Целительница из иного мира

Глава 1

— Дыши, девка, дыши!

Первое, что я почувствовала – адский холод. Ледяной, пронизывающий до самых костей. Он был повсюду: в тяжелой, мокрой тряпке на плечах, в невыносимой тяжести в груди, будто на меня рухнула бетонная плита.

Я лежала на чем-то жестком и неровном. Камни впивались в спину. Горло и легкие пылали: не метафорически, а по-настоящему, выжигаемые какой-то проглоченной дрянью. Я попыталась вдохнуть, и мое тело выгнулось в мучительном спазме. С шумом и хрипом я изрыгала из себя воду. Соленую, с привкусом тины и чего-то совершенно чужого.

Голос доносился сквозь навязчивый шум в ушах, будто из-под толщи воды.

— Дыши, уже!

Широкая, шершавая ладонь снова с силой ударила меня по спине. Новый поток ледяной воды хлынул из горла, и на смену ему пришел короткий, захлебывающийся вздох.

Я открыла глаза. Мир плыл. Надо мной нависало темное, обветренное лицо с густой бородой. В глазах тревога. Где-то рядом мерцал факел, слепя и заставляя щуриться. Мокрые камни, длинные, пляшущие тени. Я не понимала, где я. Этот берег, эти голоса, этот густой запах дыма, рыбы и мокрого дерева – все было до паники чужим.

В мозгу пронеслась вспышка. Яркий свет фар, визг тормозов, удар, темнота. Ледяная вода, заливающая салон такси. И последняя, идиотская мысль: «Как нелепо... Спасала людей, а сама в такой банальной аварии».

Вердикт: клиническая смерть. Но почему я все еще чувствую этот леденящий ужас и беспомощность?

— Анна! Слава Свету, ты жива! — прорычал над ухом тот же голос. — Глупая девчонка! Зачем же ты в воду-то пошла, а? Совсем ума рехнулась?

Я замерла. Он говорил не по-русски. Но я понимала. Каждое слово. Это был не английский и не знакомый мне диалект. Что-то грубое, архаичное. Но мой мозг воспринимал это как родное. «Как?» — пронеслось в голове. Латынь, термины, английский для статей – все это было там, под рукой, но речь этого человека мое сознание обрабатывало на каком-то автономном, доселе неизвестном уровне.

Я попыталась что-то сказать. Спросить «Где я?». Но из моего горла вырвался лишь сиплый, чужой голос, который прохрипел на том же странном наречии:

— Отстань...

Ужас пришел не от слов, а от осознания, что это мой голос. И говорит он на этом языке легко и свободно.

Паника, холодная и острая, заставила меня сесть. Я взглянула на себя. На мне была не та дорогая шерстяная юбка и шелковая блузка, в которых я ехала с конференции. Длинная, грубая рубаха из самого примитивного льна, промокшая насквозь, липла к телу. Я судорожно стянула ее с плеча, пытаясь отдышаться, и увидела кожу. Худую, бледную, почти детскую.

Я подняла руки. Дрожащие, синеватые от холода. Но разве это мои длинные, умелые пальцы, годами тренированные для ювелирной работы с микроинструментами в ушах и гортани? Нет. Короткие, невзрачные пальцы с красными, потрескавшимися ладонями и обломанными ногтями, в которых была въевшаяся грязь. На подушечках грубые, желтоватые мозоли.

Это не мое тело.

Мысль ударила с такой силой, что меня снова затрясло, теперь уже не от холода.

— Сиди смирно, дуреха! — мужчина снял свой пропахший дымом и рыбой камзол и грубо накинул мне на плечи. — Я чуть сердце не выплюнул! Ты ведь плавать не умеешь! Все знают, что не умеешь! Идея у тебя, вижу, была крепкая: с моста сразу на стремнину. Хорошо, я сети ставил неподалеку, успел...

Он думал, что я пыталась покончить с собой. Эта «Анна», чье тело я теперь занимала. Что за жизнь у нее была, если первая мысль спасителя – суицид?

Мозг, уже за пределами ужаса, перешел в профессиональный режим. Самооценка: тяжелая гипотермия, риск аспирационной пневмонии, шок. Пациент стабилен, но критичен. Оценка спасателя: мужчина, лет пятьдесят, физически крепкий. Хронический дерматит на руках, запущенная стадия. Действует уверенно.

Я попыталась встать, чтобы доказать себе, что еще что-то контролирую. Ноги подкосились. Прежде чем я рухнула обратно на камни, незнакомец легко, как перо, подхватил меня на руки.

Унижение затопило меня с головой. Я, Мария Чехова, один из лучших лор-хирургов столицы, которая могла десять часов кряду проводить микроскопические манипуляции на слуховых косточках, сейчас беспомощно болталась на руках у незнакомого мужчины, как ребенок.

Он понес меня по темной, ухабистой улице. Мимо проплывали темные силуэты деревянных лачуг. Ни одного электрического фонаря. Только луна и свет из редких окон. Воздух был густым от запахов, которых в моем городе не было уже сто лет: навоза, перегноя, дыма и человеческих нечистот.

— Ничего, Аннушка, ничего... — бормотал он, и его голос на мгновение смягчился. — Отогреемся у Марты. Бабка твоя, небось, места себе не находит. Больше так не делай, слышишь? Жизнь она... она одна, какой бы тяжкой ни была.

Я зарылась лицом в его грубый камзол, пытаясь заглушить запах рыбы и хоть как-то согреться. Потом подняла голову и увидела небо. Не засвеченное огнями мегаполиса, а черное-черное, усеянное миллиардами незнакомых, невероятно ярких звезд. Ни одного знакомого созвездия.

Вот и приехали. Клиническая смерть – не финиш, а пересадка. И судя по всему, мой рейс следовал прямиком в суровую историческую драму.

Он думает, что спас самоубийцу. Он зовет меня Аннушкой. Его речь, эти дома, это небо... «Жизнь она одна», — говорит он. Какая ирония. У меня их теперь две. И та, что сейчас, – чужая, жалкая и отчаявшаяся настолько, что искала смерти в ледяной воде.

Инстинкт, выдрессированный тысячами часов в операционной, кричал: «Борись! Анализируй! Действуй!». Но как действовать, когда твое собственное тело стало первым и главным врагом, а единственный союзник считает тебя безумной дурой, которую только что выловили, как речную рыбу? И какая разница, что ты виртуозно владела титановым протезом для стремечка, если сейчас у тебя дрожат даже эти жалкие, чужие пальцы?

_________________

Примечание автора:

Дорогие читатели, версия о суициде — это лишь первоначальное предположение героев, основанное на печальной репутации Анны. В следующих главах мы подробно разберемся, что же на самом деле произошло у реки. Уверяю вас, настоящая причина окажется гораздо сложнее и интереснее!

Глава 2

Мысль пронзила сознание, острая и ясная, сквозь ледяную пелену шока: «Ты ничего не знаешь. Ни об этом месте, ни об этих людях, ни о той, чье тело теперь твое. Это смертельно опасно».

Инстинкт выживания, тот самый, что заставлял хладнокровно принимать решения в операционной, когда счет шел на секунды, снова включился. Нужна легенда. Простая и правдоподобная.

Я сделала глубокий вдох, заставив дрожь в теле стихнуть, и подняла взгляд на незнакомца, который нес меня, как куль с картошкой.

— А ты вообще кто? — мой голос, все еще сиплый, прозвучал громче и четче, чем я ожидала.

Мужик аж приостановился. Он посмотрел на меня внимательно, пристально, так, что я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В его взгляде было не только недоумение, но и какая-то тяжелая, усталая догадка. Он вздохнул, и в этом вздохе слышалось разочарование, смешанное с жалостью.

— Ну не зря тебя все Убогой кликали, — пробормотал он почти про себя. — Так теперь и вовсе… Память, что ли, отшибло после прыжка в воду? Надо думать, вода холодная, да и испугалась… Элайджа я. Сосед ваш с Мартой. Рыбак, лавку свою держу.

Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо.

— А Марту, бабку свою-то, хоть помнишь?

Я медленно, стараясь изобразить пустоту и растерянность, покачала головой. Сыграть потерявшую память девушку было проще простого: нужно было просто не играть вовсе, а позволить своему настоящему ужасу и непониманию отразиться на лице.

Элайджа покачал головой, но не стал больше расспрашивать. Он просто крепче прижал меня к себе и зашагал дальше. Факел он оставил на берегу, и теперь мы двигались в кромешной тьме, которую лишь чуть разбавляла бледная луна, прячущаяся за рваными облаками.

Деревня спала. Ни одного огонька, ни одного звука. Только где-то вдалеке прокричал филин, и от этого жуткого звука по коже побежали мурашки. Вскоре он свернул с ухабистой дороги на едва заметную тропинку и остановился перед темным силуэтом, едва черневшимся на фоне чуть более светлого неба.

— Пришли, Аннушка, — тихо сказал он, толкая низкую, скрипящую дверь.

Нас окутало густое, почти осязаемое марево запахов. Пахло дымом, влажной землей, кислой немытой одеждой, чем-то тухловатым и прелым. Мой нос, привыкший к запаху стерильности, защекотало. Рефлекторно я попыталась задержать дыхание. В глубине единственной комнаты тускло тлело полено в очаге, отбрасывая прыгающие, скупые тени.

— Марта! — крикнул Элайджа, входя внутрь, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. — Гляди-ка, я твою Аннушку нашел! Живая!

В кресле у огня пошевелилась темная фигура. Старуха. На шум она не отреагировала. Элайджа подошел ближе и дотронулся до ее плеча. Она вздрогнула и открыла глаза, бессмысленно уставившись в пространство.

— Аннушка! — прохрипела она, и в ее голосе прорвалось такое неподдельное, животное облегчение, что у меня невольно сжалось сердце. Она протянула костлявые, дрожащие руки. — Дитятко мое! Я уж думала…

Элайджа наклонился к ее уху и закричал:

— У реки была!

Общение, как я поняла, сводилось к крикам и тактильным сигналам. Марта была не просто старой. Она была глухой. Глухой настолько, что не слышала даже крика.

Элайджа, кивнув мне на прощание, удалился, оставив меня наедине с этой старухой и этим… домом, который сейчас был всего лишь черной ямой, наполненной угрожающими запахами.

Я медленно, на ощупь, сделала несколько шагов. Нога скользнула по чему-то влажному и упругому. Пол был земляным. В нос ударила новая волна: теперь с примесью плесени и чего-то отчетливо гнилостного. Мой профессиональный, привыкший к безупречной чистоте мозг, уже рисовал картину, не видя деталей.

Вердикт, поставленный в темноте: антисанитария, угрожающая жизни. Открытый очаг, земляной пол, старая еда, паразиты. Все это я чувствовала кожей и нюхала, и этого было достаточно.

Ко мне снова подполз призрак Анны: не как личность, а как мышечная память. Тело само потянулось в темноту, в тот угол, откуда особенно сильно пахло соломой и плесенью, желая свернуться калачиком и замереть. Привычка к покорности, к тому, чтобы занимать как можно меньше места и не привлекать внимания.

Я выпрямила спину, заставив хрустнуть позвонки. Нет.

«Отныне нас две. Ты – Анна, которая родилась и выживала здесь. А я – Мария, которая пришла, чтобы жить. Мы не можем друг без друга. А значит, отныне мы – Анна-Мария».

Мысль была четкой и твердой, как скальпель в руке. Это было решение. Не отказ от себя, а принятие нового себя. Целиком.

Сейчас, в этой кромешной тьме, ничего нельзя было сделать. Ни осмотреть старуху, которая снова затихла в своем кресле, ни начать уборку. Нужно было просто дожить до утра. Не умереть от холода и не задохнуться.

Я осторожно подошла к тлеющему очагу и опустилась на корточки, протягивая к слабому теплу онемевшие пальцы. Завтра. Завтра все начнется.

Сначала – свет. Потом – вода и кипяток. Потом – война с грязью. И только потом, когда можно будет что-то разглядеть, – осмотр пациентки. Я была почти на сто процентов уверена, что ее глухота не нервная, а банально-механическая, следствие той самой жизни, которой здесь дышали. Серные пробки. Инородные тела. Что угодно, с чем я, как лор, могла бы справиться даже здесь.

Это была цель. Задача. Якорь в этом безумии.

«Ладно, Анна-Мария, — мысленно произнесла я новое имя. — Твоя война со страхом и грязью только что обрела генерала. Придется тебе несладко, но я обещаю, мы вытащим отсюда и твою бабку, и самих себя».

Смерть от сепсиса в земляной лачуге показалась мне куда менее достойной, чем на операционном столе. А значит, с рассветом пора было начинать бороться. Пока же оставалось только сидеть у огня и слушать, как где-то снаружи воет ветер, а внутри тихо плачет от ужаса твоя новая, чужая душа.

Глава 3

Меня разбудил зуд. Навязчивый, ползущий, заставляющий ворочаться на жестком тюфяке. Я провела рукой по предплечью и ощутила под пальцами знакомые врачу выпуклые дорожки – папулы.

— Блохи.

Вчерашний ночной вердикт «антисанитария» с утра получил красноречивое подтверждение.

Я лежала, не открывая глаз, пытаясь продлить секунды неведения. Но реальность врывалась всеми чувствами: запах старой соломы, влажной земли и дыма; колючесть дерюги под щекой; пронзительный холод, заставляющий ежиться.

Сквозь сомкнутые веки пробивался свет. Я открыла глаза. Лучи солнца, слабые и косые, продирались сквозь мутные, волнистые стекла, выхватывая из полумрака сокрушительные детали.

Стены, сложенные из почерневших бревен, местами были замазаны чем-то темным, и в этих щелях явно копошилась жизнь. Земляной пол, покрытый слежавшейся, грязной соломой. Паутина, свисавшая с потолочных балок, словно траурный креп. В углу зияла яма очага, наполненная серой золой. Дым выходил прямо через дыру в крыше: никакой трубы, никакой печи в помине. Он веками въедался в стены, в одежду, в волосы, пропитывая все едким, удушающим духом.

— Господи, в какой же век я попала? Если бы здесь уже умели складывать нормальные печи...

