать лет назад спас Нессу и ее отца от смерти на костре. Не сводя с них глаз, император встал с кресла и медленно вышел из-за стола.

– Артуро, – очень спокойно и ласково обратился он к коленопреклоненному личнику. – Встань, пожалуйста.

Тот его не слышал – раскачиваясь всем телом, он монотонно повторял какие-то молитвы снова и снова.

– Здравствуйте, Андрей Петрович, – с трудом поприветствовал их император на русском языке. – Не думал снова с вами встретиться. Несса, добрый день.

– Здравствуй, Саша, – сказал Андрей, откидывая капюшон своего черного одеяния. – Здравствуй.

Артуро уже трясло самым натуральным образом. Несса никогда не видела, чтобы люди так дрожали. Неудивительно, в общем-то: мало кто остался бы спокойным, встретив вернувшееся на землю божество, способное карать, судить и миловать, а для этого мира Андрей все это время оставался божеством. Шани подошел и положил руку на плечо Артуро, тот поднял голову и посмотрел на императора с ужасом и надеждой.

– Встань, пожалуйста, – еще раз попросил Шани, и Артуро послушно поднялся с пола. – Все в порядке, тебе не о чем беспокоиться. Сделай все, что я поручил тебе по поводу Стерх, и возвращайся.

Эти слова возымели эффект: Артуро коротко тряхнул головой:

– Слушаюсь, ваше величество.

Его дрожь почти прошла.

Когда за Артуро закрылась дверь, то Шани некоторое время молча рассматривал Андрея и Нессу, а затем проронил:

– Честно говоря, друзья мои, вы очень не вовремя.

* * *

– …и оппозиция решила воспользоваться вашим неожиданным исчезновением.

Андрея и Нессу разместили в северном крыле императорского дворца. За время жизни на Земле они оба отвыкли от музейной роскоши интерьеров и теперь искренне удивлялись, глядя на пышность и вычурность дворцовой обстановки: шторы из дорогих тканей, восточные ковры, ласкавшие ступни, наборный паркет из десятков сортов дерева, изящная мебель, – все это словно сошло со страниц учебников истории.

– Думаю, государь Луш тогда и сам не понял, как оказался в тюрьме. Кроме меня, у него было немало старых «друзей», которые решили не упустить такой изумительный шанс, чтобы избавиться от него… Оттуда он уже не вышел – кровоизлияние в мозг. А я достал из сейфа старый указ о престолонаследии и, по праву признанного брата, занял его место. Конечно, этого мало кто ожидал.

Сидя на изящной банкетке с тончайшей фарфоровой чашкой в руке, Несса рассматривала императора, который расположился в кресле напротив Андрея и вертел тонкую курительную трубку, но так и не закурил. Андрей, напряженный и взволнованный, слушал его, стараясь не упустить ни слова.

– Я полагаю, дальше стало еще веселее? – спросил Андрей. – Ты начал реформировать страну, урезал вольности дворянства, и началась гражданская война?

Император горько усмехнулся. Теперь, при неверном вечернем освещении, он выглядел немолодым и усталым. Впервые Нессе показалось, что они с Андреем вернулись сюда напрасно.

Зачем? К кому? Родины, которую они знали, больше нет. Как ни плыви по волнам памяти, как ни барахтайся в воспоминаниях – того Аальхарна, который был им домом, теперь уже не существует. К добру это или к худу, но его уже не вернешь.

– Интервенция Амье, – произнес император. – Под лозунгами о восстановлении законной власти. Указ о престолонаследии – хорошая вещь, легитимная даже… Впрочем, мало кто принял его всерьез. Вспомни историю Земли: там такое было не раз и не два.

– Но вы победили, – подала голос Несса, впервые за вечер. Император наконец соизволил на нее посмотреть, и это был довольно неприятный взгляд, тяжелый и цепкий. В конце концов, кто она для него такая? Никто, деревенская соплячка из прошлой жизни. Наверно, женщины тут вообще не имеют права рот раскрыть.

– Победили, – кивнул Шани. – Вытянули страну из разрухи. Живем, трудимся… Ну вы по столице погуляли, сами все видели.

– Тебе не кажется, что ты насильно изменил историю планеты? – поинтересовался Андрей. – Скоро вы окончательно завершите промышленный переворот, и прочие страны Деи потихоньку потянутся за вами.

– Кроме халенских сулифатов, – произнес Шани, пощупав повязку на горле. На белой ткани проступило крохотное алое пятно. – Им вера не позволяет.

– И все же? – настаивал на ответе Андрей.

– Видишь ли, – Шани посмотрел на трубку, словно впервые ее увидел, и убрал в карман. – Это лучшее, что я могу сделать здесь и сейчас. Даже если я изменил естественную историю Аальхарна, то кому от этого хуже? Тем детям, которые даже в самых глухих деревнях ходят в школы? Или ученым, которые могут работать, не боясь обвинений в колдовстве? Или больным, которые лечатся не целованием икон, а современными медикаментами?

– Ну ты-то, надо полагать, лечишься биоблокадой? – поинтересовался Андрей.

Шани криво усмехнулся. Несса вдруг поняла, что делало этого человека одновременно отталкивающим и притягательным донельзя: тяжелая аура абсолютной власти, витавшая вокруг него. Наверно, никто из его окружения не может ей противостоять, подумала Несса и потянулась к чайнику. За ним пойдут в огонь и в воду. И на тот свет пойдут, если он прикажет. Еще и благодарны будут, что им разрешили пойти.

– Да, – спокойно ответил Шани. – Если бы не она, то я бы с вами сегодня не беседовал. И Артуро тоже. И много кто еще. Андрей, тебе что-то не нравится?

Андрей промолчал. Сиреневый взгляд императора обратился к Нессе.

– Вам, Несса?

Та пожала плечами.

– Мне нравится, – ответила она. – Вполне. Послушайте, давайте обойдемся без споров. Та дикость, в которой я родилась и росла, мне нравилась намного меньше.

– Все эти поезда и дирижабли на нынешнем уровне развития сознания не кажутся мне благом, Саша, – произнес Андрей. – Это опасные игрушки. Очень опасные. Что потом? Расщепление атома? Дать детям в песочнице ядерные бомбы?

Шани потемнел лицом и некоторое время молчал, собираясь с мыслями, но, когда он заговорил, его голос, вопреки ожиданиям Нессы, звучал очень спокойно:

– Если бы я принес им все это извне, то ты был бы прав. Однако это все не какие-то мои изобретения по старой памяти. Это разработки людей – лучших людей! – которых я нашел, обучил и указал цель. Дальше они все делали сами: я просто создал им комфортные условия для работы. Взять хоть главного инженера Пышного или ректора академиума Амзузу – золотые головы, которые раньше прозябали в голоде и безвестности, жили в диком страхе, что в любой момент их обвинят в ереси и сожгут. Они так бы и сидели в грязи, никому абсолютно не нужные, но я вынул их оттуда, накормил их и дал возможность действовать. И они не подвели.

Андрей усмехнулся. Несса достаточно хорошо его знала, чтобы понимать: он видит правоту императора, но не может ее принять. Отталкивает – просто потому, что эта правота, несомненная в данной ситуации, противоречит всем его принципам. Шани вздохнул и подошел к окну, отодвинув штору, он посмотрел на улицу: там уже горели фонари, и привычный дневной гул столицы сменялся теплым шепотом весеннего вечера.

– Андрей Петрович, ну вот хоть убей, не хочу я с тобой спорить, – устало сказал император. – Что, ты для этого сюда прилетел? Дома не с кем было поговорить?

– Да там особо не разговоришься, – так же устало ответил Андрей. – Просто скучал по Аальхарну, Несса тоже.

Шани взглянул на Нессу: быстро, внимательно, словно хотел проникнуть в ее мысли. Несса смущенно опустила глаза.

– У вас кольцо на пальце, вы замужем? – поинтересовался император.

– Я вдова, – коротко ответила Несса. Сейчас ей меньше всего хотелось вспоминать, как земное правительство отправило ее мужа в пожизненную ссылку только за то, что он осмелился сделать запрос в бумажные библиотеки на изданную еще в двадцатом веке книгу. Он не знал, что в день его запроса книгу внесли в список запрещенных, и вскоре Олег отправился в Туннель.

…Когда у нее отняли Олега, Несса не плакала. Наглый тип с лоснящимся самодовольным лицом совал ей документы на подпись: «Я, Несса Кольцова, настоящим заявляю, что не имею и не желаю иметь ничего общего с врагом государства и разрываю все связи, деловые, родственные и общественные, с Олегом Бородиным», – она совершенно спокойно прочла написанное, а затем медленно порвала бумаги и сунула клочки в нагрудный карман мордатого. Андрей тогда еще удивлялся, почему Нессу не взяли под белы рученьки и не уволокли следом за мужем. Но она не плакала. Стояла возле здания суда и ждала. Затем на уровне второго этажа полыхнуло сиреневым – открылся и закрылся Туннель, отправляя осужденного на выбранную наугад из списка планету, и тогда Несса сняла обручальное кольцо и надела его на безымянный палец левой руки – как символ своего вдовства. Потом приехал отец и забрал ее домой – дома он вколол ей успокоительное, а потом уговаривал выплакаться, выкричать, вырвать из сердца боль потери. Однако Несса не проронила ни слезинки – только внутри что-то словно сломалось, сделав ее совершенно другой.

Она не ожидала, что еще когда-нибудь сможет заплакать. Однако теперь, оставив Андрея размышлять о разговоре с императором и бродя в одиночестве по роскошной дворцовой оранжерее, полутемной в это время суток, Несса ощущала, как в ней назревает тяжелое и давно забытое чувство, которому она не могла сейчас дать названия. Отчего именно сейчас, как-то отстраненно думала Несса, и нашла ответ: виноват запах цветущей киоли, бледно-голубого хрупкого цветка. Олег использовал одеколон с таким же ароматом, чуть горьковатым, дразнящим, почти нервирующим. Раньше Несса ненавидела этот запах и даже ругалась с мужем по этому поводу из-за него, но сейчас тревожные нотки совсем не досаждали, а казались необыкновенно родными – это был запах ее любви и ее боли, всплывший из глубины памяти. И, захлебываясь в захлестнувшем чувстве беды, отчаяния, обреченности, она не сразу поняла, что плачет, и не сразу осознала, что кто-то деликатно поддерживает ее под локоть.

Рука с аметистовым перстнем на пальце протянула ей платок.

– Благодарю вас, – ответила Несса, промокая слезы на щеках тончайшей тканью. Я плачу, думала она. Я просто плачу. Наконец-то.

– Поговорите со мной по-русски, – с некоторой долей смущения в голосе попросил император, – а то я уже стал забывать язык.

Слезы потекли еще сильнее. Запах киоли стал невыносимым. Несса, наверно, не удержалась бы на ногах, если бы Шани не взял ее за руку крепче.

– Что с вами? Несса… Что случилось?

– Простите меня, – прошептала Несса. Как неловко получилось: рыдает на глазах у другого человека и никак не может взять себя в руки – слезы текут и текут, и платок уже весь мокрый. – Простите, мне очень неудобно.

– Давайте сядем, – предложил император и осторожно повел ее к скамье, – и вы мне все расскажете.

– Не стоит, – устало прошептала Несса, сев на краешек скамьи и уронив лицо на ладони. – В самом деле, Александр Максимович, не стоит.

Шани усмехнулся.

– Меня так никогда не называли, – проронил он задумчиво. – Даже отвык от своего настоящего имени. Несса, Несса, – он обнял ее за плечи каким-то очень естественным дружеским жестом, такие давным-давно вышли из употребления на Земле, и Несса сперва вздрогнула от неожиданности. – Не стесняйтесь, рассказывайте. Я очень хорошо умею слушать.

