Рейчел Гиллиг

Рыцарь и мотылек

И пойдем за стену.

© Николенко Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Собор Ашлин

Тебе знакома эта история, Бартоломью, хоть ты ее и не помнишь. Поведаю тебе все, уж как сумею, и клянусь говорить честно. А если не выйдет, то не моя вина. Рассказать историю – значит чуточку солгать, верно?

Однажды ты поднялся на самый высокий пик Траума, туда, где ветер напевает грустные мелодии. Там цвели маргаритки, и серые камни холодили твои босые ноги. Там стоял храм, – и ты, с губами в крови, крошечный словно букашка, прокрался через притвор в неф, затем по проходу. Там у алтаря из-под древнего камня бил родник; ты упал в него. Поднял взгляд на окно-розетку, и свет поцелуем коснулся цветного стекла. Твоим даром стало послушание. Ты оглашал имена богов и их знамения. Тогда ты научился грезить…

И тонуть.

Прости, Бартоломью, эта часть истории мне тоже не по душе. Но я порой гадаю…

Не будь ее, разве существовало бы остальное?

Глава первая

Шесть дев на стене

Горгулья, чудаковатый каменный истукан, что имел привычку изъясняться в основном туманными иносказаниями, прошаркал в темный угол галереи. Там, в паутине между железными канделябрами, билась муха.

– Все жужжит и жужжит… – Он погрозил мухе каменным пальцем, хриплый голос эхом раскатился по собору. – Поделом тебе! Уж сколько можно твердить: гляди куда летишь. А теперь… – Он склонился ниже и всмотрелся в паутину. – Сиди смирно. Я тебя вызволю.

Вызволять муху он, конечно, не стал. Вместо этого принялся дальше донимать несчастную букашку поучениями об опасностях полета. Обладай муха способностью мыслить, она, вероятно, предпочла бы сгинуть в лапах паука, нежели оставаться объектом заботы горгульи. Но муха не умела говорить, следовательно, и жалоб не высказывала. Она лишь продолжала жужжать, а горгулья – разглагольствовать.

Поэтому мне и удалось улизнуть от обязанности вытирать пыль с храмовых скамей – хотелось посмотреть, как король поднимается на холм.

Шлепая босыми ногами по каменному полу, я выскочила в неф, а потом и на улицу, залитую закатным светом, лучи которого проникали сквозь невесомый, как паутинка, покров у меня на глазах.

Часы посещений уже истекли, и на засыпанном щебнем дворе не было никого, кроме статуй из белого камня. Пять фигур с капюшонами на головах – безликие, древние, около десяти пядей высотой, с приветственно распростертыми объятиями. Все были как одна, различались только предметы, которые они держали в левой руке. У первой статуи – монета, у второй – чернильница. Третья сжимала весло, четвертая – колокольчик, а последняя, пятая – ткацкое грузи́ло.

Между статуй я пробралась на цыпочках: всегда в глубине души боялась ненароком поднять шум и разозлить их. Но камень не умел ни гневаться, ни любить. И все же они следили за мной из мрака своих капюшонов – суровые, недвижные. Я ощущала их взоры, как взор собора Ашлин, чьи витражные очи – безмолвные, древние, осуждающие – вперились мне в спину.

Я прибавила шаг.

Щебень двора сменился травой – я выскочила в сад с узловатыми деревьями. Лето подходило к концу, и кроваво-красные яблоки тяжело свисали с веток. Не медля, на ходу я сорвала спелый плод и выбежала из сада. Впереди высилась каменная стена. А на ней…

Ждали пять дев.

Они были в таких же блеклых платьях, как у меня, глаза – под таким же невесомым покровом. Девушки взобрались на старинную ограду и стояли там, купаясь в лучах закатного солнца, а ветер трепал подолы их одежд – точно пять белых флагов водрузили на стену в знак капитуляции.

Будто ощутив приближение последнего недостающего звена, они повернулись ко мне. Самая высокая, та, что чуть раньше помахала мне и прошипела от дверей собора «это ж король как-никак!», сложила ладони рупором и крикнула:

– Пошевеливайся!

Я прикусила яблоко зубами и коснулась мозолистыми пальцами старой каменной кладки. В высоту стена была двенадцать пядей, покрыта лишайником – не так-то просто на нее взобраться. Но за почти десять лет научиться можно чему угодно – так что для меня эта стена была знакома и особых сложностей не представляла.

Я взобралась наверх. Девы посторонились, освобождая мне место, и я уселась на стену верхом, перекинув через нее ногу.

– Это точно он?

Вторая – ее имени я не знала, только номер – высокая и мрачная, ткнула пальцем в сторону горизонта.

– Там, за обрывом, я видела пурпурные штандарты. Клянусь памятью матери.

– Если бы еще мать у тебя была… – пробормотала Третья.

– Подождите чуточку, – сказала вытянувшаяся в струнку Вторая, – сами увидите, я права.

Пятая – она стояла рядом со мной – отвела от лица прядь рыжих волос, но ветер швырнул их обратно.

– Дай откусить? – спросила она, кивнув на мое яблоко.

– Кисловатое. – Я протянула ей плод.

– Фу! – Она скривилась, швырнула яблоко со стены, и оно с глухим стуком приземлилось у обочины дороги – алым пятнышком в зелени. – Как ты вообще ешь эту гадость?

– Вряд ли мы это когда-нибудь выясним. – Сидевшая рядом Четвертая накрутила на пальцы черный локон. Она коснулась моего плеча, и наши взгляды встретились – или мне так показалось. Кто знает, куда она смотрела на самом деле? Наши глаза были спрятаны под тонкими покровами: я не знала ни имен своих подруг, ни цвета их глаз.

Я и цвета своих глаз не знала.

– Проклятье! – Четвертая медленно растянула губы в улыбке. – Вон он!

Мы повернулись. На востоке, из-за зеленых холмов выглянули…

Пурпурные штандарты.

Я прищурилась. Смотреть через тонкий покров было точно смотреть сквозь поднимающийся от котелка пар. Но пик, на котором стоял наш собор, был самым высоким, холмы Траума раскинулись широко, а воздух был столь чист, что мне не составило труда во всех подробностях разглядеть процессию короля Кастора, едва лишь та показалась на виду.

Их было около двух десятков – знаменосцев, оруженосцев и рыцарей. Ну и представление они устроили! Доспехи блестели на солнце, а шуму было столько, что тот, подхваченный ветром, летел к нам искаженным эхом, и речь всадников сливалась в неясный гул. Даже с такого расстояния мы догадались, кто из них король Бенедикт Кастор. Его доспехи были выкованы не из отливающего серебром железа, как у всей свиты, а из золоченого, словно он – солнце, а рыцари, окружающие сюзерена, – скопление малых звезд.

Вот так я впервые увидела юного короля.

Процессия скрылась за грядой холмов. Уже скоро всадники проедут в точности под стеной, на которой мы расселись в ожидании, словно воробьи на веточке.

Первая задумчиво постучала пальцем по подбородку.

– Многовато рыцарей для простого Прорицания.

– Нам же лучше, – усмехнулась Четвертая.

– Говорят, король совсем мальчик, – как обычно равнодушно обмолвилась Третья, словно читала вслух из книги. – Говорят, он боится даже собственной тени. Наверное, ищет помощи в старом жутком Ашлине.

– Мечи и доспехи здесь ничто, – прошептала я ветру.

Остальные кивнули.

– Что ж, тогда… – Первая запустила руку в бесформенные складки платья и достала шесть соломинок. – Двигайтесь поближе, злючки.

Хором застонав, мы придвинулись ближе. Вторая встала напротив Первой, которая протянула ей кулак с зажатыми в нем соломинками. Правила были просты.

Главное – не вытянуть короткую.

Вторая достала из центра пучка длинный стебелек. Первая потянула с края – снова длинный. Они вытягивали их, пока не осталось всего две соломинки. Помедлив, Первая сделала ход – резко дернула выбранную соломинку…

И усмехнулась.

– Короткая – у тебя, Вторая.

Та, высоко подняв подбородок, оглядела нас.

– Иди сюда, Третья.

Игра продолжилась. Вторая одержала победу над Третьей и с самодовольным видом отошла к Первой. Прочие взволнованно кусали ногти и ждали своей очереди. Четвертую победила Третья, а потом и Пятая.

Когда Четвертая осталась лишь со мной, своей последней соперницей, она застыла, точно каменная статуя.

Словно исполняя известный нам одним танец, мы пошли вдоль стены. Судя по шуму, королевский кортеж приближался. Сжав соломинки мертвой хваткой, Четвертая кивнула мне.

– Давай ты сначала.

Внимательно всмотревшись в обтрепавшиеся кончики соломинок, я вытянула длинную. Четвертой тоже повезло. Ржание лошадей и смех рыцарей раздавались совсем близко. Я выбрала еще раз – опять длинная. Четвертой досталась такая же.

Третья присвистнула.

– Две последних. Боишься, что будет тошнить и сил флиртовать не хватит, Четвертая?

– Заткнись! – Четвертая кивнула мне. – Тяни.

Я знала, о чем она думает. Мы все об этом думали. Потому и разыгрывали эту партию уже сотни раз.

Никому не хочется грезить.

Ветер легонько взъерошил мои короткие серебристые волосы, но я не отрывала взгляда от соломинок. От характерного узора на их истрепанных желтых кончиках.

– Эта!

Все девы придвинулись к нам, и Четвертая показала соломинки.

Вторая захохотала.

– Везет же тебе, потаскушка!

Короткую соломинку вытянула я.

Четвертая с облегчением засмеялась.

– Тем лучше, Шестая. Ты – ее любимица. Ты в воде никогда не бьешься.

Я зажала в огрубевшей ладони соломинку – кривую и хрупкую, а потом снова уселась на стену, и тут как раз показались первые всадники кавалькады короля.

Впереди, на ратном коне светлой масти без единого пятнышка травы на боках, ехал сам король. Бенедикт Кастор держался в седле не так, как его предшественник, отстраненный и безучастный ко всему король Авгур – сероглазый, седовласый. Король Кастор, напротив, будто сгибался под тяжестью ноши, его доспехи скрипели, словно сковывая непривычное к ним тело – точь-в-точь оруженосец, нарядившийся в рыцарские латы. Его щеки были круглыми, а подбородок – гладким. Интересно, он уже брился?

– Только представьте, – прошептала Пятая, – в семнадцать лет избран рыцарством для защиты веры. Семнадцать – и уже король.

– Которому всему миру нужно показать свою силу, – пробормотала Первая, глядя на короля сверху вниз.

Тот проехал под стеной, не взглянув на нас, не догадавшись, что его рассматривают. Но тут Четвертая громко ахнула, и королевский знаменосец поднял взор. Увидел нас и широко распахнул глаза. «Провидицы», – прошептал он одними губами. Потом осмелел и окликнул рыцарей, что ехали позади него.

– Шесть дев на стене! Провидицы!

Послышался громкий топот и ржание коней.

Рыцари выехали на открытое место. В их рядах были и женщины, и мужчины – все непохожие друг на друга. У некоторых были благородные светлые волосы уроженцев Утесов Беллидина или острые, скуластые лица жителей хуторов, что раскинулись у подножия Ярых Пиков. У воительницы с топором за спиной вокруг глаз был размазан уголь – отличительный знак обитателей Звенящего Леса.

– Провидица, – крикнул какой-то рыцарь, поднимая забрало шлема. Он смотрел на Четвертую. – Прекрасная таинственная дева! Я убивал спрайтов – защищал богов и веру. Умоляю, в награду за мою преданность даруй мне поцелуй!

Прочие рыцари тоже тянули шеи, снимали шлемы, чтобы разглядеть нас получше. Одни выкрикивали рыцарский девиз в знак приветствия, другие бросали нам полевые цветы и молили – о, как они молили! – о нашем внимании, теплом слове, поцелуе, хотя стена была слишком высока, и было куда приятнее смотреть на умоляющих мужчин, чем удостаивать их прикосновением своих губ.

Я склонилась, чтобы увидеть глаза прибывших. Матушка-настоятельница собора и пять дев, которые стояли сейчас рядом со мной, носили на лицах тонкие покровы, так что кроме глаз посетителей я постоянно видела лишь глаза местных горгулий. А те, высеченные из камня, напоминали наш храм. Они потрясали воображение – и были совершенно лишены жизни.

Зазвонили колокола.

Королевская процессия поредела, под стеной проехал последний рыцарь. Провидицы с привычной ловкостью двинулись вдоль ограждения, но я осталась на месте.

Раскрыла ладонь и отдала обломки короткой соломинки на волю капризного северного ветра. Колокола храма продолжали неумолимо звонить. Я поднялась на ноги, повинуясь их зову, готовясь к тому, что мне предстояло, но тут…

Снизу послышалось ржание лошади.

На дороге томился отставший от кортежа рыцарь. Его лошадь упрямо стояла на месте и шумно жевала что-то найденное в зеленой траве у обочины.

Мое яблоко.

Всадник попытался пришпорить кобылу, но та довольно фыркала, целиком отдавшись поеданию яблока. Она даже не шелохнулась.

Из-под латного шлема донесся приглушенный поток брани. Под настойчивый гул храмовых колоколов рыцарь заерзал в седле, запрокинул голову – и мне открылась темная прорезь его забрала, сквозь которую он обозревал мир. Увидеть в ней глаза было невозможно. Как и ему – разглядеть мои сквозь покров. И все же в животе у меня ухнуло – я ощутила это в тот миг, когда он приметил меня на стене. Его плечи окаменели. Он медленно потянулся к шлему.

Снял его, открыв густую черную шевелюру. Отбросил с лица волосы, и я чуть не задохнулась.

Резкие черты лица. Темные брови. Выдающийся нос. Смуглая, позолоченная солнцем кожа, но в лице его не было пыла. Три поблескивающих на солнце золотых кольца, вдетых в правое ухо всадника. Суровые, густо подведенные углем карие глаза – настолько темные, что их легко можно было принять за черные.

Они тоже смотрели холодно.

Рыцарь взирал на меня – глаза вначале широко распахнулись, затем тут же прищурились. Губы неспешно искривились в усмешке, значение которой сложно было истолковать превратно.

Проклятье, на что ты там уставилась?

Прочие рыцари мне улыбались, они не бросали вызов, лишь благоговейно трепетали. А этот, похоже, ничего подобного не испытывал.

– Эй, рыцарь, – окликнула я. – Ну и зрелище эта ваша братия. Неужели король так испугался, что для Прорицания ему потребовалась вся рыцарская свита?

Незнакомец по-прежнему сурово смотрел на меня. Он ничего не ответил.

– Я говорю, король…

– Зрелище тут не мы.

– Что? – Я недоуменно моргнула.

Он не стал ничего объяснять, лишь, поскрипывая доспехами, продолжил недружелюбно взирать на меня.

Я выпрямилась во весь рост, возвышаясь над ним подобно шпилю собора.

– Благовоспитанный рыцарь скорее откусил бы себе язык, чем посмел бы так говорить с дочерью Ашлина.

Он сжал губы, словно я сказала что-то смешное – причем о себе же самой.

Тут позади раздался хриплый голос:

– Бартоломью!

Я резко крутанулась. В саду, в тени нависающего храма, стоял тот самый чудаковатый каменный истукан, которого я оставила в галерее.

– Немедленно спускайся, Бартоломью! Нас ждут, – снова позвал он меня.

Я бросила взгляд на дорогу. Рыцарю наконец удалось сдвинуть кобылу с места, и он уже во весь опор скакал, догоняя остальных.

Я нахмурилась, глядя вслед удаляющейся фигуре.

– Бартоломью, ты меня слышишь? – Истукан грозно потряс пальцем. – Немедленно слезай!

– Да слышу, слышу я тебя.

Цепляясь за стену, я спустилась, и вскоре босые ноги коснулись травы.

В Ашлине было двадцать три горгульи, все – непохожие друг на друга. Высеченные из камня изваяния имели пугающий вид, они сочетали в себе человеческие и звериные черты. У этого истукана был нависший лоб, клыки, когти и сложенные за спиной крылья, словно у летучей мыши – нетопыря, хотя я никогда не видела, чтобы он летал, ведь, по его словам, небеса не заслуживали доверия, а быть принятым за птицу – оскорбление, которое ничем не смыть.

Но как бы горгульи ни различались меж собой, они имели и сходство. Все каменюки хранили странную верность Ашлину, были привязаны к вершине холма, беспрекословно слушались матушку и сами точно служили неотъемлемой частью собора. Они часто ворчали себе под нос, но редко заговаривали с кем-то.

За исключением этого болтуна.

Я приблизилась к нему, примирительно протягивая руки. С этим нетопырем, который по неизвестной причине имел странную привычку все и вся звать «Бартоломью», лучше было выказать раскаяние – если уж он начинал дуться, обида длилась несколько дней.

– Ну, прости. – Когда я встала рядом, его лоб оказался на уровне моего плеча. – Хотелось отчитать одного болвана.

– Приятственное занятие, в чем ты не раз меня убеждала. Но к нам без малейшего предупреждения нагрянул король. Люди невообразимо нахальны. – Нетопырь досадливо закатил каменные глаза. – Выбрали ли вы, кому из вас предстоит грезить в роднике?

– Мне.

– Хорошо. – Он протянул когтистую лапу. – Поспешим.

Нетопырь повел меня через заросший корявыми яблонями сад. Мы торопливо прошли по двору мимо статуй, возвращаясь к собору, словно приманка на леске, которую потянули назад.

День уступал место вечеру; мы добрались до высоких дубовых дверей храма, где нас ждала матушка. Я не видела ни ее лица, ни иных участков кожи. Ее покров – светлая завеса – достигал подбородка, полностью пряча лицо, а руки всегда защищали шелковые перчатки белого цвета. Лишь крепко сжатые кулаки и ледяные нотки в голосе выдавали матушкино недовольство.

– Король внезапно явился и требует Прорицание. Бенедикт Кастор Третий. – Она быстро произнесла его имя, выплюнув слова, будто те горчили на языке. Кажется, матушка была невысокого мнения о новоиспеченном юном короле. Ветер играл ее легким покровом.

– Грезить будешь ты, Шестая?

– Да.

Она одобрительно хмыкнула, а моя грудь раздулась от гордости. Матушка ласково погладила мою щеку и отошла в сторону, пропуская нас с горгульей в притвор, а потом закрыла за нами двери.

В соборе было темно. Холодно. Застоявшийся воздух пах известняком и красным деревом, но эти запахи не перебивали приторно-сладкую вонь гниющих цветов, что царила внутри.

– Утром я выстирал платья для Прорицания. – Каменный нетопырь провел меня по нефу. На последней скамье лежали шесть шелковых одеяний. – Это был невероятный труд. Я сам в себе от усталости.

– Не в себе, – поправила я, сбрасывая одежду. – Не в себе от усталости – вот как надо говорить.

Каменная бровь горгульи взлетела вверх.

– Будь я не в себе, меня бы стало двое, и стирка заняла бы вдвое меньше времени.

Не успела я ответить, как он отвернулся, дав мне возможность расстегнуть пуговицы без зрителей. Сначала я сняла развевающееся верхнее платье из тонкой ткани. Затем – льняную сорочку. На мне не было ни украшений, ни вязаных чулок, ни обуви. Я распустила завязки панталон, и те упали к моим ногам. Когда я закончила, на моем теле остался лишь покров, что прятал глаза. Обнажившись, я содрогнулась от холода.

Ритуальные одеяния еще хранили тепло солнечных лучей после сушки на воздухе. Я взяла то, на рукаве которого была вышита цифра VI. Белое, безупречное, шелковое, гораздо более тонкое, чем только что сброшенная одежда, платье было роскошным, но неудобным в но́ске.

– Я готова.

«Готова!» – насмешливо подхватило эхо, отскакивая от каменных стен собора.

Нетопырь повернулся. Осмотрел меня всю, снова протянул лапу и повел в поперечный неф. Там, в самом центре собора, подобно сердцу разместился… родник.

Давным-давно в огромном известняковом пласте образовалась трещина, и вокруг нее возвели Ашлин. Из широкого разлома, напоминавшего длинную узкую купель, сочился древний родник. Его воды были маслянистыми и темными, они-то и пахли гниющими цветами.

Соборные колокола зазвонили снова. В груди все сжалось. Я медленно подошла к роднику и приподняла подол одеяния.

Нетопырь помог спуститься в купель.

Вязкая вода доходила мне до пупка. Она, как и все в соборе, была холодной. Я содрогнулась, когда родник принял меня в свою ледяную утробу, пропитывая шелк моего одеяния, отчего то стало прозрачным.