Я мысленно представила русскую печку: ту самую, теплую, с лежанкой, которая была бы спасением в такую сырость. Но здесь даже намека на нее не было. Один примитивный очаг, который чадил больше, чем грел, и отравлял воздух, которым они дышали.

— Ничего, — я с трудом поднялась. Кости ныли, мышцы отзывались тупой болью на вчерашнее испытание, но внутри уже шевелился знакомый азарт. — Ничего, я что-нибудь придумаю. Нужно как-то улучшить тягу, может, соорудить подобие дымосборника... Хотя бы чтобы не угореть во сне.

Мысль о том, чтобы провести здесь зиму с одним таким «дымящимся отверстием», была пугающей. Но с другой стороны... этот очаг, при всей его примитивности, был источником тепла и жизни. Без него в этой промозглой лачуге было бы не выжить.

— Значит, пока придется мириться. Но ненадолго.

Бабки Марты не было. Ее отсутствие было почти благословением: я могла осмотреться без лишних глаз

— Ну что ж, Анна-Мария, приступим к анамнезу.

Голос прозвучал увереннее, чем я ожидала. Первым делом – гигиена. Хотя бы видимость. Я подошла к сундуку. Открыв его, уткнулась носом в грубый лен, пахнущий не стиральным порошком, а полевыми травами и дымом.

— Хотя бы пахнет не плесенью.

Я выбрала наименее потрепанную рубаху и темно-синее платье. С наслаждением сбросила с себя вчерашнюю ветошь. Ткань была грубой, но чистота, даже относительная, стала первым маленьким актом сопротивления хаосу.

Потом я нашла гребень.

— Ну что, приступим к реанимации, — пробормотала я, принимаясь за долгую, мучительную битву со спутанными волосами бывшей Анны.

Каждый вычесанный колтун был шагом к порядку. Заплетая тугую косу и перехватывая ее бечевкой, я чувствовала, как понемногу собираю саму себя.

Желание умыться стало навязчивым: казалось, пыль и копоть въелись в самую кожу. Я окинула взглядом хижину в поисках кувшина или таза с водой, но ничего подходящего не нашла.

— Придется выйти во двор.

И тут сердце мое радостно екнуло. Прямо перед домом виднелся колодец!

— Слава Богу! Или, как там Элайджа сказал: "Слава Свету". Не придется таскать воду от реки.

Я подошла к колодцу, с благодарностью вспомнив лето, проведенное на деревенской даче у тетки. Благодаря тем каникулам я хоть понимала, как обращаться с этим скрипучим воротом.

Мои новые, слабые руки с трудом вращали тяжелое бревно.

— Давай же, ты же справлялась с куда более сложными задачами.

Когда ведро наконец показалось из темноты, я из последних сил подтянула его и с глухим стуком водрузила на сруб. Руки дрожали от натуги. Зачерпнув горсть ледяной воды, я с силой провела по лицу.

— Ох! — холод обжег, заставив сердце забиться чаще, смывая остатки сна и отчаяния.

Заглянув в ведро, я увидела на темной поверхности дрожащее отражение. Большие, испуганные глаза на бледном, исхудавшем лице. Незнакомка. Призрак Анны.

— Ничего. Мы с тобой справимся. Обещаю.

Вместо того чтобы нести воду в дом, я решила осмотреться. Двор оказался больше, чем я думала. Покосившийся забор, несколько тощих кур, клевавших что-то у его основания. Неподалеку стоял небольшой сарайчик.

— Посмотрим, что тут у нас, — прошептав, я потянула на себя дверь и заглянула внутрь.

На глаза попались затупленный нож, холщовый мешок и еще несколько примитивных инструментов: явно для работы на земле.

— Ага, значит, огород где-то рядом, — догадалась я, беря нож и мешок. — Должен быть за домом, как водится в деревне.

Я обошла хижину и действительно обнаружила там огород. Он был в запустении, но осень щедро разбросала по грядкам последние дары.

— Отлично, — удовлетворенно произнесла я, срезая кочан капусты. — Хоть что-то свежее.

Я набрала моркови, репы, лука-порея. Складывая все в мешок, чувствовала странное, почти первобытное удовлетворение. Еда. Не абстрактная, а вот она, в моих руках.

Окинув взглядом окрестности, я заметила соседние дома, разбросанные кое-как. У ближайшего забора столпились мальчишки. Их взгляды, колкие и любопытные, впивались в меня.

— Ладно, пока не время для знакомств, — пробормотала я и быстро юркнула обратно в хижину.

Теперь – еда. Я раздула огонь в очаге, с наслаждением наблюдая, как оживают угли.

— Хоть что-то я могу контролировать в этом мире.

Подбросила поленьев и пока они разгорались, я чистила и резала овощи. Нож в этих маленьких руках лежал непривычно, движения выходили угловатыми, не такими точными, как у меня, той, во врачебном кабинете. И вдруг, среди запаха свежесрезанного лука и дыма, меня накрыло воспоминанием.

Деревня. Отпуск. Мы с Димой, моим бывшим мужем, у его родителей. Такая же золотая осень. Мы вместе рубили дрова, он смеялся, когда у меня не получалось, а потом показывал, как держать топор. Мы собирали яблоки, а вечерами пили чай на крыльце, болтая о пустяках. Два врача, нашедших редкую передышку в своем безумном мире конференций и дежурств. Дети не сложились, карьеры развели в разные стороны, но расстались мы без злобы. С тихой грустью...

И сейчас, в этой вонючей лачуге, мне вдруг до слез захотелось той простой, мирной жизни, того тепла его руки на моей спине.

Я смахнула навязчивую влагу с глаз и бросила овощи в котелок.

— Хватит ныть, Анна-Мария. Работай!

Пока варилась похлебка, я продолжила инвентаризацию. Мешок с овсом, мука... Сушеные грибы и ягоды... Бочонок с солеными огурцами... И, о чудо, маленький мешочек с солью и связки пахучих трав.

Я щедро приправила варево.

— Теперь пахнет как надо, — с удовлетворением констатировала я, когда аромат понесся по хижине.

Мое врачебное око отметило и другие детали: в углу стояла прялка, а рядом корзина с клубками шерсти и почти готовыми носками. У стены лежали плетеные корзины: и законченные, и те, что ждали своей очереди.

— Значит, бабка не просто существовала, она работала. Пряла, вязала, плела. И, возможно, тот самый Элайджа был не только спасителем, но и покупателем. Надо будет сходить, поблагодарить.

Мысли текли плавно, убаюкиваемые ритмом помешивания. В этот момент дверь скрипнула. На пороге замерла Марта. Ее глаза, выцветшие от возраста, широко раскрылись. Она смотрела то на меня, то на котелок, из которого шел пар.

— АННУШКА? — ее голос прозвучал как удар грома, заставляя вздрогнуть. — Это ты?

— Я, бабушка! — крикнула я в ответ, подходя ближе. — Готовлю похлебку!

— Похлебку? — она медленно вошла, не отрывая от меня взгляда. — Да ты… прибралась? И волосы… — она сделала жест, словно касаясь своей седой головы. — Красавица…

— Спасибо, — я улыбнулась.

— А где ты вчера была, Анна? Я тебя за прутьями к реке послала.

— За какими прутьями, бабушка? — прокричала я в ответ.

— Заказчику корзины к концу недели нужны. Где прутья-то? Ты ушла еще до заката. Я ждала, ждала…

Так вот оно что. Не суицид. Анна пошла за материалом для работы. И что-то пошло не так. Возможно, несчастный случай. А возможно, и нет. Мысль засела в сознании колючкой, но сейчас было не до расследований.

— Ничего, бабушка, — сказала я, разливая по глиняным мискам густую, ароматную похлебку. — Сейчас поедим. Все наладится.

Мы сели за грубый стол. Я ела, и каждая ложка этой простой еды казалась невероятно вкусной. Марта тоже ела с аппетитом, постоянно поглядывая на меня с немой нежностью и удивлением.

— ВКУСНО, — прокричала она, и в ее голосе прорвалось что-то теплое, родное. — СИЛЕНКА К ТЕБЕ ВЕРНУЛАСЬ, ДИТЯТКО. И РУКИ ЗОЛОТЫЕ…

После еды, не в силах сидеть сложа те самые руки, я принялась за солому на полу.

— С этим безобразием надо что-то делать.

Вынося охапки грязной трухи во двор, я снова почувствовала на себе взгляды. Те же мальчишки. Один из них, рыжий и конопатый, ткнул в мою сторону пальцем и пронзительно, на всю округу, залился:

— СМОТРИТЕ-КА! УБОГАЯ-ТО НАША КАК ПРЕОБРАЗИЛАСЬ! ЧИСТЕНЬКАЯ! И ВОЛОСЫ ЗАПЛЕЛА! НЕУЖЕЛИ ВОДА В РЕКЕ ВОЛШЕБНАЯ ОКАЗАЛАСЬ?

Я остановилась, переводя дух. Вчерашний ужас сменился холодной решимостью. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Не испуганно, не умоляюще. А так, как смотрят на крикливого пациента в коридоре поликлиники: спокойно, внимательно.

— Что-то новое увидел? — тихо спросила я.

Мальчишка смущенно замолк, отвел взгляд и отступил за спины товарищей.

— Первый рубеж взят, — прошептала я, возвращаясь в дом. — Они заметили. Пусть пока думают, что это волшебная вода. Вскоре они увидят нечто большее.

Глава 4

Тишина, пришедшая на смену мальчишечьим крикам, оказалась звонкой и хрупкой. Дверь с легким скрипом закрылась за мной, отсекая внешний мир. Я сделала глубокий вдох, и пальцы сами собой разжали незаметно сжатые в кулаки ладони. Пусть болтаются на своем заборе и шепчутся. Их недоуменные взгляды были лишь первым, самым простым испытанием.

Мой взгляд скользнул по комнате и снова утонул в сером, соломенном хаосе. Работа ждала, и отступать было некуда.

— Ладно. Продолжим.

Следующая охапка грязной трухи полетела в мой самодельный мешок. Я действовала быстрее и увереннее, будто та короткая стычка закалила не только дух, но и тело. Руки, которые утром дрожали от ведра с водой, теперь послушно подчинялись приказам мозга.

Я выносила солому во двор и сбрасывала ее в дальнем углу огорода: пусть перегнивает в удобрение. Мысль о том, что даже эта грязь может принести пользу, согревала изнутри.

Потом в ход пошел веник из грубых веток. Битва с паутиной была стремительной и беспощадной. Серые полотнища, годами висевшие под потолком, один за другим падали к моим ногам, унося с собой пыльных, спешно ретирующихся пауков. Каждый взмах был маленькой победой не только над грязью, но и над безнадежностью, что витала в этом доме.

Следующими на очереди были окна. Я набрала воды, нашла тряпку, и… уперлась в непреодолимую преграду. Мутное, волнистое стекло не собиралось становиться прозрачным. Я отдраивала его снаружи и изнутри, но мир за стеклом так и оставался расплывчатым, искаженным, как в дурном сне. Ладно. Хоть грязи стало меньше.

Пол, земляной и утрамбованный, помыть было нельзя. Но можно было тщательно вымести. Я счищала с него верхний, пропитанный грязью слой, пока он не стал темным, чистым и влажным. Потом принесла свежей, сухой соломы, перемешанной с пахучими травами, сорванными на задворках огорода: мята, что-то горьковатое, похожее на полынь. Разложила ровным слоем. И сделала глубокий вдох.

В хижине пахло. Но теперь это был запах свежей соломы, трав и… чистоты. Пусть относительной, но это был наш запах. Запах дома, а не помойки.

Работа поглотила меня целиком. День пролетел незаметно, в ритме взмахов веником и тряпки. Но сквозь этот физический труд пробивалась назойливая мысль, как заноза: «…искупалась в волшебной воде».

Откуда они знают? Элайджа уже успел разнести весть по деревне? Или эти мальчишки сами что-то видели? Подглядывали? Мысль о посторонних глазах, следящих за Анной в ее последние минуты, вызывала холодную дрожь.

Бабка Марта весь день просидела у окна с прялкой. Ее пальцы, кривые от возраста и работы, ловко управлялись с веретеном, превращая клочья грязной шерсти в ровную, грубую нить. Время от времени она останавливалась и смотрела на меня. Ее взгляд был тяжелым и непонимающим. В нем читался немой вопрос: «Кто ты и что сделала с моей внучкой?». Видимо, прежняя Анна не слишком усердствовала в работе по дому.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к лесу, окрашивая стены в золотистые тона, я подошла к ней.

— Бабушка! — крикнула я, заставляя себя перебороть внутреннее сопротивление. Кричать каждый раз было утомительно. — Я к реке пойду! За прутьями!

Марта подняла на меня глаза, кивнула, и снова уткнулась в пряжу. Ее молчаливое одобрение было лучшей наградой.

В сарайчике я нашла крепкую веревку, заткнула за пояс нож. Одежды, кроме той, что была на мне, и бабкиной шерстяной накидки, не нашлось. Странно. Где же верхняя одежда Анны?

В голове снова всплыла картина вчерашнего дня: ледяная вода, грубый лен рубахи, прилипший к телу… и крепкие, поношенные кожаные ботинки. Больше ничего. Неужели она и правда скинула ее на берегу?

Выйдя за калитку и накинув на плечи грубый шерстяной платок Марты, я на мгновение замешкалась. Куда идти? Дорога раздваивалась: одна вела в сторону деревни, другая – в поля. Но ноги сами, без участия моего сознания, повернули на знакомую тропинку, ведущую к реке. Они знали дорогу. Мышечная память Анны, та самая, что вчера тянула меня в угол, теперь вела меня вперед, уверенно и неумолимо. Это было жутковатое чувство: быть пассажиром в собственном теле.

«Ничего, — подумала я, ступая по твердой земле. — Покажи мне, где это случилось. А уж я разберусь».

Пока я шла, в голове крутилась еще одна мысль, на этот раз профессиональная. Бабку надо осмотреть. Ее глухота – это гвоздь в крышку ее гроба в этом мире, да и в моем тоже. Без слуха она беспомощна. Но как? Нужен свет, нужны инструменты. Хоть какой-то крючок, чтобы заглянуть в ушной проход.