– Вы читали Замятина?

Шани вынул трубку из чехла и задумчиво принялся протирать мундштук.

– Не помню. Это двадцатый век?

Несса кивнула.

– Тогда только слышал что-то урывками. Двадцатый век проходят в шестом классе, а меня сослали сюда в пятом. И в чем же виноват Замятин?

Уже давно наступила тьма, и где-то вдали мелодичные часы пробили полночь, а чуть поодаль, среди цветов и деревьев оранжереи, садовники зажгли подсветку – крохотные разноцветные фонарики. Метрах в десяти периодически приходила в движение человеческая тень: Артуро неслышно наблюдал за своим господином и его гостьей. Несса уже успела более-менее прийти в себя и теперь говорила почти спокойно:

– Он написал роман о тоталитарном обществе. Люди там ходят по струнке, и вместо имен у них номера. Страшная книга. Очень страшная. И абсолютно точно описывает Гармонию. Она сохранилась в бумажном варианте в нескольких библиотеках, но вы знаете, бумажные книги у нас уже никто не читает. А Олег писал диссертацию по литературе и решил прочитать Замятина…

Император курил крепкий, но очень ароматный табак, почти перебивший запах киоли. Несса подумала, что теперь, когда вокруг плавают клубы бархатного дыма, она снова успокоилась и может не сорваться в истерику.

– Я так понимаю, что его арестовали и отправили в ссылку, – задумчиво проронил Шани. – И в ссылку куда-нибудь на негуманоидную планету с уровнем комфортности ниже сорока.

– Ниже двадцати, – прошептала Несса, ощущая, что дыхание снова перехватывает. Сиплый шепот, срывавшийся с ее губ, казался потусторонним, не принадлежащим этому миру, словно она говорила из могилы. – Это Саанкх, система Жука. Там даже атмосферы нет. Голая каменная глыба… Туда и кинули Олега. За то, что он решил прочитать книгу…

– Нет, – проронил император. – За то, что он осмелился думать. А отречение вы подписали?

Несса гневно выпрямилась и поймала себя на том, что вскинула правую руку – словно собиралась закатить своему собеседнику пощечину уже за одно предположение.

– Да как вы!.. Нет! Ни в коем случае!

Император деликатно перехватил ее поднятую дрожащую ладонь и осторожно опустил ей на колени поверх складок платья.

– Ему повезло, – промолвил он глухо и грустно. – Очень.

Несса вспомнила Максима Торнвальда, которому до сих пор приходилось жить с памятью о непрощеном предательстве, и, вздохнув, дружески пожала руку Шани. Ей вдруг стало очень жаль этого могущественного человека, которого вся его огромная власть не могла исцелить от собственных страданий.

– Знаете что? – сказал вдруг Шани. – Я хочу пригласить вас на праздник.

Глава 2

Бал

Известен случай, когда во время Амьенской войны, обходя ночью войска, император обнаружил уснувшего часового. Тогда, как и теперь, за сон на посту по уставу полагались трибунал и расстрел. Каково же было всеобщее удивление, когда утром на посту обнаружили спящего часового и государя, который, приняв ружье у измученного солдата, стоял рядом с ним на карауле. Верт Римуш. Амьенская войнав биографиях участников. Том второй

«Ежегодный императорский бал проводится в Аальхарне в первую ночь лета и традиционно собирает весь цвет общества. Здесь можно увидеть и представителей всех благородных фамилий Аальхарна, ведущих свой род от языческих императоров, и передовых ученых, и так называемую „новую интеллигенцию“ – писателей, актеров, живописцев. Блеск и роскошь поражают и ошеломляют, особенно когда узнаешь, что платье какой-нибудь владетельной сеньоры по стоимости равно годовому бюджету Второго халенского сулифата…»

Господин чрезвычайный и полномочный посол Амье в Аальхарне лорд Кембери отложил газетный лист в сторону и недовольно уставился на щелкавшего ножницами куафера.

– Долго еще?

Куафер невозмутимо отстриг невидимый волосок.

– Нет, господин. Полтора часа, не больше.

– Полтора часа! – застонал Кембери. – Помилуйте!

Куафер был неумолим:

– Это недолго, господин. Закончу стрижку. Вплету ленты. В конце немного подровняю усы и бородку.

Кембери задумчиво провел ладонью по подбородку, словно оценивал грядущий ущерб. Он слышал о том, что родовитые дамы Аальхарна сидели в креслах куаферов еще со вчерашнего дня, чтобы поразить гостей на балу невероятными прическами. Но он-то, в конце концов, мужчина, и как хотелось бы ему наплевать на традиционный амьенский костюм и прическу да одеться самим собой – лихим авантюристом, ветераном и бандитом. Однако, увы, послу следует быть джентльменом во всем, в том числе и в соблюдении глупых традиций.

– Ладно, – вздохнул он. – Стригите.

И ножницы защелкали снова.

Куафер управился даже быстрее, чем обещал, и в дело вступил костюмер, облачивший Кембери в темно-фиолетовый камзол, щедро расшитый золотом и каменьями, пышные шаровары, что по количеству нашитых на них золотых пуговиц не найдут себе равных на балу, и тонкие мягкие сапоги из кожи молодого козленка. На груди вспыхнули амьенские ордена, на правом боку (посол был левшой) грозно сверкнула наградная сабля, а на вычурной прическе закрепилась широкополая мягкая шляпа. Кембери осторожно повел головой и сделал несколько шагов по комнате, проверяя, не рухнут ли все эти декорации.

– Не беспокойтесь, господин, – заверил костюмер. – Все будет в порядке. Сможете даже дрызгу сплясать.

Куафер энергично закивал. Кембери сделал пару танцевальных па на пробу и вздохнул:

– Завидую я императору Торну. Ему не приходится терпеть подобные мучения.

– Еще как приходится, – заверил куафер, а костюмер пожал плечами:

– Ну не настолько, конечно, – со знанием дела заметил он и подал послу маску.

Кембери прибыл к императорскому дворцу в компании первого и второго секретарей посольства и с пышной амьенской свитой. Выйдя из кареты и умудрившись ничем и ни за что не зацепиться, посол вздохнул с облегчением и некоторое время осматривался: здание было ярко освещено и украшено цветами и лентами, на ступенях парадной лестницы расположился почетный караул в бело-голубой форме, и нарядные гости роскошной рекой втекали в двери. Что ж, проведем время с пользой для отечества, подумал посол и вместе со спутниками влился в толпу гостей. Среди перьев, шелков и бриллиантов благородных сеньоров он уловил краем глаза точеную фигурку леди Ясимин, своей близкой знакомой, – та почувствовала, что на нее смотрят, обернулась и послала Кембери воздушный поцелуй.

Императорский бал – то место, где невероятное значение всегда придается мелочам. Иногда персона женщины в маске, которая танцует с государем открывающий праздник аальхарнский мартон, может оказаться для знающего человека намного важнее того факта, что сулифатский принц в кулуарах дворца обсуждает договор о сотрудничестве с сюникеном Восточных островов. В обществе принято делать вид, что не узнаешь, кто скрывается под маской, хотя все прекрасно знают, кто есть кто. Несомненно, дурной тон обсуждать на виду у всех деловые и политические вопросы, хотя сплетничать о гостях можно в полный голос. Главное – приятно провести на балу время: на то он и бал.

– Чрезвычайный и полномочный посол Амье в Аальхарне лорд Вивид Кембери! – зычно провозгласили у входа, и Кембери со свитой вошел в бальный зал. Народу-то, народу! Говорят, в прежние времена свергнутый государь Луш тоже устраивал великолепные пышные праздники, но император Торн, судя по всему, задался целью превзойти блеском и роскошью двора и бывших, и будущих государей, хотя сам при этом отличается подчеркнутой скромностью и непритязательностью в быту, не имея привычки увешивать себя драгоценостями. Наверное, он прав: всем и без пышных атрибутов ясно, кто тут владыка… Так что пусть таинственно мерцают огни новомодных электрических ламп, оркестр играет что-то классическое, а воздух наполняется ароматом весенних цветов и дорогих духов, и дамы кокетливо поправляют маски и стреляют томными глазками направо и налево. Кембери подхватил с подноса услужливого официанта бокал дорогого южного вина и негромко сказал своим спутникам:

– Не напивайтесь, господа, помните, зачем мы все здесь, и ведите себя естественно.

Ясимин мелькнула среди гостей – ловкая дамочка уже успела найти себе кавалера – старикана Гиршема, знаменитого банкира, в свое время предложившего Торну половину имущества и трех дочерей – лишь бы не попасть под национализацию. Торн принял с благодарностью и то и другое – и с тех пор Гиршем важничает, что остался на своем месте в ранге столичных деловых персон, и радуется, что отделался малой кровью. А Ясимин когда-то начинала карьеру с того, что торговала телом в порту, и никогда бы не оказалась в высшем свете, если бы не стала фавориткой прежнего министра финансов, весьма неразборчивого в интимных отношениях. Фавор давно уже прошел, но полезные связи Ясимин сохранила, и кое-какими из них теперь пользовался Кембери. Надо будет побеседовать с ней ближе к середине бала, подумал посол, и в этот момент оркестр грянул приветственный гимн, а гости расступились, склоняясь в глубоких поклонах. Согнулся и Кембери, сорвав шляпу. В бальный зал вошел император Торн со свитой.

Подтянутый, с военной выправкой, одетый очень скромно в сравнении с окружающими, с единственным орденом на шее – еще из инквизиторского прошлого, без всяких драгоценностей, Торн выступил словно бы из ниоткуда и ласково улыбнулся гостям. Кембери вдруг всей кожей ощутил невероятную силу и обаятельную энергетику этого человека. Откуда тут что берется, мельком подумал он, но ведь все его любят. Император приветственно поднял руку, и в зале воцарилась мертвая тишина. Казалось, даже теплый ветер за окнами замер.

– Дамы и господа, – коротко промолвил император. – Я приветствую вас на балу и искренне счастлив всех видеть в хорошем настроении.

На мгновение Кембери словно оглох: собравшиеся разразились бурными аплодисментами и радостными возгласами. Повинуясь знаку дирижера, оркестр грянул классический мартон, и император протянул руку даме из своей свиты. Кембери прищурился: он никогда прежде не видел этой женщины при дворе. Молодая брюнетка, в пышном закрытом платье с корсетом по последней аальхарнской моде, хорошенькая, насколько позволяет судить небольшая маска, но какая-то неловкая и смущенная, что ли, будто бы из простонародья. Он обратил внимание и на седого господина в черном, стоявшего рядом с Артуро, императорским личным помощником; он смотрел в сторону Торна и его спутницы с нескрываемым неудовольствием.

Интересно, думал Кембери, кружась в паре с кокетливой госпожой в сиреневом, кто же это такие? Слишком уж близко они находятся к императору, чтобы оставаться инкогнито. Он увидел, как седой что-то шепнул личнику: тот просветлел лицом, словно с ним сам Царь Небесный заговорил. А спутница Торна явно не умела танцевать и отчаянно путала фигуры – император что-то шептал ей на ухо и улыбался. Танец закончился, и, вопреки протоколу, не брюнетка поклонилась императору, а он ей.

Брюнетка смущенно ему улыбнулась и скользнула в сторону, словно хотела поскорее оказаться под защитой седого и Артуро – похоже, ей было неприятно всеобщее внимание. Кембери взаимно раскланялся со своей дамой, предоставив ей кокетничать с пожилым генералом Стасем, известным по победному штурму амьенской столицы, и отступил к окну, чтобы немного выпить и понаблюдать за происходящим. Начался второй танец – более легкий и непринужденный сияк, на сей раз пару государю составила принцесса Минь И с Восточных островов в национальном костюме с полностью обнаженной грудью. Кембери посмотрел по сторонам, выискивая Ясимин, и, обнаружив ее возле входа в фуршетный зал, отправился к ней. Сияк – танец довольно долгий, времени для разговора предостаточно.