Я подняла взгляд. Высоко надо мной, на галерее собора, светились пять витражных окон, на каждом из которых был изображен каменный символ – те самые предметы, что держали в руках статуи во дворе.

Монета, чернильница, весло, колокольчик и ткацкое грузи́ло.

Шестое, и последнее, окно располагалось в центре восточной стены – огромная розетка, собранная из тысяч кусочков цветного стекла. Рисунок на нем отличался от прочих: там был изображен не каменный символ, а цветок с причудливыми лепестками: если приглядеться, они по всем признакам напоминали нежные крылья мотылька.

Догорающие лучи солнца касались витражей, озаряя их, но сам свет оставался где-то наверху – вне досягаемости. Родник, в котором я стояла, был святейшим местом в Трауме, и все же я пребывала во тьме.

Из теней безмолвно вышли они – еще шесть горгулий. Истуканы выстроились вокруг купели, словно метки на солнечных часах.

Соборные двери распахнулись.

В притвор вошла свита короля. Теперь они были молчаливы, словно сам Ашлин лишил их голоса. Рыцари сняли шлемы и стали крутить головами, рассматривая убранство собора – прекрасные мраморные полы, резные барельефы, высокие сводчатые потолки и витражи.

Колокола затихли.

Вслед за рыцарями появился король Кастор, он шел плечом к плечу с матушкой. Он был в сверкающих доспехах, она – в светлом платье, с лицом под покровом, что напоминал фату; они ступали по проходу, точно жених с невестой, которые собираются произнести у алтаря клятвы.

С одной лишь разницей – невесты не держат в руках нож.

Рыцари расселись по скамьям. Матушка и король подошли к камню в центре собора и встали прямо передо мной.

Матушка сказала слова, которые всегда произносила перед Прорицанием. Совершенно безучастно.

– Для вас это первое Прорицание, Бенедикт Кастор. Вы принесли дар?

Король стоял передо мной, завороженно распахнув синие глаза.

– Двадцать золотых монет.

– И что же вы хотите узнать из грез Провидицы?

– Ничего. – Легкий румянец проступил на щеках короля, а голос прозвучал отрывисто. – То есть я хочу знать, благоволят ли боги мне, новому королю Траума.

Он дрожал, а я застыла не двигаясь. Бедняга был испуган и из-за этого казался еще более юным, несмотря на все свои великолепные доспехи. В тот миг мне почудилось, словно я вижу Бенедикта Кастора яснее и отчетливее остальных. Вот почему мне так нравилось быть Провидицей – когда я стояла в роднике Ашлина, я становилась мудрее и сильнее прочих. Происходящее ужасало и воодушевляло меня.

Пусть и то, что следовало дальше, было невыносимо.

Матушка какое-то время молчала. А потом медленно передала королю Траума нож.

– Тогда начнем.

Глава вторая

Вещие боги

Король Кастор, не издав ни звука, вспорол мечом свою плоть. Он провел клинком по линии сердца на ладони и сжал пальцы; выступила кровь, и он набрал ее в пригоршню, словно вино в чашу. Это было священное действо – дарование части себя ритуалу Прорицания.

Матушка взяла короля за запястье и поднесла его окровавленную руку к моему рту. Бенедикт Кастор посерел и уставился в стену, словно был не в силах вынести вида собственной крови – или меня.

– Пей, – велела матушка.

Я раскрыла губы, и кровь короля полилась мне в рот – вязкая, теплая, мерзкая на вкус. Кровь всегда такая.

Я проглотила ее, силясь сдержать рвоту.

Матушка начала произносить речь.

– Траум – старинное название земли, что еще древнее сего имени. Его прошлое столь же диковинно, так же мрачно, как наши грезы. Но во многом подлинная история государства началась на этом самом холме… – Она замолчала, повернувшись к королю. – Хотя, возможно, вам, король Кастор, не по нраву легенда, которую я рассказываю перед Прорицанием. Не следует ли нам сразу перейти к делу?

Король беспокойно переступил с ноги на ногу.

– Пусть лучше все будет как положено. Прошу вас, продолжайте.

Матушка знакомым жестом коснулась моей щеки, безмолвно приласкав, и заговорила вновь:

– Траум и его поселения мы изучили вдоль и поперек. Ярмарка Коулсона, поселение торговцев. Ученый город Шехт, где живут писари. Ярые Пики возле устья нашей реки – поселение рыбаков. Бесценная березовая роща – Звенящий Лес, где живут лесничие. Цветущие Утесы Беллидина, где обосновались ткачи. – Матушка вздохнула. – Старые предания, конечно, разнятся, но в одном они все схожи. Траум был полон жутких существ. По поселениям бродили спрайты. Люди пытались с ними сражаться, но народ был разобщен и в отсутствие богов пребывал в растерянности – без божественных законов, без правителя. А когда ничего этого нет…

«Неизбежны трагедии», – прошептала я про себя.

– Неизбежны трагедии, – словно эхо повторила матушка. – Спрайты крали в поселениях еду, золото и детей. Нередко случались смертоубийства. Погибал урожай, разбивались лодки, шерсть поедала моль. Вскоре жители Траума и сами уподобились спрайтам – стали дикими тварями, чуждыми, ненасытными и совершенно лишенными добродетели.

– Как по мне, они неплохо проводили время, – пробормотал какой-то рыцарь.

Король Кастор слабо ухмыльнулся дрожащими губами. Я сурово взглянула на него из-под своего покрова.

Матушка продолжала рассказ:

– Число смертей росло, а вместе с ним росла и вражда между поселениями.

«Но однажды ночью…»

– Но однажды ночью – темной, тихой ночью, когда похолодало настолько, что небо окрасилось несравненным пурпуром, шесть богов посетили Траум.

По собору эхом пролетел смешок.

Забряцали доспехи, послышались приглушенные голоса, затем один из рыцарей поднялся со скамьи и громко протопал по каменному полу. Когда он распахнул дверь святилища, вечерний свет скользнул по темной шевелюре и трем золотым кольцам у него в ухе.

Тот рыцарь с дороги! Он бросил через плечо мрачный взгляд и пинком затворил за собой древнюю дверь.

Матушка подождала, пока в соборе стихнет гулкое эхо после его ухода, а затем без капли смущения продолжила:

– Темной, тихой ночью бесприютное дитя в поисках пропитания покинуло свое селение и вскарабкалось на холм. Холм тот был почти лишен жизни, если не считать шепчущихся на ветру трав, маргариток и бледных мотыльков. Но вдруг – родник! Диковинный родник бил на самой вершине холма из-под огромного камня. Дитя подошло к краю воды, жадно напилось… – на миг она торжественно умолкла, – и погрузилось в сон.

Я слышала эту легенду столько раз, что живо рисовала ее в своем воображении. Дитя – тех же лет, что была я, когда попала в Ашлин, – лежит в темной воде перед завороженными зрителями. Меня переполняла гордость оттого, что брошенное дитя – такое же, как я, – стало самой важной фигурой в святейшей легенде Траума. Даже если у сироты из легенды не было имени.

Матушка рассказывала дальше:

– Когда дитя очнулось, больное и ослабевшее, оно поведало случайным прохожим о шести неземных созданиях, что посетили его сон, – о смутных фигурах с каменными предметами в руках – реликвиями, что обладали неимоверной силой. Рассказ сироты быстро разошелся по округе, жители деревень потянулись на холм, чтобы увидеть родник. Снова и снова дитя пило воду и грезило. Спустя какое-то время оно догадалось, что символы каменных реликвий таят в себе вещие знамения. Так и нарекли богов, которые ими владели.

– Вещих богов, – прошептала я.

– Вещих богов, – повторила матушка. Она указала пальцем на окна в вышине, и все собравшиеся в святилище подняли взгляды на витражи. – Вещему с каменной монетой дитя дало имя Ловкий Разбойник. Вещий с чернильницей стал Изможденным Писарем. Вещий с каменным веслом был назван Рьяным Гребцом. Хозяйка колокольчика – Верной Лесничей. – Она указала на пятое арочное окно. – А Безутешная Ткачиха хранит священное грузи́ло.

Матушка кивнула на последний витраж – большое окно-розетку.

– Но у шестого бога ничего не было. Он вообще ничем себя не проявлял, лишь иногда представал перед взорами людей в виде бледного мотылька с нежными крылышками. Одни говорят, мол, он показывается в миг твоего рождения, другие верят, будто он приходит прямо перед смертью. Что из этого правда, – матушка развела ладони, словно две чаши весов, – нам не дано знать. Мы можем читать знамения богов, но не нам их оспаривать. Мотылек переменчив, недосягаем – его не в силах познать даже Провидицы. – Она приложила к груди затянутую в перчатку руку. – Разумеется, есть те, кто верит, что Вещие боги – не просто обитатели мира грез. Что Мотылек и прочие живут среди нас – скрываются в поселениях, уничтожают жутких спрайтов и вершат судьбу Траума своими магическими реликвиями. Вездесущие – и вечно наблюдающие.

Во рту у меня скопилась слюна, густая, с привкусом железа. Время почти пришло.

– И вот, – провозгласила матушка, – мы оказались в сердце величайшей легенды Траума. Над родником на холме воздвигли грандиозный собор, и туда привезли других покинутых детей, чтобы те грезили. И стали они дочерьми Ашлина, чтимыми повсеместно Провидицами. Был коронован король, и пять поселений Траума объединила вера, дав рождение Королевству Каменного родника. Рыцарям короля было поручено защищать веру так же ревностно, как и поселения – от спрайтов.

Матушка умолкла. Она возвышалась над юным Бенедиктом Кастором, который упорно не отрывал взгляд от собственных ног.

– И король поклялся быть скорее смиренным просителем, нежели владыкой, поклялся, что не станет брать бразды власти в свои руки ради личной выгоды – никогда не станет искать Вещих богов или их реликвии ради собственного могущества или тщеславия. Ибо, в конце концов, все мы тут лишь просители. Будь то ремесленник или король, рыцарь, сирота или Провидица – вера для нас едина. Она, как и собор Ашлин, служит опорой для жителей Траума. И хотя у каждого из нас свои убеждения, мы не должны забывать – именно боги правят Траумом. Именно они дают нам знамения. Мы же – лишь свидетели их чудес. Ученики их пророчеств. – Она призывно воздела руки. – Всего лишь гости у врат их величия.

– Всего лишь гости, – отозвалась я.

– Всего лишь гости, – пробормотал король.

– Всего лишь гости, – эхом откликнулись рыцари.

Горгульи подобрались ближе к роднику.

Я прерывисто вздохнула.

– Какое имя, обагренное кровью, ты назовешь Вещим богам? – спросила я короля.

Он замешкался с ответом, словно и вовсе про меня забыл.

– Бенедикт Кастор Третий.

Матушка опустила ладони мне на плечи.

– Ложись, – велела она.

Я повиновалась, и меня окутали запах гниющих цветов, вкус крови, маслянистая вода – они были повсюду. Я лежала в купели родника на спине, взирая на простирающиеся наверху своды Ашлинга, на окна собора, что горели светом, пока я пребывала во тьме.

Матушка склонилась надо мной и отдала последнее решительное повеление:

– Окунись в грезы.

Она нажала мне на ключицу так сильно, что наверняка оставила синяк.

Я скользнула в жуткий холод родника. Зажмурилась, открыла рот. Вода хлынула в горло, и я ею захлебнулась. Тело содрогнулось раз, другой – по поверхности пошла рябь. А потом я сделала то, к чему привыкла с самого первого дня в Ашлине.

Утонула.

Меня охватила боль, страшная боль, а после…

Ничто. Слепящее прозрачное ничто.

Я лежала на чистом каменном полу, глядя вверх в те же окна, что прежде. Но теперь они казались выше, сводчатый потолок собора затянуло дымкой, словно он парил где-то в небесах.

Горгульи, Провидицы – как и матушка с королем и его рыцарями – все исчезли. Не осталось даже скамей из красного дерева. Я лежала одна в бледном потустороннем образе Ашлина, которого в настоящем мире не существовало.

Я поднялась. Одеяние исчезло. На мне не осталось ни клочка ткани, кроме тонкого покрова на глазах. Я осмотрела свое обнаженное тело: волосы, плоть, жирок, мускулы, кости… В горле булькнул странный смех. Испив крови с водой и утонув в роднике, я всегда ощущала себя непомерно раздувшейся. Словно вместив внутрь всю эту тяжесть, я становилась бесконечной. Меня мутило от отвращения к себе и пьянило от гордости.

На краю поля зрения мелькнула тень. Я повернулась, но тень тут же дрогнула и исчезла.

В огромном пространстве я казалась себе крошечной.

– Вещие боги! – позвала я. – Я ваша посланница, ваша вестница – всего лишь гость в вашем мире. Я пришла за Прорицанием.

Тишина. А потом…

Собор пошел рябью. Его залил свет, и все вокруг – колонны, окна и выступы – поплыло в призрачном сиянии. Я шагала сквозь это бледное ничто, преодолевая вязкость, и сердце мое трепетало как у крошечной пичужки колибри.

Собор тряхнуло сильнее. Белое пространство испещрили темные точки, будто пятна на ткани.

– Я испила крови Бенедикта Кастора Третьего! – еще раз громко повторила я. – Я пришла за Прорицанием.

Собор задрожал…

И будто схлопнулся.

Пол ушел из-под ног, я провалилась сквозь лучи света, пронзающие тьму. В животе екнуло, руки и ноги онемели, меня охватило ощущение падения.

Мелькнула во мраке вспышка серебра, а потом…

Я ударилась сначала коленями, затем руками. Поверхность под ними была холодной, жесткой и зыбкой. Я подавила стон и покачнулась. Повалилась, перевернулась и покатилась, как скалка по тесту. Послышался перезвон, а когда я перестала катиться – голая и покрытая синяками, – сумела все же собраться с силами и сесть.

Монеты. Я упала на гору монет. Сотни, тысячи монет грудами лежали в темной комнате.

Я огляделась. Посмотрела вверх. Там висели пурпурные штандарты, в высоких окнах голубело небо. И все же я различила призрачные колонны собора, его сводчатые потолки – холодное нутро Ашлина.

К этому времени меня должны были уже вытащить из родника. Как только Провидица, утонув, лишалась чувств, ее доставали из воды и укладывали грезить на алтаре – распростертую, с раскинутыми руками, словно жертвенное подношение богам.

Я все еще слышала звуки, которые доносились из реального мира, только неразборчиво.

– Что там? – окликнул далекий голос матушки.

Я открыла рот, хотела дать ответ…

И увидела ее – монету, что отличалась от остальных. Она парила в воздухе. Одна сторона была гладкая, другая – темная и с шероховатыми бороздами.

– Монета Ловкого Разбойника, – провозгласила я. – Я ее вижу. Шершавую сторону! – Я прерывисто выдохнула. – Дурное предзнаменование.

Если матушка и сказала мне что-то, я уже не услышала. Пол под ногами исчез, монеты потоком хлынули во тьму, и я вместе с ними.

Издав неподобающий крик, я приземлилась на ковер из шерсти. Монеты пропали, словно их и не было. Я оказалась в ином месте – в мрачном коридоре с высокими стенами, покрытыми росписью, но, как ни вглядывалась в изображения, рассмотреть их не сумела. Кажется, там были какие-то тела – как и я, обнаженные, изогнувшиеся в самых причудливых позах.

Высоко над головой, едва различимый, нависал сводчатый потолок Ашлина.

Я бесшумно ступала по ковру, но сердце лихорадочно колотилось. Когда тонешь в волшебном роднике Ашлина, видишь в грезах Вещих богов – всегда так и происходит. Больно. Жутко. Не важно, сколько раз я участвовала в Прорицаниях, меня вечно преследовало острое ощущение, словно я угодила в ловушку, словно кто-то незримый – вроде бы фигура в капюшоне – наблюдал за мной, и тьма сгущалась на краях поля зрения.

Поясница, подмышки, даже ступни босых ног – все покрылось влажным потом.

Вдруг я поняла: это не просто пот. Что-то холодное натекло мне под ноги, просачиваясь между пальцев.

И тут я увидела чернильницу в конце коридора: из нее на ковер, точно кровь из раны, сочилась чернота.

– Чернильница Изможденного Писаря! – как можно громче провозгласила я. – Перевернутая. Чернила растеклись. Ужасный знак.

Сверху послышался шепот. А потом чернильница и ковер в придачу с коридором исчезли, осталась лишь я – падать сквозь мрак и ничто в белесый свет. По лицу хлестнул порыв ветра. На сей раз падение не смягчили ни ковер, ни монеты. Меня встретили только безжалостный зазубренный сланец и горные камни. Я выставила руки, чтобы не так сильно удариться…

И рухнула на валун, сломав ключицу.

– Где ты теперь, Шестая?

Меня пронзила невероятная боль; заскрежетав зубами, я сглотнула тошнотворный комок, что подкатил к горлу.

– Шестая?! – Эхом разнесся над горами голос матушки, все такой же властный.

Однажды мне довелось наблюдать, как грезит Четвертая. Я была юна и любопытна и хотела понять, как я выгляжу во время Прорицания, но потом вид утонувшей Четвертой настолько выбил меня из колеи, что я едва не сбежала.

Матушка – я и не догадывалась, что она такая сильная, – вытащила Четвертую из родника, будто та весила не больше метлы, и уложила навзничь на алтаре. Мне всегда казалось, что Провидицы в ритуале обязательно молотят руками и ногами, может, даже корчатся. Получать знаки Вещих – все равно что погружаться в кошмары; в затуманенном состоянии я испытывала столь же сильную боль, как и наяву.

Но Четвертая просто… лежала на алтаре, с совершенно безмятежным видом. Лишь из едва приоткрытых губ доносился голос, что оживлял это тревожное зрелище. Она стонала – и кричала. Позже Четвертая поделилась со мной, что приземлилась на груду монет Ловкого Разбойника, и падение на спину выбило из нее дух. А я слышала только вздох и видела только неподвижную деву во влажном шелковом одеянии, которая с распростертыми руками застыла на священном алтаре.

И по какой-то необъяснимой причине мне это понравилось. Осознание, сколько боли я способна вынести, не выдавая этого окружающим, придавало мне сил.

И пусть даже эту треклятую ключицу невыносимо ломило.

Я оперлась на здоровую руку и встала на колени. Грудь и живот покрывали царапины от камней. Впереди синело озеро, окруженное семью остроконечными вершинами, такими крутыми и острыми, что они были похожи на когти великана из древних легенд.

Но я выискивала взглядом не их, а воду. Прозрачную голубую воду и большое каменное весло, зависшее над озером.

– Я в горах, – выдавила я, стиснув зубы. – Весло Рьяного Гребца не касается воды, течения нет. Еще одно дурное предзнаменование для короля.

В животе ухнуло – опять! – и вот я уже не стою на скалах, глядя на воду, я одна среди деревьев. От перелома ключицы и порезов на коже не осталось и следа. Я очутилась в роще, окруженная бледными стволами берез, вокруг – ни души.

Но я здесь была не одна.

Сквозь усыпанные желтыми листьями верхушки берез струился теплый свет. Веток не было видно, стволы покачивались на ветру, словно болезненные руки, что тянутся к призрачным сводам Ашлина.

Я прислушалась. Вот оно. Звон колокольчика, подвешенного на дереве впереди. Каменный колокольчик неуверенно звякнул несколько раз.

– Колокольчик Верной Лесничей звонит вразнобой! – провозгласила я. – Плохой знак.

Голоса матушки я не слышала. Лишь вообразила себе, как злорадно щурятся ее глаза под покровом, пока она наблюдает за королем Кастором. Четыре реликвии – четыре дурных знамения.

Осталось последнее.

Звон колокольчика резко оборвался.

Лес затих. Деревья – березы – стояли очень тесно, сомкнув стволы, словно подобрались ближе, чем прежде, как стая волков, которая окружает заблудшего оленя. Вблизи я разглядела, что их светлая кора не была полупрозрачной или тонкой, как у обычной березы. Нет. Кора была пятнистой. Отяжелевшей. Похожей на старую плоть. А сучки на стволах, прорези тьмы на этой бледной, облезлой коре… казались глазами. Сотнями черных, лишенных век глаз, которые наблюдали за мной.

Лес исчез. Когда мир вновь обрел форму, я лежала на земле – твердой, холодной и склизкой. Воздух был влажным и спертым, я с трудом различала собственную наготу – настолько все было залито чернотой.

– Я в темноте, – сообщила я.

«Я в темноте», – издалека отозвалось мое же эхо.