И тут меня осенило. Элайджа. Рыбак. Среди его снастей наверняка найдется что-то тонкое, прочное и достаточно острое. Игла для починки сетей, шило, тонкое шило...

План начал обретать черты. Сначала прутья для бабки, чтобы успокоить ее и заработать нам немного доверия и, возможно, еды. Потом – визит к рыбаку. Поблагодарить и… разжиться инструментами. Врач снова просыпался во мне, требуя действий, и это чувство было куда привычнее и приятнее, чем запах старой соломы.

Глава 5

Берег реки в предвечернем свете был пустынным и тихим. Вода, темная и холодная, лениво катила свои волны, будто и не было здесь вчерашней трагедии. Я стояла, вглядываясь в противоположный берег.

Вдалеке, на пригорке, виднелись крыши: слишком крупные и основательные для деревенских хат. Скорее всего, поместье.

Мои ноги сами понесли меня к мосту. Невысокому, каменному, зловеще узкому и без всяких перил. Чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось что-то в груди. Это была не моя память, а память тела. Память Анны. Оно помнило этот путь, помнило что-то еще…леденящий страх, подступающий к горлу.

Я ступила на грубые, неровные камни моста. Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах навязчивым, тревожным посвистом. Середина. Я остановилась, обернулась. Спину вдруг пронзил ледяной холод, хотя день был не таким уж морозным. Плечи сами собой сгорбились, руки инстинктивно прижались к груди в знакомой, защитной позе. Здесь. Именно здесь это и произошло.

Я почти побежала, сбегая с моста на другую сторону, жадно глотая воздух, чтобы избавиться от давящего чувства. И тут мой взгляд упал на придорожную канаву. В ней, зацепившись за колючий куст, лежала помятая плетеная корзина. А рядом темный комок ткани. Платье. И накидка.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно, будто боясь спугнуть призрак, подошла и наклонилась. Пальцы сами потянулись к мокрой, грязной шерсти платья.

И мир перевернулся.

Ледяной шок. Вода обжигает кожу, заливает рот и нос. Я барахтаюсь у самого берега, цепляясь за скользкие корни. Не удержалась. Рухнула в воду, пока прутья нарезала. Кашель. Дрожь. Нужно выбраться. Тяжесть. Мокрое шерстяное платье тянет ко дну. Пальцы закоченели, не слушаются. С трудом отстегиваю пряжку, сбрасываю с себя мокрую тюрьму. Остается только легкая рубаха, но и она мгновенно промокает насквозь. Холодно. До костей. Нужно бежать. Быстрее. Сворачиваю платье и накидку, засовываю в корзину поверх прутьев. Бегу по тропинке к мосту. Ноги подкашиваются.

Темно. На мосту темно и страшно. И тут... грохот. Оглушительный, нарастающий грохот копыт и колес. Свет. Два ослепительных глаза вырастают из темноты, бьют по глазам. Хрип лошадей. Чей-то дикий крик: «С дороги, черт возьми!». Визг кнута, рассекающий воздух у самого уха. Испуг. Чистый, животный испуг. Сердце выскакивает из груди. Корзина выпадает из ослабевших пальцев. Шаг назад. Пустота. Падение. Ледяная тьма...

Я отшатнулась, отпустив платье, и сделала судорожный, хриплый вдох, будто только что вынырнула из ледяной пучины. Грудь вздымалась, по коже бежали мурашки. Я снова была здесь, на твердой земле, но в памяти еще звенел тот чужой крик и визг колес.

— Так вот что произошло... — прошептала я, обнимая себя за плечи, пытаясь согреться. — Тебя едва не убили кони. Тебя напугали до смерти. Ты даже не собиралась умирать, как посчитал тот рыбак... Бедная, бедная моя Анна...

Танец случайностей и жестокости, стоивший жизни одной девушке и подаривший ее тело другой. Загадка самого момента обмена душами так и оставалась неразрешимой. Может, это был шок? Или что-то большее?

Я вытерла лицо и принялась за дело. Нечего добру пропадать. Аккуратно собрала разбросанные ивовые прутья, связала их в тугой, ровный сноп своей веревкой. Потом подобрала платье и накидку. Грубая шерсть, прочная ткань. Высушу, вычищу и будет, в чем ходить. Удивительно, что за целый день никто не растащил. Видно, дорога здесь нечастая, или тряпье «Убогой» никому не было нужно.

Но глядя на смятое платье, я почувствовала не жалость, а злость. Горячую, яростную. На того возницу, который гнал лошадей, не думая о том, кто может оказаться на его пути. На того, кто сидел в том экипаже, чья спешка оказалась важнее человеческой жизни. Они даже не остановились.

Взвалив на спину тюк с прутьями и привязав к нему сверток с одеждой, я бросила последний взгляд на мост. Теперь я знала. И это знание было тяжелее любой ноши.

— Ничего, Анна, — тихо сказала я, поворачиваясь к дому. — Я за тебя отплачу сполна. Но по-своему.

И я пошла прочь от реки, чувствуя, как с каждым шагом во мне закипает не отчаяние, а решимость. Решимость выжить, отстроить все заново и, возможно, когда-нибудь посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной нашего с Анной странного союза.

Глава 6

Утро встретило меня пронзительным солнечным лучом, пробившимся сквозь отдраенное до скрипа мутное стекло. В хижине пахло не плесенью и тлением, а свежей соломой и дымком. Чистота, даже такая относительная, была не просто приятна: она была необходима, как глоток воздуха после удушья.

Платье и накидка, вычищенные до дыр накануне вечером щеткой из грубых прутьев и высушенные у огня, висели теперь на веревке во дворе, безропотно отдавая последнюю влагу осеннему солнцу. Смотреть на них было странно. Это была не просто одежда. Это была броня. Первый доспех в моей новой войне за существование.

Марта, устроившись на своем месте у окна, с поразительной ловкостью поворачивала в пальцах ивовые прутья, вплетая их в остов будущей корзины. Ее движения были выверены годами, почти машинальны.

— Бабушка! — крикнула я, подходя ближе. — Я отнесу Элайдже готовые!

Она подняла на меня глаза, кивнула, и ее пальцы на мгновение замерли, указывая на аккуратно связанную охапку корзин в углу. Ее молчаливое одобрение грело сильнее утреннего солнца. Этот жест, эта простая просьба – значит, она начала мне доверять. Хотя бы в малом.

Связав корзины крепкой бечевкой, я надела платье поверх грубой льняной рубахи. Ткань, хоть и потертая, была чистой и пахла солнцем и дымом, а не речной тиной. Это имело значение. Символическое, но важное. Поверх теплый платок Марты, крест-накрест, для тепла и удобства. На голове ни чепца, ни платка. Только тугая, тусклая, но аккуратно заплетенная коса. Пусть соседки шепчутся. «Убогая» Анна и раньше выбивалась из их представлений о норме. Теперь же мне это было только на руку: мое «странное» поведение спишут на последствия падения в реку.

Дорога к дому Элайджи была недолгой. Его дом, в отличие от нашей лачуги, выглядел основательно и крепко. Бревна были плотно подогнаны, на окнах ставни, а на заборе сушились причудливые кружева рыболовных сетей, напоминавшие гигантские паутины. Воздух здесь был густо пропитан запахом рыбы, дыма и влажного дерева. Запах труда, а не нищеты.

Дверь в его дом-лавку была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев и заглянула внутрь.

— Элайджа?

Он сидел за грубым столом, уставленным деревянными бочонками, и с мрачным видом перебирал серебристые тушки рыбы. Поднял на меня взгляд, и в его усталых глазах мелькнуло удивление.

— Аннушка? Заходи. Корзины принесла?

— Принесла, — я переступила порог и развязала свою ношу. — Бабушка благодарит.

— Цена, как обычно, — пробормотал он, откладывая в сторону не проданную, судя по всему, рыбу. — Не густо сегодня. Народ нынче скупой. Осталось... Никому не нужно.

Я окинула взглядом его «остатки». Свежая, качественная рыба. Просто ей не повезло.

— А что с ней будет? — спросила я, делая вид, что просто проявляю интерес.

— Да что... — он махнул рукой. — Посолю, разве что. Или на корм свиньям. Жалко, конечно...

В его голосе слышалась привычная усталость. Рутина. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Не план, а инстинкт. Инстинкт решать проблемы.

— А если... по-другому? — осторожно начала я.

Элайджа снова посмотрел на меня, на этот раз с нескрываемым любопытством.

— И как же по-другому, Аннушка? Ты, я смотрю, не только прибраться, но и советы давать научилась.

Его тон не был злым. Скорее, уставшим и немного насмешливым. Но я не отступила.

— Когда солите... вы просто солью пересыпаете?

— А как еще? — он пожал плечами.

— А если сделать рассол? Крепкий-крепкий соляной раствор, и выдерживать в нем рыбу? Соль тогда равномернее пройдет, не будет подгнивших кусков внутри.

Он замер, переставая перебирать рыбу. Его мозг, привыкший к действию, а не к пустым разговорам, явно начал обрабатывать информацию.

— Рассол... — протянул он. — Это как для огурцов?

— Примерно. А еще... — я сделала паузу, собирая в голове обрывки кулинарных шоу и дачных экспериментов. — Можно добавить в рассол уксуса, травок пахучих, чуть сахару... Получится маринованная. Новый вкус. Может, кто купит?

— Маринованная... — он произнес слово медленно, словно пробуя его на вкус. — А коптить? Тоже свои секреты знаешь?

Мое сердце екнуло. Цеплялся!

— Дрова важно какие. Не смолистые. Ольха хороша, или фруктовые деревья... яблоня, вишня. Дым тогда ароматный, без горечи. И.. — я вспомнила, как мы с Димой на даче пытались коптить сыр, — перед копчением можно чуть сахарком присыпать. Или пивом сбрызнуть. Корочка вкусная получится.

Элайджа смотрел на меня так, будто я только что прочитала ему лекцию по высшей математике. В его глазах было не только изумление, но и проблеск настоящего, живого интереса.

— Откуда ты это знаешь, девка? — спросил он наконец, и в его голосе не было прежней снисходительности.

Я опустила глаза, играя свою роль.

— Не помню... Словно всплыло в голове. После реки...

Он тяжело вздохнул, кивнул. Легенда с потерей памяти работала безотказно.

— Ладно... Спасибо, Аннушка. Дельные советы, — он взял несколько крупных тушек и протянул мне. — На, сварите с Мартой похлебку. За труды.

Я не стала отказываться. Еда была стратегическим ресурсом.

— Спасибо, Элайджа.

Он покачал головой, разглядывая меня.

— И впрямь... совсем другой человек. И говоришь внятно, и глаза не бегают. Будто не ты.

— А какой я была? — рискнула я спросить, используя момент.

— Тихая. Забитая. Словно мышка. С детства такой. После того как родители твои... — он махнул рукой. — Ладно, не будем о грустном. Главное, что жива. И.. разум в глазах появился.

Это была моя возможность. Я сделала шаг вперед.

— Элайджа... о том дне. Я кое-что вспомнила. Я не сама в воду прыгнула.

Он нахмурился.

— Как так?

— Я на мосту была. Меня напугал экипаж. Кони, колеса... Я отшатнулась и упала.

Лицо Элайджи потемнело.

— Так вот оно что... А я-то думал... — он сжал кулаки. — Подлецы. Даже не остановились?

— Нет. А ты... ты не видел, чей экипаж?

Он задумался, потер переносицу.

— Грохот слышал, когда сети проверял под мостом. А как выглянул, ты уже в воде. Помогать бросился. А насчет экипажа... — он посмотрел в сторону, где за лесом виднелись крыши поместья. — В ту сторону мчались. Слышал, у лорда Калдвелла сын прихворнул. Может, лекаря везли. Спешили, видно.

Сердце у меня заколотилось. Лорд Калдвелл. Поместье. Первая зацепка.

— Понятно... — прошептала я. Потом, будто спохватившись, добавила: — Элайджа, а можно твои снасти посмотреть? Крючки, шило разные? Мне нужно... кое-что острое. Для работы.

Он снова удивленно поднял брови.

— Тебе-то зачем? Рыбу чистить собралась?

— Нет... — я улыбнулась самой себе. — Просто... руки чешутся что-то делать. Тонкое.

Пожимая плечами, он провел меня к сундуку в углу, где хранились его инструменты. Там лежали рыболовные крючки разных размеров, прочные иглы для починки сетей, шило. Примитивно, но для первого врачебного осмотра сгодится.

Мой взгляд скользнул по его рукам, когда он перебирал инструменты. Хроническая экзема. Красная, в трещинах, воспаленная кожа. Еще одна задача. Еще один пациент.

— Можно вот это? И это? — я указала на пару самых тонких и прочных игл и маленькое шильце.

— Бери, — махнул он рукой. — Все равно не жалко. Только смотри, не уколись.

— Спасибо, — я бережно взяла драгоценные инструменты, завернула их в тряпицу и спрятала в складках платья. — И за рыбу спасибо. И за... все.

— Иди, иди, Аннушка, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не грубая жалость, а некое подобие уважения. — Бабке передавай, что корзины забрал.

Я вышла из его дома, чувствуя себя не нищей просительницей, а партнером, заключившим первую в этой жизни сделку. В одной руке рыба, в другой – первые медицинские инструменты. И самое главное – информация. Имя. Лорд Калдвелл.

Глава 7

Я возвращалась домой, тяжесть корзины с рыбой и ценность спрятанных в складках платья инструментов заставляли меня идти медленнее, вдумчивее. В голове звенело от переполнявших ее мыслей, планов, догадок.

Лорд Калдвелл. Больной сын. Лекарь, который мчался, сметая все на своем пути.

Жестокий парадокс. Ради ребенка они были готовы снести с пути любую помеху. И снесли. Ту самую девушку, в тело которой вселился единственный человек в этом мире, способный его вылечить. Я была просто уверена в этом. Их спешка не просто отняла жизнь у Анны, она чуть не украла у них же единственный шанс.