– Моя госпожа, – промолвил он, взяв Ясимин под руку. – Вы походя ранили несчастного влюбленного в сердце и не пожелали залечить его рану.

Ясимин улыбнулась. Ведь и не скажешь, что куртизанка: осанка, взгляд, повадки, не говоря уж о платье и духах, – все выдавало в ней подлинную аристократку.

– Господин посол, кто я такая, чтобы претендовать на ваше сердце? Бедная вдова, что из благородной милости допущена ко двору нашего блистательного государя.

– Смею полагать, что бедная вдова не так уж и бедна? – предположил Кембери. – Блеск ваших очей стоит намного больше всех императорских сокровищ.

Ясимин кокетливо поправила кружева, обрамлявшие весьма откровенное декольте, и игриво поинтересовалась:

– Разве господину послу интересен только блеск очей, а не то, что они видят?

– Скажу откровенно, Ясимин, мне нужна ваша помощь, – Кембери решил отбросить любезности и перейти прямо к делу. – Вы знаете, кто та брюнетка, танцевавшая с государем?

Ясимин пожала плечами.

– Я сама заинтригована, впрочем, как и все. Она при дворе впервые. Не любовница, не фаворитка, но, возможно, станет тем или другим или вообще каким-нибудь третьим. Ее колье, кстати, из аальхарнской сокровищницы, угадайте, кто ей его дал.

– А тот старик?

– Это еще интереснее. С нынешнего дня это личный врач императора. Откуда взялся, как зовут – знают, наверно, только Артуро и его величество, но я еще не осмелилась поинтересоваться у них. Так что пока это просто личный врач императора.

– Право, я теряюсь в догадках, – признался посол и поправил маску. – Благодарю вас, прекрасная Ясимин. Не сочтите за труд рассказать мне и остальные новости.

Женщина одарила его улыбкой и склонилась в реверансе. Между танцами объявили небольшой перерыв, и Кембери решил действовать, а не наблюдать. Он решительно пересек бальный зал и приблизился к угловым столикам, один из которых заняли таинственные господа из свиты императора. Старик и Артуро посмотрели на него холодно, но без неприязни, Кембери снял шляпу и низко поклонился брюнетке.

– Моя госпожа, позвольте представиться – лорд Вивид Кембери, чрезвычайный и полномочный посол Амье при дворе императора Торна, – с достоинством назвался он. Карие глаза женщины посмотрели на него с легким интересом, и Кембери продолжал: – Простите мне дерзость, что я осмелился обратиться к вам, не будучи представленным лично, и не откажите в любезности пройти со мной следующий танец.

Во время его речи взгляд Артуро изменился, став откровенно угрожающим, однако императорский личник ничего не сказал. Это бал, и задевать на нем посла ныне дружественной державы было довольно опасно.

– Спасибо, господин посол, но я вынуждена отказаться, – произнесла брюнетка. Голос у нее был приятный, с едва уловимым мягким акцентом, словно она очень давно не говорила по-аальхарнски. Старик что-то произнес на незнакомом языке, и женщина добавила, словно извиняясь: – Я давно не танцевала, простите.

– Если это единственная причина для отказа, моя госпожа, то вам не о чем беспокоиться, – сказал Кембери и улыбнулся той улыбкой, которая безотказно покоряла женские сердца. – В танцах, как и на войне, все зависит от мужчины.

Брюнетка вздохнула и протянула Кембери руку. В самом деле, если посол чего-то хотел добиться от вас, то проще было смириться и выполнить его просьбу, чем убеждать в ее недостижимости. Оркестр заиграл дрызгу – веселый и легкий танец, который требовал всего лишь элементарного чувства ритма, Кембери обнял свою даму за талию и закружил по залу.

– Моя госпожа разрешит узнать ее имя?

Женщина опустила глаза.

– Позвольте мне остаться инкогнито, господин посол, – промолвила она.

– Что ж, – искренне вздохнул Кембери, – тогда мне предстоит вдвойне тосковать о той, что походя нанесла мне сердечную рану и не позволила взывать к ней с мольбами о милости.

– Тот человек, который разговаривает сейчас с господином Артуро, – врач, – сказала женщина. – Если у вас болит сердце, то обратитесь к нему.

Кембери заметил за спинами танцующих, что старик ведет оживленную беседу с личником. Артуро Железное Сердце выглядел при этом как ребенок, которого заперли в кондитерской. Интересные люди появились с свите аальхарнского государя, очень интересные.

– Простите старого корсара, если он по невежеству нанес вам какую-то обиду, – Кембери решил сменить тактику и опустил руку несколько ниже вдоль ее спины, – и не держите на меня зла. Вы кажетесь мне гордой и благородной женщиной – я не желал задеть вас.

В глазах брюнетки он увидел интерес.

– Вы корсар?

– Был им до войны. Затем имел честь служить на флагмане «Беспощадный», однако все это в прошлом, теперь я сухопутная крыса, хотя по-прежнему слуга своей родины. Однако былое дает о себе знать, и я порой бываю недостаточно вежлив.

– Вам не о чем беспокоиться, господин посол, – промолвила брюнетка, снова потупив очи долу. Танец заканчивался, а Кембери так ничего и не узнал о ней и едва ли заинтересовал собой.

– Ваше снисходительное сердце так же прекрасно, как и вы сами, – промолвил посол. – Надеюсь, вы позволите ангажировать вас еще на один танец?

– Здесь множество прекрасных дам, – музыка закончилась, и брюнетка выскользнула из его объятий. – Уверена, вам не будет скучно.

Посол склонил голову в кратком поклоне и, предложив своей даме руку, отвел ее к старику и Артуро. Казалось, она вздохнула с облегчением.

– Благодарю мою госпожу за оказанную честь, – промолвил Кембери, – и смею тешить себя надеждой на новую встречу.

Брюнетка хотела было что-то сказать, но тут за спиной посла деликатно кашлянули.

– Лорд Кембери, – послышался голос императора. – А я-то думал, кто же это столь дерзко похитил мою даму?

Кембери тотчас же развернулся на каблуках и согнулся в низком поклоне. Правая рука его утонула в пышных кружевах на груди, а левая два раза махнула шляпой в воздухе.

– Ваше величество, трижды и три раза молю вас о прощении.

Торн усмехнулся.

– Поднимитесь, Вивид, – сказал он, с легкой хитринкой глядя на посла. – Вы же знаете, я не охотник до церемоний.

Кембери выпрямился и поправил шляпу. В свое время они с Торном встречались во время штурма столицы: тогда бывший шеф-инквизитор, который предал своего государя и узурпировал трон Аальхарна, вылетел на амьенцев во главе засадного полка – бешеный и абсолютно бесстрашный – и началась не битва уже, а полный разгром. Кембери, чудом тогда уцелевший, был уверен, что Торн принадлежит к числу легендарных берсеркеров, которые едят в специальных дозах ядовитые грибы и, сражаясь, впадают в ярость, не чувствуя физической боли и забыв об инстинкте самосохранения. Сейчас, впрочем, это был не обезумевший вояка, готовый рвать глотки врагам, чтобы они захлебывались своей кровью (и ведь действительно рвал: когда один из амьенских офицеров бросился на Торна, сшиб его с лошади и вступил в рукопашную, император самым натуральным образом вцепился ему в горло, словно дикий зверь), а уравновешенный благородный господин средних лет, в котором ничто не выдавало тогдашнего исступления.

– Искренне прошу у вас прощения, ваше величество. Я сражен прелестью и обаянием дамы.

– Вы невероятно красноречивы, Вивид, – улыбнулся император, но на сей раз улыбка была ледяной и не предвещала ничего хорошего. – Думаю, владетельным аальхарнским сеньорам очень не хватает ваших комплиментов.

Кембери отлично понял намек, раскланялся и удалился.

Уютно устроившись на одном из маленьких балкончиков, посол принялся смаковать дорогое вино и размышлять.

Значит, новый личный врач императора. Леди инкогнито здесь присутствует, скорее всего, не пользы для, а ради придания балу некоего загадочного блеска. Кто она для императора, и почему он смотрит на нее так, словно несколько лет смирял плоть, пока не столь важно. Отложим. А вот седовласый доктор со странным взглядом – жестким и каким-то растерянным одновременно – это и есть ключевая фигура.

Во-первых, Кембери его уже встречал. Очень давно, в молодости, но, несомненно, встречал. Где, когда, при каких обстоятельствах – надлежало вспомнить.

Во-вторых, как-то очень внезапно этот доктор появился. Вполне возможно, император Торн столкнулся с проблемами со здоровьем, хотя, в общем и целом, выглядит он вполне благополучно, но ведь Кембери не врач, мало ли что… А если он на самом деле при смерти? Кто станет преемником, с учетом того, что у Торна нет ни законных детей, ни даже бастардов, и куда тогда двинется огромная выстроенная им империя? Несмотря на теплый вечер, Кембери вдруг почувствовал легкий озноб.

Кембери поднялся с пуфа и выглянул в бальный зал. Отсюда, с балкона, он весь был как на ладони. Вот министр финансов раскланивается с владетельными сеньорами преклонных годов – наверняка будут обсуждать, как вытянуть из казны средства на реставрацию замков. Вот первый и второй секретари общаются с сулифатскими принцами, жены принцев в количестве десяти штук смирно стоят рядом, укутанные с ног до головы в свои безразмерные цветастые балахоны с прорезями для глаз. Кембери подумал, что напрасно никто не пытается узнать, кто именно скрывается под пестрыми нарядами, и женщины ли это вообще. Вот яркой полуобнаженной стайкой парят дамы из свиты восточной принцессы, сама же Минь И вовсю милуется с важным генералом. И все довольны и счастливы, всем весело, всем все нравится, и все обожают его величество Торна. Его невозможно не любить, не уважать, не преклоняться: Шани Торн – это культура и прогресс для всей планеты. Двадцать лет назад аальхарнцы не знали даже, что надо мыть руки, а сегодня пользуются канализацией и летают на дирижаблях. Хотя сама по себе техника, по большому счету, не столь важна: гораздо важнее переворот, произошедший в умах благодаря бывшему шеф-инквизитору. Конечно, в самых глухих деревнях народ по-прежнему опасается прививок, зато горожане с удовольствием ходят в музеи, читают книги, выписывают газеты, все слои общества от мала до велика взахлеб обсуждают опыты с электричеством и последние алхимические разработки. Торн может уйти, но любовь его народа к хорошей и интересной жизни останется и будет развиваться. И пускай добрые соседи Аальхарна пока еще кутают жен в непроницаемые балахоны и лечатся целованием чудотворных идолов, все равно пройдет не так много лет, и все они пойдут по пути, который проложил прогрессивный владыка.

Кстати, где он?

Кембери снова окинул быстрым цепким взглядом бальный зал. Личный врач императора и леди инкогнито по-прежнему сидели за столиком и беседовали, кушая экзотические фрукты, но ни государя, ни Артуро посол не увидел. «Быстро же они удалились», – подумал Кембери и собрался было спуститься вниз, но тут на балконе возникла обворожительная Ясимин с бутылкой вина и двумя высокими бокалами.

– Мой господин, – поклонилась она, – этот бал многое утратил, когда вы решили остаться в одиночестве.

Вино оказалось великолепным. Посол осторожно поставил свой бокал на бортик балкона и произнес:

– Не будем терять времени. Есть ли еще какие-то новости?

Ясимин улыбнулась, но улыбка ее вышла задумчивой.

– Люди разное говорят, но не все из этого правда.