Я знала, что воспоследует. Сотни раз мне грезились все эти места – комната с монетами, покрытый ковром коридор, горы, березовая роща и то, где я находилась сейчас, – волглая тьма. Я понимала, что меня поджидают каменные реликвии, понимала, как истолковать знамения. Я уже поднаторела в искусстве их чтения. Потому-то мне и было стыдно, что спустя столько лет я все еще им противлюсь.

Что все еще боюсь грезить.

Я поднялась на ноги, простерла вперед руки и поковыляла во мрак. Сначала вокруг не было ничего, лишь чернота, да в ушах отдавалось биение моего сердца. А потом – серебристый свет. Высоко вверху лунные лучи просачивались сквозь узкие трещины, словно я смотрела на ночное небо изнутри огромного темного яйца.

Света было мало, но его хватило, чтобы не удариться ногой о каменную скамью у стены. На нее был наброшен незаконченный гобелен, выцветший и обтрепанный. На нитке, оттягивая ее вниз, висело… каменное грузи́ло.

– Грузи́ло Безутешной Ткачихи! – провозгласила я, подавив порыв прошептать эти слова. – Нить оборвана. Пятое дурное предзнаменование. – Я покачала головой. – Вот ответ на вопрос короля Кастора. Вещие боги ему не благоволят.

Издалека донеслись голоса.

Грезы исполнили свое предназначение. Сейчас матушка меня разбудит…

Но тут во тьме послышался звук. Шаги. Не глухой стук, какой издавали бы башмаки, сапоги или даже босые ноги, а резкий. Словно камень стучит о камень. Тук-тук, – слышалось позади. Тук-тук, – прямо у меня за спиной.

Я крутанyлась на месте.

Позади – никого.

На коже высыпали мурашки; ощущение, что за мной наблюдают – уже приевшееся, – обострило все мои чувства.

Тук-тук – то ближе, то дальше.

Серебристый лунный свет погас, и меня окутал истинный мрак. Я подавила вскрик и сделала то, что делала всегда в этой части грез.

Побежала.

Я мчалась по темным закоулкам сна, пока не рухнула сквозь бездонную черноту, в никуда. Я падала, падала…

– Шестая! – послышался голос матушки. Громкий голос.

Я судорожно вздохнула и пробудилась.

Глава третья

Самый мерзкий рыцарь во всем Трауме

Кстати, меня зовут Сибил Деллинг. То есть меня звали Сибил Деллинг. Я забыла, кто дал мне это имя, но еще жив в памяти день, когда я его утратила.

Я была из сирот-подкидышей; меня держали сильные руки, я давилась водой, от которой несло гнилыми цветами. Не знаю, как я оказалась в роднике Ашлина, не помню ничего о своей жизни до этого дня. Но помню, как плакала, и всхлипы разносились эхом, близко и далеко, словно рыдала не одна девочка, а целая сотня.

Женщина, которая меня держала, носила покров на глазах, и ее голос был, как я позже узнала, голосом матушки. Она склонилась надо мной и сказала, что маленькая больная девочка, которой я была прежде, малютка Сибил Деллинг, умерла. Женщина спросила: стану ли я божественным орудием для Траума? Отдам ли десять своих лет в обмен на ее любовь и заботу? Что же мне оставалось, кроме как согласиться…

И тогда она меня утопила.

После меня вырвало. Матушка обнимала меня и говорила, что в роднике вода священная и волшебная, что, утонув в ней, я тоже стала причастна к святости и волшебству, переменившись навсегда. Что воспоминания мои смыло в тот миг, когда вода коснулась моих губ, и я словно переродилась. Она назвала меня необычной, особенной, иной. А самое главное – назвала меня своей, и говорила об этом с такой гордостью, что я целыми днями пыталась снискать ее одобрение и услышать те слова вновь. Она убрала мои серебристые волосы со лба и спрятала мои глаза под легким покровом, предупредив: за стенами собора меня будет подстерегать опасность, поскольку народ Траума жаждет присвоить реликвии. Велела мне беречь лицо и имя, пока не истекут мои десять лет в Ашлине.

Я получила номер. Шестая. Но обещала себе не забывать, что прежде была человеком с собственным именем – Сибил Деллинг – и что когда-нибудь вновь назову себя им после окончания моей службы в священном соборе Ашлин.

Кроме меня в Ашлине было еще пять девочек, тоже под номерами. Матушка приводила в собор мужчин и женщин – чтобы те взглянули на нас. Это были лорды и простолюдины, знать и рыцари. Они задавали вопросы, а мы ступали в родник с губами, обагренными кровью незнакомцев, и Вещие боги показывали нам ответы – к добру ли, к худу ли. Мы были Провидицами. Святыми дочерьми Ашлина. Вестницами богов.

Годы шли. Снова и снова я входила в ледяную маслянистую воду. Смотрела на разноцветные окна, где лепестки и крылышки сливались в причудливом узоре. Снова и снова я тонула и грезила. И среди грез, среди реликвий, что их наполняли, нарушила данное самой себе слово.

Я совершенно позабыла о Сибил Деллинг.

– Тише, Бартоломью. Грезы закончились.

Придя в себя в ризнице на скамье за бархатной портьерой, я закашлялась. Я снова очутилась в Ашлине, в своем влажном одеянии Провидицы. Собор погрузился в темноту, за окнами чернел мрак. Стояла ночь, я была в одиночестве. В одиночестве, да не совсем…

– Пять плохих предзнаменований, – снова прозвучал голос горгульи-нетопыря. – Остается лишь диву даваться, как это мальчишка-король не обделался. Обычно такое предельное унижение – зрелище восхитительное, но смотреть на Кастора… О боги… Да тебя рвет!

Меня и правда рвало. Сжав кулаки, я перекатилась на бок и извергла скудное содержимое желудка прямо на пол святилища.

Нетопырь возмущенно взвизгнул.

– Я же эти камни утром отмывал!

– Это… – я зажмурилась и тяжело вздохнула, – это я их отмывала.

– А мне пришлось надзирать за твоей работой!

Когда матушка пробудила меня, грезы резко оборвались, словно кто-то задул пламя свечи. Но после видений мой разум пребывал в затуманенном состоянии. Иногда оно длилось часами. Нетопырь уносил меня прочь от чужих глаз в ризницу, и я лежала там совершенно потерянная и полусонная, а когда в голове прояснялось, меня непременно рвало. Я обхватила колени руками.

– Который час?

– Ночь, – проворчал мой компаньон.

– Сама вижу. Остальные уже улеглись?

– Разумеется, – скривился истукан. – В том числе и рыцари.

Я закашлялась.

– Так король нас не покинул?

– Матушка предложила ему заночевать на постоялом дворе. Должно быть, пожалела его. Что за никчемное чувство эта жалость! Ведь гости – всегда в своем роде нарушители наших границ. Пока ты прохлаждалась без дела здесь, в ризнице, я застал у родника нескольких заблудших рыцарей. Не волнуйся – я указал им на их место. – Он цокнул языком, затем взял тряпицу и грубо вытер остатки рвоты у меня с губ. – Ну что, полегчало?

Болело все. Лоб, зубы, живот – меня мутило после того, как я нахлебалась родниковой воды. На мне не осталось следов от ран, которые я получила, пребывая в грезах. Но тело хранило призрачные воспоминания о сломанной ключице и ноющих мышцах.

– Пить хочется, – прохрипела я.

Нетопырь воззрился на пол, оскверненный моей рвотой.

– Я бы сопроводил тебя до домика, но, похоже, сначала придется тут все перемыть.

Я поднялась на дрожащих ногах.

– Прости за грязь.

Он задрал нос и не подумал пожелать мне доброй ночи.

Снаружи стояла прохлада. Воздух был не приторным, не пах гнилью, как цветы в соборе, но веял свежестью и очищал. На вершине холма не росло деревьев – повсюду виднелся лишь мелкий щебень, камни и трава. На небе вырисовывалась бледным когтем луна, которая не потрудились осветить мне путь. Ну и ладно. Даже с влажным покровом на глазах и без фонаря я нашла тропинку через двор, ведущую к каменным постройкам, что покоились в вечной тени собора Ашлин.

На холме кроме святилища располагалось еще шесть домов. Самым большим был двухэтажный постоялый двор с пристроенными к нему конюшнями, которые часто пустовали, но теперь оттуда доносились запахи навоза от рыцарских лошадей.

Второе по величине здание – увитый плющом коттедж, где жила матушка. Прямо за ним располагалась трапезная, а затем – еще два домика. Один для горгулий, которые не ели и не пили, но любили поспать, другой – для Провидиц.

Последним строением была каменная хижина, что стояла в отдалении на южной стороне холма, где ветер выл громче всего. Туда никто никогда не ходил. У лачуги не было окон, только древняя железная дверь. Жалкий домишко, к тому же совершенно заброшенный.

Я тихо шагала мимо зданий. Обогнула конюшни, постоялый двор. Все окна там были темны. Возможно, рыцари горевали из-за дурных предзнаменований, которые получил их король, или уже улеглись спать. Но затем я завернула за дом матушки, увидела трапезную – и заморгала от неожиданности. Окна трапезной ярко светились. У входа во всеоружии стоял рыцарь и смотрел прямо на меня, вышедшую из темноты.

– Эй!

Я встала как вкопанная. Рыцарем оказалась женщина – с мечом на поясе и грозным топором в левой руке; она направилась ко мне, щурясь от света собственного факела.

– Кто здесь?

– Шестая, – прохрипела я в ответ.

– Кто?

– Шестая.

Она приблизилась, вся в желтом свете факела. В ее коротких темных волосах поблескивали затейливые кольца из бронзы, золота и серебра. Острый нос. Морщинки между бровей и у прищуренных глаз выдавали возраст – незнакомка была старше меня. Вокруг зеленых глаз – рисунок углем. Узнав меня, она их распахнула.

– О боги, Провидица. – Незнакомка опустила факел. – Ты точно призрак в своем этом…

Она смотрела на мое ритуальное одеяние. Белый шелк, все еще мокрый, не оставлял воображению ни единого шанса.

– Я иду к себе, – отрезала я.

– В такой час?

– Я грезила. Или вы забыли о Прорицании?

Незнакомка уставилась на меня. Не с благоговейным трепетом, как обычные посетители Ашлина, а более пристально.

– Не забыла. Но все уже легли. Включая твоих сестер и матушку.

– Я отдыхала в соборе у горгульи.

Она приподняла бровь.

– После грез вам требуется отдых?

– Вряд ли простая воительница способна осмыслить сложность ритуала Прорицания.

Бровь незнакомки опять поползла вверх. На миг я устыдилась своих дерзких речей, но затем восторжествовал здравый смысл. В конце концов, она состояла в рыцарстве и служила у короля, которому Вещие явно не благоволили. Так что раскаяние ни к чему.

– Меня мучает жажда, – сказала я.

– Что ж, – она притопнула сапогом, – окажите честь простой воительнице – позвольте сопроводить вас до ваших покоев.

Я кивнула на здание у нее за спиной.

– Кухня рядом. Я возьму воды там.

– Я принесу.

– Сколько заботы, – я развернулась, чтобы обойти ее, – но не нужно.

– Постой, Провидица. – Она быстро схватила меня за рукав. – Постой же…

Я рванула дверь в трапезную.

На длинном деревянном столе сидел, согнувшись, другой рыцарь. На нем не было ни доспехов, ни кольчуги, ни туники. Вообще ничего, кроме штанов, что едва держались на приспущенной шнуровке.

Он повернулся на звук открывшейся двери; взор темных глаз остановился на мне. Свет огня сверкнул на трех золотых кольцах, которые украшали правое ухо мужчины.

Тот самый рыцарь с дороги.

Он курил что-то – маленькую тлеющую веточку, и запах ее обжигал, словно крапива. Наши взгляды встретились, и, как и в прошлый раз, когда я сидела на стене, а он на коне… в его глазах не было ни капли тепла.

Затем он заговорил. Не отрывистыми выкриками, как на дороге, а тихо. И я подумала: возможно, все его тепло таится именно здесь – в раскаленных, будто натопленных углем глубинах его голоса.

– Что случилось, Мод?

Дама-рыцарь позади меня – Мод, как выяснилось, – переступила с ноги на ногу. Я застыла на пороге, мешая ей пройти.

– Она бродила в темноте. – Следующие слова Мод произнесла нарочито медленно. Многозначительно: – Явилась попить воды.

– Эй, – раздался другой голос.

Я вздрогнула. Я не заметила вторую фигуру в комнате; у огня сидел пухлощекий парнишка и разглядывал меня.

– Да это же моя Провидица.

Король Бенедикт Кастор.

Он кивнул мне в знак приветствия, одарив лучезарной мальчишеской улыбкой. Дрожащего юнца и след простыл – теперь король, несмотря на ужасающие предзнаменования, которые открылись ему через мои грезы, выглядел совершенно расслабленным.

– Прорицания – это невероятно, – сказал он. В руках король держал большую флягу, которую не успел спрятать за спиной. – Благодарю тебя.

– Всегда… рады, – пробормотала я. Возможно, он напился. Ни один трезвый человек на его месте не скалился бы так глупо. Я обернулась к Мод. – Я не бродила в темноте. Я просто шла. Потому что я здесь живу. А вы – наши гости.

Полуголый рыцарь сполз со стола. Я смотрела ему в лицо, упрямо не спускаясь взглядом ниже. Ни на четко очерченные кубики живота, ни на косые мышцы пресса, ни на темную дорожку волос, что тянулась от пупка вниз…

– Наверное, это нечто особенное, – он приоткрыл рот и выпустил дым, – быть Провидицей.

Судя по его голосу, он считал иначе.

– Быть Провидицей – это честь. Как и быть тем, для кого провидят. Ты бы понял это, если бы удосужился посетить церемонию.

– Ты заметила мой уход, верно?

– Трудно было не заметить, ты ведь целое представление в соборе устроил.

Мод кашлянула. Рыцарь покосился на нее, и они обменялись взглядами, смысл которых я не сумела разгадать. И тут я увидела то, что упустила, когда он сидел ко мне вполоборота. Причину, по которой на нем не оказалось туники.

Вздувшиеся болезненные кровоподтеки украшали правую сторону тела рыцаря. На коже темнели пятна – у него было сломано по меньшей мере одно ребро.

– Что случилось? – выпалила я.

Он посмотрел на свой бок, а потом на меня – сквозь очередные клубы дыма.

– Ничего, о чем тебе стоило бы тревожиться.

Король Кастор выдавил смешок.

– Тебе что-то нужно, Провидица? Может, воды? – Он торопливо пересек трапезную и водрузил флягу, которую прятал за спиной, на стол рядом с потрепанной книжицей; содержимое сосуда глухо булькнуло.

В воздухе повеяло знакомым запахом.

Я втянула его носом, словно собака. Мне был известен этот проклятый запах! Он поднимался из фляги и расползался по комнате. Там было не вино, как я предположила, он не бил в нос, подобно дыму от веточек, а источал сладость. Прелость. Словно гниющие цветы.

Вода из родника Ашлина.

Полуголый рыцарь пристально взглянул на меня.

– Провидица?

В животе ухнуло. Желчь, которая, как мне казалось, вся выплеснулась на пол собора, снова подкатила к горлу; я хотела бы отплатить рыцарю за дерзкие речи иначе, но прижала руку к животу, согнулась пополам и извергла содержимое желудка прямо ему на сапоги.

И я побежала.

Толкнула плечом Мод, та встревоженно рявкнула «Какого хрена?!» и попятилась. Я задела ее латный наплечник и умчалась в ночь – во тьму босиком по траве, выскочила на каменную тропу и понеслась к домику, где жила с другими девушками.

Я уже почти добралась до цели, когда услышала позади шаги.

– Провидица!

Я не обернулась.

– Провидица!

До двери оставалась всего пара десятков шагов, меня от нее отделяла лишь хлипкая деревянная калитка. Я ухватилась за штакетину и принялась нашаривать засов. Тот уже со скрипом поддался…

Но сбоку от меня показалась рука и прихлопнула калитку намертво. Я опустила взгляд: стало ясно, почему он так долго меня догонял.

Он снял сапоги. Те самые, на которые меня столь непочтительно вывернуло.

Не просто так нас, Провидиц, держали вдали от посторонних взглядов после Прорицания. Для нашего положения было недопустимо в немощи показываться людям. Нельзя выдавать, как нам дурно после грез о знамениях. Никто не знал, как нас тошнит от воды из родника Ашлина.

А мне пришлось показать свою слабость перед этим ослом – и все тело мое вспыхнуло от стыда.

Я повернулась. Рыцарь стоял сразу за мной.

– Отойди! – резко велела я.

Он посмотрел на мой покров, на меня, словно я была ядовитой змеей. Завороженно – и с отвращением. Мы стояли очень близко, и я разглядела, что он курил: нечто похожее на веточку – тонкую, узловатую, не длиннее моего среднего пальца. Он приложил ее к губам, убрал руку с калитки и сделал три шага назад.

Все равно слишком близко. Его нагота…

– Одеться не мог?

Рыцарь скользнул взглядом по моему телу и тут же отвел глаза. Запрокинул голову и выпустил дым изо рта в небо.

– То же самое можно сказать и тебе.

Я оглядела свое мокрое ритуальное одеяние, тонкое и облегающее тело.

Распутник!

– Почему у короля во фляге была вода из родника?

– Не понимаю, о чем ты.

– Я учуяла запах.

– Уверена, что пахло не от тебя? Ты насквозь провоняла Ашлином.

Рыцарь был высок, но сутулился. Колени чуть согнуты, сам подался вперед с лениво опущенными плечами, словно ему тяжело было стоять выпрямившись во весь рост.

– Все это время ты провела в соборе?

– А что?

– Бенджи захочет узнать.

– Кто?

– Бенедикт Кастор. – Он раздраженно прищурился. – Король.

Ну и наглец этот рыцарь! Возможно, король не обладал таким влиянием, как матушка или даже Провидицы, но заслуживал, чтобы его величали «сиром» или «Его Величеством». А не каким-то там легкомысленным «Бенджи»!

У меня вдруг заурчало в животе.

– Да. Я была в соборе.

Взгляд рыцаря, выражение лица было сложно истолковать. Бездонные темные глаза, которые изучали меня, поглощали лунный свет и его же отражали. Я поняла лишь одно: ему не нравится мой покров. Он поглядывал на него, хмурился, затем смотрел куда-то поверх моей головы, словно предпочитая беседовать с воздухом, а не с наполовину скрытым лицом.

– Тебя рвет из-за крови или из-за родниковой воды?

– Не твое дело.

Он снова затянулся веточкой, а потом предложил ее мне.

– Держи.

– Что это?

– Окаменевший праздноцвет. Прогоняет тошноту. Поправит самочувствие.

Я недобро улыбнулась, скользнув взглядом по синякам у него на боку.

– Похоже, это не мне тут требуется поправить самочувствие. Разве что после нашего разговора.

Он улыбнулся в ответ – столь же недобро. Зубы у рыцаря были белые, все прямые, кроме трех нижних впереди, немного кривоватых. Словно нестройный ряд светлокожих солдат. Я вдруг подумала: если бы он меня укусил, след вышел бы ни на что не похожим.

Ну и жуть в голову лезет!

– Тогда от тошноты. – Он выпустил дым через ноздри и снова протянул мне веточку. – Или это дурное предзнаменование – курить под серебряной луной?

– Не все в этом мире – предзнаменование.

– Меня-то не дури. Куда ни пойдешь в этом гадском королевстве – везде только и слышишь, как упала монета, да пролились чернила, потекла вода, зазвенел колокольчик или, будь она проклята, порвалась нитка. – Рыцарь покачал головой и сухо рассмеялся. – В Ашлине ловко все устроено. Каменные реликвии, что принадлежат Вещим, с виду заурядные, но их предсказания туманны. Поле для ошибок и неверных толкований настолько широко, что моя кобыла подохла бы с голоду, пытаясь пересечь его из конца в конец. И все же этот собор, эта священная земля – единственное место во всем Трауме, где люди обретают уверенность, что их потраченная на поиски знамений жизнь прожита не зря. И платят за это монетами, заработанными тяжелым трудом.

Его непочтительное высказывание как громом пронзило воздух. У меня вспыхнули щеки. Рыцари должны искоренять такое богохульство в поселениях, а не взращивать в собственных рядах. За все десять лет в Ашлине никто не осмеливался говорить со мной подобным образом. Каков подлец! Он недостоин своего звания. Я поняла это с первого взгляда – он был грубым. Порочным.

Самым мерзким рыцарем во всем Трауме.

Я вся ощетинилась.