Тело содрогнулось от призрачного воспоминания: визга колес, ржания лошадей, всепоглощающего ужаса.

Я намеренно выпрямила спину, заставила легкие дышать глубже. Страх был роскошью, которую я не могла себе позволить.

Дома меня ждала все та же картина: Марта, склонившаяся над прутьями, и хижина, пахнущая чистотой. Тишина. Относительный порядок. Мой первый плацдарм, отвоеванный у хаоса.

— Бабушка! — крикнула я, входя внутрь. — Элайджа рыбу дал! Сейчас уху сварю!

Она кивнула, не отрываясь от работы. Ее молчаливое присутствие было удивительно умиротворяющим. В ней не было ни капли той токсичной энергии, что источали некоторые коллеги в больнице. Только покой и принятие.

Разделав рыбу, я принялась за бульон. Пока он закипал, насыщая хижину густым, наваристым ароматом, я озадачилась другим, не менее важным процессом – стерилизацией.

Достала свои трофеи. Иглы и шило. При свете дня они выглядели еще более грубыми и ненадежными, но для меня это были драгоценности. Просто протереть тряпкой, даже с кипятком, было недостаточно. Взгляд упал на небольшой, но прочный ковшик, висевший у очага. Идеально.

Наполнив его водой, я установила на угли, а инструменты аккуратно погрузила внутрь. Пусть кипятятся. Это была уже не кустарная попытка, а самая настоящая, пусть и упрощенная до предела, стерилизация. Хирург во мне требовал соблюдения протокола, и я была рада предоставить ему хоть какие-то возможности.

Марта с интересом наблюдала за моими манипуляциями.

— АННУШКА? ЧТО ЭТО? — прокричала она, глядя на ковшик с кипящими внутри железками.

— Инструменты, бабушка! — крикнула я в ответ. — Для работы! Чтобы чистыми были!

Она покачала головой, но не стала расспрашивать. Видимо, списала на очередную мою «странность».

Пока инструменты стерилизовались в бурлящей воде, я вернулась к очагу, где в котелке уже вовсю булькал будущий ужин.

Пахло прекрасно: дымом, рыбой и чем-то моим, родным, из прошлой жизни. Я покрутилась у огня, подбрасывая поленьев. Рыба от Элайджи была свежайшей, жирной, идеальной для ухи. Но бульон был жидковат. В моем мире его бы заправили картофелем, сделали сытнее.

«Ну, Мария, включай голову», — мысленно подстегнула я себя. Картофеля нет, но есть то, что я собрала на огороде.

Я порубила горсть овсяной крупы и бросила в котелок. Пусть разварится, даст густоты и сытности. Потом нарезала соломкой репу, которую выкопала вчера, добавила морковку и лук-порей. Для души и аромата – щедрая горсть сушеных трав: что-то вроде чабреца и мяты. Никаких лавровых листьев или перца, но и это было уже целое богатство.

Я помешала варево деревянной ложкой. Оно густело на глазах, превращаясь из жидкого бульона в наваристую, ароматную похлебку. Запах стал еще насыщеннее, домашнее. Похлебка... Да, это было лучшее название. Ухой это можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Мы ели, прислушиваясь к потрескиванию поленьев в очаге. Марта хлебала за обе щеки, с шумом прихлебывая из глиняной миски. Вдруг она поставила ее на стол с глухим стуком и вытерла губы рукавом.

— ВКУСНО, — прокричала она, но голос уже не был оглушительным ревом, а скорее громкой, хрипловатой речью. — РАНЬШЕ ТАК НЕ ВАРИЛА.

— Спасибо, бабушка, — я улыбнулась, согретая не только похлебкой, но и ее словами. Похвала здесь была редкой и ценной валютой.

— ДА... ПРИЕЗЖАЛ СЕГОДНЯ СТАРИНА ХЭМРИ, — продолжила она. — ВАРЕЖКИ ЗАБРАЛ. ДЕНЕГ ДАЛ. И ШЕРСТИ ПРИВЕЗ... ВОТ.

Она кивнула в темный угол, и я разглядела там невзрачный тюк. Значит, так они и выживали. Прядение, вязание... тихий, кропотливый труд, не требующий слуха. Я мысленно поблагодарила старуху: ее упорство давало нам теперь хоть какую-то финансовую подушку.

— Хорошо, бабушка, — сказала я. — А тюфяки наши... не пора ли соломы свежей подсыпать? И шкуры проветрить, от них сыростью пахнет. Спать будет лучше.

Марта смотрела на меня с немым удивлением, медленно пережевывая. Видимо, прежнюю Анну вопросы комфорта волновали мало.

— ДА ВОЗЬМИ... ЕСТЬ В САРАЕ СУХАЯ, — наконец буркнула она. — ШКУРЫ... НА ЗАБОР ПОВЕСИТЬ, ЧТО ЛИ...

Я тоже ела с волчьим аппетитом, и каждая ложка этой простой, но сытной похлебки отзывалась в теле теплом и силой. Это была не просто еда. Это было топливо и цемент для нового, хрупкого союза между нами. Топливо для войны, которую я только что начала и в которой, кажется, обрела своего первого верного союзника.

После еды, когда в хижине остался лишь сытый покой, я не могла больше ждать. Пришло время для первого настоящего медицинского осмотра в этом мире.

Глава 8

Адреналин, который я раньше чувствовала перед сложной операцией, теперь щекотал нервы перед куда более простой, но оттого не менее важной процедурой.

— Бабушка, — подошла я к ней и осторожно коснулась ее плеча, заставляя оторваться от работы. — Дай я тебя посмотрю. Уши.

Она смотрела на меня с немым вопросом, но доверчиво наклонила голову. Ее доверие, завоеванное за пару дней чистоты и горячей еды, было самым ценным, что у меня было здесь.

Я подвела ее к окну, к свету. Руки, пальцы Анны, не дрожали. Они помнили точность хирурга Марии. Я аккуратно оттянула ее ушную раковину...

И обомлела.

Даже при скудном свете было видно, что слуховой проход практически полностью забит плотной, темно-коричневой массой. Серная пробка. Огромная, застарелая, каменистой плотности. Такие я видела лишь у самых запущенных пациентов, десятилетиями не бывавших у врача.

Вот оно. Причина ее глухоты. Не нервы, не возрастная деградация. Просто... пробка. Мелочь, ерунда по меркам моего мира. Здесь же – приговор к тишине и изоляции.

Внутри все сжалось от гнева. Гнева на эту несправедливую, жестокую жизнь, которая отняла у старухи слух из-за такой ерунды. Но следом за гневом пришла ликующая, почти злая радость. Это я могла исправить. Прямо сейчас.

— Ничего, бабушка, сейчас все будет хорошо, — прошептала я, больше для себя.

Достала глиняный кувшин с теплой кипяченой водой: нагрела его у очага заранее. Но пробка была слишком твердой для простого промывания. Нужно было размягчить.

Я вспомнила связки сушеных трав, висевшие под потолком. Среди них была ромашка. Ее противовоспалительные свойства не зависели от века. Осторожно растолкла сухие цветки в ступке до состояния мелкого порошка, пахнущего летом. В маленьком котелке на краю очага уже подогревался кусочек жира, скорее всего гусиного. Смешав ароматную пыль с теплой, я получила нужное снадобье, пахнущее лекарством и надеждой.

— Сейчас будет тепленько, не бойся, — сказала я, закапывая теплую масляную смесь ей в ухо с помощью самодельной пипетки из пустотелого стебля.

Заткнула слуховой проход чистым клочком шерсти. Теперь нужно было ждать.

Примерно час ожидания показался вечностью. Я ходила по хижине, что-то переставляя, протирая. Проверила инструменты: самую тонкую иглу и шило я извлекла из кипятка, теперь они лежали на чистой тряпице.

Наконец пришло время. Попросила Марту наклонить голову, подставила под ухо миску.

— Дыши глубже, бабушка.

Ее глаза были полны странного спокойствия и веры.

Сначала попробовала промыть и… безуспешно. Тогда взяла иглу. Осторожно, под контролем зрения, подцепила край размягченной массы. Пробка нехотя поддалась. Еще немного... И вот, с громким чмокающим звуком, огромная пробка вывалилась в миску.

Марта вздрогнула.

— ОЙ!

То же самое – со вторым ухом. Там пробка оказалась меньше, и после непродолжительного промывания теплой водой она вышла целиком.

Когда все было кончено, я вытерла ей уши чистой тряпицей и отступила на шаг...

Она сидела неподвижно, ее глаза были широко раскрыты. Она смотрела на меня, но взгляд ее был обращен внутрь, прислушиваясь к миру, который вернулся к ней после долгих лет молчания.

— Бабушка? — тихо позвала я.

Она медленно повернула голову. Не на крик. На тихий, почти шепот голос. Ее губы дрогнули. Во взгляде, выцветшем от возраста, вспыхнула новая жизнь, изумление, шок.

— Аннушка... — ее голос прозвучал тихо, хрипло, но это был уже не оглушительный рев, а нормальная человеческая речь. Она слышала себя. — Я.. я слышу. Как ты тихо говоришь...

Она подняла дрожащую руку и коснулась моего лица. По ее щеке медленно поползла слеза.

— Дитятко мое... Что же ты сделала... Это же... чудо.

Я сжала ее руку в своей, и комок подкатил к моему горлу. Это не было чудом. Это была наука. Простая, прикладная, победоносная. Но в ее глазах это было именно чудо. И, возможно, для этого мира так оно и было.

— Ничего, бабушка, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Все только начинается.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни страха, ни непонимания. Была лишь безграничная, немая благодарность. И я поняла, что только что выиграла свою первую настоящую битву. Не с грязью, а с болезнью. И обрела не просто пациентку, а самого верного союзника.

За стенами хижины начинало смеркаться. Но внутри было светло. Теперь я знала – мое оружие здесь работает. Я смотрела на затухающие угли очага и чувствовала, как внутри закипает новая решимость.

Теперь у меня было не просто знание. Был инструмент. Была доказанная сила. И было тихое, железное желание однажды посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной моего второго рождения. Не как жертва. Не как просительница. А как целительница. Та, в ком они так отчаянно нуждались, даже не подозревая об этом.

Глава 9

Меня разбудили не петухи, а громкий, хриплый бас, рвущий утреннюю дрему, как старую ткань.

— Марта! Гей-а! Принимай товар! Шерсти тебе привез, целый воз!

Я метнулась на постели, сердце застучало где-то в висках. Чужой мужчина. Раннее утро. Но едва я успела испугаться, как следом за его криком раздался спокойный, ровный голос бабки, такой, каким я его еще не привыкла слышать: без привычного оглушительного рева, обращенного в пустоту.

— Чего орешь-то, Хэмри? Я не глухая, прекрасно тебя слышу.

В наступившей за этим короткой тишине будто повисло всеобщее изумление. Слышно было, как где-то чирикают воробьи.

— Как же так? — пронесся наконец сдавленный возглас. — Столько лет глухой была… Ведь вчера еще орать приходилось!

Затаив дыхание, я мысленно похолодела, ожидая ответа бабки. Но Марта не стала ни отрицать, ни подтверждать чудо. Ее голос прозвучал ровно, с легкой, почти деловой укоризной, будто она просто констатировала давно известный факт, о котором все почему-то забыли.

— А я и не глухая была, — отрезала она, и в ее тоне слышалось старческое ворчание. — Слух, он, Хэмри, как погода — то приходит, то уходит. Видно, время мое пришло. А ты не зевай, не зевай, давай, разгружай. Шерсть в сени сложи, а готовые носки я тебе в мешок увязала. Бери.

Мужчина, видимо, Хэмри, что-то пробормотал себе под нос, явно проверяя ее:

— А корзины-то… новые когда будут?

Но бабка парировала без запинки, еще и его же поправила:

— Корзины к пятнице, как договаривались. А ты осторожней с тюком, не рви, я его новым холстом обшила.

Потом к их голосам присоединились другие, мальчишечьи, визгливые. Они, словно гонцы, уже разнесли весть по всей деревне: «Марта слышит! Чудо произошло». Ну вот: началось. Тихая, затворническая жизнь для нас с Мартой кончилась. Отныне мы на виду. И кто знает, не разожгли ли мы своим маленьким чудом костер, у которого помимо добрых путников могут собраться и те, кого лучше не тревожить.

Пока одевалась, я поймала себя на мысли, что пора наладить и другое: прокорм. Мои глаза упали в окно, на жалкий, продуваемый всеми ветрами загон с тощими курами. Они – ценный ресурс. Мясо и яйца.

И тут, словно в ответ на эту мысль, вспомнились поездки в деревню к родителям Димы. Тогда, в той, прошлой жизни, я с легкой усмешкой наблюдала за его попытками наладить «фермерское хозяйство» на шести сотках. Как же он возился с этими курами и утками, мастерил им кормушки, утеплял на зиму сарайчик… Спасибо, Дима. Хоть что-то хорошее и полезное вынесла я из нашего неудачного брака.

Решив не медлить, я вышла во двор. Хэмри, коренастый мужик с седой щетиной, таращил на меня глаза, будто на привидение, и торопливо крестился. Марта, стоя рядом с тюком шерсти, лишь мудро подмигнула мне, и этот быстрый, одобряющий жест был мне дороже любых слов. Воздух пах пылью, шерстью и предстоящими пересудами.

— С добрым утром, бабушка, — сказала я, нарочито спокойно. — С добрым утром, Хэмри.

— Аннушка… — пробормотал он, не сводя с меня округлившихся глаз. — Слух-то… правда, что ли? Бабка твоя… слышит!

Я метнула взгляд на груду невыполненных дел – на кур, на неухоженный огород, на открытую дверь хижины, – и этот жест вышел на удивление естественным.

— Дела говорят громче всяких слов, Хэмри, — отрезала я, поворачиваясь к нему вполоборота, уже готовая идти по своим надобностям. — А у меня их невпроворот. Некогда мне тут с тобой байки травить.