– Иногда правда может выглядеть невероятно, – сказал Кембери, а Ясимин продолжала:

– Слухи ходят самые невероятные. Говорят, что император при смерти и едва ли не в два дня отправится к Заступнику. Министр финансов серьезно готовится к колебаниям биржи, а наши доблестные генералы заявляют, что смогут подавить любой мятеж, который неминуемо начнется после смерти Торна. Говорят, что загадочная дама, которая не знакома с бальным этикетом, – его тайная супруга и мать наследника, и патриарх Кашинец секретно скрепил их союз несколько лет назад. Говорят, что уже готов указ о престолонаследии и регентстве этой таинственной брюнетки, пока сын императора не достигнет совершеннолетия.

Кембери захотелось схватиться за голову. Вот уж воистину людские языки без костей. И как это все умудряются видеть в происходящем в сорок раз больше, чем есть на самом деле?

– Ясимин, вы умная женщина, – сказал он. – Как вы считаете, что из этого правда?

Ясимин допила вино и ответила:

– На самом деле на Торна было совершено покушение.

– Как! – воскликнул посол – он был действительно удивлен. – Когда?

– Вчера утром. Не в меру экзальтированная девица пришла на прием к императору и плюнула в него отравленной стрелой из духовой трубки. Поэтому сегодня его величество в первый раз надел бальный галстук: он закрывает повязку на горле. И кольчугу заодно. А яд пигмеев может привести к непредсказуемым последствиям – поэтому рядом с императором врач.

– Ох, Царе Небесный… – выдохнул Кембери. – Я должен немедленно сообщить об этом владыке Хилери. Откуда вы узнали об этом, Ясимин? Что еще вы знаете?

Ясимин загадочно улыбнулась.

– Первое: врач и загадочная дама – иностранцы и говорят между собой на языке, которого я не знаю.

Кембери удивился: торгуя прелестями в порту, Ясимин имела возможность повидать и послушать представителей самых разных стран. Эти интересные люди становились еще интереснее.

– А второе, – продолжала Ясимин, – то, что Марита Стерх, девица благородного происхождения, вчера была на приеме у императора, а за день до этого приобрела в портовой сувенирной лавочке пигмейскую духовую трубку для близкой охоты на львов с комплектом стрел. Полагаю, эти факты дадут вам пищу для размышлений.

И с этими словами она гордо покинула балкон, оставив Кембери в задумчивости.

* * *

– Я не верю.

Ясимин, как и все проститутки, была невероятно религиозной и, хоть и не соблюдала постов, храм посещала регулярно и пожертвования делала крупные – ее прекрасное тело однажды даже послужило моделью для полотна «Кающаяся грешница у ног Заступника». И вот сегодня поутру, пойдя, как обычно, на службу, Ясимин вдруг застыла возле фрески Исцеляющего Заступника в главном столичном храме. Кембери видел ее – это действительно была колоссальная, великолепная работа, она изображала события двадцатилетней давности, когда божество воплотилось на земле, чтобы исцелить человечество от страшной эпидемии, но взамен благодарности ему достались только обвинения в ереси, пытки и костер. Художник Заруба, очевидец тех событий, писал фреску по памяти: Заступник в рубище стоял у позорного столпа, объятый пламенем, и протягивал зрителю ларец с лекарствами. Сверху, из облаков, на него нисходил сиреневый луч Святого Духа. И Ясимин, по обыкновению своему упав на колени и прочитав восемь просительных псалмов, вдруг посмотрела на фреску и поняла, что личный врач императора Торна и Заступник – одно и то же лицо. Это открытие настолько ее поразило, что Ясимин наскоро закончила с молитвами и помчалась в амьенское посольство – донести до лорда Кембери свои догадки.

Посол, который только под утро вернулся с бала, встретил ее неласково и в пересказанных сбивчивым голосом домыслах усомнился.

– У вас очень много интересных идей, дорогая Ясимин. Но отождествлять с Царем Небесным этого таинственного доктора – все-таки чересчур. Я не верю.

– Вы, дорогой мой Вивид, еретик, – заявила Ясимин. Все ее благородство и утонченность манер, видимо, остались вчера на балу – сейчас это была бойкая бабёнка, прошедшая огонь и воду. – Вы в Царя Небесного не веруете и все подвергаете сомнению. Не будь вы послом могучей державы… хотя как сказать – всему ее могуществу наш император преизрядно надрал зад, так вот, не будь вы послом, вас за такие речи непременно бросили бы в темницу! И поделом!

– Вам, Ясимин, не стоит рассуждать о вещах не по вашему разуму, – нахмурился Кембери: уколы в адрес Амье со стороны какой-то шлюхи ему не понравились. – Лучше вспомните мудрую истину, что молчание – золото, и не городите больше всякой чепухи. А то я начинаю жалеть о том, что вообще завел знакомство с вами.

Ясимин поджала губы.

– Пожалейте еще и о том, что я ввела вас в общество столичных банкиров. И о том, как к вам попала информация об операции «Тайфун».

– Вы правы, я вспылил, – примирительно произнес посол и снял ночной колпак. – Но посудите сами, что общего может быть у этого старика с Заступником? Так и я могу сказать, что я дух небесный, поскольку похож на его изображение в храме.

– Поверьте, господин посол, я не ошиблась, – не сдавалась Ясимин. – В конце концов, что вам стоит пойти со мной в храм и самому во всем убедиться?

Ясимин зря ругала посла: Кембери не был ни еретиком, ни атеистом. Последнее вообще было довольно опасно и, в общем-то, неразумно: доказательства бытия Божия были явлены человечеству подробно и наглядно, история второго вознесения Заступника была детально задокументирована. Поэтому в Царя Небесного, либо в Заступника, что суть одно и то же, Кембери верил во всех смыслах: и не отрицал его существования, и знал, что, в случае чего, небесный владыка ему поможет. Однако отождествлять фигуру творца небес и тверди с неизвестным стариком, появившимся при дворе императора, Кембери не собирался – что-что, а именно такое сравнение как раз и пахло ересью за милю.

Утренняя служба уже закончилась, и храм был пуст. Под его высокими сводами было тихо и прохладно – теплились крошечными звездочками свечи, да на хорах возился прислужник. Кембери окунул кончики пальцев в чашу со святой водой и провел по лбу круг Заступника.

Вода была ледяной и свежей. Посол сразу же почувствовал себя легким и бодрым, словно бальной ночи не было вовсе и он отлично выспался.

– Взгляните, господин посол, – прошептала Ясимин, обводя лицо кругом Заступника и кланяясь иконе. – Это в самом деле он.

Несколько минут Кембери рассматривал фреску и уже не мог отрицать, что его спутница права. Действительно, изображенный здесь Заступник был очень похож на загадочного доктора. Пусть с сиреневыми глазами, пусть с разницей в двадцать лет, но сходство было разительное. Практически как в охранных ориентировках.

– Вот видите, – прошептала Ясимин, заглянув Кембери в лицо. – Это в самом деле он. Он и в прошлый раз явился в облике врача.

Кембери ощутил внезапный жар во всем теле, словно его неожиданно охватила жестокая болезнь. Царь Небесный снова сошел на грешную землю… Теперь понятно, почему он пришел инкогнито и окружил свое появление пеленой загадочности. Таинственная дама, скорее всего, его приемная дочь, которая точно так же претерпела пытки и взошла на костер, чтобы вознестись на небеса. Теперь понятно, почему император с ними раскланивается, теперь понятно, почему Артуро Железное Сердце трепещет от счастья.

Стоп, сказал себе Кембери. Довольно. Не хватало еще впасть в религиозный фанатизм. Ты, Змеедушец тебя возьми, один из самых образованных людей Амье, а не какой-нибудь немытый крестьянин. Поэтому сейчас ты поедешь обратно в посольство и поразмыслишь о том, что делать дальше и чем может быть полезен этот странный доктор, кем бы он ни был – действительно Заступником или всего лишь самозванцем.

– Знаете, Ясимин, – задумчиво произнес посол. – Иногда природа играет с людьми самым необычным образом. Я разберусь что это – игра природы или иных сил. А вы, моя дорогая госпожа, пока помалкивайте о нашем маленьком открытии.

* * *

Значит, Третье пришествие.

Кембери был неплохо знаком со Святым Писанием и апокрифами: Третье пришествие Заступника на землю предвещало конец мира и суд над человечеством. Иманы халенских сулифатов, например, считали, что сперва начнется Аальх-мин-Кабр, священная война всех со всеми, и Заступник возьмет меч, чтобы собственными руками истреблять неверных. Затем последует Закатх-аль-эс-Нагар, огненный дождь с небес, который испепелит все плоды рук человеческих. Небо свернется в белый свиток, звезды осыплются во мрак, и Заступник воссядет на троне из слоновой кости, чтобы вершить суд над детьми своими. Правые и верные отправятся в небесные чертоги, чтобы вкусить благодати Божией, а еретики будут низвергнуты в серное озеро и пребудут там бесконечно – Заступник отвернет от них лицо свое.

В прежние времена Кембери неплохо знал одного из халенских вельмож: тот любил, бывало, устроиться жарким днем в тени и, попивая прохладный шербет, нараспев читать священные свитки с подробным поэтическим описанием и небесного блаженства, и мучений в преисподней. Схизматики амьенской церкви утверждали, что все будет просто. Заступнику не угодна ни война, ни небесный огонь, и он просто щелкнет пальцами и уничтожит мир, погрязший в грехе и разврате. Щелк – и станет тихо и пусто, как в начале времен, когда была лишь тьма над бездной, и лишь Дух Святой сиреневым пламенем носился над водой. Истинно верующие поносили еретиков на чем свет стоит и обещали, во-первых, явление Змеедушца, что соблазнит и увлечет две трети человечества на путь погибели, во-вторых, битву Великого Алого Дракона и Заступника, что сорвет с неба звезды и разрушит города и крепости земные, а в-третьих, суд, во время которого праведные будут награждены за верность Царю Небесному, а неверные исчезнут во веки веков, так что и памяти о них не останется.

Ни один из этих вариантов посла не привлекал. Он, конечно, любил в свое время помахать саблей, да и сейчас, став благородным господином, не отказался бы от ратной потехи, но чтобы так, до конца света воевать? В новом мире все решают не пушки, а дипломатия.

Кембери откинулся в кресле и перевел взгляд от книг к окну, за которым открывалась великолепная панорама аальхарнской столицы. Что ни говори, а война и разруха способствовали ее украшению – после изгнания амьенских войск город подняли из руин. К градостроительному плану приложил руку сам император – и прощайте, узкие кривые улочки, мрачные дома из темного кирпича и кривые разбитые дороги. Город рассекли широкие проспекты, высокие светлые дома и дворцы выросли вдоль улиц, а берега городских рек оделись в гранит. Возле моста Победы установлены были ростральные колонны, украшенные отрубленными носами амьенских кораблей, Кембери предпочитал появляться там как можно реже, однако и мост, и колонны были прекрасно видны из окон посольства, напоминая о том, кто победил и теперь вершит судьбы мира.

«Неужели в самом деле близится конец света? – подумал посол с какой-то грустной опустошенностью. – Вся наша жизнь, все труды, надежды и слава просто сгинут в никуда, словно их никогда и не было… Впрочем, это возможно только в том случае, если таинственный доктор – действительно Заступник, а не какой-нибудь хитроумный самозванец, что морочит голову императору Торну. Хотя так ли уж легко обвести вокруг пальца Торна?»