– Это не пустая трата. Прорицания избавляют людей от мук, которые несет неизвестность. Знать, что тебя ожидает что-то хорошее или плохое, – словно заглянуть в будущее. Вещие боги творят свою магию. Как и я. – Я оперлась на калитку и забрала у него веточку. – Так прояви, мать твою, хоть немного уважения.

Он уставился на меня, глаза его так потемнели, что зрачки слились с радужкой. Когда он заговорил, низко и хрипло, казалось, будто говорят двое одновременно: один голос – теплый и бархатный, другой – глухой, словно камни перетирают в щебень.

– Как тебя зовут?

Я поднесла веточку к губам и осторожно вдохнула.

Дым, острый и горячий, обжег горло.

– А тебя?

– Родрик Миндашес. – Он поморщился, будто взял не ту ноту на скрипке. – Рори.

У меня заслезились глаза. От дыма зудело глубоко в груди. Начался неудержимый кашель. Я прикрыла рот рукавом и прочистила горло. Рори улыбнулся уголком рта.

– Шестая.

Он удивленно вздернул брови.

– Шестая…

Ого… У меня закружилась голова. Тошнота в животе вдруг ослабла. Еще одна затяжка – и тянущее ощущение исчезло без следа. Вторая – и пустота в конечностях сменилась обволакивающим теплым туманом…

– С тебя довольно. – Рори вытащил у меня изо рта веточку, от которой мало что осталось. Подхватил ее нижней губой, затянулся сам и выбросил на тропинку.

– Шестая – это порядковый номер, а не имя.

– Нам не дозволяется произносить наши подлинные имена.

– Как и глаза показывать? – Он покосился на мой покров. – Для чего это, кстати? Похоже, никто не знает.

Я плотно сомкнула губы.

– Секрет, выходит. – Он кивнул. – Полагаю, такого же рода, как и тот, почему никому, кроме святых Провидиц, не дозволено пить воду из источника в соборе.

Я вспомнила флягу в руках короля Кастора.

– Такое уже пытались проделать. Всего несколько лет назад один торговец с Ярмарки Коулсона отчаянно возжелал сам увидеть Вещих, он ринулся по нефу и принялся хлебать из родника, что твоя свинья из корыта. Горгульи треснули его по голове и выволокли во двор. Никаких грез он, разумеется, не увидел, зато наблевался до слез. Так что передай своему королю – пусть пьет себе на здоровье краденую воду. Только сам береги сапоги.

Рори нахмурился, а я пожала плечами.

– Грезы приходят лишь к Провидицам, – сказала я.

– Но кто такие Провидицы на самом деле? Сиротки-подкидыши? – Он окинул меня взглядом с ног до головы. – Матушка лишает вас имени, лица, одежды, различий и примет – заточает в стенах собора, где вам суждено пить кровь, тонуть и грезить. Вы разбираетесь в Вещих богах и их знамениях, учитесь смотреть на всех свысока, но не ведаете, что на самом деле творится в поселениях. Не имеете представления о подлинном Трауме, который ждет вас по окончании службы – а судя по твоему возрасту, осталось уже недолго. – Рыцарь причмокнул и ухмыльнулся, причем весьма недружелюбно. – Осторожнее, Номер Шесть. А то кто-нибудь обвинит вас, что вы тут, на этом богами проклятом холме, слишком уж весело проводите время.

Шею обожгло жаром. Да как он смеет!

– Придержи язык, не то я его вырву! Я служу богам. А ты – мальчишке-королю, который получил пять дурных знамений. Не тебе меня упрекать.

Резко – так, что под ногами взметнулся щебень, – я развернулась, щелкнула засовом калитки и потопала к нашему дому.

– А извиниться за мои сапоги ты не желаешь? – крикнул Рори мне вслед.

Я снова повернулась к нему, чтобы накричать – или швырнуть камнем, но Родрик Миндашес уже показал мне спину и зашагал прочь. Мрак рисовал тени на его широких плечах.

– Это была честь для меня, Провидица! – бросил он через плечо.

Всю ночь я не сомкнула глаз, кипя от ярости.

Глава четвертая

К примеру, шантаж

Наступил рассвет; в окнах дома Провидиц жалобно завывал ветер. На высоком холме, как и во всем Трауме, вечно гуляли ветра. Я невольно задумалась: во всех ли поселениях они стонут так горестно?

Хлопнула входная дверь, и в спальню донеслись голоса; лестница разразилась привычной скрипучей песней.

– Я все еще считаю, что его следует оскопить.

Я улыбнулась.

Когда я вчера пришла, постели Первой, Третьей и Четвертой были пусты. Они прогуляли всю ночь и наконец притащились в большую спальню, где мы обычно спали вшестером. Девушки сбросили плащи; в своих мятых белых платьях они походили на мешки из-под муки. Четвертая размахивала руками, гневно раздувая ноздри.

– Уж он это заслужил!

Я села на кровати и потянулась, закинув руки за голову.

– Кого это мы собрались оскопить?

– Даже не спрашивай, – простонала Третья, плюхнувшись на свою кровать.

Четвертая повернулась ко мне, театрально вздохнув.

– Он женат. Уэнтворт женат.

– А Уэнтворт – это?..

– Рыцарь, который вчера просто умолял уделить ему внимание. Само собой, я улизнула тайком встретиться с ним…

– И нас за собой потащила, – зевнула Первая, рухнув на тюфяк рядом со мной. Короткие каштановые волосы торчали во все стороны. – Она в ярости, поскольку мой рыцарь сказал мне, что у ее рыцаря дома жена и двое мелких отпрысков.

– Мерзавец как-то забыл об этом упомянуть, пока тыкался ртом у меня между ног, – проворчала Четвертая, со злостью заплетая волосы в косу.

Проснулись Вторая и Пятая, уселись на кроватях, потирая глаза.

– Первый в истории мужчина, который соврал о своем брачном статусе, подумать только, – буркнула Вторая, откидывая одеяло, чтобы Третья могла прилечь рядом с ней на их общую постель.

– Он же рыцарь! – Щеки Четвертой еще больше разрумянились от гнева. – Как там звучит их девиз? «Погнутся доспехи, сломается меч – но я не сверну с пути чести». – Она прошагала в другой конец комнаты, где стоял маленький деревянный столик с треснувшим зеркалом, и уселась на его край. – Они же должны блюсти кодекс! Ну там, являй доблесть в любви, вере, ратном деле – и все такое.

– Разумеется, рыцари должны блюсти кодекс. – Первая потерла глаза. – И главный закон в нем – никогда не упоминать о женах. Дальше идет…

– Не разговаривать с набитым ртом, – подсказала я.

Пятая хохотнула, опрокинулась на постель и тут же сладко засопела.

Четвертая уставилась на себя в зеркало, натянуто улыбнувшись.

– Ну почему нам приходится прятаться, чтобы хоть немного развлечься? Бесит. Вот и тянет к нам всяких несусветных балбесов. – Она нашла взглядом Первую в отражении. – Твой-то хоть ничего оказался?

Та пожала плечами.

– Он все разглагольствовал о семейной мануфактуре в Шехте. Пришлось поцеловать его, чтобы заткнулся, тогда стало немного лучше.

Только горгульи выходили из Ашлина в Траум по поручениям матушки. Провидицам не дозволялось принимать в своем доме посетителей и, уж конечно, не дозволялось покидать собор до истечения десятилетнего срока службы.

Однако не все мы воспринимали эти правила столь уж серьезно.

Если нам хотелось с кем-то развлечься, пару легко было найти. Гостей в Ашлине хватало с избытком, а холм был огромен. Почему бы не возлечь с кем-нибудь на траве? Девушки поотважнее – не я, разумеется, а Четвертая, Третья и иногда Первая – даже изредка умудрялись улизнуть и прокрасться по дороге в лощине на Ярмарку Коулсона, чтобы провести там нечестивую ночку. Однако для всех нас было важно скрывать от незнакомцев, с которыми мы делили ложе, не только наши глаза, имена и слабость после ритуала, но и наши сердца. Нас должен был окружать ореол загадочности, которого требовал наш дар, – ведь мы Провидицы, почитаемые и подвластные взорам, но остающиеся непостижимыми.

На людях – Провидица, наедине – человек. Первый незнакомец, с которым я возлегла на траве, был молод и столь же неопытен, как я, и мы потратили куда больше сил, стаскивая с него дублет, чем на все, что случилось потом. Второй целовал меня под платьем так искусно, что я решила, будто влюбилась, – но затем он попытался снять мой покров, несмотря на запрет, и весь пыл у меня угас.

Третий подвернулся больше года назад – мужчина из свиты короля Авгура, воплощение того, каким должен быть рыцарь. Не помню его имени, однако он был опытен, почтителен и точно знал, как ко мне прикасаться. Рыцарь опустил меня на траву, а я лежала неподвижно, ожидая почувствовать то, о чем болтала Четвертая: как рассудок отступает перед желанием. Нежность и миг маленькой смерти, что за ней следует.

Но этого так и не случилось.

Потом рыцарь отодвинулся, словно понял: вышло плохо. От осознания, что я была для него задачей, – с которой он к тому же не справился, – мне стало гадко, и я перестала водить незнакомцев на склон холма. Я убеждала себя: лучше оттачивать качества, приближающие меня к богам, чем те, которые делают человеком, – пусть даже в глубине души, в самом уродливом ее уголке, я опасалась, что выбрала первое, поскольку не представляю, как быть простой смертной. Я была самой покорной Провидицей, лучшей в глазах матушки – безупречной дочерью Ашлина. Но когда дело касалось мирских радостей, уязвимости или даже простого веселья, я становилась жалкой неудачницей.

О чем накануне ночью мне так любезно напомнил Родрик Миндашес.

– Кстати, о рыцарях и неподобающем поведении, – сообщила я сестрам, – вы не поверите, с каким мерзавцем я вчера…

Дверь распахнулась. В дом, поднимая пыль тяжелыми шагами, вошли две горгульи, соколица и волчица.

За ними следовала матушка. Она цокнула – коротко и недовольно, словно знала, какую недостойную беседу прервала, и хотела избавиться от самих воспоминаний об этом.

– Что ж… – Она сплела затянутые перчатками пальцы. – День вчера был весьма богат на события.

Мы дружно вздохнули.

– Пять плохих знамений. – Первая покачала головой. – Бедный король Кастор.

– Его только что выбрали рыцари. Знать в поселениях обязательно захочет с ним повидаться. – Вторая напряженно выпрямила спину, словно ученица, что жаждет впечатлить наставницу. – Как им уважать сюзерена, которого не одобрили Вещие?

Матушка вошла в комнату. Выбрала среди прочих мою постель и, присев рядом, принялась распутывать узлы у меня в волосах.

– Не тревожьтесь о мире за этими стенами. Короли приходят и уходят. Бенедикт Кастор не стоит уважения и даже упоминания. Местечковые распри и королевские указы не касаются Ашлина. – Она напомнила наш девиз: – Мечи и доспехи – ничто перед камнем.

Нам оставалось лишь с ней согласиться. Но я не могла выкинуть из головы слова Родрика распроклятого Миндашеса.

Вы разбираетесь в Вещих богах и их знамениях, учитесь смотреть на всех свысока, но не ведаете о том, что на самом деле творится в поселениях. Не имеете представления о подлинном Трауме, который ждет вас по окончании службы…

Матушка закончила расчесывать мои волосы.

– Через час Врата откроются для жаждущих Прорицания. Первая, Вторая, Третья – наденьте свои облачения и приходите ко мне в собор. Четвертая, Пятая, – ее голос потеплел, – Шестая. Приступайте к своим обычным обязанностям. Присоединитесь к службе после двенадцатого удара колокола.

Она прикоснулась ладонью к моей щеке, затем подошла к остальным девам и проделала то же самое, одаривая всех нас лаской. А после удалилась, прихватив горгулий.

– Больше не пойду с тобой на всю ночь, Четвертая. – Первая поднялась на ноги. – Я будто выжатая тряпка…

Я спрыгнула с кровати, натянула сорочку и платье и едва не сбила с ног Первую, пытаясь успеть к двери раньше нее.

– Я кое-что придумала!

– Желаешь окунуться вместо меня? – пробормотала Третья. – Отлично. Я согласна.

Я сделала глубокий вдох, окончательно проснувшись.

– Сколько еще нам осталось служить?

– Пару месяцев приблизительно, – ответила Пятая.

– Сорок девять дней, – поправила Вторая.

Я продолжила:

– Матушка велела не тревожиться о мире за оградой собора, но наши десять лет в Ашлине почти окончены. Я хочу узнать, каково там, снаружи. Я… – Было неловко предлагать нарушить правила. Возможно, та веточка уничтожила мое здравомыслие. – Я хочу покинуть холм.

Я почти ощутила, как сестры под своими покровами сверлят меня взглядами.

– Улизнуть на прогулку? – недоверчиво спросила Пятая. – Всем вместе?

– Ну и ну! Любимица матушки пустилась во все тяжкие, – хлопнула в ладоши Четвертая. – Я же вас годами на это подбивала, злючки вы эдакие! Предлагаю отправиться в Коулсон и покутить как следует! – Она радостно спорхнула со стула. – Я готова! Идемте прямо сейчас.

– Не торопись сбрасывать панталончики, – возразила Первая. – Мы обязаны присутствовать на Прорицании, не то матушка пошлет за нами горгулий.

– Тогда отправимся, как стемнеет.

– Хочешь уйти ночью? – Пятая, переполошившись, замахала руками. – А как же спрайты? Или воры, или – ну не знаю, ненастье? А вдруг грянет дождь?

– Люди то и дело покидают Ашлин на закате и отправляются в Коулсон, но спрайты их не трогают, – заявила как всегда практичная Вторая. – Значит, и нам ничто не помешает. Если встретятся воры – пожалеют, ведь у нас нет ничего стоящего. Ну, а если разразится дождь, тем лучше: плащи с капюшонами скроют наши лица. – Она многозначительно посмотрела на Пятую. – Еще опасения имеются?

– Да! Точно! – бойко закивала Четвертая, словно это она привела решающие доводы.

Первая по-прежнему не отрывала от меня взгляда.

– Не в твоих привычках нарушать правила, Шестая.

Я не повела и бровью.

– Я тоже умею повеселиться.

– А кто сказал, что нет?

Пятая все еще хмурилась.

– Да ладно! Шесть странных женщин в плащах – нас кто угодно узнает. А вдруг нас припрут к стенке и потребуют снять покровы? – Она обхватила себя руками. – Без сопровождения идти опасно.

– А мы возьмем с собой горгулью, – возразила Четвертая.

– Уж они-то не бросаются в глаза, – пробормотала Третья.

Я выглянула в окно, посмотрела на покатую крышу постоялого двора.

– Не спешите. Возможно, мы найдем провожатых.

Я поспешно сбежала по лестнице, выскочила на улицу, в утреннюю прохладу, и нос к носу столкнулась с горгульей-нетопырем.

– А, Бартоломью! Сегодня ты уже не зеленая как полотно. Я принес тебе орудия. – В лапах у него были молоток и резец, он тут же сунул их мне. – Пошли, пошли. Матушка велела починить южную стену.

– Правильно говорить – белая как полотно. – Я заглянула ему за плечо. – Король с рыцарями еще не уехали?

– Увы, нет. Трапезничают.

– Вот и славно!

Оставив его на тропинке, я сжала в кулаках орудия и отправилась на поиски самого мерзкого рыцаря во всем Трауме.

В час завтрака дверь в трапезную стояла открытой. Рыцари разбились на группки и поглощали еду с жестяных тарелок. Кое-кто успел облачиться в доспехи – или же и вовсе не удосужился их снять.

При моем появлении один из вояк подавился куском ржаного хлеба. Он толкнул локтем соседа и по столам прокатился опаляющий шепот: «Провидица!»

Головы повернулись ко мне, разговоры умолкли.

Я, нахмурившись, оглядела толпу и вошла. Внутрь набилось много народу – люди сидели за столами или стоя ожидали своей порции. Несколько рыцарей собрались у камина, но никто не околачивался рядом с горгульей-кошкой с человеческими руками, которая готовила еду на огне.

Я обвела помещение взглядом. Один из деревянных столов был отодвинут в дальний угол трапезной. За ним, между Мод и королем, кривя рот в глумливой ухмылке, что с каждым мигом становилась все более знакомой, сидел Родрик Миндашес. Тот поганец.

Раздув ноздри, я прошагала вперед.

Заметив мое приближение, король Кастор не донес до рта ложку с кашей. Брови Мод подскочили вверх.

– Кто-то позвал Провидицу?

– Простите за вторжение, король Кастор, – сказала я, собрав волю в кулак. – Мне требуется услуга.

– О, конечно. – Король вытер рот тыльной стороной ладони и улыбнулся, оскалившись, как встревоженный пес. – Чем я могу помочь тебе, Провидица?

– Не вы, Ваше Величество. – Я направила резец в грудь Рори. – Он.

Негодяй даже не оторвался от завтрака и не удостоил меня взглядом.

– Какая ты требовательная с утра, Номер Шесть. – Заметив мои орудия, Рори сжал губы. – Смотрю, ты успела вооружиться.

Он заново обвел глаза углем и подвязал черные волосы полоской кожи. Одежда рыцаря была вычищена, а на щеках даже играл легкий румянец. Дневной свет и, по всей видимости, мытье здорово его преобразили.

Меня посетило приятное видение, как я тюкаю подлеца своим молотком прямо по темечку.

– Помнишь, ты намекал, когда дал мне выкурить свою веточку, – сказала я, – будто я не знаю ничего о Трауме. О веселье. У тебя есть шанс это исправить.

Король зашелся кашлем.

– Ты дал ей праздноцвета? Это же что-то вроде… не знаю… – Он снова закашлялся. – Святотатства?

– Ну ты и олух. – Мод потянулась через Рори и похлопала короля Кастора по спине, чтобы тот перестал давиться. – Провидицы тоже могут курить и трахаться, как и все остальные.

Какой-то бесстыжий рыцарь за другим столом фыркнул, но встретился взглядом с Рори и тут же притворился, что его тоже душит приступ кашля.

Я уставилась на троицу. Мод назвала короля олухом, Рори звал его Бенджи. Эти рыцари куда ближе к своему сюзерену, чем другие, несмотря на разницу в возрасте, – Бенджи казался совсем юным, Рори был мужчиной в расцвете молодости, а Мод – по меньшей мере на десять лет его старше. И все же они держались дерзко. Будто сообщники сгрудились на своей стороне стола напротив меня – стоявшей в одиночестве.

– Забавно, – протянул Рори, постучав ложкой по тарелке. – Что именно ты задумала?

Я огляделась и понизила голос:

– Хочу, чтобы ты сопроводил Провидиц на прогулку вечером.

Король вытаращил глаза, как и Мод. Но Рори – тот продолжал постукивать ложкой, истощая последние капли моего терпения.

– Стал вашим провожатым.

– Я так и сказала.

Он лишь плечами пожал.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– То и значит. – Он улыбнулся. – Может, вы привыкли гонять других подобострастных рыцарей до седьмого пота, но я вам не мальчик на побегушках. К тому же через час мы уезжаем в Коулсон.

Король залился краской, а Мод провела рукой по лицу. Из-под стола донесся звук пинка, и Рори поморщился.

– Он хотел сказать, Провидица, – начала Мод, – что, при всем уважении, мы не можем прийти вам на помощь. Каждый новый король, вступая в правление, обязан объехать все поселения. Необходимо присутствовать на церемониях. Сегодня нам надлежит быть в замке Лурихт.

Я мало что знала о Трауме и его поселениях, но мне и того хватило.

– Замок Лурихт как раз около Ярмарки Коулсона, он совсем недалеко. Ваши рыцари успеют вернуться сюда к вечеру.

Мод не стала отрицать.

– Я слышала, что Провидицам запрещено покидать Ашлин во время десятилетней службы.

– Как запрещено любому, кроме матушки, горгулий и Провидиц, касаться воды из местного родника. Той самой воды, которую я учуяла в трапезной прошлой ночью, когда столкнулась с вами.

Намек вышел не слишком тонкий.

Король, Мод и Рори набрали родниковой воды Ашлина и не хотели, чтобы кто-то об этом узнал. Их поступок злил меня, но по значимости мерк перед тем, как я могла распорядиться этими сведениями.

К примеру, использовать для шантажа.

Я побарабанила пальцами по рукояткам молотка и резца.

– Поможете мне, и я забуду сообщить горгульям – а ведь они, имейте в виду, славятся жестокостью! – что видела ту флягу с водой из родника.