И, не дав ему опомниться, направилась к сараю. Спиной я чувствовала его тяжелый, недоумевающий взгляд. Пусть думает что хочет. Главное, что он уже видел: чистая хижина, прибранный двор, бабка, что слышит без крика, и я — не прежняя затравленная тень, а человек, у которого «дел невпроворот». Этого было достаточно, чтобы слухи пошли по-новому, непредсказуемому руслу.

Позже, завтрак прошел в непривычной тишине, нарушаемой лишь стуком ложек о глиняные миски. Звук обычного, спокойного голоса Марты даже для меня казался величайшим чудом.

— Бабушка, а чья это шерсть? — спросила я, указывая ложкой на грязновато-белый тюк в сенях. — Кажется, работа предстоит большая.

— Из поместья, — Марта отставила миску и кивнула в сторону окна, за которым угадывался дальний лес. — Управляющий Лорен заказ дал. К зиме носки, варежки, шарфы для челяди. Шерсть-то еще прясть надо, а потом вязать. Работа срочная.

Поместье. Сердце у меня екнуло. Я сделала вид, что просто поддерживаю беседу.

— То самое, что за рекой, на пригорке?

Марта посмотрела на меня с легким недоумением.

— А какое же еще, дитятко? У нас в округе одно господское гнездо. По другую сторону – город, а тут только ихние земли.

Слово «ихние» резануло слух, но деваться некуда: местный диалект, глухая деревня. Я ковыряла ложкой в миске, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, под стать речи старухи.

— А хозяин там… Лорд Калдвелл, кажись?

Бабка кивнула, начиная собирать со стола пустые чашки.

— Он самый. Будто, не слыхала?

— Краем уха, — соврала я, чувствуя, как ладони стали влажными. — Говорили, сын у него… прихворнул чем-то? Элайджа говорил.

Марта пожала плечами, ее внимание уже было приковано к прялке.

— Кто их знает, барские дела. Может, и прихворнул. Не до нас это.

Но для меня это было важно. Очень важно. Я сидела, глядя в пустую миску, и в ушах снова отдавался визг колес. Так вот оно что. Скорее всего и правда лекаря везли к больному сыну лорда Калдвелла.

Отложив миску, я помыла посуду и с решительным видом направилась к курятнику. Пора было наводить порядок и здесь.

Загон представлял собой жалкое зрелище: несколько жердей, кое-как сколоченных, и продуваемая со всех сторон будка для ночевки. Куры сидели на насесте нахохленные, словно разделяя общее настроение безнадежности.

«Ничего, девочки, — мысленно обратилась я к ним. — Сейчас мы с вами заживем».

Первым делом – утепление. В сарайчике я нашла несколько старых, дырявых мешков из грубой ткани. Этого было мало. Вспомнив про запас сухой соломы, я натаскала охапки и принялась за дело. Мешки я набила соломой, превратив их в подобие плотных матов. Ими я завесила самые продуваемые стенки загона и обложила куриную будку, стараясь заткнуть все щели. Сверху, для верности, накидала старых, сухих еловых лап, оставшихся от чего-то давнего. Получилось примитивно, но куда лучше, чем было.

Потом корм. Обычно им кидали горсть зерна и все. Но я помнила, что курам нужен белок и кальций. Нашла старый, плоский камень, насыпала на него оставшейся от похлебки овсяной крупы, смешала с мелко нарубленными овощными очистками. Потом, смахнув брезгливость, наковыряла из земли несколько жирных червей и тоже добавила в эту «мешанку». Отдельно, в разбитую миску, нанесла мелких камушков, для пищеварения. Куры, почуяв невиданное пиршество, слетелись с жадным клохтаньем.

— Вот так, — с удовлетворением сказала я, наблюдая за ними. — Теперь неситесь на здоровье. Благо петух у вас есть и довольно бойкий.

Следующим на очереди был Элайджа. Мой план по его лечению был готов, и пора было приступать к первым шагам. Я не могла позволить себе ждать. Его доверие и здоровье были сейчас важнее всего.

Глава 10

Итак, Элайджа. Глядя на его израненные руки, я мысленно перебирала доступные здесь средства. В моей прошлой жизни у меня был бы целый арсенал мазей и кремов. Здесь же приходилось полагаться на то, что дает природа, но базовые принципы лечения от этого не менялись: успокоить раздражение, защитить кожу и дать ей возможность зажить.

Этап первый – гигиена и защита. Я вернулась в дом, взяла небольшой холщовый мешочек и наполнила его овсяной мукой. Обычный овес, если его правильно заварить, дает густую слизь, которая мягко очищает, снимает зуд и заживляет мелкие трещинки куда лучше, чем едкий щелок, которым мылись местные и от которого кожа только грубеет и трескается.

— Бабушка, я к Элайдже ненадолго, — сказала я Марте, которая уже уселась за прялку.

— Иди, дитятко, — кивнула она, и в ее глазах светилось безграничное доверие.

Дорога к его лавке показалась короче, чем в первый раз. Я вошла внутрь, позвав:

— Элайджа, ты здесь?

Он вышел из задней комнаты, и я сразу увидела его руки: красные, воспаленные, в свежих трещинах. Он только что, видимо, разгружал улов.

— Аннушка? Опять с советами? — в его голосе не было насмешки, скорее усталое любопытство.

— Сначала не с советом, а с делом, — я положила на стол мешочек. — Это тебе. Овсяная мука.

Он удивленно хмыкнул:

— Кашу варить?

— Нет. Руки мыть, — я взяла горсть муки, показала ему. — Заваришь кипятком, помешаешь, пока слизь не пойдет. И мой этим руки, когда от рыбы отойдешь. Не щелоком! Видишь же, от щелока кожа трескается, как старый пергамент.

Элайджа скептически посмотрел на муку, потом на свои ладони.

— Слизь… — пробормотал он. — Мыться слизью… Брось, Аннушка, некогда мне с этими бабьими штуками возиться.

Я поняла, что словами его не проймешь. Этот человек верил только в то, что мог пощупать и проверить сам.

— Ладно, — вздохнула я с видом оскорбленной знахарки. — Тогда давай я тебе прямо сейчас покажу. У тебя кипяток есть?

Он недоуменно кивнул в сторону очага, где на углях стоял небольшой котелок. Я не стала ждать разрешения, зачерпнула муки в глиняную кружку, которую нашла на полке, и, аккуратно помешивая палочкой, залила кипятком. Через пару минут содержимое кружки превратилось в однородную сероватую массу, похожую на кисель.

— Вот, — я протянула кружку Элайдже. — Понюхай. Ничем не воняет, не щиплет. Теперь давай свои лапы.

Он нехотя протянул руки. Я зачерпнула немного теплой овсяной слизи и стала втирать ему в кожу, особенно в самые воспаленные места вокруг трещин.

— Видишь? Не больно? А щелоком бы уже огнем горело.

Он молча наблюдал, как его грязные, пропахшие рыбой руки покрываются странной скользкой пленкой. Потом я подала ему тряпицу, смоченную в чистой воде.

— Теперь смой. Только не три, а промокни.

Он послушно выполнил, вытирая руки. И замер, разглядывая свои ладони. Они, конечно, не стали здоровыми за один раз, но ушла та самая стянутость и жжение, которые для него стали привычным фоном.

— Ну как? — спросила я, хотя по его лицу все уже было понятно.

— Чудно… — прошептал он, сгибая и разгибая пальцы. — И впрямь… легче. Не жжет.

— Вот видишь, — я с торжеством поставила на прилавок глиняный горшочек. — А это – гусиный жир с добавлением ромашки, только покрепче, чем я для бабушки делала. Самому-то тебе делать некогда?

Он покачал головой, уже без прежнего скепсиса.

— Некогда.

— Вот и мажь руки толстым слоем, прежде чем за рыбу браться. Жир не даст соли и слизи въедаться в раны, будто невидимые рукавицы, а ромашка зуд снимет и воспаление. Будешь теперь делать, как я сказала?

Элайджа взял горшочек, покрутил в руках, понюхал. Пахло уже не просто жиром, а легким цветочным ароматом.

— Ладно уж, Аннушка... — на его суровом лице тронулся лед недоверия, и в глазах появился проблеск уважения. — А бабку Марту... это ты тоже... тем же самым? Чудо там какое сделала, что она слышать стала?

Я махнула рукой, делая вид, что ничего особенного не произошло.

— Какое чудо? Просто уши у нее грязные были, вот и вся правда. Застоялось там все, пробки серные. Я их вынула и слух вернулся. Как и твои руки. Ничего тут волшебного нет, поверь. Простая наука: гигиена да забота. Почистил, защитил и жить легче.

Он внимательно смотрел на меня, в его взгляде боролись недоверие и рождающееся понимание.

— Наука... — протянул он, словно пробуя новое слово. — Ну, коль твоя наука и впрямь помогает... Буду делать, как говоришь. Спасибо, Аннушка. Уж больно рукам-то полегчало.

Возвращалась я домой с чувством, что земля под ногами становится тверже. Один шаг сделан. Потом будет второй, третий… Сначала куры, потом сосед… Маленькие победы, которые складывались в большую стратегию выживания.

И где-то там, на горизонте, маячило поместье и имя лорда Калдвелла. Но до них нужно было еще дорасти. А пока что предстояло научить Элайджу мыть руки овсяным киселем и дождаться от кур первых яиц. В этой жизни приходилось радоваться и таким, казалось бы, незначительным вещам.

Глава 11

Воздух в лавке Элайджи за неделю изменился. Теперь он был не просто густым от запаха рыбы и дыма, а отдавал еще и легким, цветочным духом ромашки, смешанным с терпким ароматом овсяной слизи. Я вошла без стука, застав его за тем же занятием: переборкой вчерашнего улова. Но на этот раз его движения были не такими резкими, а на лице меньше гримас боли.

— Ну как, руки слушаются? — спросила я, подходя к прилавку.

Он поднял взгляд, и в его глазах я увидела не привычную усталость, а живое любопытство.

— Чудно, Аннушка, чудно, — протянул он, разворачивая ладони. — Трещины подживают, краснота спала. Даже чесаться перестало. Эта твоя... слизь... помогла.

Сердце екнуло от тихой профессиональной гордости. Первый этап – гигиена и снятие острого воспаления – был пройден. Но я знала, что это лишь начало. Кожа его рук все еще была грубой, утолщенной, как старый пергамент. Ей нужно было вернуть эластичность, а главное – создать надежный барьер, который защитит ее от ежедневной атаки солью, слизью и водой.

— Это хорошо, — кивнула я. — Но теперь нужно кожу восстановить. Чтобы она не трескалась снова. Нужна новая мазь. Покрепче.

— Опять твои травки? — он хмыкнул, но в его голосе не было насмешки, лишь готовность слушать.

— И не только. Мне нужен пчелиный воск. Совсем немного, с горошину. Сможешь в городе раздобыть, когда поедешь?

Элайджа удивленно поднял бровь, отложив в сторону селедку.

— Воск? А это зачем? Чтобы свечки церковные крутить? — пошутил он грубовато.

— Чтобы мазь не таяла и крепче держалась, — терпеливо объяснила я. — Воск создаст пленку, будет держаться на коже хоть весь день. Руки твои быстрее заживут.

Он посмотрел на свои ладони, уже не красные, а скорее розовые, затем на меня. В его взгляде читалась простая мужская логика: раз помогло вчера, значит поможет и завтра.

— Раз надо, то найду, — коротко кивнул он. — В субботу в город поеду, спрошу у торгашей.

— Спасибо, — я улыбнулась. — А пока продолжай мыться овсяной мукой и мажься тем, что есть.

Элайджа вдруг задумался, почесав заживающую тыльную сторону ладони.

— А к чему в город-то? У Гримми, пасечника, воск должен быть. Он на отшибе, у леса живет. Пчелы его давно в спячке, а сам он, кажись, дома. Вчера видел, дым из трубы шел.

Сердце у меня екнуло. Это было куда лучше, чем ждать до субботы.

— А ты к нему сходишь? Спросишь?

— Да я-то схожу, — Элайджа усмехнулся. — А вот он-то даст ли? Мужик он не злой, но себе на уме. Спросит, зачем? А что я ему скажу? Что Убогая Анна мазь какую-то волшебную варит?

Я вздохнула. Он был прав. Моя репутация «убогой дурочки» висела на мне гирей.

— Скажешь, что для тебя. Что руки болят. А я.. я просто совет дала.

— Ну, попробовать можно, — не очень уверенно согласился Элайджа. — Пойдем вместе. Ты ему сама и растолкуешь, чего тебе надо. А я.. я подкреплю.

Мы отправились к краю деревни, где избы стояли реже, а за ними уже темнел голый осенний лес. Изба пасечника Гримми была крепкой, почерневшей от времени, но опрятной. Во дворе виднелись аккуратно укрытые на зиму ульи.

Дверь нам открыла полная, встревоженная женщина с покрасневшими от бессонницы глазами.

— Элайджа? Чего нежданно?

— Здравствуй, Ильга. К Гримми можно? Дело есть.

— Какое уж тут дело... — женщина безнадежно махнула рукой. — У Свенна жар, кашель душит. Третий день. Ни отвары, ни пропаривания не помогают. Самим бы с горем справиться...

В этот момент из-за ее спины выглянул сам Гримми, мужчина лет сорока, с умными, уставшими глазами.

— Шумите тут... Чего надо, рыбак?

— Воску у тебя, Гримми, нужно. Совсем чуть-чуть, — начал Элайджа.

Пасечник нахмурился.

— Воску? Сейчас? На что он тебе?

Элайджа неуверенно кашлянул и посмотрел на меня. Я сделала шаг вперед, заставив голос звучать четко и спокойно.

— Для мази. Чтобы руки лечить. У Элайджи они от рыбы и воды сильно страдали, а теперь заживают. Нужен воск, чтобы мазь стала крепче.

Гримми смерил меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты... Анна, что ли, Мартина внучка? — спросил он, и в его голосе прозвучало недоумение. — Слыхал, тебя из реки вытащили. И будто... совсем другой стала. Говорят, даже Марта слышать начала. Это правда?

— Правда, — твердо сказал Элайджа, опередив меня. Он показал пасечнику свои ладони. — Гляди, Гримми. Руки мои помнишь? В кровь исходили. А теперь? Она, Анна, меня лечила. Не колдовством каким, а делом. Наукой своей.