В дверь осторожно постучали, и в кабинет проскользнул Киттен – первый секретарь посольства и по совместительству боевой товарищ Кембери. После разгрома амьенской флотилии, когда уцелевших моряков, наскоро включенных в состав 1-й пехотной дивизии, бросили на отчаянный и безнадежный штурм столицы, Кембери и Киттен изрядно отличились в диверсионной работе. Подрыв трех столичных мостов был именно их работой, хотя, по большому счету, это потом никому не помогло… Ох какую кислую физиономию скривил император Торн, когда увидел господина посла и первого секретаря! Им случилось сойтись в схватке на поле битвы (за что Кембери действительно уважал аальхарнского императора, так это за то, что он никогда не прятался за солдатскими спинами в благоразумном отдалении), и Киттену удалось серьезно зацепить руку Торна, хотя тот потом и пробил амьенцу легкое – Киттен до сих пор кашлял в плохую погоду. Увидев первого секретаря на вручении верительных грамот, император машинально потер пострадавшее в бою предплечье, а потом отозвал Кембери в сторонку и жестко произнес:

– Держите своего коллегу как можно дальше от дворца, господин посол. Клянусь, если увижу его снова, то доведу начатое дело до конца. – Поэтому Киттен практически не бывал на приемах.

– Сделано, – сообщил первый секретарь, усаживаясь в кресло. – К старику приставлено наблюдение, к девушке тоже. Отследим их в течение седмицы, а там уже можно будет делать какие-то выводы.

– Да, все-таки рискованное это дело, – покачал головой Кембери. – Ведь, если что, император с нас шкуру спустит собственноручно.

Киттен самоуверенно отмахнулся.

– Пусть сначала докажет, что это мы организовали слежку. А мои молодцы будут помалкивать даже на дыбе. Не кипишуй, Вивид, все будет в порядке.

О подтвержденном сходстве личного врача императора с Заступником, изображенным на иконах, Кембери, разумеется, не сказал товарищу ни слова, обосновав необходимость наружного наблюдения проверкой слухов, полученных им из надежных источников. Киттен поверил и вопросов пока не задавал. Он вообще предпочитал сперва сделать дело, а уж потом спрашивать. Или не спрашивать – чтобы не терзаться муками совести.

– Да я и не кипишую, – вздохнул Кембери. – Просто привык все делать основательно.

– Не волнуйся, основательный ты мой, – хмыкнул Киттен.

На староамьенском его фамилия означала летящую пушинку, но ничего похожего на пух в облике первого секретаря посольства и близко не было: скорее он был похож на какую-то хищную рыбу, готовую в любой момент броситься на добычу и разорвать ее на куски. Вот и сейчас сидит вроде бы вальяжно, развалившись в кресле с томной аристократической небрежностью, но на самом деле внутренне собран, предельно внимателен и в любую минуту готов нанести удар.

– Готов к посту? – Кембери предпочел сменить тему. С завтрашнего для в Аальхарне и Амье начинался пост, с той разницей, что аальхарнцы отказом от пищи и радостей телесных поминали тридцатидневное бдение Заступника в пустыне, а амьенцы – дату исхода истинно верующих из языческих государств.

Киттен пожал плечами.

– Готов, конечно. Завтра поеду в храм Воздающей Длани каяться.

– Ты особо громко не разглагольствуй там, – посоветовал Кембери. – А то мало ли кто рядом приключится.

* * *

Розовый мрамор пола был теплым, словно кожа живого существа. Несса провела по нему ладонями и прижалась лбом. Главный столичный храм был полон народа: в первый день поста надлежало каяться и просить Заступника о спасении души.

Несса давно не была в церкви. Очень давно. На Земле осталось всего три действующих монастыря – да и те были скорее музеями, чем обителями духа. Теперь, стоя на коленях в храме, Несса чувствовала, что наконец-то вернулась домой. И пусть дом полностью изменился, и пока они с трудом узнают друг друга, но все-таки осталось нечто, не истребленное ни временем, ни расстояниями, – теплое чувство сопричастности к этому миру и этому месту.

Храм был полон народа, и поначалу Несса боялась, что ее тут задавят, – все-таки за время земной жизни навык общения с толпами людей она утратила. Однако места хватило всем, люди расположились на чистом мраморе пола и приготовились к молитве. Несса подумала, что, с земной точки зрения, молебен выглядит странно: собрался народ, уткнулся в пол задницами к небу и просит несуществующего бога выполнить их желания. «Я не на Земле», – напомнила она самой себе и закрыла глаза.

Олег не верил в бога и никогда не молился. Он был историком и лучше других знал о том, какие силы на самом деле управляют людскими жизнями – особенно в тоталитарной Гармонии. Но незадолго до того, как он пошел в библиотеку искать замятинский роман, Несса надела на его шею серебряную цепочку с крестом – и Олег, что удивительно, отнесся к этому очень серьезно и не возражал. С ней он и отправился в Туннель, только, увы, серебряный бог не защитил его. И теперь где-то на голом камне, затерявшемся в глубинах космоса, лежит человеческий скелет в жалких лохмотьях защитного костюма, и среди белых костей в свете равнодушных звезд проблескивает серебро – как надежда и память.

– Заступник всемогущий, всемилостивый и всезнающий, услышь мои слова. Из глубин тьмы мирской взываю к Тебе и на Тебя одного уповаю. Прости, что снова надоедаю Тебе своими заботами и бедами, но Ты единственный можешь услышать меня в пустоте скорби и одиночества. Не оставь меня, Владыка небесный, ибо я тону в океане греха и порока. Ты, единый, человеколюбие, милостью своей примешь мое раскаяние и утешишь, дав надежду. Я не боюсь ни ужасов ночи, ни зла, помрачающего день, и пройду долиной смертной тени, не закрыв глаза перед небытием. Одно лишь страшно – что Ты оставишь меня и омрачится лицо Твое при звуке моего грешного имени.

Патриарх в красно-золотом облачении закончил молитву и тоже опустился на колени. Все зашептали продолжение уже от себя, сперва тихо, потом громче и громче. Гул в храме нарастал, поднимался волнами и ударял в стены, чтобы сорваться вниз и вздыбиться снова.

– Пожалуйста, Господи, – прошептала Несса. – Возьми к себе Олега. Я ничего не прошу для себя, – на мгновение у нее перехватило горло, но Несса справилась с собой и продолжала: – Я даже не знаю, есть ли Ты. Но если Ты есть – то возьми его к себе. Пожалуйста.

* * *

Месяц назад Эмме Хурвин исполнилось двадцать пять.

Когда шеф-инквизитор Шани Торн жег еретиков и ведьм, не помышляя до поры до времени о престоле Аальхарна, Эмма ползала по пушистому сулифатскому ковру в своей детской среди россыпей игрушек и занималась строительством кукольных домов – в перерывах между уроками музыки, танцев и амьенского языка. Впрочем, довоенное детство теперь уже казалось сном, не более; гораздо лучше Эмма помнила полуголодную жизнь в крохотной квартирке на окраине столицы, нетопленую сырую комнату, свой вечный надрывный кашель и смерть матери от чахотки. Княгиня, та вынуждена была зарабатывать на жизнь пошивом и перелицовкой армейской формы, потом паек для гражданских в очередной раз урезали, и у нее не стало сил, чтобы держать в руках иглу. Тогда Эмма пошла санитаркой в Первый лекарский корпус. Ей было двенадцать, и она ассистировала при операциях, стерилизовала инструменты и перевязочный материал, а после ползла домой и забывалась глухим тревожным сном, в котором откуда-то издалека пробивалась нежная мелодия танца, не принадлежавшая этому миру. Потом мелодия уходила, и Эмме снились воющие от боли раненые и старший хирург, что матерно орал и на них, и на нее.

Потом мать умерла, а в войне наступил долгожданный перелом, и амьенские войска наконец-то отбросили от истерзанной столицы. Эмму отправили в детский дом, где было ненамного лучше, чем в каморке на окраине, – но там хотя бы кормили дважды в день. Серые одинокие дни тянулись друг за другом, складываясь в недели и месяцы; ни с кем из воспитанников приюта Эмма не сходилась, ее дразнили барыней и пару раз отлупили в темном вечернем коридоре. А потом в приют пришел высокий офицер со страшным пустым взглядом и бугристым уродливым шрамом через всю щеку – увидев Эмму, он схватил ее на руки и заплакал. От страха Эмма сперва лишилась дара речи, а потом поняла, что это отец, что он вернулся, что война кончилась: а поняв, разревелась так, как не плакала все эти годы.

Полковник Хурвин с дочерью обосновался в своем старом доме и продолжил работу в Генеральном штабе. Эмма пошла на Высшие курсы, а затем устроилась корреспондентом официальных новостей в «Столичном вестнике». Работа ей нравилась, хотя отец и ворчал, что благородным девицам следует выходить замуж и заботиться о семье, а не бегать по столице в клетчатом сюртучке и с блокнотом. Эмма улыбалась, целовала отца в здоровую щеку и говорила, что еще порадует его внуками. В конце концов, на работе она найдет мужа быстрее, чем если будет сидеть дома. Отец только отмахивался. Профессия Эммы была ему не по душе.

Особенно он разозлился после того, как Эмма побывала на открытом выступлении императора в составе пресс-группы и задала его величеству несколько вопросов. Редактор расхвалил ее статью до небес и назначил прибавку к жалованью, домой Эмма неслась как на крыльях, надеясь, что отец порадуется тоже. Этого, однако, не случилось. Отец страшно изменился в лице и сжал кулаки: испуганная Эмма отшатнулась в сторону, и тогда полковник Хурвин произнес яростным свистящим шепотом:

– Никогда не смей больше о нем писать… Пусть тебя прогонят к Змеедушцу в нору, но не смей. Я твой отец… я запрещаю!

– Почему? – пролепетала Эмма. Отец никогда не поднимал на нее руку, но сейчас она чувствовала, что он готов ударить – и ему безразлично, что перед ним Эмма.

– Потому что, – полковник говорил с трудом, словно ему приходилось выдавливать из себя слова, – если бы не он, то не было бы войны. Твоя мать была бы жива! Десять лет жизни, Эмма! Жизни, а не горя!

Он сделал тяжелую паузу и произнес едва ли не жалобно:

– Неужели ты такая дура, что этого не понимаешь?

Эмме не надо было повторять дважды. Она без утайки рассказала обо всем редактору, и тот ее понял – то ли не хотел проблем с полоумным полковником, то ли придерживался такого же мнения о личности его величества. Поэтому сегодня, вместо того чтобы идти на заседание Государственного совета, Эмма сидела в открытом кафе на набережной и неспешно лакомилась сырыми морепродуктами, заманчиво раскрывшими створки раковин. В этот час народу в обычно людном месте было немного: за столиками сидели двое охранцев, возвращавшихся с ночного дежурства и решивших заодно закусить, и немолодой господин в черном, который с профессиональной ловкостью хирурга орудовал ножом, пластая на куски ломоть мяса.

Потом Эмма перестала дышать. Сделала вдох и не смогла выдохнуть – горло словно сжали чьи-то сильные пальцы, не позволяя воздуху проникать в легкие. Отшатнувшись от стола, Эмма рванула воротник платья и издала тонкий жалобный хрип, хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, и не имея возможности его вдохнуть.

Потом ей стало страшно. Очень страшно.

Потом наступила тьма.

Ей пришел на помощь господин в черном, который ловко перемахнул через столик и тем же самым ножом, которым мгновение назад резал нежную свиную отбивную, полоснул Эмму по шее. Затем он подхватил маленький чайник с соседнего стола и резким ударом разбил его об пол. В руке господина в черном остался только носик, который он осторожно просунул в алый разрез на шее девушки.

Все. Трахеотомия в полевых условиях завершена.

Андрей выпрямился и только теперь заметил, что возле кафе толпятся зеваки и смотрят на него с испугом, оторопью и радостью. Кто-то обводил лицо кругом.

– Мой господин, – у официанта с перепугу дрожали руки. Посуда на подносе нервно звякала, будто собиралась пуститься в пляс. – Что с ней случилось?

Лежащая девушка дышала. Отек спадал.

Она смотрела на Андрея, как на чудо.