Троица наблюдала за мной со своей стороны стола; разного цвета глаза – черные, зеленые, синие – смотрели на меня с одинаковым вызовом.

– Вообразите, как шесть Провидиц просто… разгуливают по дороге, – произнесла Мод.

– То еще зрелище, – пробормотал Рори.

– Мы наденем плащи, – огрызнулась я. – Ясно же – мы совершенно не желаем, чтобы нас узнали.

Король подался вперед.

– Прости мое любопытство, Провидица. Если вам запрещено покидать Ашлин, Траум вам явно незнаком. Что будет, когда ваша служба закончится? Когда от вас больше не потребуется…

– Тонуть? – подсказал Рори, вертя ложку в пальцах.

– Грезить, – поправила Мод.

– Мы все выполняем задания. Учимся ремеслам, чтобы прокормить себя после ухода.

Король Кастор кивнул на мои молоток и резец.

– Хочешь стать каменщицей?

– Возможно. Если плата будет достойной.

– Плата? – недоверчиво переспросил король. – Матушка не вознаградит вас за время, что вы посвятили Ашлину?

Я так сильно сжала зубы, что те скрипнули.

– Вещие боги впервые явили себя именно сироте-подкидышу, и с тех пор Провидиц берут из них. Потому плата, которую матушка взымает за Прорицания, идет на содержание собора и приютов, откуда приводят и нас.

Она спасла нас от нищеты. Дала нам дом, цель в жизни – сделала нас особенными. Вот наше вознаграждение. Без матушки я бы давно умерла.

Тук, тук, тук – стучала ложка Рори по столу.

– И это время, потраченное на грезы о знамениях, ты называешь жизнью, Провидица?

Я выбила у него из руки ложку. Та загрохотала по полу, а я подалась вперед, поднеся черенок резца к носу нахального рыцаря.

– Да что ты, высокородный болван, об этом знаешь?

Рори не пошевелился. Он поднял взгляд, уставился на мой покров. Искал мои глаза, искал мишень…

Но ничего не нашел, схватился за рукоять резца и проговорил низко, почти хрипя:

– Сунь еще раз эту штуку мне в лицо, и я ее отниму.

– Посмотрим, как у тебя это выйдет.

Я ощущала на себе взгляды всех собравшихся в трапезной.

– Чем бы Ашлин, Провидицы или Вещие боги ни заслужили твою ненависть – что ж, ты добился своего, – мой голос дрожал, – оскорбление достигло цели. А теперь слушай: вы украли воду из священного родника. Не стану спрашивать зачем и не заговорю об этом снова, но мне нужно кое-что взамен: будь примерным рыцарем и сопроводи моих Провидиц!

Король Кастор, Мод и все остальные в трапезной застыли – некоторые не успели прожевать еду, завороженные представлением, что устроили Провидица и рыцарь.

И тут в тишине громко проклацали когти.

Горгулья-кошка положила каменную руку мне на плечо и уставилась на рыцаря. Приоткрыла пасть. Обнажила зубы…

Рори быстро отпустил резец, не преминув закатить глаза.

– Не обижу я ее, бестолковая ты каменюка. – Он откинулся на спинку стула и водрузил тщательно отполированные сапоги на стол. – Прости, Провидица. Я обращался к горгулье. Хотя понимаю: ты могла принять мои слова на свой счет.

Горгулья повела меня к двери, но я обернулась у порога. Покраснев от стыда, бросила на рыцарей за столом прощальный взгляд. Что ж, ради сестер я и не то снесу.

– Пожалуйста…

И тут что-то изменилось. Рори нахмурился, в глазах у него вспыхнул огонек. Сквозь всю его насмешливость впервые промелькнуло нечто искреннее.

И исчезло так же мгновенно, как появилось.

Остаток утра я провела у восточной стены. Наводя разрушения.

– Подлец! – Резец с грохотом вонзился в камень. – Гнусный дурень! Хам! От него нам толку не будет.

Горгулья-нетопырь околачивался рядом. Предполагалось, что он станет мне помогать и замешивать раствор, пока я чиню стену и откалываю поврежденные камни, а он вместо этого собирал маргаритки.

– Кто, Бартоломью?

Бах!

– Рыцари ничего такого не говорили? Те, которых ты поймал у родника прошлой ночью?

Истукан моргнул, словно я задала ему неразрешимую загадку.

– Рыцари для меня все на одно лицо. Это не слишком вежливо?

Бах!

– Наверное. – Бах! Бах! – Но как ни ужасно признавать, – я ударила снова, и камень раскололся надвое, – этот рыцарь особенно мерзок.

Колокол Ашлина пробил двенадцать раз, я убрала молоток и резец в сарай с инструментами и направилась в собор. Путь мой лежал мимо постоялого двора и конюшен.

Там было пусто. Как и в трапезной.

Король с рыцарями уехали.

Соборный двор был полон народа – мужчины и женщины пришли вознести молитвы у статуй Вещих богов. Кое-кто на ходу позвякивал монетами в карманах, надеясь попасть на Прорицание. Мест было мало, и выбора матушки удостаивались лишь самые богатые. Остальные уходили несолоно хлебавши, чтобы вернуться в другой день с кошелем побольше.

Все еще в поту от тяжелой работы, я сняла в темной ризнице дневное платье и надела облачение для Прорицания.

Я ждала в тишине. Слушала, как грезит Пятая. Когда подошла моя очередь, алтарь был залит водой после Провидиц, которых уже унесли горгульи.

Я ступила в родник. Ко мне подошел пожилой купец. Он дал мне свою кровь, назвал свое имя. Я взглянула на окно собора, и матушка-настоятельница окунула меня в воду. Я утонула…

И грезила.

Монета. Чернильница. Весло. Колокольчик. Грузи́ло. Доброе знамение, дурное знамение.

Я очнулась, и матушка в своем покрове склонилась над моим лицом.

– Еще раз, дитя мое, – сказала она, поднося окровавленную руку женщины к моим губам. Кровь залила мой рот, и меня снова притопили в роднике.

Когда я, мокрая и усталая, наконец доплелась до домика Провидиц, почти настало время вечерней трапезы. Посетителей выпроводили со двора – даже эхо их голосов стихло, лишь ветер на холме напевал свою заунывную песню.

Дважды я была вынуждена остановиться, меня рвало.

У калитки кто-то сидел на траве, прислонившись к забору.

– Как денек прошел? – спросил голос Первой.

Я плюхнулась рядом с ней. Кому другому я бы и рассказывать не стала, но Первая никогда не насмехалась надо мной за то, что я была любимицей матушки, что изо всех сил старалась лучше остальных выполнять свои обязанности в соборе. С ней просто было… легче произносить вслух всякое стыдное.

Так что я прошептала:

– Жду не дождусь, когда мы отделаемся от этого родника.

Она взяла меня за руку.

– Все еще хочешь улизнуть из собора?

– Нет, – я уставилась на свои ноги, – дурацкая была затея.

– Тогда расскажи мне историю.

От разговоров мне было немного дурно. И все же…

– Мы отправимся к Утесам Беллидина и увидим Вздыхающее Море, все шестеро. Мы станем кричать так громко и долго, что наши голоса вернутся к нам эхом. Уляжемся под звездами на ложе из пышных розовых цветов и окрасим зубы вином. Мы уснем, но никогда не будем грезить.

Первая медленно вдохнула, словно впитывая видение.

– Хорошая история. – Она повернулась ко мне. – Сожалею, что тебе пришлось грезить для короля. Ты слишком часто вытягиваешь короткую соломинку, правда, Шестая?

Ее хватка на моей руке ослабла, и я подняла взгляд.

– Первая?

На ее лбу залегли морщинки – она часто хмурилась. Первая склонила голову набок, ее взгляд под покровом был направлен на что-то в кустах у калитки.

– Это еще что такое?

Сначала мне показалось, что там лежит просто связка прутиков. Но чем пристальнее я вглядывалась, тем яснее различала: они были слишком ровно сложены. Шесть прутиков с резким запахом, перевязанных кожаным ремешком.

Праздноцвет! К нему была прикреплена записка.

Будьте готовы к закату,

Р.

P.S. Праздноцвет – для того, чтобы вы ́не перепачкали мне сапоги.

Только весь не выкуривайте.

Ярмарка Коулсона

Монета

Есть лишь одно знамение, лишь один успех – один бог для людей – монета.

Глава пятая

Спрайты в лощине

Мы выкурили все веточки. Четвертая отплясывала у нас в спальне – за ней развевалось белое платье и шлейф дыма.

– Где ты их достала, Шестая?

Я зажала веточку в губах и поднесла к ней свечу. Огонь, дым, вдох…

На этот раз я уже не закашлялась.

– Скоро сама с ним познакомишься, – пробормотала я, передавая свечу Второй, затем Третьей, пока Первая делилась с Пятой.

Чуть погодя дым клубился по всей комнате; его подсвечивал лиловый закат, создавая облачную завесу.

– Ого! – благоговейно воскликнула Первая. – Тошноты больше нет. А спать нам не захочется?

Прошлую ночь я глаз не сомкнула, злясь на Родрика Миндашеса.

– Не должно.

Пятая с хищной улыбкой открыла рот и втянула дым, который, усмехаясь, выдула в него Третья. Вторая раскинула руки и ноги на постели и таращилась в потолок.

– А давайте, когда наша служба окончится, так и станем жить, – произнесла она. От нее подобных речей стоило ожидать меньше всего. – Валяться в кровати. Курить. Пить. Есть. Вообще ничего не делать.

– Вообще ничего, – согласилась Третья, поднимая веточку, как кубок с вином.

На середину комнаты вышла Четвертая.

– Если понадобятся деньги – станем работать, а когда наскучит – забавляться с рыцарями или с каждым, кто понравится, но от нас они ничего не получат. Любить мы будем только друг друга. – Она обвела нас взглядом, и мне тут же захотелось увидеть ее глаза, ведь я знала: они широко распахнуты, жарко горят и полны уверенности. – Потому что когда покровы снимут, – она указала за окно на расстилающиеся холмы Траума, – там мы останемся дочерьми Ашлина. Провидицами, вестницами богов – но не настоящими женщинами. Люди будут желать нас, не стремясь познать. – Она обошла комнату. Поцеловала каждую из сестер. – Но мы всегда будем значить друг для друга гораздо больше.

Четвертая подошла ко мне, я отвела ото рта веточку, и она шепнула мне прямо в губы:

– Обещай, что все так и случится.

У меня не было права ничего обещать. Я, как и остальные сестры, знала, что Прорицание – чтение знамений – не влияет на их воплощение. Невозможно предугадать, какой гобелен соткет для нас будущее. И все же я от всего сердца сказала:

– Обещаю, все так и будет.

– И я, и я, – отозвались Провидицы, и наши голоса потонули в дыму.

В дверь постучали.

Четвертая затянулась в последний раз, чтобы расслабиться, встала перед треснувшим зеркалом, пощипала себя за щеки, сжала обеими руками грудь.

– Что ж, злючки. Пора надевать плащи?

Плащи у нас были зимними, из неокрашенной шерсти. Их принес ткач из Беллидина в обмен на Прорицание. Пусть под конец лета в этих плащах было душно и жарко, мы надели их, накинули капюшоны – и Провидицы исчезли: наши платья спрятала тяжелая ткань, лица и покровы растворились в тени.

Пятая хохотнула.

– Мы точно статуи во дворе.

– Помните, – предупредила у самой двери Первая, – не показываем глаз, не называем имен.

Мы спустились по лестнице в облаке дыма и выскользнули в ночь.

Повсюду царила тишина, калитка была на замке, строения погружены во тьму. Горгульи наверняка спали – как и матушка. Лишь ветер шевелил траву своим дыханием.

Шесть рыцарей, что прислонились к стене домика, не издавали ни звука.

Вторая вздрогнула от неожиданности и выругалась. Остальные замерли на пороге, и только Четвертая помчалась к новоприбывшим.

– Кто из вас первым купит мне эля на ярмарке?

Рыцари при виде нее заухмылялись.

– Боги, я ей завидую! – пробормотала Первая. – Вечно не знаю, что сказать этим настырным щеночкам-рыцарям.

– Не все там щеночки.

Даже в темноте я различала лица рыцарей. Среди них были мужчины и женщины, все в доспехах, все взирали на скрытых плащами дев с одинаковым благоговением. Все, кроме высокого парня с тремя золотыми кольцами в ухе, улыбались нам.

Рори, подпирая стену, оглядывал Провидиц. У него не было ни малейшего шанса отличить меня от других – мое лицо скрывалось в тени капюшона, – но, натолкнувшись на меня, его взор тут же замер, и темные глаза с вызовом прищурились.

Я поднесла веточку к губам. Выпустила дым изо рта в небо.

Рори почесал нос средним пальцем.

Вперед вышла Мод. Остальные рыцари расступились, пропуская ее, и я поняла, что она у них за главную.

– Итак, Провидицы, – тихо произнесла она. – У нашей веселой вылазки имеются правила. К каждой из вас приставлен рыцарь. Так что, если мы разделимся, никто не потеряется и не останется без защиты. Не снимайте капюшоны – жители Коулсона и без того любят распустить руки. Никому не говорите, кто вы. – Она помедлила. – Вообще, лучше ни с кем не разговаривайте. Нам точно не нужны слухи, будто рыцари подрывают авторитет вашей матушки.

Она повернулась к своим товарищам.

– А вы – не опозорьтесь. Не пейте лишнего, не играйте в азартные игры и не затевайте драк. Тори, это относится к тебе. Если разделимся, встречаемся у королевского костра. Не спускайте глаз со своей Провидицы и доставьте ее обратно до рассвета.

В отличие от Рори, Мод с трудом отыскала меня в толпе.

– Так пойдет? – многозначительно уточнила она. – Все по договору?

– Да, – я кашлянула, – мы в расчете.

– Ну охренеть, – проворчал у нее за спиной Рори.

Мод со вздохом махнула рукой, подавая сигнал отправляться в путь.

– Постарайтесь повеселиться как следует.

Мы шагали молча, но живо, тела гудели от возбуждения. Мы последовали за Мод вниз по холму к западной стене. Я лишь раз оглянулась на Ашлин: тот, по-прежнему холодный и прекрасный, с осуждением взирал, как мы исчезаем в ночи.

Тропа проходила вдоль лощины, и дорога, что вела от холма Ашлина к бескрайним полям Ярмарки Коулсона, смахивала на глубокий лаз. На склонах росли трава и кустарники, зеленые и полные жизни, а лиственные кроны деревьев пропускали лишь скупые проблески лунного света. Казалось, ступаешь по ожившему туннелю. Полому внутри, цветущему стволу.

В западной стене Ашлина имелось потайное место, которым Провидицы всегда пользовались, когда хотели улизнуть. Оттуда прыгать в лощину внизу было не так высоко.

Меня немного задело, как легко, без всяких указаний, рыцари его отыскали. Они перелезли первыми, а потом поймали Провидиц, которые соскакивали на другую сторону. Я последней вскарабкалась на стену, а затем перебралась через нее.

Мне не требовалось, чтобы меня ловили. И все же я не успела коснуться ногами земли по ту сторону стены – чьи-то руки в латных перчатках обхватили мои бедра.

– Все хорошо? – спросил чей-то голос.

Я ступила на дорогу и обернулась. У рыцаря, который держал меня, были короткие белокурые волосы, а улыбка столь широка, что виделись все его ровные белые зубы.

– Все хорошо, – ответила я, отстраняясь.

– Меня зовут Хамельн Фишер, Провидица. Если ты не против, я буду твоим провожатым.

Кто угодно, лишь бы не Миндашес.

Я опять сказала «хорошо», и мы двинулись дальше.

Совсем скоро из чащи деревьев донеслись шорохи.

Я вздрогнула. И снова – переливчатый хор тихих смеющихся голосов. Гам нарастал, разносясь эхом сквозь буки, папоротники, плющи и заросли крапивы. Я обернулась к Первой.

– Что это?

Высоко в ветвях что-то мелькнуло. Я задрала голову, и капюшон упал с макушки.

Над нами были живые существа. Мелкие и шустрые. Они походили на колибри – с телами, покрытыми яркими переливчатыми перьями. Клювы отсутствовали – лишь трепещущие ноздри-щелочки, тонкие лиловые губы и круглые любопытные глаза. Гибкие руки и ноги были пурпурными, точно цветок лопуха. Существа приоткрыли ротики, и показались ряды светлых заостренных зубов.

Они расселись по листьям и веточкам, рассматривая нас.

– Спрайты, – прошептала Первая, тоже глядя на них.

Некоторые существа спустились из своего убежища среди веток, помедлили, а потом с шипением ринулись на рыцарей, шагавших впереди. Снова и снова бросались они в атаку, и слышно было, как их тельца бьются о доспехи.

Какой-то рыцарь обнажил меч. Одним ударом он сшиб мелкое создание, словно муху. Спрайт свалился на обочину дороги, где и остался лежать, содрогаясь, пока не затих в траве.

Я ахнула.

– Зачем так жестоко? Он же такой крошечный!

– Спрайты – отвратительные твари, – раздался голос прямо у моего уха. Я и забыла про Хамельна. Он шел с другим рыцарем позади нас с Первой и рассматривал спрайтов в ветвях, сжимая рукоять меча. – Существам этих земель доверять нельзя. Никакого милосердия, даже к самым маленьким. Большие или крошечные, прекрасные или жуткие – все спрайты жестоки, и управлять ими невозможно.

– Неправда, – возразила Первая. – Горгульи – тоже спрайты. Только древние, обученные матушками служить собору. Они довольно послушны. – Она взглянула на деревья. – Эти малыши с виду безвредные. Незачем проявлять жестокость.

Рыцари явно были другого мнения.

– При всем уважении, Провидица, ты никогда не бывала в Звенящем Лесу, – сказал тот, что шел позади меня. – Или в Ярых Пиках. – Он мрачно посмотрел на деревья. – Ничего хорошего нет в существах, которые с удовольствием вами отужинают.

Мы прошли мимо упавшего создания, чье маленькое тельце лежало неподвижно, будто спрайт уснул.

Меня вдруг потянуло погладить его ладонью.

– Зря ты его убил. Он прекрасен, даже мертвый.

– Но не так прекрасен, как ты, Провидица, – сказал Хамельн.

Первая фыркнула и оглянулась.

– Разве не тебя я целовала прошлой ночью?

Второй рыцарь рассмеялся.

– Вообще-то, меня. – Он улыбался так же широко, как Хамельн. – Я Дедрик Ланге, из Шехта. Помните?

– Ах… да. Прости, – Первая помахала рукой у него перед носом. – Вы все для меня на одно лицо.

Рыцари переглянулись, словно она сказала нечто забавное, и я поняла: это мы с ней кажемся им слишком неприметными.

Матушка лишает вас имени, лица, одежды, различий и примет – заточает в стенах собора, где вам суждено пить кровь, тонуть и грезить. Осторожнее, Номер Шесть. А то кто-нибудь обвинит вас, что вы тут, на этом богами проклятом холме, слишком уж весело проводите время.

Я тряхнула головой, но голос Рори не умолкал, как бесконечная неотвязная мелодия.

Вы разбираетесь в Вещих богах и их знамениях, учитесь смотреть на всех свысока, но не ведаете, что на самом деле творится в поселениях.

И это время, потраченное на грезы о богах, ты называешь жизнью, Провидица?

– Ты женат? – резко спросила я.

Хамельн рассмеялся, привлекая взгляды.

– Даже не думал…

– Великолепно. – Я повернулась к Первой. – Пойду прогуляюсь недалеко. Не ждите меня.

Ее брови взметнулись над покровом.

– Ты всерьез?

– Всерьез.

Я взяла Хамельна за руку. Он ухмыльнулся и безропотно последовал за мной, мы свернули с дороги в зелень, скрывшись среди деревьев, словно и сами были местными спрайтами.

Провидицы присвистнули нам вслед, а несколько рыцарей захлопали, провожая нас взглядами.

Вряд ли среди них был Рори.

Дорога пропала из виду; я перепрыгнула через папоротник, и вот меня уже прижали спиной к широкому стволу бука. Хамельн швырнул шлем в траву, а я сбросила плащ.

Я поцеловала его в губы, а он ошеломленно замер, охваченный благоговением. Затем наконец сообразил. Жарко ответил, а после принялся целовать мою шею – ощущать чужие губы у себя на коже было странно.

– Я не шутил, – проговорил он, не отрываясь от ласк. – Ты прекрасна. Вчера на Прорицании… – Он сжал мою грудь через платье. – У тебя был бесподобный вид – почти грозный. Я был не в силах отвести взгляд. Никто был не в силах.