Гримми внимательно посмотрел на чистые, почти зажившие ладони соседа, потом снова на меня.

— Наукой? — переспросил он скептически. — Откуда у тебя, девка, такая наука? Раньше из дома боялась высунуть нос, а теперь... руки лечишь, глухоту снимаешь. Правду говорят, будто в тебя в ледяной воде дух чужой вселился?

В избе воцарилась напряженная тишина. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Но отступать было некуда.

— Никакой дух не вселялся, — голос мой прозвучал тише, но я смотрела ему прямо в глаза. — Просто... многое поняла, пока между жизнью и смертью была. А сейчас... я могу попробовать помочь твоему сыну.

— Ты? — Ильга, жена пасечника, сжала руки у груди. — Ты лекарь?

— Я могу посмотреть. И сказать, что знаю.

Гримми колебался, его взгляд метался от моих глаз к рукам Элайджи и обратно.

— Ладно, — вдруг резко сказал он. — Смотри. Но если навредишь...

— Не навредит! — неожиданно громко рявкнул Элайджа, вставая рядом со мной, как стена. — Я за нее ручаюсь!

Мы вошли в темную, но уютную горницу. На широкой кровати, укрытый овчиной, лежал мальчик лет десяти. Его лицо пылало румянцем, волосы были мокрыми от пота. Я сразу узнала в нем того самого рыжего забияку, который кричал мне вслед у забора. Свенн.

Я подошла, мягко коснулась его лба. Кожа была горячей и сухой.

— Свенн, открой рот, скажи «а-а-а», — попросила я.

Он послушно, с трудом открыл глаза и выполнил просьбу. Горло было воспаленным, миндалины увеличены. Я аккуратно нажала пальцами под скулами, в области гайморовых пазух. Мальчик поморщился от боли.

— Это простуда, — тихо сказала я, обращаясь к родителям. — Или грипп. Начинающийся гайморит. Нужно снять отек и не дать развиться болезни.

— Га... гаймо... что? — Ильга с трудом выговорила незнакомое слово, ее глаза округлились от изумления и страха. — Это что за хворь такая страшная?

Я мгновенно сообразила, что ляпнула термин из другой жизни.

— Прости, я не так выразилась, — поспешно поправилась я, показывая пальцами на переносицу и щеки сына. — Воспаление в верхних пазухах носа. Вот здесь, внутри. От этого голова болит, дышать носом тяжело и жар усиливается. Если его не снять, болезнь может затянуться надолго.

Лицо Гримми стало серьезным. Он молча кивнул, тыча пальцем в свой собственный нос: теперь он понимал.

— Чем? — выдохнула Ильга, уже с новым, испуганным пониманием.

— Тем, что есть под рукой. У тебя есть чеснок?

— Есть... в сенях...

— Принеси, пожалуйста, самый сочный зубок.

Пока Ильга бежала в сени, я повернулась к Гримми.

— А кипяток есть? И малина сушеная?

— Малина есть, — кивнул он, уже не скептически, а с растущим интересом.

Пока он ставил на очаг котелок с водой, я взяла у Ильги зубчик чеснока. Мои слабые пальцы с трудом раздавили его о край стола. Потом я очистила его, разрезала пополам и, взяв чистую деревянную ложку, аккуратно выдавила несколько капель едкого сока прямо в углубление ложки.

— Свенн, сейчас будет жечь, но потом станет легче дышать, — предупредила я мальчика. — Запрокинь голову.

Он повиновался, и я закапала по одной капле в каждую ноздрю. Он зашипел, заморгал, слезы выступили на глазах.

— Щиплет! — прохрипел он.

— Знаю, — я мягко провела рукой по его влажному лбу. — Потерпи немного. Сейчас дадим тебе чаю.

В это время Гримми подал мне глиняную кружку с крутым кипятком, куда я бросила хорошую горсть сушеной малины. Накрыла кружку маленькой дощечкой, чтобы настоялось.

Пока чай настаивался, я смочила в прохладной воде тряпицу и положила ее Свенну на лоб. Он вздохнул с облегчением.

— Вот, пей, — через несколько минут я подала ему теплый, ароматный настой. — Маленькими глотками.

Он пил жадно, обжигаясь. Мы с родителями и Элайджей молча наблюдали. Эти минуты тянулись мучительно долго. Ильга не отходила от постели, то и дело поправляя одеяло и с тревогой глядя то на сына, то на меня. Гримми стоял, мрачно опершись о косяк двери, его взгляд, тяжелый и недоверчивый, буравил меня.

— И долго ждать? — хрипло спросил он на десятой минуте, когда Свенн, казалось, просто заснул, и ничего не менялось.

— Сейчас, — тихо ответила я, сама следя за малейшими изменениями. — Малине нужно время, чтобы пропотеть.

Элайджа, пытаясь разрядить обстановку, пробормотал что-то о том, что рыба сегодня хорошо пошла, но его никто не поддержал.

И вот, минут через двадцать, Свенн, допив чай, снова улегся. Вскоре его дыхание стало ровнее, а на лбу и висках выступили крупные капли пота.

— Потеет! — шепотом воскликнула Ильга, снова подходя к кровати. Она прикоснулась к его щеке. — И жар спадает... Словно и не было! Смотри, Гримми!

Пасечник смотрел на сына, потом на меня. В его глазах было смятение, изумление и зачаток той самой веры, что уже горела в глазах Элайджи.

— Как... Как ты это сделала? — тихо спросил он.

— Чеснок снимает отек и убивает заразу в носу. Малина помогает пропотеть и сбить жар, — просто объяснила я. — Продолжайте его поить этим чаем. Каждые несколько часов. И чеснок можно добавлять в еду. Завтра я зайду, проверю.

Гримми молча вышел из комнаты и через мгновение вернулся. В его руке был аккуратный желтый кружок воска, размером с мой кулак.

— Держи, — протянул он его мне. — Бесплатно. И.. спасибо.

Я взяла воск, теплый от его руки, и кивнула.

— Выздоравливай, Свенн, — сказала я мальчику, который уже спокойно засыпал.

Мы вышли с Элайджей на улицу. Воздух был холодным и чистым.

— Ну что, наука? — тихо спросила я, поворачиваясь к нему.

Он ухмыльнулся во всю свою бородатую физиономию.

— Наука, Аннушка. Наука. Теперь уж и Гримми за тебя горой стоять будет. Видел я его глаза.

Я сжала в руке воск, пахнущий медом и летом, и почувствовала, как во мне растет нечто новое: не просто решимость выживать, а уверенность, что здесь, в этом суровом мире, у меня появился еще один островок надежды. И пусть он начался с простуженного мальчишки и куска воска. Главное – начать.

Глава 12

Возвращаясь домой с драгоценным воском, я с досадой заметила, что часть забора, отделявшего наш двор от соседского пустыря, окончательно сдалась. Несколько жердей беспомощно валялись на земле, а оставшиеся держались на честном слове, похожие на кривые зубы старого великана.

— Ну конечно, — проворчала я, изо всех сил пытаясь приподнять одну из самых тяжелых жердей. Она даже не пошелохнулась, будто намертво вросла в землю. Я отшатнулась, едва не растянувшись на земле, и с горечью поняла, насколько слабыми были руки этой новой меня. Они горели от непривычного усилия, а внутри все сжималось от злости и беспомощности.

Я уже представляла, как первый же зимний шторм добьет эту рухлядь, и ледяной ветер получит полную свободу разгуливать по нашему двору, выдувая последнее тепло из хижины и загона для кур. Мои утепленные мешки, которыми я так гордилась, вдруг показались жалкой и наивной попыткой обмануть суровую реальность.

С этим мрачным настроением я вернулась в дом. Пришло время сделать ту самую, обещанную мазь, крепкую и надежную.

Достала свой небольшой запас гусиного жира, растопила его на самом краю очага, где жар был не таким сильным, в маленьком, почерневшем ковшике. Потом отломила от воскового кружка кусочек, с грецкий орех, и осторожно опустила в растопленный жир. Смесь зашипела, но вскоре начала медленно поддаваться, становясь густой, однородной и гладкой.

В моем мире были специальные кремы. А здесь только то, что под рукой. Но суть та же: жир смягчит и накормит кожу, а воск создаст сверху прочную пленку, как дождевик. Будет держаться хоть весь день и не даст воде и соли разъедать раны.

Я помешивала состав заостренной щепкой, вдыхая странный, но приятный аромат: теплый, жирный, с несомненными нотами меда и дымка. Это был запах чего-то настоящего, что должно было помочь. Когда мазь остыла и загустела, я аккуратно переложила ее в маленький глиняный горшочек, чувствуя тихое, но твердое удовлетворение.

На следующий день, когда я возилась в курятнике, подсыпая свежей соломы, сзади раздался знакомый хриплый голос:

— Забор-то твой, Аннушка, совсем дух испустил.

Я обернулась. Элайджа стоял, засунув большие пальцы за пояс, и смотрел на покосившуюся изгородь с видом знатока. В его руках болталась связка свежей рыбы.

— Сама вижу, — вздохнула я, смахивая соломинки с передника. — Сил не хватает его поправить. Одними угрозами он не держится.

Он молча подошел, с силой качнул одну из опор. Та с треском подломилась, окончательно рухнув на землю.

— Дерьмо, а не забор, — вынес он вердикт. — Его не чинить, а менять надо.

Он окинул взглядом наш двор, потом посмотрел на меня.

— У меня после починки лодки доски остались, крепкие. Притащу, поставлю. За полдня управимся.

Я онемела. Такая прямая, бескорыстная помощь была здесь в диковинку.

— Элайджа, я.. я не знаю, как и благодарить, — вырвалось у меня.

— Да брось, — он махнул рукой. — Ты мне руки спасла, я тебе забор поставлю. По-соседски.

Он протянул мне связку.

— Держи, рыбы вам. Сегодняшняя, жирная.

— Спасибо, — я взяла рыбу, а сама быстро сбегала в дом за мазью и протянула ему глиняный горшочек. — А это тебе. Мазь новая, с воском.

Он взял его, приоткрыл, понюхал.

— Пахнет... солидно, — хмыкнул он одобрительно.

— Это мазь покрепче, на ночь мажь, — объяснила я. — Толстым слоем. Утром смой остатки той же овсяной кашицей. А днем, перед работой, пользуйся старой, без воска. Она легче, не будет мешать.

— Ладно, буду делать, как знаешь, — пообещал он, засунув горшочек за пазуху. — Результат-то я уже на себе проверил.

В тот же день он сдержал слово. Я с изумлением наблюдала, как его сильные, уже не такие красные руки уверенно орудуют топором и молотком. Он не просто вкапывал новые столбы. Он укреплял углы, подпирал слабые места, заделывал щели паклей. Это была работа мастера, привыкшего делать все на совесть.

Пока он работал, его взгляд упал на мой курятник.

— Сообразительная ты, Аннушка, — кивнул он. — Мешки с соломой – дело верное. Но зима у нас лютая. Этим курам дует со всех щелей. Надо бы и его подправить.

Закончив с забором, он взялся за куриную будку. Снял мои маты, подложил под них доски, а сверху накрыл все куском старого, просмоленного полотна.

— Вот теперь — другое дело, — вытер он пот со лба. — И ветер не проберет, и влагу держать будет. Доживут до весны.

Я смотрела на него, и в горле вставал ком. Эта простая, мужская забота была тем, чего так не хватало здесь. Это была не жалость, а уважение. Настоящее партнерство.

— Осталось яиц дождаться, — улыбнулась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Дождешься, — уверенно сказал он, собирая инструмент. — С такой-то хозяйкой.

Глава 13

Прошла еще неделя. За это время наши куры, наконец, оценили утепленное жилище и стали нестись. Первые три яйца, теплые и бежевые, я нашла в гнезде, устланном свежей соломой. Это было маленькое чудо, настоящее богатство.

И у меня родился план.

Достала мешок с овсяной мукой, пару яиц, немного гусиного жира. Соль и травы были. Рыбы у Элайджи всегда в избытке. Пирог. Нужно испечь пирог.

Печи не было, но был очаг. Я нашла плоский, широкий камень, который хорошо держал тепло, нечто вроде сковороды. Тщательно очистила его от золы и накалила на углях.

Пока камень грелся, я занялась тестом. Смешала овсяную муку с щепоткой соли, добавила растопленный жир и одно яйцо. Замесила крутое, упругое тесто. Оно было грубым, не таким, к которому я привыкла.

Рыбу, которую Элайджа дал накануне, я отварила, отделила от костей и смешала с рубленым луком-пореем и душистыми травами.

Раскатать тесто в пласт на присыпанной мукой доске было непросто: не хватало привычной силы в руках. Но я справилась. Выложила пласт на раскаленный камень. Он зашипел, и по хижине пополз умопомрачительный аромат выпечки. Сверху выложила начинку из рыбы и накрыла вторым, более тонким пластом теста, защипнула края.

Пришлось постоянно подкладывать под камень угли и переворачивать его, чтобы пирог пропекся равномерно. Это была ювелирная работа с примитивными инструментами. Но когда по хижине разнесся золотистый, хлебный дух, смешанный с ароматом рыбы и трав, я поняла, что все получилось.

Аккуратно сняла пирог с камня. Верхняя корочка зарумянилась и затвердела, как надо. Он вышел большим, солидным. Хватит и на двоих, и еще останется. Ножом, который я уже приноровилась держать в своей маленькой руке, я разрезала его пополам. Одну половину оставила на столе, накрыв чистым лоскутом, для бабки Марты. Вторую, еще теплую, бережно завернула в тряпицу и понесла Элайдже.

Он как раз запирал лавку тяжелым деревянным засовом.

— Что это у тебя? — удивился он, почуяв запах, и его нос, привыкший к запахам рыбы и дыма, заметно вздрогнул.

— Пирог, — просто сказала я, разворачивая сверток. — Рыбный. В благодарность. За забор, за курятник... за все.