– Аллергия на дары моря, – ответил Андрей и махнул рукой в сторону деревянного блюда, на котором извивались многочисленные морские создания. – Не ешьте этих… эту… В общем, все это.

Девушка не сводила с него глаз. Кажется, она узнала его.

Эмму доставили в родительский дом, и полковник Хурвин, убедившись в том, что жизни любимой дочери ничто не угрожает, обратился к Андрею. Сулить золотых гор за исцеление Эммы он не стал и по-военному кратко осведомился: чем именно он может отблагодарить господина лекарника? Андрей неопределенно пожал плечами и ответил:

– Я спасал ее не для награды, господин полковник.

Тонкие губы Хурвина дрогнули в улыбке, словно именно такого ответа он и ожидал.

– Тогда прошу вас отобедать со мной.

Глава 3

Убийство

Генерал Керьетт вынул из кармана горсть семян поднебесника, который амьенцы обожают и грызут постоянно, и сказал: «Вот мое войско – попробуй одолей!» Я же показал ему случайно завалявшееся у меня зернышко жгучего южного перца и парировал: «А вот мое – попробуй разгрызи!» Михась Вучич. Воспоминания генерала

Вечерний город был просто чудо как хорош. Новомодные электрические фонари освещали центральные улицы, постепенно вытесняя своих масляных собратьев на окраины, веселые людские ручейки журчали по брусчатке тротуаров, порой отделяясь от основного потока и вливаясь то в кабачки с бело-голубыми зонтиками над столами, то в распахнутые двери театров, то в библиотеки, где читали научно-популярные лекции одни из лучших столичных ученых. Народ был разный – и благородные сеньоры, которых за милю можно было отличить по идеальной осанке и чуть брезгливому выражению лица, и интеллигенция – в подчеркнуто модных и вычурных одеждах, и рабочие – они были одеты недорого, но очень аккуратно и держались с истинным достоинством трудового человека, который действительно строит будущее своими руками. Люди шли и в церкви: церквей было много, все в отличном состоянии и дорогом убранстве. Время вечерней службы уже миновало, и в церквях проходили проповеди, которые по степени интереса у слушателей мало чем отличались от научных лекций.

Немного устав от долгой прогулки, Несса устроилась за маленьким изящным столиком одного из кафе на набережной, под ростральными колоннами, и, заказав бокал сладкого травяного настоя камуши, некоторое время наблюдала за тем, как по реке плывут прогулочные лодки. Небольшой оркестр играл незнакомую, но довольно приятную мелодию, и черноусый певец томным густым голосом выводил серенаду о любви и смерти. Несса почти не вслушивалась – просто сидела и отдыхала. Они с Олегом частенько выходили вечерами в их маленький сад и сидели, обнявшись, на скамье под цветущими яблонями, а осенью собирали маленькие темно-красные плоды в корзины. «Как же далеко я от дома», – с внезапной грустью подумала Несса, и город словно бы отозвался: «Ты и есть дома».

Да, она действительно была дома, а Олег умер. Это факты, которых не изменишь, и твое личное отношение к этим фактам не имеет значения, поскольку не способно ничего исправить. Несса вздохнула и сделала очередной глоток из бокала. Солнце садилось за реку, окрашивая дома розовым и золотым, и на набережной прибавлялось гуляющего народа. Несса подумала, что возвращаться во дворец ей совсем не хочется, надо придумать какой-нибудь повод переехать в самое ближайшее время. А чем вообще она станет заниматься, как зарабатывать на хлеб? Конечно, на Земле Несса получила специальность врача младшей категории, но здесь, с местным уровнем развития медицины, ее навыки ничего не стоят. Надо было идти в полевую хирургию…

Однако в полевую хирургию идти было уже поздно. Снова отпив из бокала, Несса подумала, что Андрей наверняка обеспокоен ее долгим отсутствием. Уже смеркается, и электрические фонари освещают набережную, делая вечерние сумерки особенно уютными. Несса покинула открытое кафе и неторопливо побрела вдоль набережной. Утром она просматривала карту города и примерно представляла, что и где находится. Вот этот особняк, тонущий в свежей беззаботной зелени молодых деревьев, – амьенское посольство, за ним начинается частный квартал и Фруктовая улица, а там она выйдет на проспект Победы, который приведет ее прямо ко дворцу. Под одним из фонарей она заметила щит с картой района и алым крестиком с надписью: «Вы здесь». Несса сверилась с картой и, миновав посольство, побрела по респектабельному кварталу. Света в окнах не было: аальхарнцы рано ложились спать. Впрочем, улица оказалась не так пустынна, как Нессе показалось вначале. Под фонарем возле одного из домов стоял, покачиваясь, мужчина с курительной трубкой в руке и что-то бормотал – видимо, был пьян. За время жизни в Гармонии Несса отвыкла от того, что люди могут напиваться и вести себя не совсем адекватно в этом состоянии, и поэтому никакой тревоги не испытывала.

Пьяница оказался джентльменом благородного происхождения – это было видно и по небрежной роскоши его сюртука и плаща, и по украшениям, и по взгляду: так смотрят хозяева жизни, пусть даже и бывшие хозяева. Однако по мере приближения выражение его мутных голубых глаз Нессе очень не понравилось, и она прибавила шагу. Мужчина некоторое время стоял молча, а потом окликнул ее:

– Эй, ты!.. Стой!

Несса обернулась.

– Иди сюда, – приказал мужчина. – И не ломайся, хуже будет.

Несса отвернулась и прибавил шагу, решив, что пьяница не станет ее преследовать. Она ошиблась: тот быстро догнал ее, рывком схватил за плечи и вмял спиной в ажурную решетку сада. От мужчины пахло смесью дорогого одеколона, спиртного и самой настоящей ненависти – и тут Нессе стало по-настоящему страшно. «Скорее всего, меня изнасилуют и убьют, – как-то отстраненно подумала она. – Или просто ограбят. Или просто убьют».

– Будет тут еще всякая дешевка строить из себя, – злобно прошипел нападавший и рванул ворот ее платья. Нессу словно парализовало от ужаса, и сквозь шум в ушах она услышала мелодичный звон – это посыпались на мостовую пуговицы с разорванного воротника. А потом вечер вдруг пронзило грохотом и вспышкой огня, и Несса рухнула во тьму.

Сознание возвращалось к ней постепенно. Сперва во мраке возник отдаленный шум – словно где-то волновалось невидимое море. Затем пришло ощущение прохлады – будто легкий ветерок налетел, коснулся и отпрянул. А затем шум и ветер сформировались во вполне определенную картину: Несса приоткрыла глаза и увидела, что лежит на изящном полосатом диванчике возле распахнутого балкона, а чуть поодаль, при свете лампы, громким шепотом беседуют двое. Одного из них она вроде бы узнала – это был амьенский посол Кембери, насколько Несса могла судить, видя его без маски.

– Да я клянусь тебе, Вивид, что никто не замышлял ни знакомства, ни вербовки! – шипел тем временем первый секретарь. – Тем более через убийство благородного гражданина Аальхарна! Ну кто знал, что кинется на нее этот отморозень? Что, надо было так все оставить?

– Кит, ты идиот! – Посол пребывал в совершенно расстроенных чувствах. – Девица попала в лапы маниака, но не успела начать страдать, как подоспел спаситель в белом! И спаситель в белом – ну так случайно получилось – оказался сотрудником амьенского посольства! Ты правда думаешь, что Торн купится на такой рояль в кустах? Да тут липой пахнет за милю!

– Вивид, съешь тебя Змеедушец! – Первый секретарь постучал себя по лбу. – Я тебе клянусь твоей могилой, что ничего такого мы не планировали! Это случайность. Ну а не вмешайся наблюдатель, то что? Принесли бы Торну ее поруганное тело – вот он был бы счастлив до усрачки! Тогда посольство Амье притянули бы к делу обязательно, и отставкой без мундира мы с тобой не отделались бы. Так что ты не ори, а подумай, как лучше все повернуть нам на пользу.

Несса глубоко вздохнула и попробовала сесть. Слушать разговор на непонятном языке ей надоело, и она подала голос:

– Господа, кто вы?

Посол Кембери что-то пробормотал своему визави и, приблизившись, осторожно присел на край дивана.

– Я Вивид Кембери, моя госпожа, – произнес он, коротко поклонившись. – Посол Амье при дворе его величества Торна. На вас напал какой-то негодяй, но сейчас вы в полной безопасности, под защитой посольства. Как вы себя чувствуете?

– Я в порядке, господин Кембери, и искренне благодарю вас за помощь, – промолвила Несса. – А что произошло?

– На вас напал пьяный мерзавец. Залил глаза и решил, что ему все дозволено. А мой сотрудник как раз возвращался в посольство и не мог пройти мимо столь вопиющей сцены. К сожалению, подлеца пришлось застрелить, – Несса ахнула, а Кембери опустил глаза и поджал губы, – но честь и сама жизнь дамы стоят того. Я лично готов понести любое наказание за совершенное преступление.

Несса вздохнула и благодарно сжала его руку.

– Спасибо вам. Я очень признательна.

– Вам что-нибудь нужно? – осведомился посол. – Я выполню все, что в моих силах.

– Я бы хотела пойти домой, – призналась Несса.

Кембери кивнул:

– Понимаю и провожу вас лично. Вы действительно хорошо себя чувствуете?

– Вполне, – сказала Несса, вставая с диванчика и прислушиваясь к себе: вроде бы все в порядке, но теперь надо постоянно быть готовой к худшему. А беда, оказывается, может прийти совершенно неожиданно и буквально из ниоткуда – здесь это возможно. Интересно, как же тут живут люди, ожидая удара в любой момент? Или просто привыкли, не замечают, верят, что лично с ними плохого не случится?

В родном доме по темным углам таились чудовища.

– Не гневайтесь, моя госпожа, – сказал Кембери, когда они покинули посольство и легкая коляска покатилась к проспекту Победы, – однако я снова спрошу, как вас зовут.

– Меня зовут Инна, – представилась Несса. На Земле ее периодически звали то Инессой, то Инной, то Нессой, называть же свое настоящее имя ей не хотелось.

– Необычное имя, моя госпожа, – промолвил Кембери. – Разве есть такая святая?

В Аальхарне и Амье детям традиционно давали имена святых и мучеников. Изредка нарекали языческими именами, да и те переделывались на новый лад. Несса улыбнулась.

– Да, есть. Местночтимая[2] святая, известная праведной жизнью. Малоизвестная святая, увековечившая себя праведной жизнью.

– Это имя вам очень подходит, моя госпожа, – улыбнулся Кембери. – Теперь я знаю, как помянуть в молитвах ту, что коснулась моего сердца.

Комплимент был простенький и позволительный в любых ситуациях: он ни на что не намекал и никого не компрометировал. Как говорят в Амье, и для девочек, и для бабушек. Однако спутница Кембери опустила глаза, а на ее щеках появился легкий румянец, словно она действительно смутилась.

– Не надо громких слов, господин Кембери, – промолвила Инна. – Они сотрясают воздух, но не собеседника.

Нет, она и в самом деле смущена! Если слухи не врут, то император, похоже, держал ее в сундуке вдали от белого света и людей. Ну с него, допустим, станется, но как послу вести себя дальше?

– Простите, моя госпожа, – совершенно искренне произнес Кембери. – Я не слишком искусен в общении с благородными дамами, поэтому иногда забываю, что мои слова могут смутить.

– Я помню, – улыбнулась Инна. – Вы корсар, и иногда прошлое дает о себе знать.

– В самом деле, – кивнул Кембери. Коляска остановилась, давая дорогу медицинской карете: врач мчался куда-то по срочному вызову. Вместо привычной Нессе земной мигалки на крыше красовался бело-голубой флажок с алым кругом Заступника. – Хорошее было время, даже иногда скучаю.