Слова приятные, но они, как и прикосновения, не пробудили во мне ничего.

– Помочь снять доспехи?

Он покачал головой.

– Рыцарь не просит даму о помощи.

– Я не против.

Он подхватил мою ногу, забросил себе на бедро и еще крепче прижал меня к дереву.

– Почему ты спрашивала, женат ли я?

– Не хочу ложиться с женатым мужчиной.

– А Провидицы выходят замуж?

А мы выходим?

– По окончании срока службы – если пожелаем. Я как-то об этом не задумывалась…

Хамельн заткнул мне рот поцелуем. Наши языки соприкоснулись. Его оказался теплым, как вечерний воздух.

– Только представь, – прошептал он мне в губы, – жениться на дочери Ашлина.

– Пожалуй, хватит болтовни.

Он негромко рассмеялся, его рука поползла вверх по моей ноге.

– Прости. Я немного не в себе. – Он слегка прикусил мне нижнюю губу. – Дома, в Пиках, никто не поверит, что я трахнул Провидицу.

Слабое возбуждение, которое я чувствовала, покинуло мое тело. Кора дерева за спиной вдруг показалась такой грубой. Латные перчатки на моей коже – ледяными, броня между моих ног – жесткой.

Я резко оттолкнулась от дерева, и Хамельну пришлось ухватиться за ствол, чтобы не упасть.

– Что… – Его ноздри раздулись, зрачки стали огромными в полумраке. – С тобой все хорошо?

– Я думала, что немного веселья мне не повредит, но заблуждалась. – Я расправила помятое платье и снова надела плащ. – Такие развлечения не по мне. Кроме того, – продолжила я холодно, – предпочту казаться грозной, чем стать той, кого ты трахнул в долине.

Хамельн выдавил усмешку.

– Разумеется, можно и так и эдак.

– Неужели ты бы получал наслаждение, зная, что я не разделяю удовольствие?

Тут он наконец умолк, добродетель заглушила страсть. Вид у парня был столь разочарованный, что я почти бросилась извиняться, но потом он спросил:

– А можно хотя бы увидеть твои глаза? Или назови свое имя… Хоть какое-то доказательство, что мы были вместе.

Я оставила его пыхтеть под буком и поспешила обратно на дорогу, где вдали уже манили разноцветные палатки Ярмарки Коулсона.

Глава шестая

Бей что есть мочи

Ярмарка Коулсона оказалась невероятной. Бескрайнее поле усеяли торговые палатки. На противоположной его стороне высилось величественное строение – разумеется, это был замок Лурихт. Королевский замок.

Я обогнала Хамельна на дороге и теперь шагала под разноцветными флагами. На них был начертан девиз поселения:

Есть лишь одно знамение, лишь один успех – один бог для людей – монета.

Под девизом была изображена монета, слишком хорошо мне знакомая. Одна сторона – гладкий камень, другая – шершавая.

Я забыла, что в одиночестве бродить по незнакомым местам рискованно, так зачаровали меня краски, шум, живость Ярмарки. В сравнении с ней собор Ашлин внезапно показался безжизненным, словно погост.

Вдали пылали костры, вокруг них отплясывал народ. Пели скрипки, гремели барабаны, и после каждой пройденной палатки все громче становилось бряканье монет, что падали на прилавки, шлепались о ладони, звенели в карманах.

Монеты, монеты – великое множество монет.

Если верить матушке, Вещие боги были способны обретать плоть и заглядывать в поселения – и как же, наверное, ликовал Ловкий Разбойник, обозревая свои владения. Королевский замок стоял рядом, но царила здесь монета.

– А ну подбрось… Ого! Гладкой стороной вверх. Доброе предзнаменование. Давай еще шелков.

– Ну нет, сумма нечетная. Дурной знак. Снижай цену, не то возьму у другого торговца.

– Не, платить не буду. Монета странно легла. Эдак я и разорюсь еще!

Я бродила по ярмарке, по-прежнему ощущая необъяснимую близость Ашлина, словно очутилась в своем сне на куче золота.

Вдруг впереди показались несколько Провидиц с сопровождающими их рыцарями. Я поспешила к ним, но замерла около палатки поблизости.

Там продавались искусно вырезанные фигурки из белого камня.

– Вы сами их сделали? – восхищенно спросила я торговца.

Пожилой мужичок с шишковатыми пальцами и редеющими волосами на меня даже не глянул.

– С чего бы мне торговать чужим?

– Просто спрашиваю. – Я склонилась, чтобы рассмотреть изделия. Ближе всех ко мне стояла фигурка ребенка, выполненная так тщательно, что резцом были сделаны даже щели между зубами. – Как красиво! Интересно, а это трудно? Работать с камнем?

– Покупать-то собираешься?

– У меня нет денег.

– Ну, тогда будь любезна проваливай прочь, больно уж любопытная. – Наконец он потрудился поднять на меня взгляд. Увидел, как я склоняюсь над его фигурками, – и мгновенно поднес ко мне фонарь. – Воды Ашлина… – пробормотал торговец. – Да это ж Провидица.

Он схватил меня за запястье и стал приплясывать передо мной, пытаясь заглянуть мне под покров.

– Я вовсе не хотел вас прогонять! Поймите, у меня трудные времена. Дело туго идет. – Он облизал губы. – Но если б Провидица зашла в мою лавку, благословила, сказала, что Вещие благоволят… Удача повернулась бы ко мне. – Он понизил голос. – Или хоть дайте взглянуть на ваши глаза. Говорят, именно так боги проникают к вам. Через воду родника, в ваши глаза…

– Это неправда. – Мое сердце лихорадочно билось. – Пустите!

Он меня не отпустил. Вместо этого другой рукой потянулся к моему покрову.

– Пожалуйста, Провидица, мне всего лишь нужен знак…

Но тут его отшвырнуло назад, и он с грохотом повалился на пол своей лавчонки.

За спиной у меня кто-то стоял – я увидела руку в латах. Я обернулась и стукнулась плечом о нагрудник.

Два глаза, непроглядно темные, уставились мне в лицо.

Боги.

Рори не коснулся меча. Он будто даже не злился – и оттого пугал еще больше. Пару мгновений он смотрел на меня, а потом повернулся к торговцу, обошел прилавок и воззрился на упавшего сверху вниз.

– Как думаешь, Мод, – окликнул Рори, – отрубить ему руки или перерезать глотку?

Я повернулась. Позади нас стояла Мод, а рядом с ней – Третья и Пятая, обе держали по кружке эля. Лиц я их не видела, однако, судя по тому, как они снова и снова подносили кружки под капюшоны, пошатываясь от смеха, сестры находили эту суматоху и мое унижение совершенно восхитительными.

– Может, и то и другое? – пожала плечами Мод.

– Молю! – захныкал торговец, сжав пухлые пальцы в замок. – Моя лавка! Провидица предложила…

– Все мы знаем, что она тебе ничего не предлагала, – проговорил Рори, многозначительно глядя на Мод, а потом принял серьезный вид и повернулся ко мне с церемонностью палача перед эшафотом. – Итак, Провидица, что выбираешь – руки, глотку или и то и другое?

– Нет! Ты, паршивец, не надо! Мы просто друг друга не поняли! – Я сорвалась на крик. – Не нужно зверств!

– Конечно, нужно. Он поднял руку на святую Провидицу. – Рори снял с пояса кинжал и наставил на торговца, который уже скулил. – Скажешь что-то напоследок?

От негодования я разинула рот. Я хотела было броситься на защиту несчастного и прикрыть его собой, но тут заметила, что суровая складка в уголке рта Рори дрогнула. Он вовсе не злился – он ухмылялся.

– Да ты! Да ты шутишь?!

Рори глухо хохотнул.

– Ну конечно, дуреха. Решила, что я его прикончу? Прямо тут, у всех на виду? Ты и в самом деле ничего не знаешь ни о рыцарях, ни о Трауме, ни – дай-ка подумать… – вообще ни о чем, верно, Провидица?

Третья и Пятая подавились своим элем.

– Хватит дурачиться, Рори, – укорила его Мод.

Мысль о зверствах внезапно перестала казаться мне столь отвратительной.

– Ты несравненный мерзавец, Родрик Миндашес. Поистине законченный подлец.

Рори с надменным видом крутанул кинжал в воздухе и убрал его за пояс.

– Прошу прощения. Я лишь пытался немного всех повеселить. – Он ткнул дрожащего торговца носком сапога. – Обмолвись хоть словом, что видел ее, и следующий мой визит в твою лавку будет не столь приятным.

Торговец всхлипнул, и Рори вышел из-за прилавка, по пути сшибив одну из фигурок.

Я направилась к Третьей и Пятой, чтобы увести их подальше, но Мод уже сунула монету проходившему мимо разносчику эля и сняла с его подноса кружку. Когда я подошла, она вручила ее мне.

– Не обращай на него внимания. Лучше пей.

Эль был противно теплым, с кислинкой, но зато подействовал сразу. Я отхлебнула побольше, губы защипало, а по животу разлилось легкое покалывание. Эль оказался куда приятнее, чем поцелуй Хамельна.

– Не стоит бродить по Ярмарке в одиночку, – предупредила Мод – само спокойствие. – Где твой сопровождающий?

– Не знаю. – Я вытерла губы тыльной стороной ладони, заглянула в наполовину пустую кружку и снова отхлебнула.

– Но кто из рыцарей был с тобой? – не отставала Мод.

– Ого! – Пятая пихнула Третью локтем. – Кому-то сейчас зададут трепку.

– Она была с Хамельном, – равнодушно произнес Рори, раздобыв эля и себе. – Они отходили в лесок прогуляться.

– Так ты заметил, что я ушла? – Я усмехнулась, не отрываясь от кружки. – Как мило.

– Трудно было не заметить, – резко парировал Рори. – Ты же целое представление устроила.

И тут, несвоевременно, как икота, в проходе между лавками показался Хамельн в сопровождении остальных Провидиц и рыцарей.

– Вот ты где! – крикнула Первая, заметив меня. Она покосилась на Хамельна и усмехнулась. – Быстро вы, однако, управились.

Хамельн побагровел, а затем скрылся за рядом палаток.

Рори осушил свою кружку, швырнул ее на траву и шагнул вслед за ним.

– Эй, постой, – Мод схватила его за руку, – подожди меня.

Она тоже допила эль, и они оба устремились за Хамельном – однако Рори успел склониться ко мне и прошептать на ухо:

– Надеюсь, несмотря на поспешность, он был почтителен.

Я глядела им вслед, а под моим капюшоном полыхало настоящее пламя. И тут же рядом оказалась Первая. Не обращая внимания на мою ярость, она взяла меня под руку.

– Танцевать хочу!

В сопровождении рыцарей мы направились к костру, где играла музыка.

– Знаешь, – сказала я Первой, – похоже, король и его рыцари не так благородны, как мне думалось.

– Вероятно, нет. Все люди не столь благородны, как себе воображают. Даже мы. Даже матушка. – Она провела рукой по ярким знаменам, висевшим у входа в палатки. – Не стоит из-за этого переживать. Рыцари словно падающие звезды, Шестая. Приходят и уходят. А вот мы с тобой, наше сестринство Провидиц, мы как луна. – Она улыбнулась. – Мы вечны.

Моя злость на Рори, моя обида на Хамельна поутихли. «Если я так неприметна, как говорит Родрик Миндашес, – подумала я, глядя на других Провидиц, на их такие же, как у меня, плащи и босые ноги, – то до чего прекрасно быть неприметной вместе с ними».

У костра собрались рыцари. А еще – танцоры. Музыка была повсюду. Музыканты наигрывали быстрый мотив возле пылающего огня в самом центре Ярмарки.

– Ну что? – Первая сжала мне руку. – Потанцуем?

Я замешкалась, опасаясь, что у меня ничего не выйдет. Я буду выглядеть глупо или каким-то образом выдам, что я Провидица. Но ни один ковер не шел в сравнение с травой под босыми ступнями, а песня – зажигательная джига – словно уверяла, что я нужна ей вся без остатка. Победив робость, я дала другим Провидицам увлечь меня к огню и пустилась в пляс.

Танцевали несколько рыцарей, незнакомцы со счастливыми взглядами, но больше всего мне понравилось кружиться с Провидицами. Руки, юбки, босые ноги… Тук-тук-тук – стучало мое сердце в одном ритме с музыкой. Когда мы выписывали смелые пируэты у самых языков пламени, я испытала невиданный подъем духа. Мелькнула мысль: почему? Почему Вещие боги не говорят со мной вот так? В мелодии, в кружении, в грохоте барабана? Не в роднике и грезах, где меня мучает боль и страх, а вот так – свободно и безгранично, когда душа раскрывается и взмывает к небу в порыве восторга.

Музыка все играла, постепенно поток танцующих иссякал, пока не остались только Провидицы. Я вдруг поняла, что у костра приплясывают лишь рыцари да музыканты, словно это наш собственный праздник, куда больше никто не приглашен. Мы выпили еще эля – да смилуйтесь же над нами. Мы, Провидицы, сплелись попарно, взявшись за руки.

– Это куда лучше грез, – сказала Первая, кружась со мной. Я так крепко стиснула ее ладонь, словно приросла к ней. И только когда скрипачи и барабанщики остановились передохнуть, я поняла, как, должно быть, уже поздно – слишком далеко успела укатиться луна по ночному небосводу.

На Ярмарке было полно людей в доспехах – это остальные рыцари присоединились к нам, пока мы танцевали. Они смеялись и пили эль, сбившись в кучки, сидели за шаткими деревянными столами, расставленными тут и там вблизи костра. Мод тоже пришла, а с ней и Хамельн, на чьем подбородке красовался свежий синяк, которого точно не было, когда я его целовала.

Рори тоже оказался неподалеку, он болтал с двумя приятелями и улыбался им такой улыбкой, какой я еще у него не видела – без тени насмешки.

Сердце забилось быстрее.

Заиграла новая песня. То ли от эля, то ли от танцев, то ли от ощущения уединения – на широком пустынном поле остались только мы да рыцари, – но одна за другой Провидицы начали скидывать плащи. Я сбросила свой, и мне показалось, что с плеч упало бремя. Будто я избавилась от старой кожи. Шелк трепетал на ветру, и не один рыцарь издал восхищенный вздох, когда наши платья, белые и невесомые, закружились в танце.

Затем чьи-то пальцы сплелись с моими – новый партнер. Его щеки пылали румянцем, глаза сияли синевой, а рот изгибался в улыбке.

– Станцуешь со мной, Провидица? – спросил король Кастор.

Я взяла руку юного короля, и остальные принялись насвистывать и причмокивать губами.

Король Кастор – Бенджи – двигался на удивление легко, несмотря на свои роскошные доспехи, а его рука на моей талии лежала уверенно. Он либо очень старался не сжимать меня в объятиях слишком сильно, либо просто этого не хотел.

– Понравилась тебе передышка от службы? – поинтересовался он, пока мы кружились и мое платье взметалось вокруг нас.

Больше, чем я готова была признаться.

– Я впервые выбралась оттуда.

– Неужели? Как чудесно. – Король сжал мою руку, и мы закружились лицом к лицу. – Знаю, мой приятель Рори доставил вам немало хлопот. И конечно, ты правильно принудила его сопровождать вас на вечернем гулянье. Он тебе задолжал… Вернее, это я задолжал. – Король рассмеялся, говорил он сбивчиво и путанно. Бенджи явно выпил лишнего. – То есть спасибо, что ты никому не сказала о воде из родника, которую увидела у нас прошлой ночью. – Он крутанул меня. – Я бы хотел объясниться, но, боюсь, ты не поверишь, не увидев собственными глазами… – Бенджи усмехнулся. – Прямо как со знамениями.

Мы сделали последний поворот.

– Я хотел бы вознаградить тебя за твое благоразумие по-своему, – сказал король. – Не хочу, чтобы ты сочла меня неблагодарным.

– Вам стоит волноваться не о том, что я подумаю, король Кастор, а о пяти дурных предзнаменованиях, которые вы получили.

Он рассмеялся – грубовато и по-мальчишески.

Я нахмурилась.

– О, я смеюсь не над тобой – Шестая, верно? – Король ухмыльнулся. – Мне нравится твоя убежденность. Ты грозна! А я ценю это в друзьях.

Он мне не друг, и я так ему и сказала бы, но танец закончился, и король отпустил мои руки.

– Я хочу вознаградить тебя, – повторил он. – Пусть не ради твоего мнения обо мне, но в качестве извинения за грубость Рори. – Он заговорщицки подмигнул мне. – Поиграем немного?

Король прошагал к своим рыцарям, по пути захватив кружку эля, и обратился к ним голосом, что доступен лишь истинно пьяным:

– Послушайте, неблагодарные! Прежде чем вернуть Провидиц в их святилище, предадимся-ка древней забаве, коей развлекались в старину даже самые достойные рыцари. – Он напоказ откашлялся. – Родрик Миндашес. Прошу выйти вперед.

Рыцари присвистнули, заулюлюкали, и Рори, смеясь, вышел к королю. Тембр его голоса согревал душу. Низкий, хриплый и бархатный. Он улыбался – и был до тошноты красив.

Свои усмешки, кажется, он приберегал исключительно для меня.

Король Кастор внезапно приобрел откровенно плутовской вид.

– Не желаешь ли принять вызов, друг мой?

По осанке Рори можно было проследить смену его настроений: раздражение, насмешка, подчеркнутое смирение. Тем временем рыцари, исходя восторгом, принялись колотить оловянными кружками по столу.

– Брось вызов его дару! – выкрикивали они. – Брось вызов его дару!

Провидицы сбились в кучку.

– Что это за бессмыслица? – озадаченно спросила Пятая.

– Разве ты не знаешь? – отозвалась Мод, которая сидела рядом с нами; от танцев ее лоб покрылся капельками пота. – Это один из устоев Траума. У каждого человека в любом поселении есть свой дар. Будь то воинское искусство, смекалка или проворство рук. Вызов, брошенный дару, – это своего рода поединок, испытание твоего мастерства и, что важнее, твоей чести. Только трусы без чести и доблести отказываются принять вызов.

Мод положила руку мне на плечо, словно старая подруга.

– Добродетели рыцарства – это любовь, вера или ратное дело. Рори должен принять вызов одной из своих добродетелей. Если он откажется, рыцари будут гнать его по полю. Голышом.

– Неужели? – Я пристально взглянула на нее. – А если он примет вызов?

– Если проиграет, будет делать все, что Бенджи ему прикажет. А если выиграет… – Мод покачала головой, с улыбкой посмотрев на короля. – Тогда Бенджи придется раздеться и бегать голым вместо него.

– Похоже, это забавная уловка, чтобы со всех снять одежду! – ухмыльнулась Третья.

– Будь благословенно рыцарство. – Четвертая приложила ладони ко рту и крикнула: – Брось вызов его дару!

Рори сложил руки на груди и сказал что-то, чего я не расслышала. Его братья принялись бурно аплодировать.

– Ого! Вызов принят! – Король Кастор вышел на поле. – Что ж, Родрик Миндашес, докажи свой воинский дар. Не верю я, что ты устоишь против трех натисков. Если устоишь, я с радостью признаю поражение, сброшу одежды и завою на луну. Но если ты дрогнешь или тебя собьют с ног, – синий взгляд короля нашел меня в толпе, – ты должен вернуться в Ашлин и пройти обряд Прорицания.

Мод, сидевшая рядом со мной, ухмыльнулась.

– Занятное выйдет представление.

– Он не согласится, – отрезала я. – Слишком открыто показывал свое отвращение к Ашлину, к Вещим богам, к Провидицам. Ко мне.

– Не знаю, – сказала Мод. – Может, он тебя удивит.

– Что же? – Король Кастор жадно отхлебнул из своей кружки. – Будешь раздеваться, Миндашес?

– Три раза не дать сбить себя с ног? – Рори подошел к королю. Шлепнул по его кружке и выбил ее у Бенджи. – Ладно, болван, я принимаю вызов. – Он скрестил руки на груди и широко расставил ноги. – При условии, что я сам выберу нападающих.

По полю снова разнеслись радостные крики.

Король Кастор хлопнул в ладоши, затем потер их.

– Может, у меня уже двоится в глазах, но я все еще в силах сбить тебя с ног.

– Не ты. – Рори повернулся к костру. Посмотрел на нас, Провидиц, выстроившихся в ряд, и прищурился. – Они.

Все взгляды обратились к нам. И тогда я поняла, почему при нашей первой встрече Рори говорил о зрелище. Рыцари уставились на нас точно так же, как вчера, когда я прорицала для короля. Завороженно. В предвкушении чуда.