Он смотрел то на румяный, дымящийся пирог, то на меня. В его глазах, обычно уставших или насмешливых, было что-то новое, чего я раньше не видела. Ни капли прежней жалости к «убогой» или снисхождения. Чистое, заработанное уважение. И что-то другое... теплое, спокойное. По-отечески теплое.

И тут я, глядя на него со стороны, вдруг ясно это осознала. Элайджа крепкий, сильный мужчина, на своих плечах тянувший и рыбацкую лодку, и свое хозяйство. Лет ему, я прикинула, около пятидесяти, но седина лишь придавала его облику солидности, а в руках, заживающих на моих глазах, все так же жила богатырская сила. Мужик что надо. И одинокий. Наверняка был когда-то свой дом, своя женщина... Но жизнь в этих краях сурова и безжалостна. Кого-то забрал сепсис от простой занозы, кого-то холера, вспыхнувшая прошлым летом. Вон у этой самой Анны, в чьем теле я живу, от родителей тоже лишь память осталась, да и та туманная.

А я для него сейчас совсем еще девчонка, во всем ему обязанная. Его забота, его защита – это ведь и правда отцовский инстинкт проснулся. Спросить, что случилось с его семьей, язык не поворачивался: не время еще, не место. Но это понимание делало его помощь еще ценнее.

— Да ну... — смущенно пробормотал он, но рука уже сама потянулась к угощению. Он отломил большой кусок, откусил, и его бородатое лицо расплылось в редкой, но искренней улыбке. — О-о-ой... Аннушка... Да это ж.. царская еда!

Мы стояли на темной улице, у его запертой лавки, и ели горячий, пахнущий дымом и летними травами пирог. Он был грубым, но невероятно вкусным. Вкусом дома, которого здесь, казалось, не было вовсе. Вкусом дружбы, рожденной не в веселье, а в совместной борьбе с грязью, болью и холодом.

— Руки-то совсем зажили, — сказал он позже, закуривая свою вонючую трубку. — Кожа, как у младенца. Шучу, конечно, но... легко стало. Спасибо, Аннушка.

— Не за что, — ответила я, глядя на звезды, уже не такие чужие. — Мы же соседи.

Возвращаясь домой, я чувствовала глубокое, спокойное удовлетворение. Эти маленькие победы – заживающие руки, крепкий забор, первые яйца и простой пирог – были тем прочным фундаментом, на котором только и можно было построить что-то настоящее даже в этом жестоком мире.

Но едва я переступила порог, как поняла, что наш дом – не остров уединения. Помимо Марты, у огня сидела еще одна женщина, немолодая, с лицом, исчерченным морщинами забот. Я узнала в ней Алвиду, жену пастуха. Она сидела, сгорбившись, и нервно теребила край своего платка, а Марта что-то тихо ей говорила, гладя по руке.

Увидев меня, Алвида встрепенулась, и в ее глазах вспыхнула смесь надежды и страха.

— Аннушка, вернулась, — сказала Марта, и ее обычный, ровный голос прозвучал как представление. — Алвида к тебе. Бессонницей мается, да сердце шалит. Совсем измоталась.

Я кивнула, подходя ближе. Общая врачебная практика... Вот что сейчас требовалось. Я внимательно посмотрела на Алвиду: темные круги под глазами, дрожащие руки, учащенное дыхание. Классические признаки тревожного расстройства и истощения на нервной почве.

— Расскажите, — мягко попросила я, садясь рядом. — Что беспокоит, кроме сна?

— Все, дитятко, все... — ее голос срывался. — Стефана, мужа, в город погнали, стадо продавать. А я одна... Тревожно мне, сердце колотится, а ночью... ночью хоть волком вой. Сомкнуть глаз не могу, мысли душат.

Я встала и подошла к нашим скромным запасам. Ромашка – противовоспалительная и успокаивающая. Мята снимает спазмы и тревогу. Та самая трава, что я определила как мелиссу, ее седативные свойства известны веками.

— Сейчас помогу, — сказала я, насыпая по щепотке каждой травы в глиняную кружку. Залила крутым кипятком из котелка на очаге, накрыла сверху маленькой дощечкой. — Пусть настоится.

Пока травяной чай доходил, я отрезала три добрых ломтя от нашей половины пирога. Мы сидели у огня, ели и разговаривали. Вернее, говорила в основном Алвида, изливая свои страхи, а Марта и я слушали. Иногда простое человеческое участие – уже половина лечения.

Через несколько минут я процедила настой и протянула кружку Алвиде.

— Пейте маленькими глотками. Теплым. И заваривайте так же вечером, перед сном. Поможет успокоиться и уснуть.

Она послушно выпила, ее плечи понемногу расслабились, а дыхание выровнялось.

— Спасибо, Аннушка... — прошептала она, и в ее глазах стояли слезы облегчения. — Уже... уже легче. Словно камень с души свалился.

Проводив Алвиду до калитки, я вернулась в хижину. Марта смотрела на меня взглядом, в котором читалась гордость.

— Ну вот, — сказала она просто. — Теперь у нас в доме и лекарь завелся. Не Убогая, а Аннушка-целительница. А еще травницей кличут.

Я вздохнула, глядя на потухающие угли. «Травница», «Целительница» ... Слова были разные, но суть одна: ко мне шли за помощью. И я могла ее дать. Это знание было одновременно пугающим и окрыляющим. Оно давало влияние, но и привлекало внимание, и далеко не всегда доброе. Но отступать было некуда. Мой путь был выбран.

Глава 14

Солнце в тот день пригревало по-летнему, обманывая осень. Воздух был прозрачен и звонок, а с реки тянуло свежей, студеной сыростью. Я сидела на корточках на плоском, отполированном водой камне, выступавшем у самого берега, и с силой полоскала грубый холст бабкиной рубахи.

Теплую накидку пришлось сбросить на сухую корягу, под солнцем и от работы становилось жарко. Ритуал этот, несмотря на примитивность, успокаивал: однообразные движения, плеск ледяной воды о камень, запах реки и мокрого дерева. Мир, казалось, на мгновение замер в хрупком равновесии.

Это равновесие рухнуло в одно мгновение. Оглушительный треск, крики и лошадиное ржание донеслись со стороны новой стройки.

Сердце ёкнуло и замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках потемнело. Я бросила мокрую тряпку в корзину и, не думая, побежала на звук. Крепкие, хоть и поношенные ботинки Анны уверенно отталкивались от знакомой тропки, уворачиваясь от щепок и острых камней.

У нового моста, что возводили взамен старого, уже столпилась вся деревня. Гул стоял тревожный, мужики метались. В центре этого хаоса лежал Якоб, сын кузнеца.

Его лицо было цвета мела, рот искривлен в беззвучном крике, а могучая кузнецкая голень была переломлена чуть выше щиколотки. Кость, белая и страшная, торчала из рваной раны, заливая землю алым. Тяжелое бревно, сорвавшееся с упряжки, откатили в сторону, но оно уже сделало свое черное дело.

— Держите его, держите! — кто-то кричал. — Не дайте ему шевельнуться!

— Воды! И тряпья!

— Да где же лекарь? В город послали?

Никто не знал, что делать. Они видели смерть, и она пахла свежей кровью и страхом.

Во мне что-то щелкнуло. Мой мозг отключился. Отключился тот, что принадлежал Анне, испуганной и забитой. Включился холодный, точный и безжалостный скальпель Марии Чеховой. Счет шел на секунды.

— Расступитесь! — мой голос, низкий и властный, резанул гул, как нож. — Дай мне пройти!

Толпа расступилась, ошеломленная. Я упала на колени рядом с Якобом. Его глаза, полные животного ужаса, смотрели на меня, не видя.

— Держись, кузнец, — коротко бросила я, и мои пальцы уже нащупали пульсирующую артерию выше раны. Кровь хлестала горячей струей. — Веревку! Крепкий ремень! Быстро!

Элайджа, стоявший рядом, молча сорвал с себя широкий кожаный пояс и протянул мне. Его глаза были серьезны. Он уже верил.

Якоб застонал, когда я с силой затянула импровизированный жгут. Кровотечение замедлилось, затем почти остановилось. Хорошо. Первый этап.

«Гипса нет. Шина Крамера в соседней вселенной. Фиксировать надо, иначе осколки кости порвут сосуды, начнется гангрена...»

Мысли проносились вихрем, выискивая в памяти хоть какую-то зацепку. Старый профессор-травматолог, летняя практика в глухой деревне... Он ворчал, показывая: «Запомни, Чехова, в полевых условиях луб – наш главный друг. Липа, ива. Размочил –мягкий, как бинт, высох – тверже гипса. Деревенская ортопедия, вековая проверка».

— Теперь нужно зафиксировать! — мой голос прозвучал резко, вырывая меня из потока воспоминаний и заставляя оцепеневших мужиков встрепенуться. — Ищите палки! Прямые и крепкие, толщиной в два пальца! И луб! Луба ивового или липового дерева, снимайте кору!

Люди засуетились, найдя новую цель. Пока мужики бросились к груде обрубков и хвороста, я, не колеблясь, разорвала подол своей нижней рубахи, скрутила из ткани плотный валик и прижала его к ране.

— Держи, — приказала я жене кузнеца, женщине с посеревшим от ужаса лицом. Она молча кивнула, вцепившись в валик дрожащими, но послушными руками.

Элайджа уже работал своим ножом, сдирая с молодой ивы длинные, гибкие полосы.

— Воды! — крикнула я, оглядываясь. — Нужна горячая вода, чтобы размочить луб!

— У нас! — отозвалась одна из баб, указывая на тлеющий походный очаг на берегу, где в котле варилась похлебка для рабочих. — Сейчас!

Через мгновение она подбежала с деревянным ковшом, из которого валил пар.

— Ленты сюда! — скомандовала я, и Элайджа бросил охапку луба в кипяток. — Держи их там, пока я не скажу.

Пока луб размокал, мужики подали две ровные, очищенные от сучков палки. Я быстро примерила их по бокам ноги.

— Короче! — бросила я, и один из мужиков, не говоря ни слова, отхватил лишнее топором.

Все было готово. Я выхватила из ковша первую горячую, податливую ленту.

«Профессор, надеюсь, вы были правы».

— Теперь молчите и не мешайте.

И началась та самая работа. Быстрая, точная, выверенная до миллиметра. Я оборачивала размягченные ленты вокруг ноги и палок, туго, внахлест, формируя жесткий корсет. Они облегали конечность, как вторая кожа, повторяя каждый изгиб. Я фиксировала голеностоп, подколенную ямку, следила, чтобы не было пережатий. Это уже была не первая помощь.

Это была ювелирная работа ортопеда, выполняемая под открытым небом грубыми подручными средствами. И каждый в толпе, затаив дыхание, чувствовал это.

— Что она делает? — прошептал кто-то. — Колдует?

— Смотри, как лента вяжет... Словно живая...

Я не обращала внимания, поглощенная процессом. Последнюю ленту я закрепила, заправив конец. Оставалось ждать, пока луб высохнет и превратится в твердый, неподвижный панцирь.

Именно в этот миг на дороге показался крытый экипаж, запряженный парой гнедых лошадей. Он подкатил к толпе, и из него поспешно вышли двое. Лекарь из поместья, которого я узнала по дородному сюртуку и кожаному футляру в руках, и его спутник – худой, аскетичного вида мужчина в темном, простом, но качественном суконном плаще. Священник.

Лекарь, Мастер Оливер, как звали его в округе, быстрыми шагами подошел к пострадавшему, с ходу оттеснив стоявших рядом. Его лицо было маской профессионального безразличия.

— Что тут у вас? — начал он, но голос его оборвался, когда он увидел мою работу.

Он молча, не веря, обошел Якоба. Присел, внимательно осмотрел жгут. Потом перевел взгляд на шину. Его пальцы, холеные и мягкие, осторожно провели по затвердевающему лубу. Он нажал. Конструкция не поддалась. Идеальная фиксация.

Я видела, как в его глазах, умных и пронзительных, сменилось несколько эмоций: раздражение, удивление, и наконец, холодное, профессиональное изумление, смешанное с нескрываемой завистью. Он понимал. Он понимал, что эта «деревенская дурочка» сделала то, что спасло парню ногу, а возможно, и жизнь. И сделала это так, как он, с его грубыми пилами и ампутациями, сделать бы не смог.

— Кто... — он откашлялся, зная ответ, и его голос прозвучал хрипло. — Кто это наложил?

Все взгляды молча уперлись в меня. Я поднялась с колен, чувствуя, как дрожат ноги от перенапряжения, а руки в крови до локтей.

— Я, — просто сказала я.

Тут же вперед выступил священник. Его лицо было бледным и напряженным, глаза, как два уголька, жгли меня с головы до ног.

— И что же мы видим? — его голос был тихим, но он резал слух. Он обращался ко всей толпе, поднимая руку в красноречивом жесте. — Юную деву, коей надлежало бы в смирении и молитве проводить дни свои. А она... она возится с плотью, с кровью, со смертью. Руки ее в грехе, а взор... взор дерзок. Скажи нам, дитя, чьей силой ты совершила сие? Кто научил тебя отвращать острие косы Господней? Не темным ли знанием, что не от Света, а от тьмы преисподней?

Толпа зашепталась. Слова пастора падали на благодатную почву суеверия и страха. Они видели чудо, а он назвал его колдовством. И в его устах это звучало так убедительно.

Мастер Оливер стоял, будто на раскаленных углях. Он смотрел то на безупречную шину, то на меня, то на священника. Профессионал в нем боролся с прагматиком, ревнивым от успеха самоучки.

— Пастор Лоренц... — начал он осторожно. — Юноша жив. Кровотечение остановлено...

— Жив? — перебил священник, и его тон стал еще острее. — Или же его душа теперь отягощена вмешательством в Промысел Божий? Кто мы такие, чтобы оспаривать волю Всевышнего? Болезнь, смерть – они ниспосланы для очищения и смирения! А сия... девица... — он бросил на меня уничтожающий взгляд, — своим «искусством» сеет семена гордыни и отступничества!

Он повернулся к толпе, разводя руками.

— Остерегайтесь, чада мои! Исцеление плоти, дарованное не через молитву и смирение, а через неправедное знание, есть исцеление ложное! Оно губит не тело, но душу!