– Вам нравится сражаться? – недоверчиво осведомилась Инна.

– Мир я люблю гораздо больше, – ответил Кембери. – Наверное, просто тоскую по ушедшей юности. Это, знаете, как у Эделина: «Все в прошлом, боль моя, моя любовь, и я в минувшем тоже затерялся…» Приятно вспомнить, что когда-то ты был молод, лих, любил, тебя любили. Но я бы вовсе не хотел снова тонуть вместе со всей командой корабля или сойтись в поединке с его величеством Торном. Совсем не хотел бы.

Его спутница понимающе кивнула.

– А чего бы вы хотели?

Коляска остановилась возле монумента Духу Победы – крылатая женщина на постаменте попирала ногами вражеское оружие и знамена, вскидывая в небеса руку, держащую меч. Кембери подумал, что пора действовать более решительно.

– Сейчас я бы хотел попросить вас о встрече завтра вечером. Не отказывайте сразу! – воскликнул он, видя, что женщина готова отвергнуть его просьбу. – Я не сделаю ничего, что могло бы компрометировать вас в глазах общества или вашего супруга.

Инна опустила глаза.

– Я вдова, – ответила она еле слышно. – Мой муж погиб полгода назад.

Похоже, то, что Кембери принял за смущение, на самом деле было проявлением скорби.

– Я не желал причинить вам боль.

Инна кивнула и открыла дверцу коляски. Кембери подумал, что до дворца она доберется без приключений, – вон повсюду охранцы расхаживают, и до беды не дойдет. Посол сошел на брусчатку первым и подал даме руку. Инна спустилась вниз и поправила разорванный воротник.

– Еще раз искренне благодарю вас за спасение, господин посол, – промолвила Инна. – Я действительно очень вам признательна.

– Это наименьшее, что мог бы сделать джентльмен в подобной ситуации, – ответил Кембери, не выпуская ее руки. Рука была изящная и очень мягкая, словно Инна никогда и никакой физической работой не занималась. – Возможно, я излишне настойчив, но, тем не менее, повторю свое предложение.

– Хорошо, – кивнула Инна. – Завтра я буду ждать вас.

– На этом же месте, – произнес Кембери, поднося руку Инны к губам. – После первой вечерней молитвы к Заступнику.

Инна кивнула, и на ее щеках снова проступил румянец. Кембери мысленно одернул себя: ничего личного. Только работа, не больше.

Когда женщина обошла памятник и побрела по аллее Героев ко дворцу, Кембери задиристо улыбнулся и забрался обратно в коляску. Что ж, пожалуй, все, что ни делается, делается к лучшему. Пусть к выяснению истины он не продвинулся ни на шаг (да еще ведь надо что-то сделать с трупом того аальхарнского выродка), зато удалось слегка войти в доверие к загадочной Инне. Значит, вдова… Кембери неплохо разбирался в людях, чтобы понять, что женщина не обманывает и очень тяжело переживает уход мужа. Ну и Царь Небесный с ним, завтра они продолжат общение, и Кембери сумеет выведать информацию и о ней самой, и о таинственном враче императора. А пока не будем делать поспешных выводов и поедем домой.

– Благородный господин, – окликнули его.

Кембери увидел, что возле коляски топчется парнишка с пачкой самодельных плакатиков.

– Чего тебе?

– Взгляните, мой господин, – парнишка протянул послу один из листов. – Вы видели эту девушку?

На плакате была изображена рыжеволосая девушка с грустными серо-зелеными глазами. «Марита Стерх. Ушла из дома и не вернулась», – прочел он. Стерх, Стерх – знакомая фамилия. Посол едва не хлопнул себя по лбу: так это же та девушка, которая, по словам Ясимин, покушалась на Торна. Плевалась отравленными стрелами.

– Нет, – ответил Кембери и вернул листок парнишке. – Совершенно точно, я ее не видел. Удачи тебе в поисках.

Он прекрасно знал, что рыжую Мариту уже не найдут живой. Так, собственно, и вышло.

Утром один из гондольеров, выплывая на Шашунку в своем водном такси, заметил в воде нечто, что при более тщательном рассмотрении оказалось телом молодой рыжеволосой девушки. Гондольер немедля просигналил охранцам на берегу об обнаружении утопленницы, и вскоре тело уже достали на набережную, а прибывший лейтенант Крич, помятый и хмурый после вчерашнего, угрюмо принялся изучать неприятную находку. По возрасту и сроку службы Кричу давно уже полагалось носить капитанские лычки, но начальство с повышением не спешило, передавая вечному лейтенанту те дела, расследование которых было заведомо дохлым номером. Например, исчезновение рыжеволосых девушек в столице. Раз в три месяца из реки извлекали очередной искромсанный труп, регулярно, как по часам, хоть к гадалке не ходи. Вот и еще одна. Крич присел на корточки рядом с трупом и провел беглый осмотр: убита одним ударом в сердце, по всей видимости, вчера вечером. Карманы пусты, кольца с пальцев сняты. Крич тяжко вздохнул и выпрямился, дав отмашку охранцам загружать тело в фургон и везти в морг.

– Наш?

Его коллега Пазум, тоже лейтенант, но подающий большие надежды, неслышно подошел сзади. Крич пожал плечами и вынул из кармана трубку.

– Не думаю. Скорее всего, это убийство с целью ограбления. А наш цацки оставляет.

– Ты думаешь, у нее были цацки?

– Конечно. На пальцах полоски от колец – носила не снимая.

Пазум состроил гримасу, которую можно было толковать как желание сбросить ношу с плеч как можно скорее.

– Ну тогда так и оформим. Личность определим по заявлениям о пропаже. А цацки наверняка уже в ломбардах звенят.

– Будем искать, – подытожил Крич и, на прощание пожав коллеге руку, пошел в сторону Халенской слободы. Надо было составить рапорт, но ведь это можно сделать и за кружкой пенного.

Позже, сидя в кабаке, Крич вдруг понял, что утренняя головоломка складывается в законченную картину. Это было не убийство с целью ограбления. Далеко нет. Крич вспомнил, что дыра на платье располагалась немного ниже раны под левой грудью, и крови на самом платье было совсем немного. Сначала девушку раздели, надругались над ней, а потом ударили ножом. Затем на нее натянули одежду, в которой торопливо сделали дыру, сняли кольца с пальцев – и отправили в реку. Искать драгоценности в ломбардах и у скупщиков бессмысленно – убийца не испытывает нужды в деньгах, а колечки наверняка хранит в качестве сувениров. Да и есть ли смысл искать этого мерзавца вообще? Крич основательно приложился к своей кружке и ответил себе: нет, смысла в этом ни на грош. А вот если определить личность убитой, а затем подвести под это дело кого-нибудь из тех, кому и так уже светит долгий отдых за решеткой, вот в этом смысл несомненно имелся. Тогда и капитанские лычки наконец-то появятся.

Сказано – сделано. Безутешные родные опознали Мариту Стерх, а уже к вечеру Крич собственноручно совершил задержание подозреваемого в убийстве, который после трехчасовой беседы с пристрастием дал признательные показания. Столичные газеты подробно осветили это дело, представив фигуру лейтенанта в самом выгодном свете, и начальство, скрипя зубами, написало-таки рапорт на высочайшее имя о повышении Крича до капитана.

И пока никто не знал, что в столице был человек, который не поверил официальной информации об окончании расследования.

Хела Струк происходила из древнего и благородного рода Струков, который впервые упоминался в летописях еще при языческих императорах: тогда первый Струк изрядно отличился в битве Восьми государей и получил княжеское звание на вечные времена. Выше князей на иерархической лестнице стоял только император, и если бы прадедушка Хелы, отчаянный гуляка и пьяница, не спустил в игорных домах Гиршема половину родовых капиталов, то Струки никому не уступали бы и в богатстве. И пускай жилось им не так, как в старые времена, когда Будан Струк мог в озорстве растопить деньгами камин для своей любовницы, семья Хелы по-прежнему считалась состоятельной. Хелу и ее брата воспитывали лучшие учителя и наставники, дети не знали отказа ни в игрушках, ни в сладостях, и жизнь казалась Хеле увеселительной прогулкой по дорогам сказочного королевства, усеянным бриллиантами из дедовских сундуков. О том, что состояние ее семейства во многом зависит от сотен крепостных, которые трудятся на неурожайных загорских полях с утра до ночи и даже серого горького хлеба едят не досыта, Хела не задумывалась и вместе со всем семейством хохотала над милой остротой матери: «Что ж, коль у них нет хлеба, то пусть едят пирожные!»

Все изменилось после того, как пришел Заступник, взошел на костер за грехи людские и вознесся на небо. Страна замерла в ожидании, а затем, словно кто-то могучий и властный толкнул ее, сорвалась в пропасть. Государь Луш, помазанник Небес, был лишен престола и отправился в тюрьму, где умер при загадочных обстоятельствах, а власть немедленно прибрал к рукам безродный выскочка и развратник Торн, который еще в бытность шеф-инквизитором не считал зазорным путаться с ведьмами и еретиками. Хела ушам своим не поверила, когда отец, как-то резко сникший и постаревший, вернулся домой с главной столичной площади и сбивчиво пересказал, что новый государь объявил отмену всех владетельных прав и дал волю крепостным.

Волю! Безграмотным крестьянам, которые родились в грязи и в ней же должны умереть! Глупо, безрассудно, вопреки законам небесным и человеческим. Однако же одним мановением руки нового государя бывшие крепостные стали свободными и равноправными гражданами новой империи. Хела прочла потом речь императора, опубликованную во всех газетах и вывешенную на каждом углу, и некоторые выдержки из нее запомнила навсегда. «Все люди сотворены равными и одинаковыми перед лицом Заступника, и все имеют право на жизнь, свободу и стремление к счастью. Когда мы предстанем перед Судией Всемилостивым и Безжалостным, то Он не увидит разницы между владетельным сеньором, крепостным крестьянином и мной. Поэтому во имя нашей Родины, истинной веры и любви к своему народу я отменяю крепостное право в Аальхарне навечно и объявляю уравнивание в правах и обязанностях для всех его граждан…»

Естественно, чернь носила нового императора на руках. А вот приличные люди подобного восторга не испытывали. Как вообще можно допустить, чтобы какая-то прачка или крестьянка была равна в правах с княгиней? Глупости! Приход амьенских войск казался лучшим людям Аальхарна идеальным выходом из безумной ситуации: сумасбродного выскочку свергнут – и все будет по-прежнему. Однако ничтожному быдлу, как оказалось, теперь было что терять, и война, которая должна была решиться малой кровью, растянулась на много лет, вывернув наизнанку привычный быт и лишив всех надежды даже на частичное восстановление нормального хода вещей.

Брат Хелы скрепя сердце присягнул на верность новому владыке и изрядно отличился на военном поприще. Хела им гордилась – Алеко не так давно получил генеральский чин и смог наконец переехать из казарм в положенный ему по должности собственный дом. Сама же Хела аккуратно тратила жалкие остатки великого состояния Струков и зарабатывала себе на жизнь библиотечной работой. Какой стыд, думала она, сидя за своим столом в центральной библиотеке и оформляя карточку на очередную книгу для каталога, я, наследница древнего рода, вынуждена работать за ничтожные гроши рядом с этими выскочками, которые и читать-то едва умеют. Однако она благоразумно скрывала собственное презрение, и директор библиотеки, сын деревенского священника, выбившийся в люди благодаря императору, очень хвалил строгую молодую женщину с идеальной осанкой и тонкими, всегда поджатыми губами.