Они жаждали представления.

– Великолепно! – крикнул король Кастор. – А чтобы сделка была честнее… – Он снял пояс с ближайшего рыцаря и встал за спиной Рори. – Ему свяжут руки.

Мод рассмеялась и неторопливо направилась к королю.

– Жаль, что у тебя с собой нет того молотка и резца, – бросила она мне. – Он просто каменная стена.

Четвертая невероятно воодушевилась.

– Подходите ближе, злючки.

Мы шестеро сбились в кучку, сомкнулись в круг головами.

– Итак, – начала Первая. – Кто собьет его с ног?

– И все это, только чтобы устроить ему Прорицание? Пф-ф! – Третья покачала головой. – Не стоит того.

– Нет уж, давайте поколотим его, – горячо возразила я.

– Согласна. Он вел себя непозволительно грубо с Шестой. Давайте свалим его. – Пятая опустила ладонь себе на грудь. – Но только не я, имейте в виду. Всем известно, что руки – самое красивое во мне.

– Он обидел тебя, Шестая? – Первая хрустнула суставами. – Я попробую. К тому же у меня кровь еще кипит после танцев.

– Мы его даже не знаем, – остерегла Вторая. – Как-то не очень великодушно сбивать его с ног.

– Эй, – возмутилась Четвертая, – не раскисай. Помнишь наш обет? Рыцари – строго для забавы. Они не получат от нас ничего – тем более великодушия. Мы дали святую клятву, окутанную дымом праздноцвета!

Между прочим, этот самый рыцарь нас им и снабдил.

– Ладно, – пробормотала Вторая. – Давайте, наваляйте ему.

Третья усмехнулась.

– Кажется, мы еще так быстро ни о чем не договаривались без короткой соломинки. Первая, Четвертая, Шестая – вы готовы?

Мы переглянулись. Кивнули.

– Уложим его!

Наш круг распался. Рыцари приветствовали нас одобрительными криками, и наконец мы с Первой и Четвертой вышли вперед. Толпа вновь и вновь била кружками по столам, дружно грохоча – бам, бам, бам – новый барабанный бой, зовущий к схватке.

Рори смерил нас взглядом, затем повернулся к ухмыляющемуся королю Кастору.

– Кто начнет?

Король указал пальцем.

– Самая высокая.

Первая размяла плечи.

– Он был ранен, – прошептала я ей на ухо. – Ребра слева.

– А ты-то почем знаешь?

– Верь мне, – тихо сказала я. – Ребра слева. Бей. Сильно.

Она отошла от огня и ступила на поле.

Рыцари при виде нее еще яростнее заколотили кружками. Рори выпрямился, его черные глаза прищурились.

– Только не поранься, Провидица…

Первая врезала ногой по его доспехам слева.

Из-за грохота, который подняли рыцари своими криками и стуком кружек, невозможно было разобрать, охнул ли Рори. Он скривился, зажмурил глаза, на скулах вздулись желваки.

Но ноги твердо стояли на земле.

– Удар! – прокричал король, перекрывая шум. – И какой удар! Выдержишь еще два, Рори?

Тот втянул воздух и выдохнул носом.

– Почти ничего не почувствовал.

Первая легко пожала плечами и подскочила ко мне.

– Это было на удивление приятно.

Король снова наставил на нас подрагивающий палец.

– Теперь красотка!

Взгляд Рори прикипел ко мне. Но палец короля, как и взоры прочих рыцарей, указывал на Четвертую.

Та усмехнулась.

– Испытаем новую тактику. – Четвертая подошла к Рори. Обхватила его лицо ладонями. И поцеловала прямо в губы.

Я забыла, как дышать.

Рыцари и до того буйствовали – теперь же шум поистине оглушал. Четвертая поцеловала Рори глубже, прижимаясь к нему, но тот стоял так непоколебимо, что было неясно – дышит ли он еще.

Его ноги не сдвинулись с места.

Четвертая вовсе не спешила отстраниться.

– Хм, – произнесла она, проведя пальцем по своим губам. – Обычно этот прием помогает. Ты еще пожалеешь, что ничего не вышло. – Она обернулась с многозначительной улыбкой. – Теперь ее очередь.

Взгляд Рори взметнулся и замер на моем покрове. Возникло чувство, похожее на хмель от эля или веточек, – все тело будто тихо загудело.

Бам, бам, бам – колотили кружки. Четвертая отступила, и король Кастор снова нацелил палец, подзывая меня.

– Моя Провидица, – произнес он заплетающимся языком. – Настал твой час.

Сестры подтолкнули меня вперед. Когда я вышла на поле, рыцари завопили от восторга.

Рори не сводил с меня глаз, его нижняя губа все еще блестела от поцелуя Четвертой.

– Кажется, ты взволнована, Номер Шесть.

Я молча встала напротив него. С заведенными за спину руками его плечи казались еще шире. Но, как и прошлой ночью, он не выпрямлялся во весь рост. Напротив, слегка ссутулился, приняв ленивую позу, только глаза пристально и угрожающе смотрели на меня.

– Кстати, молодец, что подсказала ей, куда бить. – Он цокнул. – Моя любовь к Провидицам растет с каждым мигом.

– Уложи его! – выкрикнул сбоку король Кастор, и Мод тут же вознаградила сюзерена оплеухой.

Рори наклонился вперед.

– Давай же, – прошептал он. – Бей в бок. Бей в мое слабое место. Бей что есть мочи.

– Если я дам тебе победить, – выпалила я, – ты не приедешь в Ашлин для Прорицания. Я никогда больше тебя не увижу. Это уже победа сама по себе.

– Дашь… мне… победить. – Уголки его губ поползли вверх. – Ты и правда взволнована. С чего бы это, Провидица? Неужели тоже хочешь меня поцеловать?

– Предпочту уложить тебя на лопатки.

– Жду не дожду…

Я ринулась вперед.

Он и вправду был точно стена. Стена, которая насмехалась надо мной и унижала. Но даже без молотка и резца…

Я умела управляться с каменными стенами.

Согнув колени, я обхватила Рори за талию. Бедра задрожали, и я зажмурилась. Мерзавец оказался неимоверно тяжел.

Мышцы трепетали от напряжения, я стиснула зубы и поднатужилась. Подняла Родрика Миндашеса с земли. Сделала шаг вперед.

И рухнула вместе с ним на траву.

Вопли Провидиц и рыцарей прорезали воздух – ликующие крики, аплодисменты и стук кружек по столам слились в оглушительный гром. Я сидела сверху на Рори, упершись ладонями в траву по обе стороны от его бедер. С зажатыми за спиной руками он мог лишь беспомощно лежать подо мной.

– Видишь? – поддела я. Мы оба тяжело дышали. – Я тоже умею веселиться.

За его насмешкой опять проглянуло нечто иное, и на сей раз ярче прежнего. Он уставился на меня широко распахнутыми, черными, как чернила, глазами, будто не в силах до конца осознать случившееся – что его так основательно и публично унизили, – и вгляделся в мой покров. Но ничего за ним не нашел.

– Ты сущее наказание! – Он застонал, переведя взгляд на мои губы. – Разве не проще было просто поцеловать меня?

– И лишить себя подобного удовольствия?

Он улыбнулся, чем поразил нас обоих.

Первая и Четвертая подняли меня с него. Рыцари окружили нас – повсюду звучали музыка и аплодисменты. Когда я в последний раз взглянула на Рори, то ощутила себя самим собором Ашлин – холодной, прекрасной и осуждающей.

– Увидимся у родника.

Глава седьмая

Мотылек

Небо уже полыхало розовым, когда я, облаченная в ритуальное одеяние, шагала по дорожке. Остальные Провидицы еще спали. Мы вернулись с Ярмарки Коулсона под утро, с грязными и гудящими от танцев ногами, но я не сомкнула глаз.

Мне надлежало быть в соборе.

Легкомыслие прошлой ночи испарилось. Единственной музыкой, что пела во мне теперь, был звук моих собственных шагов.

– Я все еще не постиг, зачем ты подняла меня так рано, Бартоломью, – ворчал шедший рядом со мной нетопырь. – Тебе ведомо, как я дорожу своим сном. Если от изнеможения я буду груб весь день, то не несу за это ответа.

Чуть ранее я прокралась в его жилище, положила руку на плечо и растолкала. Он завопил так громко, что задрожали ставни; остальные горгульи, бурча и ворочаясь, наблюдали, как я тащу нетопыря на улицу.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я. – С Прорицанием.

Двери собора Ашлин были заперты – будто захлопнулась темная, зияющая пасть. Я распахнула их, петли заскрипели – протяжнее и громче, чем вопль горгульи.

Мы прошагали по коврам в погруженный во мрак притвор и принялись ждать Рори.

– Любопытно, – произнес истукан, – где же матушка? Разве она не всегда следит за Прорицаниями?

Я заломила руки под складками своего одеяния.

– Я договорилась об этом Прорицании при не совсем обычных обстоятельствах. Не стоит сообщать матушке.

Я думала, он меня отчитает. Возможно, даже задерет нос и удалится прочь. Но нетопырь лишь фыркнул и плюхнулся в одно из крепких кресел орехового дерева.

– Ну и хорошо. Порой, Бартоломью, она кажется сущей стервой.

– Горгулья!

– Я лишь изрек то, что лежит на сердце. Кто обвинит меня за это?

– Например, сама матушка. – Я скрыла улыбку – настроение у него, кажется, улучшилось. Он смотрел, как я расхаживаю по притвору.

– Хочешь, я расскажу тебе историю?

Я замерла.

– Что?

– Когда Провидицы больны или встревожены перед Прорицанием, вы рассказываете друг другу истории о том, что совершите, покинув Ашлин.

– Не знала, что горгульи нас слушают.

– Я слышу и замечаю многое, Бартоломью. Я самое наблюдательное создание из известных мне.

– Бессмысленная затея с твоей стороны – рассказывать мне о жизни за пределами Ашлина.

– Почему?

– Потому что ты никогда не жил за его стенами. И никогда не будешь там жить.

Он нахмурился, словно прежде не задумывался об этом.

– Как и ты.

– Но я уйду. Мы все уходим. Наш срок службы закончится, матушка приведет новых сирот, чтобы прорицали вместо нас. Ты ведь сам знаешь.

– Знаю.

Ничего себе. Да он огорчился. Нижняя губа задрожала, и кончики крыльев – тоже. Нетопырь сжал кулаки и закрыл ими глаза. Я задумалась – неужели бедняга так же печалится каждые десять лет, когда уходят старые Провидицы и появляются новые? Произошла смена караула – и он уже заливается слезами.

– Ну все, все. – Я присела в кресло с ним рядом. – Расскажи мне историю.

Он молчал, упрямец. Но потом тихо начал:

– Рассказать историю – значит, чуточку солгать, верно? Я знаю лишь одну историю… С трагическим началом и безрадостной, бесконечной серединой.

Он перестал всхлипывать, повисло тягостное молчание. Небо уже светлело, птицы возвещали о наступлении дня.

– Я велела Миндашесу встретиться со мной здесь на рассвете. – Я в ярости выковыривала грязь из-под ногтя. – Думала, он захочет поскорее отбыть наказание и освободиться от своих обещаний.

– Что за наказание?

– Я опрокинула его на землю, и теперь он должен пройти Прорицание.

– Легко обделался.

Я сморщила нос.

– Надо говорить «легко отделался».

Истукан не обратил на мои слова внимания.

– Сам-то он тяжелый?

– Как конь, негодяй эдакий.

– Тебе не доводилось поднимать коней, Бартоломью.

– Нет. Зато я подняла множество камней. Я же вытащила тебя из той норы у западной стены, помнишь? – намекнула я. Он тогда жаловался на грызунов-вредителей, угодил ногой в яму в земле и расхныкался там. Я изо всех сил, кряхтя и постанывая, старалась его освободить, а когда наконец добилась успеха, он разобиделся еще больше.

– Что-то я такого не припоминаю. – Нетопырь соскочил с кресла на пол. – Что ж, раз он опаздывает, пойду-ка я займусь своими обязанностями. Хотя, конечно, возиться с тобой – тоже та еще работенка.

Он заковылял по нефу, но замер в конце ковровой дорожки. Его скрипучий голос стал тихим – совсем как у ребенка.

– Когда-нибудь я расскажу тебе свою историю, Бартоломью. Вот бы мы жили в одной из тех сказок, что ты рассказываешь Провидицам. Тогда бы все сложилось иначе – для тебя и для меня.

С этими словами нетопырь скрылся, оставив, как это часто бывало, меня раздумывать над тем, что же он имел в виду.

В распахнутую дверь собора проникал свет восходящего солнца. Я уставилась на свои босые ноги, переплела пальцы на коленях, сминая тонкий шелк священного одеяния. Не в силах усидеть на месте, встала, потрясла одной ступней, другой, потом руками, пытаясь выплеснуть из себя предвкушение, как мыльную воду из ведра.

– Волнуешься, Провидица? – спросил голос позади. – Мне стоит поберечь сапоги?

По загривку побежал холодок. Я не стала оборачиваться.

– Удивлена, что ты вообще сдержал слово и явился.

– Счастлив тебя разочаровать.

– Если не возражаешь, Миндашес, нам лучше не разговаривать. Я устала, – проговорила я. Его взгляд жег мне спину.

– Кто хочешь устанет, доведись ему жить под гнетом этих стен.

Я обернулась. Позади меня, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной, стоял закованный в доспехи Рори – словно образец воина. Следы угля вокруг его глаз размазались, будто он тер их, но сам взгляд был непоколебим. По морщинам у него на лбу – глубоким, недовольным заломам – я поняла, что ему здесь так же неприятно находиться, как и мне.

– Почему ты стал рыцарем, обязанным чтить Вещих богов, – спросила я, – если даже не веришь в них?

– Я верю в Вещих богов ничуть не меньше твоего. – На скулах у него заиграли желваки. – Просто не доверяю им.

От алтаря донесся голос нетопыря.

– Если вы желаете совершить Прорицание до того, как стер… простите… до того, как заявится матушка, советую поторопиться.

Я направилась вперед по проходу. Мой помощник стоял на своем обычном месте с крайне самодовольным видом, выпятив грудь колесом. Он подал мне лапу, помогая забраться в купель.

Вода была холодной, ее затхлая сладость душила. Рори стоял напротив горгульи, уже не вытянувшись по-воински, а ссутулившись, и разве что не закатывал глаза.

– Что ты желаешь узнать из грез Провидицы? – спросила я его, старательно подражая решительному тону матушки.

Он фыркнул.

– Нечего тут узнавать.

Вот дурень!

– Ладно. Ох… – У меня екнуло сердце. – Проклятье! Я забыла нож.

Послышалось фырканье горгульи.

– Это уже само по себе дурное предзнаменование.

Взгляд Рори забегал между нами.

– Что-то не так?

– Мне нужна твоя кровь, болван.

– Это же просто часть представления?

– Если это важно для меня, то это не просто представление.

Рори замер. Он медленно поднес руку ко рту и прикусил подушечку большого пальца.

На коже расплылось алое пятно. Рори посмотрел на свой окровавленный палец, затем – на мои губы.

– Хватит?

– Сойдет. – Нетопырь взмахнул лапой. – Продолжай.

Но Рори медлил. Он ждал. Когда до меня наконец дошло, почему вода в роднике перестала казаться такой холодной.

Позволение. Вот чего он от меня ждал.

Я кивнула на его окровавленный палец.

– Давай же.

Рори нахмурился, меж бровей залегла складка. Он протянул руку, я взяла ее – его кожа на ощупь была шершавой и теплой – и поднесла ко рту.

– Какое имя, обагренное кровью, ты назовешь Вещим богам? – прошептала я.

– Меня зовут Родрик Миндашес. – С поразительной нежностью Рори прижал окровавленный палец к моим губам. Шумно выдохнул, и гулкое эхо пронеслось под сводами собора. – А тебя?

Шершавый палец скользнул по моим нижним зубам. На вкус – соль и медь, но крови было так мало, что я не стала глотать. Рори коснулся кончика моего языка, побуждая к ответу, который так и просился наружу. Я чуть не сказала – Сибил, имя, что таилось во мне, будто древний камень на дне глубокого, темного колодца. Когда-то меня звали Сибил Деллинг.

Но я промолчала. Вместо этого я погрузилась в воду. Устремила взгляд на витражи над головой.

– Я готова, горгулья.

Каменный истукан улыбнулся. Помедлил.

– К чему готова, дорогая моя?

– Утопи меня.

Его улыбка исчезла.

– Это может совершить лишь матушка.

– Потому я и попросила тебя ее заменить.

– Нет. Я не стану. Возможно, тот негодяй согласится…

– Нет! – Голос Рори хлыстом прорезал тишину собора.

– Горгулья! – прикрикнула я. – Ты годами на это смотрел. Послушайся хотя бы раз.

Он задрожал, но все же подчинился. Истукан медленно возложил каменную лапу мне на ключицу. Матушка на его месте произнесла бы положенные слова: «Да будешь ты свидетелем чудес Вещих богов. Учеником их пророчеств. Лишь гостем, что стоит у врат их величия».

Но он только печально сказал:

– Жаль, что все не сложилось иначе. – И погрузил меня в родник. Когда я взглянула наверх сквозь мутную воду, облик Рори пошел рябью. Он поджал губы, в темных глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

Я захлебнулась водой. Забилась в роднике. Мучительная боль поглотила меня, затем я поглотила ее, пока не осталось ничего, ничего…

Кроме грез.

Я стояла обнаженная в том бледном, пограничном пространстве, что походило на Ашлин, но им не было. Я смотрела на свои руки, ступни, грудь, живот и, по обыкновению, дивилась тому, как вся эта боль умещалась во мне.

Я ждала.

Ждала.

– Я здесь, – окликнула я.

В ответ донеслось лишь мое собственное эхо – слабое и по-детски беззащитное в здешней пустоте.

Я попробовала снова.

– Я пришла, чтобы совершить Прорицание для Родрика Миндашеса.

Ничего.

Я неуверенно шагнула вперед. Воздух – и камни под моими ногами – были той же температуры, что и моя кожа, словно я ступала по бескрайней бледной утробе.

Я осторожно пошла дальше. Куда – не представляла. Где-то в глубине сознания я понимала, что должна бы встревожиться – ведь я не упала в видение, не узрела каменных реликвий, знамений Вещих богов. Но мной овладело странное спокойствие, и я безмятежно отправилась дальше сквозь тусклый белый свет.

Откуда-то высоко сверху донеслись голоса. Горгулья, Рори – но они сливались в неразборчивый гул.

– Я не слышу вас, – сказала я, и искаженное эхо вернулось ко мне.

«Я не слышу вас, – передразнило оно. – Я не слышу вас!»

Краем глаза я заметила мелькнувшую тень. Обернулась.

Ничего. Я шла, и пол под ногами холодел. Темнел. Впереди свет сиял уже не так ярко. Чем дальше я уходила, тем мрачнее становилось пространство вокруг, пока свет не погас совсем, и вот наконец я оказалась во тьме.

Воздух теперь был холодным. Настолько холодным, что мое дыхание превращалось в пар. Я уже собиралась позвать снова, как сбоку что-то мелькнуло. Я обернулась.

И замерла.

Он выпорхнул из темноты, трепеща нежными крыльями. Он не издавал ни звука – даже малейшего шороха – и, рассекая мрак широкими кругами, подбирался все ближе и ближе ко мне.

Бледный изящный мотылек.

Он подлетел и завис надо мной. Затем беззвучно опустился мне на лицо и пополз вверх – на мой покров.

Я зажмурилась. Задрожала.

Мотылек вышагивал по моему покрову, цепляясь лапками за ткань. Он был таким крошечным, совсем слабым, но терпеливым. Мотылек порхал взад-вперед у меня над глазами, теребя, поддевая повязку, и вдруг…

Я ощутила, как она спадает. Когда я открыла глаза, то смотрела уже не сквозь газовую ткань, а сквозь тонкие, с прожилками, крылья мотылька.

Тьма вокруг изменилась. Мир за крыльями мотылька наполнился красками, и у меня перехватило дыхание. Я словно парила птицей над всем Траумом, передо мной предстали уголки, которых я прежде не видела, все пять поселений королевства. Вот горная гряда Ярых Пиков, вот оживленные улицы Шехта, вот желтые березы Звенящего Леса, вот покрытые розовыми цветами Утесы Беллидина. Как ярок был Траум, как безупречен, словно красота его была вечной. Словно ему не может прийти конец. А потом…

Ашлин.

Одинокий и серый, он возвышался на холме за своей стеной и смотрел на меня глазами из витражей. Только теперь пять статуй во дворе были не каменными.

Они обернулись людьми, и каждый из них держал в руках собственную реликвию.

Монету.

Чернильницу.

Весло.

Колокольчик.

Грузи́ло.

У входа в собор стояла шестая фигура; голову ее, как и у остальных, скрывал капюшон. У нее не было каменной реликвии – ее ладони оказались пусты, а руки раскинуты широко, она словно манила меня к себе. Словно ее реликвией был сам Ашлин.

Видение за крыльями мотылька заколебалось. Исчезло. Теперь передо мной предстал храм изнутри. Неф, скамьи и витражи.

Мрачный, источающий зловоние родник.

Мотылек взмахнул крыльями, и я начала различать в воде лица.

Матушку с покровом на глазах и горгулий. Мужей в доспехах и с коронами – должно быть, королей прошлого. Полчища жителей Траума, выстроившиеся у подножия холма в ожидании Прорицания.

Я увидела Провидиц. Юных дев с тонкими покровами на глаза. Затем мотылек взмахнул крыльями снова, и лица Провидиц, их руки, ноги, тела – исказились. Скривились, изломались, приняли ужасающие, уродливые формы. Они кричали, мучаясь от боли, голоса их были подобны ветру – протяжному, скорбному и безжалостному.

Я прикрыла рот ладонью.

– Прошу, хватит!

Они исчезли, а с ними и видение родника. Я снова осталась одна в темноте. Мотылек махал крыльями у меня перед глазами, обдавая лицо потоками воздуха.

И тогда мое тело пронзила боль, какой я не знала прежде. Словно я опять тонула, но в тысячу раз хуже. Боль неизбывная. Всепроникающая. Абсолютная.

– Мечи и доспехи, – прозвучал голос, – ничто перед камнем.

Я рванулась, задыхаясь.

Я лежала на церковной скамье, высоко на стене в окне-розетке еще светилась заря. Рори исчез. Рядом – только горгулья.

– Весьма любопытно, Бартоломью, – задумчиво промолвил нетопырь, который наблюдал за мной. – Весьма любопытно.

– Что случилось? Разве… – Я прикоснулась рукой к покрову – тот промок, но по-прежнему оберегал мои глаза. – Что ты слышал?

– Ровным счетом ничего.

– Я не говорила?

Он медленно моргнул.

– Возможно, Вещие боги отвратили от тебя свой лик.

– Где Миндашес?

– За ним приехали король и рыцари. Должен признаться, это такое облегчение. – Он содрогнулся. – Есть в рыцарях, в их неотступном яростном стремлении к добродетели, нечто поистине омерзительное…

Дальше я не слушала – побежала прочь из собора, едва сдерживая тошноту. Спотыкаясь, неслась по ковру, по щебню во дворе, по траве. Я домчалась до яблоневого сада, а затем оказалась у стены.

Там, наверху, белыми свечами на фоне синего неба, стояли Провидицы. Они обернулись, почуяв мое приближение, и Первая с Четвертой помогли мне подняться.

Я не спросила, почему они не в постели. Я знала – Провидицы пришли посмотреть.

Королевский кортеж уже спустился до середины холма. Я вглядывалась в сверкающие доспехи, искала, искала…

Вот! Впереди, скачет между королем Кастором и Мод. Темные волосы. Широкие плечи…

Рори.

Он обернулся, сурово хмурясь, и посмотрел на собор позади. Глянул на стену и Провидиц. Нашел меня, и его взгляд застыл, а складка между бровями стала еще глубже.

Вероятно, я могла бы позвать его назад. Спросить, что он знает о шестом Вещем боге – Мотыльке – и почему тот посетил мои грезы.

Но Рори уже отвернулся, пришпорил коня и поскакал прочь, затем дорога совершила поворот, и рыцарь скрылся в зелени.

– Какие чудесные дни они нам подарили, – произнесла Четвертая, чьи черные локоны развевались на ветру.

– Почти что стоят бессонных ночей, – пробормотала Третья, зевнув. – Почти.

– А что насчет твоего рыцаря? – Первая положила руку мне на плечо. – Занятным вышло пророчество?

Мотылек. Ожившие статуи во дворе. Искореженные, стонущие Провидицы.

– Я… – слова застряли у меня в горле, – не знаю. Я не сумела прочесть знамения.

Брови Первой поползли вверх. Я попыталась отшутиться.

– Зря время потратила.

Я молилась, чтобы так оно и было. Чтобы сон о Мотыльке не значил ничего – чтобы жизнь вернулась в привычную колею, как всегда бывало после Прорицания. Я снова возьмусь за молот и резец, буду присматривать за стеной и грезить вместе с остальными, пока наша служба не подойдет к концу. Мы попрощаемся с Ашлином, и я забуду о Родрике Миндашесе, его непочтительности, его дурацких веточках, его насмешках. Все это обратится в ничто, станет лишь дурным воспоминанием.

Всего-навсего жутким сном.

Но жизнь не вернулась в привычную колею. Я поняла это в тот же миг, когда пробудилась на следующее утро. В доме Провидиц было холоднее обычного и тише. А Четвертая – живая, решительная Четвертая…

Пропала.

Глава восьмая

Пропала

Горгулья-нетопырь завороженно склонился к цветку маргаритки. Сорвал его. Воздел лапу к громаде Ашлина и уставился на лепестки.

– Чьи замыслы сложнее воплотить, – задумчиво спросил он, – людей, что стремятся дотянуться до богов, или богов, что желают снизойти к людям?

Я ударила молотком по куску гранита.

– Что эти замыслы перед премудростью женщин, способных достичь и того и другого?

Бах! – мой молот снова опустился на гранит. Краем глаза я видела, как на бельевой веревке полощутся на ветру одеяния Провидиц. Я обошла по кругу весь Ашлин, держась у стены и притворяясь, будто выискиваю треснувшие камни, но на самом деле я вглядывалась в траву в поисках малейшего следа, который указал бы, куда пошла Четвертая. Я пробралась сквозь заросли травы и паутины, побывала у всех каменных строений на холме – даже возле хижины без окон – под вой ветра, что бушевал вокруг.

Я не нашла ничего и снова очутилась у бельевой веревки, откуда и начала.

– Она не сбежала бы не попрощавшись, – в сотый раз сказала я, – дала бы какой-то знак.

– Может, она его и дала, – пробормотал нетопырь, – знаки ведь можно прочесть по-разному.

Глаза бы не испортить, так часто я их закатывала. Он не отходил от меня все утро, этот истукан. После исчезновения Четвертой матушка ради безопасности приставила к каждой Провидице по горгулье и даже отослала из собора на поиски пропавшей горгулью-кошку. Больше настоятельница ничего не предпринимала, и это было странно. Прорицания шли своим чередом.

Но меня это не устраивало.

Я снова ударила молотком, камень треснул.

– Ты сказал бы мне, если бы знал, куда она исчезла? Ну, Четвертая…

– Почем мне знать? И зачем рассказывать? – Он сморщил нос, потом разинул каменную пасть и забросил туда цветок. – О чем мы, собственно, говорим?

Молоток соскользнул и задел большой палец.

– От тебя никакого толку, – проворчала я.

Мои слова, а может, и вкус цветка привели горгулью в мрачное настроение, которое не покидало его весь день. Я работала у стены, грезила в соборе и избавилась от каменного взгляда истукана, лишь когда он покинул меня у дома Провидиц на закате.

Я бросилась наверх; остальные Провидицы собрались в нашей комнате. Они спорили.

– Плутовка увязалась за рыцарями, – заявила Вторая, уперев руки в бока. – Хоть бы службу свою до конца исполнила, а теперь мы за нее будем отдуваться. Такая уж она, Четвертая!

– Она не ушла бы, не попрощавшись с нами! – воскликнула Пятая. – Она на такое не способна.

– Способна – может, решила, что кто-то из нас наябедничает матушке? – парировала Первая, вызывающе вздернув нос и посмотрев на Вторую.

Та поджала губы.

– Зря ты так. Четвертая словно сестра нам.

– Она и есть сестра, – отрезала Третья, чей обычно ровный голос дрожал. – И не важно, рассказали бы мы матушке или нет – той явно все равно. Отправила на поиски одну жалкую горгулью! Нужно самим пойти и поискать ее. Она не могла уйти далеко.

Я думала, Вторая или Пятая не согласятся. Но Провидицы стояли тихо, и в их мрачном молчании сквозила невысказанная решимость.

– Завтра ночью, – сказала я. – Если она не вернется к завтрашнему вечеру, ночью мы улизнем – обыщем дорогу в лощине и Ярмарку Коулсона, а к утру проберемся обратно.

– Можно даже сходить в замок Лурихт и попросить помощи, – предложила Третья.

– Решено. – Первая протянула руки, а мы, Провидицы, взялись за них, образовав круг, который без Четвертой казался слишком тесным. – Завтра. Выходим с наступлением темноты.

Нам не довелось добраться ни до Ярмарки Коулсона, ни до замка Лурихт. Промучившись весь день, мы совершили Прорицания для торговцев, лордов и простого люда, что явились за помощью в Ашлин. Измотанные, но не потерявшие решимости, мы, Провидицы, поужинали в общей трапезной. Затем, едва солнце начало клониться к закату, притворились, будто пошли спать. Дождались в нашем доме, пока тьма сгустится. Прокрались к двери.

И обнаружили, что та заперта.

На следующее утро воздух стал еще холоднее. Я села на своей постели, осмотрела комнату и едва сдержала крик.

Пропала Вторая.

Я лежала в роднике.

Какая-то крестьянка заплатила матушке двадцать четыре монеты серебром, чтобы узнать свое будущее. Я едва разглядела ее лицо. Я облачилась в священное одеяние, вошла в воду, ощутила на губах вкус крови, погрузилась на дно и провалилась в грезы. Прочла знамения монеты, чернильницы, весла, колокольчика, грузила.

Все мои мысли были о Четвертой и Второй, о моем собственном ужасном видении с Мотыльком.

О Провидицах, кричащих от мучительной боли.

Спустя несколько часов я постучала в дверь дома матушки. Ответа не последовало.

Я обшарила весь холм. Искала повсюду и наконец снова оказалась у собора.

Она была у алтаря – бледное пятно в темноте. Сгорбившись на четвереньках, матушка склонилась над родником, вокруг витал знакомый запах. Сладковатый, затхлый, гнилостный.

Послышался плеск воды.

– Матушка?

Она замерла и медленно выпрямилась. Повернулась ко мне.

– Простите, что беспокою вас. Хотела с вами поговорить.

– Ты никогда меня не беспокоишь, Шестая. – Матушка вышла в проход и направилась в мою сторону, подзывая к себе жестом. Приобняла меня за плечи и повела к выходу из собора. – Идем.

В тишине мы дошли до ее коттеджа. В маленькой гостиной пахло розами, у распахнутого окна курился фимиам, и длинная струйка дыма служила единственным украшением в этой скромной комнате, если не считать двух деревянных кресел у камина.

Я была здесь лишь раз – в детстве, когда матушка вручила мне молоток и резец с той нежностью, с какой мать дарит подарок собственному ребенку.

«Я всегда вручаю их своей лучшей Провидице, – сказала она, погладив меня по щеке. – Посмотрим, что ты из них сотворишь… или что они сотворят из тебя».

Сейчас она заговорила со мной так же ласково, как и тогда.

– Присядь рядом, Шестая.

Мы уселись в кресла, те скрипнули под нами. Матушка взяла меня за руку; шелк ее перчатки был куда нежнее моей огрубевшей ладони. Ощущение мне понравилось.

– Ты пришла из-за беглянок.

– В том-то и дело, матушка. Я не верю, что они сбежали.

Свет от огня бросал на нее длинные тени. Она тронула вырез своего белого платья, словно поправляя ожерелье.

– Что же тогда? Их похитили?

– Не знаю. Просто… – Меня охватило отчаяние. – Боюсь, случилось нечто ужасное.

– Тш-ш-ш. – Она ласково погладила меня по голове. – Страх – не компас, что указывает направление, дитя. Не позволяй ему себя вести. Лишь Вещие боги и их знамения – единственная истинная мера грядущего.

– Знаю, матушка. Но накануне исчезновения Четвертой мне привиделась странная греза. Там не было обычных каменных реликвий. – Я набрала воздуха в грудь. – Там был Мотылек.

Матушка долго не отвечала, в комнате слышался лишь треск горящих поленьев.

– Мотылек.

Я описала свой сон. Каким ярким казался Траум сквозь крылья Мотылька. Как во дворе ожили статуи. Как я заглянула в родник и увидела в воде ее саму, матушку и горгулий.

Как страдали Провидицы. Как они были искорежены. Их мучительные стоны.

Матушка сидела недвижимо и слушала меня.

– Мотылек – шестой Вещий бог – это вестник смерти, верно? – Мое сердце бешено колотилось. Я отчаянно хотела, чтобы она меня обняла. – Я боюсь, матушка. Боюсь, происходит нечто ужасное.

Она повернула голову к огню. Медленно высвободила из моей хватки руку.

– Для кого ты совершила это Прорицание?

– Для рыцаря. – Я сглотнула. – Мне помог горгулья-нетопырь.

– Понимаю. Он внес положенную плату, этот рыцарь?

– Не совсем.

– Значит, ты договорилась с ним сама. Без моего ведома. Прорицала без меня. – Ее голос стал тише. – Возможно, ты сочла меня лишней.

– Вовсе нет, матушка.

Она издала тихий смешок.

– Думаешь, что я ничего не замечаю? Что не знаю о вашей вылазке на Ярмарку Коулсона? Или что не вижу, как ты прорицаешь вдвое больше остальных Провидиц? Ты воюешь сама с собой, Шестая. Всегда считаешь себя сильнее других, лучше других – и жертвуешь собой ради них. – Она покачала головой, и ее покров дрогнул. – Но я знаю тебя, дитя мое, ты особенная. Знаю, что в глубине души ты затаила на них обиду, ведь ты желаешь быть хотя бы наполовину такой же отважной, как они.

Матушка вздохнула и подалась вперед, взяла меня за подбородок.

– Я понимаю, что это значит. Если Провидицы сбежали не попрощавшись, то вся твоя любовь, обида и самопожертвование были напрасны. Ясно, почему все в тебе протестует, почему ты решила, будто их исчезновение означает нечто ужасное. – Она отпустила мой подбородок и отстранилась. – Но это не так. Они ушли, и их заменят, когда приедут новые сироты. А теперь иди. Отдохни. Вид у тебя очень усталый.

Вот так тихо – голос матушки звучал едва громче шепота – она сделала мне выговор. А я жаждала, чтобы она на меня накричала – чтобы слова ее хлестали больно, точно кнут.

– За каждой исчезнувшей Провидицей я отправила свою бесценную горгулью. И если это поможет тебе успокоиться, – добавила матушка, когда я уже дошла до двери, – я снова распоряжусь запереть ваши двери, чтобы остальные не вздумали покинуть свой пост.

Замок не помешал Второй исчезнуть. Лишь когда я добралась до дома, сообразила: матушка ничего не сказала о моем видении Мотылька – словно оно вовсе не заслуживало ее внимания.

У нашего порога стояла в карауле горгулья-волчица, ее каменные глаза таращились в пустоту. Пока она отпирала мне дверь, я думала: как же все так запуталось? Я пришла к матушке облегчить душу – обрести утешение и ответы, а ушла, окутанная стыдом.

Я поднялась по лестнице и ступила в комнату.

Первая, Третья и Пятая были дома, они не разговаривали и не шевелились. Первая бросилась ко мне, схватила за руку.

– Ты побеседовала с матушкой?

– Она… – Не зная, что ответить, я потупилась. – Она говорит, Провидицы сбежали.

– Что? – Третья резко вышла из комнаты, ее шаги отдавались эхом на лестнице. – Пусть сама придет и убедится.

Снизу донесся громкий стук.

– А ну открывай, бестолковая каменюка!

Она стучала и кричала. Мы слушали из нашей комнаты. Когда Третья умолкла, тишина стала оглушительной.

Мы все улеглись на один тюфяк.

– Расскажи нам что-нибудь, – прошептала Пятая, уткнувшись мне в плечо.

И я рассказала историю о Ярых Пиках – о горячих источниках, которые, по слухам, там бьют, и о небе, настолько ясном, что кажется, будто луна совсем близко. Сначала заснула Первая, затем Третья, потом Пятая – положив голову мне на плечо. Небо за окном сменило синеву на черноту, а после забрезжил лиловый рассвет. Я смотрела, как спят сестры, как груди их мерно и неумолимо поднимаются и опускаются, словно в ритме нежной колыбельной песни. Я закрыла глаза всего на миг…

И вздрогнула, проснувшись.

Небо за окном уже стало желто-розовым. Я поняла, что случилось, еще до того, как мой взгляд упал на кровать.

Пропала Третья.

Обмануть нетопыря оказалось не так уж сложно. Главное, заставить его уйти.

– Не понимаю, зачем тебе трудиться в такой час, – в сумерках сказал каменный истукан, вращая на пальце железное кольцо с ключами. Ключи со звоном ударили его по носу, и он чихнул так сильно, что с ближайшего куста вспорхнуло с десяток горлиц.

– Я же говорила тебе, – соврала я, молясь, чтобы стук моего молотка о камень заглушил дрожь в голосе. – Из-за Прорицаний я не успела выполнить свою работу. Нужно закончить эту кладку. – Я приложила руку к животу. – Но, если честно, меня немного тошнит. Все эти купания в роднике… – выдавила я, сплюнув на камни. – Кажется, я сейчас… сейчас…

Нетопырь зажал лапами глаза и с поразительной для него скоростью заковылял прочь.

– Ради всего святого, Бартоломью! Можно обойтись и без этих мерзостей!

Вскоре его и след простыл: он удалился, негодуя и бормоча что-то себе под нос.

Я выпрямилась. Когда мой сторож скрылся во всепоглощающей тени Ашлина, я бросила молоток и резец в траву. Вытащила из-под камня заранее припрятанный там плащ…

И побежала.

Выбившись из сил, я достигла того участка стены, где мы с рыцарями перебрались на дорогу. Я поднялась на ограду и оглянулась. Вдали виднелся домик Провидиц. В окне на втором этаже горел свет, там прильнули к стеклу две фигуры.

Первая и Пятая.

Я помахала им. Миг – и свет погас. Они закроют окно и не дадут друг другу спать до моего возвращения из замка Лурихт.

Я посмотрела вниз. На этот раз там не было рыцаря, который меня бы поймал. Но если ухватиться за стену и правильно рассчитать прыжок, можно вполне…

Нога скользнула по мху. Пальцы не удержались, и из моего горла вырвался визг, какого я не слышала и от свиней. «Ах ты ж…»

Я рухнула вниз, словно камень.

Дорога не имела жалости. Я приземлилась с глухим ударом, и меня затряс такой кашель, что заслезились глаза. Кое-как придя в себя, я проверила, нет ли переломов или крови и, что важнее, не слетел ли покров. Потом, преодолевая боль, встала на ноги. Снова закашлялась.

И побрела дальше по дороге.

Ночь выдалась тихая. Деревья, что росли на откосах, замерли. Ветер не доносил сюда ни смех рыцарей, ни далекое эхо музыки. Сама лощина с ее земляными склонами и переплетенными сверху ветвями была темна. Тут царила такая тьма, такое безмолвие, что я опасалась, не слишком ли громко думаю…

Сверху щелкнула ветка. Я резко посмотрела туда.

Спрайты! Десятки существ наблюдали за мной с причудливого ветвистого свода. Лунный свет окутывал их сияющими ореолами, что мерцали при каждом взмахе крыльев.

Они сопровождали меня, не решаясь приблизиться вплотную, и продирались сквозь листву и паутину, лишь бы не отстать.

Я содрогнулась и ускорила шаг.

Дорогу усыпали опавшие листья, влажные от прошедших ливней, и я намочила босые ноги, ступни промерзли насквозь. Наконец я поднялась на пригорок. Внизу раскинулась Ярмарка Коулсона – палатки темны, оживления, что царило здесь днем, как не бывало. Не играла музыка, не горели костры, заросшие травой дорожки опустели, лишь по полю бродили несколько задержавшихся торговцев.

И я задумалась. Стоит ли искать пропавших Провидиц на Ярмарке? Расспрашивать о них?

Но затем я вспомнила лавочника, который схватил меня в прошлый раз, когда я прогуливалась по палаткам в одиночестве, – и то ужасающее чувство беззащитности, что окутало меня, когда он потянулся к моему покрову.