В толпе поднялся ропот. Люди смотрели на меня уже не с благодарностью, а со страхом и подозрением. Я видела, как бабка Марта, пробившаяся к переднему краю толпы, схватилась за сердце, ее лицо вытянулось от ужаса.

И тогда заговорил Мастер Оливер. Он сделал шаг вперед, между мной и священником. Его голос прозвучал громко, властно, с позиции эксперта.

— Успокойтесь, добрые люди! — он поднял руку. — Пастор Лоренц прав в главном: врачевание – удел посвященных. Но... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по моей шине, и в глазах мелькнуло то самое, неистребимое любопытство ученого, столкнувшегося с необъяснимым феноменом, — в данном случае... был применен метод, грубый, конечно, и.. не одобряемый официальной медициной, но, по счастливой случайности, не нанесший вреда. Юноша жив. И его нога... имеет шанс.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, испытующим.

— Девушка. Ты спасла ему жизнь сегодня. Но запомни: в следующий раз, когда случится подобное, — его голос стал жестким, — беги не помогать. Беги за мной. Поняла? Твое место – не здесь.

Он не кричал о колдовстве. Он просто указал мне мое место. Указал его на глазах у всей деревни. Он принизил мой успех, списал его на «счастливую случайность», но при этом забрал его себе, как неоспоримый факт. Это было унизительно. Это было по-умному.

Я стояла, промокшая, в крови, с дрожащими руками, и смотрела на него. Гнев, жгучий и беспомощный, подкатил к горлу. Я спасла человека! А они... они видели в этом только угрозу своему авторитету, своей вере, своему спокойному миру.

— Мое место, мастер Оливер, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все, — там, где больно и где я могу помочь. А помогать я умею. Вы сами это видите.

Я не стала ждать ответа. Развернулась и, отталкивая онемевших от такой дерзости соседей, пошла прочь. Спиной я чувствовала их взгляды: испуганные, осуждающие, полные нового, незнакомого страха.

Я только что выиграла битву за жизнь Якоба. Но война за свое место в этом мире только началась. И враги в этой войне были куда страшнее и изощреннее, чем простая грязь и болезни.

Глава 15

(Элайджа)

Стоя за прилавком, я перебирал сети. Не работа, а так, чтоб руки занять. Пальцы скользили по грубой пеньке, сами находили дыры, вязали узлы. И не болели. Совсем не болели!

Я поднял ладони, развернул их. Кожа, конечно, не бархат, шрамы и мозоли никуда не делись. Но она была розовой, живой, а не пылающей красной тряпкой в кровавых трещинах.

Я сжал кулаки, почувствовал привычное напряжение в мышцах, но не тупую, выворачивающую боль в суставах. Аннушка. Ее овсяная слизь, ее мазь с воском... Не колдовство, а наука, как она говорила. Система. Я, человек, привыкший, что все дается тяжким трудом и потом, эту систему смог понять и уважать. Она работала.

Дверь в лавку скрипнула. Вошла старая Гретта, вечно всем недовольная, с лицом, будто уксуса напилась.

— Элайджа, слышал, вчерашнее-то? — начала она, понизив голос до шепота. — Про Якоба-кузнеца?

— Слышал, — буркнул я, продолжая вязать сеть. — Жив парень, слава Свету. Ногу, Аннушка ему спасла.

— Аннушка! — фыркнула Гретта, и ее лицо исказилось гримасой брезгливости. — Слишком уж она возомнила себя знахаркой! Руки в крови, на глазах у всей деревни... Не по-девичьи это. Нечисто что-то. Пастор Лоренц не зря говорил...

Что-то горячее и тяжелое, будто раскаленная болванка, подкатило мне к горлу. Я бросил сеть с таким грохотом, что Гретта вздрогнула.

— А ты помолчи-ка! — мой голос прорвался громовым раскатом. — Сидела бы у себя, да языком чесала! Мои руки, Гретта, двадцать лет болели! Двадцать! Я по ночам от боли не спал, а днем сквозь зубы свистел, когда за сети брался! А она – Аннушка – за неделю сделала так, что я жить снова могу! Больше, чем все ваши шептания да молитвы за всю жизнь сделали!

Гретта отшатнулась, глаза у нее стали круглыми, как у совы.

— Да я всего лишь...

— Ничего ты «всего лишь»! — я вышел из-за прилавка, и она невольно попятилась. — Видишь?! — я ткнул пальцем в свои ладони. — Помнишь, какими они были? А какими стали? Это не «нечисто»! Это чище, чем твои помыслы! Так что коли заболит что, не к шептунье пойдешь, а к Аннушке. Поняла? А теперь марш отсюда! Рыбы тебе сегодня не будет.

Она, что-то бормоча, пулей вылетела из лавки. Я стоял, тяжело дыша, сердце колотилось как бешеное. Черт, да я ее чуть не прибил, старую каргу. Но как они смеют? Как они смеют на нее, на Аннушку, грязь лить? Она, которая тут одна во всей деревне с мозгом в башке и с золотыми руками!

Я уже собирался завершать дневные дела, когда ко мне примчался запыхавшийся сын кожевника, Ларс.

— Элайджа! Мать послала... у сестренки живот скрутило, плачет, бедолага... Не знаем, что делать!

Раньше я бы головой покачал, посоветовал отвар какой-нить. Но сейчас мозг сработал иначе.

— Ступай к Аннушке, к Марте, — коротко бросил я. — Быстро! Скажи, я послал. Она тебе травок нужных даст. Слушай, что скажет, и не спорь! Понял?

— К.. к Убогой? — растерянно прошептал парень.

Искра гнева снова ткнула меня под ребро.

— Она не Убогая! — просипел я. — Она Аннушка-целительница! Запомни раз и навсегда! Или живот у сестры сам болеть перестанет?

Ларс, не ожидавший такой ярости, кивнул и помчался прочь.

Я остался стоять на пороге. В воздухе пахло грозой, хотя небо было ясным. Не погодной грозой, а человеческой. Слова пастора Лоренца, как ядовитые семена, упали в благодатную почву. И я чувствовал, как они прорастают страхом и злобой.

Вечером, наскоро перекусив, я принялся запирать лавку на ночь. Пора было идти к реке и проверить расставленные с утра сети. Осенняя вода студит руки, но зато налимы в эту пору особенно активны, а утренний улов мог бы порадовать и Аннушку, и пару-тройку самых щедрых покупателей.

Я уже протянул руку к засову, как вдруг дверь с силой распахнулась, и влетел тот самый рыжий забияка, Свенн, сын пасечника, уже здоровый после лечения Аннушки...

— Дядя Элайджа! Беда!

— Успокойся, парень, дыши. Что случилось?

— Они... они к дому Аннушки идут! С вилами и палками! Говорят, она ведьма, что навела порчу на скотину у Хенрика! Что корова сдохла из-за нее! Это Алрик и его братья, они с вечера в таверне сидели, настраивали всех!

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Алрик – отпетый громила, вечно ищущий, на кого бы сорвать зло. И он как раз из тех, кто внимал каждому слову пастора.

Я не думал. Не вспоминал. Тело само рванулось в действие.

— Беги к отцу! — крикнул я Свенну. — Скажи, чтобы шел с рогатиной! Быстро!

Сам я схватил свой тяжелый рыбацкий багор, что всегда стоял у двери. Не самое изящное оружие, но против пьяной рвани самое то. И побежал.

Ноги, привыкшие к качке на лодке, сейчас несли меня по темной деревне с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. В горле пересохло, сердце колотилось о ребра, как молот. Только бы успеть. Только бы не опоздать.

Я услышал их еще на подходах к дому Марты. Гул голосов, злобный, пьяный рев.

— Выходи, ведьма! Выходи, осквернительница!

— Сожжем дом! Очистим деревню от нечисти!

В свете факелов я увидел их: человек десять, во главе со здоровенным Алриком. Он размахивал вилами, упирая их в дверь хижины. Дверь трещала, но держалась. За ней слышался испуганный крик Марты.

Ярость, черная и слепая, накрыла меня с головой. Я не кричал. Я рычал.

— АЛРИК! ОТОЙДИ ОТ ИХ ДОМА!

Они обернулись. В свете факелов их лица были искажены злобой и хмелем.

— Элайджа? — ухмыльнулся Алрик. — А ты чего тут? За свою колдунью вступиться?

— Она не колдунья! — я встал между ними и дверью, уперев багор в землю. — Она лучше всех вас, ублюдков, вместе взятых! Она лечит! Спасла Якоба! Мне руки вылечила!

— Лечит! — передразнил меня кто-то из толпы. — Да она душу у Хенриковой коровы вынула! Порчу навела!

— Дурак! — проревел я. — Корова сдохла, потому что проволоки наглоталась! Ведь они ту изгородь у амбара чинили на прошлой неделе, так и оставили обрезки валяться! Я сам сегодня утром Хенрику говорил, он ее во внутренностях нашел!

— Врешь! — Алрик сделал шаг вперед, вилы нацелились на меня. — Убирайся, рыбак, пока цел! Не твое дело!

— С сегодняшнего дня – мое! — я не отступил ни на шаг. — Тронешь их – со мной иметь дело будешь. Попробуй, сунься!

Он с силой плюнул на землю у моих ног.

— Значит, и ты с нечистью заодно! Постоим за веру правую, братья! Толпа зароптала, сомкнулась вокруг. Я сжал багор, готовясь к худшему. Их было много, и они были пьяны. Но отступать было некуда. За моей спиной были Аннушка и Марта.

И тут, разрезая пьяный гул, раздался новый голос, жужжащий, как рассерженный улей. — А вы на чужой порог с кольями пришли? — Гримми-пасечник шагнул в круг света, сжимая в руке тяжелый дымарь на длинной рукояти. Рядом с ним, налитая свинцовой яростью, стояла его толстуха-жена Ильга с увесистой чугунной сковородой наготове. — Кто тронет Аннушку-целительницу, тот у меня без меда останется! Она сына нашего от смерти спасла! Из-за их спин выскочил рыжий Свенн, размахивая дубиной из соснового сука. К ним присоединились и другие силуэты, выходящие из темноты: — А мою Алвиду от бессонницы избавила!

— И руки Элайдже вылечила!

Это были те, кому Аннушка вправила кость, сбила жар или дала отвар от кашля. Толпа замерла в нерешительности, расколотая надвое. Сейчас все висело на волоске, и одна искра могла разжечь настоящее побоище.

И в этот самый миг, когда две стены – злобы и ярости – готовы были рухнуть друг на друга, на дороге послышался стук копыт и скрип колес. Из темноты выплыл крытый экипаж, запряженный парой отличных лошадей. Он был слишком богат для деревенской улочки.

Экипаж остановился в нескольких шагах от нас. Дверца открылась, и из нее вышел высокий, худощавый мужчина в строгом, дорогом камзоле. Управляющий поместья Лорен. Его холодный, пронзительный взгляд скользнул по пьяной толпе, по мне с багром, закрытой двери.

Наступила мертвая тишина. Даже Алрик опустил вилы.

— Что здесь происходит? — голос Лорена был тихим, но угрожающим. — Объясните. Немедленно.

Алрик, внезапно протрезвев, залепетал:

— Господин управляющий... мы... мы ведьму выгоняли... Она...

— Язык за зубами, Алрик, — холодно оборвал его Лорен. Он подошел ко мне. — Элайджа. Объясни.

Я, все еще дыша как загнанный зверь, коротко кивнул.

— Напали на дом Марты и ее внучки Анны. Обзывают ведьмой. Хотели сжечь. За то, что она... лечит людей.

Лорен повернул голову, его взгляд упал на дверь, из-за которой доносились приглушенные всхлипы. Потом он медленно обвел взглядом толпу. Каждый, на ком останавливался его взгляд, опускал голову или отводил глаза.

— Ведьма, — повторил Лорен без всякой интонации. — Та самая девушка, что спасла ногу сыну кузнеца? Та самая, что слух старой Марте вернула?

— Она... она не молитвами лечит! — выпалил Алрик. — Колдовством!

Лорен медленно подошел к нему вплотную. Он был ниже и стройнее Алрика, но тот, казалось, съежился под его взглядом.

— Меня, Алрик, не интересуют твои суеверия, — тихо сказал управляющий. — Меня интересует порядок. И рабочая сила. Якоб – лучший кузнец в округе, после отца. Он будет ковать. Благодаря этой девушке. Ты же, судя по всему, только буянить умеешь.

Он отступил на шаг, обращаясь ко всем.

— Слушайте все! Отныне Анна, внучка Марты, находится под защитой поместья. Ее искусство врачевания... интересует лорда Калдвелла. Кто тронет ее или ее дом, тот ответит перед господином лично. Понятно?

В толпе пронесся испуганный шепот. Слово «поместье» и имя «Калдвелл» подействовали на них сильнее, чем мой багор.

— А теперь, — Лорен махнул рукой, — разойдись. И чтобы я больше ничего подобного не слышал.

Толпа стала быстро рассеиваться, Алрик и его братья первыми пустились наутек. Управляющий повернулся ко мне.

— Ты правильно сделал, что вступился, рыбак. Мужик ты крепкий, с головой, — его взгляд упал на мои руки. — Говорят, она и тебя вылечила?

— Да, — выдохнул я, наконец опуская багор. — Вылечила.

— Хм, — он кивнул, и в его глазах мелькнул какой-то расчетливый огонек. — Передай ей. Лорд Калдвелл желает ее видеть.

Сердце у меня упало куда-то в сапоги.

— Элайджа, — его голос стал тише, но оттого еще весомее. — Открой дверь. Скажи, что ей нечего бояться. Прямо сейчас.

Мне не оставалось ничего иного. Я толкнул скрипучую дверь и шагнул в знакомый полумрак.

— Успокойтесь, все позади, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло. Аннушка стояла, прижимая к себе дрожащую Марту, ее глаза были огромными от испуга не за себя, я понял, а за бабку. — Это... к вам. Управляющий поместьем, Лорен.

В проеме появилась высокая, темная фигура. Лорен снял шляпу, вежливо кивнул.

— Мисс, лорд Калдвелл просит прощения