Конечно, кое-какие привилегии у дворянства все еще оставались. Например, посещение государственных праздников. Ежегодный императорский бал раз в год давал Хеле возможность нарядиться в дорогое платье и надеть еще не распроданные драгоценности. Ах, как она танцевала! Словно в старые времена, когда отец задавал роскошные балы в их милом доме, и Хела скользила по паркету, едва касаясь его носками изящных туфель. В кавалерах у нее недостатка не было – и дворяне, и важные господа из так называемых новых аальхарнцев считали за честь пригласить ее на тур танца. Легкая, изящная, какая-то неземная, Хела казалась небожительницей: поклонники засыпали ее подарками и письмами, но сама она не желала отдавать ни руку, ни сердце – никому из них.

Однажды на балу ее представили Торну. Хела никак не выказала своей ненависти и сделала реверанс с таким изяществом, которое скорее подошло бы воздушной фее, а не живому человеку.

– Ваше величество, – промолвила она, опустив взгляд долу, – я искренне счастлива видеть вас.

– Моя госпожа, – донеслось до нее, – наше знакомство – честь для меня.

Потом колонки светской хроники всех газет сообщали, что давно не приходилось видеть столь изящную пару: танец его величества и госпожи Струк покорил всех легкостью, красотой и непринужденностью движений и истинным достоинством. А Хела, вернувшись домой, вдруг поняла, почему нынешний владыка Аальхарна пользуется такой любовью: его внутренняя сила и обаяние власти делали его неуязвимым, и сочетание этих качеств покоряло и полностью подчиняло волю. Даже если бы она, Хела, решилась зарезать его на балу – а такие мысли не раз приходили ей в голову – у нее ничего не вышло бы – и нож выпал бы из внезапно ослабевшей руки.

У Мариты Стерх, единственной подруги Хелы, покушение все-таки получилось. Утром в день бала, когда Хела готовилась к танцам, Марита пришла к ней и сказала:

– Хела, вчера я стреляла в императора.

И, разрыдавшись, она упала в кресло.

К чести Хелы следует сказать, что в сложных ситуациях она не теряла самообладания и теперь сперва напоила подругу успокаивающим отваром прянты, а затем, когда Марита пришла в себя и смогла говорить без слез, спросила с нескрываемой надеждой:

– Он мертв?

– Нет, – горько ответила Марита. – Я плюнула в него отравленной стрелой, но он смог добраться до своих лекарств. Он выжил, Хела, выжил!

– Тебе удалось сбежать? Тебя преследуют? – Только сейчас Хела поняла, что ее могут забрать в пыточные, как сообщницу государевой преступницы.

Однако Марита отрицательно покачала головой:

– Он отпустил меня. Хела, я сама в это не верю, но он дал мне уйти. И еще сказал, что мой поступок достоин всяческого уважения… Дескать, не каждый осмелится поднять руку на тирана своего отечества.

– Мерзавец! – только и смогла выдохнуть Хела.

Марита кивнула и снова залилась слезами.

А теперь она была мертва.

Читая в газетах отчеты об охранном расследовании и панегирики следователю Кричу, Хела не верила ни единому слову. Ее подругу жестоко убили, выставили виновным какого-то мелкого жулика, что числился на примете у охранцев, и думать забыли, что Марита Стерх вообще существовала на свете. Но откуда же подобное зверство, рассуждала Хела, регистрируя новые книги. Почему сперва Мариту отпустили с миром, а потом погубили? Неужели Торн и его прислужники тут на самом деле ни при чем, и этот отъявленный негодяй действительно проявил душевное благородство? Хела криво усмехалась. Будь она этим властным подонком с тяжелым сиреневым взглядом, то каковы были бы шансы Мариты уйти живой? Нулевые, и даже меньше, чем нулевые. Пусть даже Торн не убивал несчастную Мариту собственноручно, он все равно причастен к этому.

Оставались сущие мелочи – доказать его вину.

Глава 4

Как ловят птиц

Кембери сидел на балконе амьенского посольства и размышлял о том, как ловят птиц.

Одна такая птица, бело-голубая, с неторопливым достоинством проплывала над ним: пассажиры императорского дирижабля «Круг Заступника» следовали из столицы к югу. Потрясающее все-таки зрелище! Огромная туша дирижабля казалась не венцом технического прогресса, а живым существом, выведенным в лаборатории, – очень уж важно и размеренно плыла она по небу. Вечером его пассажиры уже будут на юге, у теплого моря.

В Амье дирижаблей не было. Когда Владко Пышный, обласканный императором, корпел над своими чертежами, на родине Кембери таких вот изобретателей тащили на костер по обвинению в ереси. Умница все-таки государь Торн, великий умница. Летательный аппарат, чтобы бороздить небо, – ну и Заступник с ним, что ересь: главное – это его практическое применение. Не надо притягивать вечную битву добра и зла к делам повседневным, Заступник и Змеедушец ежечасно сражаются в иной плоскости. И теперь дирижабль служит для ускорения и оптимизации перевозок, а Амье отстает от Аальхарна в техническом развитии на двадцать лет, и это еще скромно признаваемый минимум. Своих инженеров, уровня Пышного и Амзузы, в стране нет. И хотя владыка Хилери недавно открыл несколько академиумов, это не сократит разрыв в знаниях, во всяком случае не сразу. Людей ведь надо обучить с нуля и направить их работу в нужное русло, а в это время ученые Аальхарна тоже не в носу будут ковырять.

Дирижабль двигался к югу, а Кембери размышлял о том, как ловят птиц – огромных таких птиц белоголубого окраса. Пожалуй, Хилери прав: начнем с простого копирования технологий, а там и свои специалисты вырастут – иначе Амье, прежде великая держава, будет вынуждена вечно следовать в кильватере прогрессивного Аальхарна.

Итак, что ему нужно? Завербовать Пышного и заставить работать на Амье не получится. Деньгами ученого не подкупить. Поймать его на неких возможных грехах тоже не выйдет – все его грехи, и прошлые, и будущие, заранее списаны императором. В каких-нибудь сулифатах жену и детей Пышного, не обинуясь, похитили бы – и тогда ученый стал бы оперативно ковать орудие возмездия; да только мы не в сулифатах, и Шани Торн собственноручно свернет голову тому, кто хоть взглядом обидит любимого ученого страны или его чад и домочадцев. Работать за идею? Пышный так и делает, по большому счету.

Кембери решил обойтись без особенных напряжений ума и пойти по пути наименьшего сопротивления. По закону вся научно-техническая документация Аальхарна копируется и отправляется в архивы Государственной императорской библиотеки, и чертежи дирижабля, надо полагать, находятся там же. Конечно, не в открытом доступе для всех, но выудить их оттуда гораздо легче, чем завербовать Пышного и выведывать информацию непосредственно у него. Кембери пригубил воды со льдом из высокого хрустального бокала – день выдался довольно жаркий – и придвинул к себе толстый справочник «Люди столицы»: там в алфавитном порядке перечислялись все хоть сколько-нибудь значимые персоны, а также указывались их должности и адреса. Открыв раздел «Библиотеки», Кембери вооружился карандашиком и принялся подчеркивать имена библиотекарей с правом особого доступа.

Таких оказалось пятеро. Кембери переписал их имена на отдельный лист и звякнул в колокольчик, вызывая личного секретаря.

Через четверть часа, когда вода в бокале иссякла, а солнце достигло зенита, секретарь принес пять тощих папок – досье на нужных персон. Кембери попросил еще воды и погрузился в чтение.

Спустя пару часов, когда жара достигла своего предела, а в сторону сулифатов двинулся еще один дирижабль, «Принц Аальх ибн Сафрани», Кембери смог поставить в своем списке галочку напротив фамилии того человека, которого следовало разрабатывать в первую очередь. А поставив галочку, он радостно воскликнул на диалекте родного приморского поселка:

– Ай да Кембери! Ай да сукин ты сын!

Потому что персона для оперативной разработки подобралась – лучше некуда.

Вечером Кембери сменил официальное одеяние на непритязательный внешне, но пошитый из дорогих тканей костюм государственного служащего и отправился прогуляться по набережной Роз. В этот час набережную заполнял гуляющий народ, и господин посол легко смог смешаться с толпой – здесь попадались самые разные, порой весьма примечательные типы, так что даже его южно-смуглая темноглазая физиономия не привлекала к себе никакого внимания. Кембери миновал памятник затонувшим кораблям – именно здесь флот Амье потерпел сокрушительное поражение и перестал существовать; в знак добрососедских отношений император Торн приказал воздвигнуть здесь колоссальный монумент, под которым теперь назначали свидания парочки и играл небольшой народный оркестр, а мимы в красно-черных домино разыгрывали сценки из жизни заполян, что славились по всей стране милым наивным тупоумием. Кембери обошел памятник, разглядывая паруса кораблей в мраморной пене, и заметил, как оборванный мастер карманной тяги, явно имевший в этом районе недурной промысел, примеряется к сумочке строгой дамы благородного происхождения. Дама, блондинка с синим северным взором, гордо не смотрела по сторонам и поэтому ничего не замечала, и содержимое ее кошелька наверняка перекочевало бы в грязную ладонь оборванца, если бы Кембери не схватил его за плечо и не заломил руку боевым пиратским приемом. Кожаный кошелек дамы шлепнулся на мостовую, а сама она испуганно вскрикнула и едва не лишилась чувств. Кембери с изяществом, достойным танцора императорской балетной школы, дал воришке пинка и подхватил даму, не позволив ей упасть. Незадачливый вор мигом скрылся в толпе, а синеглазая блондинка приоткрыла глаза и прошептала:

– Заступник Всемогущий… Кто вы, сударь?

– Лорд Вивид Кембери, – представился посол, несколько усилив амьенский акцент, и протянул даме кошелек. – Моя шпага всегда к вашим услугам, прекрасная госпожа.

Знакомство состоялось.

Позже, в посольстве, когда Кембери вошел в свой кабинет, Киттен, уже сменивший лохмотья оборванца на привычную домашнюю рубашку свободного покроя и шелковые шаровары, продемонстрировал послу забинтованное плечо и попенял:

– Не, ну это ни в какие ворота не лезет! Закрутил бы тихонько, и все.

– Не жалуйся, – парировал Кембери: сегодняшним происшествием он остался весьма доволен.

– Гадом буду, ты мне плечо вывихнул, – проворчал Киттен. – Ну да ладно: лишь бы пользы для. Рассказывай, что там вышло.

– Вышло все, как и задумывалось, – сказал Кембери, вольготно усаживаясь в кресло. – Эта Хела просто идеальный тип. Старая дева, заносчивая дура и невероятная гордячка, которая дальше своего длинного носа ничего не видит.

– Помнишь, как у ибн Сахеба: «На гордеца не надобно ножа, лишь лести его требует душа…» – ухмыльнулся Киттен и потер плечо. – Ну и ты, разумеется, быстро нашел к ней подход.

– Конечно. Прихвастнул несуществующим дворянским титулом, побеседовал с ней о восстановлении монархии и пару раз отпустил комплименты ее прекрасным глазам – но не фривольные, разумеется. У нее, кстати, недавно погибла подруга. Помнишь, Марита Стерх, в газетах писали о ней в связи с делом рыжих.

Киттен кивнул.

– Помню, это та Марита Стерх, которая охотилась на льва в императорском дворце, и охота кончилась неудачно, – сказал он. – И наверняка твоя Хела смогла сложить два и два и сделать правильные выводы о результатах злополучной ловли?

– Я уверен, что так оно и было, но ты сам понимаешь, что неразумно говорить об этом при первой встрече, – за окном переливисто защелкал крошечный пратуш, и некоторое время Кембери задумчиво внимал радостным птичьим трелям. Вот создание, которое никому не придет в голову ловить, – оно и так летает в каждом саду, и можно сколько угодно наслаждаться его песнями. – Завтра мы условились встретиться в опере, дают «Прекрасную охотницу». Вот и посмотрим, как все сложится, – очень уж название подходящее.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания