Право есть искусство добра и справедливости.Латинское изречение
4 ноября 1979 г. в Иране произошло событие, надолго приковавшее к себе внимание миллионов людей во всем мире. В этот день группа молодых иранцев (около 400 человек) ворвалась на территорию американского посольства в Тегеране и, захватив его персонал в качестве заложников, потребовала возвращения в Иран бывшего шаха, которому правительство США разрешило въезд в Нью-Йорк на лечение. Захват посольства, сразу же получивший одобрение иранских властей, положил начало беспрецедентному в мировой дипломатической практике более чем 14-месячному задержанию официальных представителей иностранного государства.
444 дня мир с неослабевающим вниманием следил за развитием ирано-американского конфликта. Новости сменялись с такой быстротой, что осмыслить их не хватало времени. Редкая передача на международные темы по радио и телевидению обходилась без свежих корреспонденций из Ирана и США. Поток информации, поступавший на страницы мировой печати, не прерывался почти ни на день, а в некоторые дни отдельные американские газеты, например, посвящали теме заложников до десятка и более статей. Телетайпы круглосуточно отстукивали все новые и новые сообщения, устремлявшиеся навстречу друг другу через моря и океаны, разделяющие обе страны. Разница во времени в треть суток лишала конфликт даже ночного перерыва: когда в одной столице наступал вечер, в другой – занимался рассвет. Никто не знал и выходных – ни участники ежедневно обновляемых телевизионных репортажей, ни оглушенные каскадом сенсаций зрители. Ожидание освобождения заложников сменялось разочарованием, рождавшим новые надежды.
Тема заложников занимала всех – от политических и общественных деятелей до простых людей. На тему заложников говорили всюду – в кабинетах президентов и премьер-министров, в правительственных и неправительственных учреждениях, на работе, дома, на улицах, в самолетах, метро, автобусах. Одновременно думали и спорили о скитающемся по свету бывшем иранском монархе, потерявшем империю и не нашедшем пристанища, о его смертельной болезни и баснословном богатстве – действительны они или мнимы.
Однако странное дело – те, кому пришлось стать главными действующими лицами реальной человеческой драмы, длившейся 444 дня, оказались всего лишь статистами в пьесе, синхронно разыгравшейся якобы по мотивам этой же драмы. Режиссеры выпускали их на подмостки лишь для участия в тех минутных мизансценах, которые должны были особенно сильно воздействовать на зрителя – своего и чужого. Как только статисты удалялись за кулисы, актеры, выступавшие в первых ролях, возобновляли основное действие. На иранской половине сцены это было впервые показываемое миру некое религиозно-революционное шоу. Демонстрируемый на американской половине спектакль имел два названия: для собственного зрителя – «С Америкой в мире больше не считаются», для всех остальных – «Мир должен и будет считаться с Америкой».
Но пройдет время, занавес опустится, зрители разойдутся, и сыгранная на мировых подмостках пьеса станет достоянием истории. А история, как известно, пишется по своим собственным правилам. Об этом кое-кто думал еще по ходу спектакля.
«Трагичность этих событий, – писала в апреле 1980 г. „Вашингтон стар“, – будет полностью оценена позднее. Судьба шаха и американских заложников, удерживаемых в Иране, окажется всего лишь примечанием в этой печальной главе истории, когда под ней будет подведена черта. Но представление о Соединенных Штатах у наших друзей и союзников и та оценка, которую даст нашей стране Москва, могут лишь углубить кризис, в который мы уже погрузились, а это и будет сутью данной главы».
Газета не случайно упомянула о Москве. Отмеченный ею кризис империалистической внешней политики Соединенных Штатов был непосредственно связан с осуществлением Программы борьбы за мир и международное сотрудничество, за свободу и независимость народов, выработанной XXIV (1971 г.) и XXV (1976 г.) съездами Коммунистической партии Советского Союза и ставшей программой действий всех миролюбивых сил на 70-е годы.
Уже к середине 70-х годов силы мира, демократии и социального прогресса, опираясь на мощь, сплоченность и активность мирового социализма во главе с СССР, добились важных успехов на пути коренного поворота в развитии международных отношений, поворота от «холодной войны» к мирному сосуществованию государств с различным общественным строем, от международной напряженности к международной разрядке. Важное принципиальное взаимопонимание о необходимости развития мирных равноправных отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки, достигнутое руководством обеих стран и зафиксированное в целой системе советско-американских договоров, соглашений и других документов, создало возможности упрочения всеобщего мира и международной безопасности.
Однако положительное в целом развитие отношений между СССР и США уже тогда (и чем дальше, тем больше) осложнялось рядом факторов. Один из них был связан с теми аспектами политики Вашингтона, которые всегда угрожали свободе и независимости народов, вели к грубому вмешательству в их внутренние дела. К тому же правящей верхушке американского империализма в течение 70-х годов пришлось испытать горечь не одного поражения в странах Азии и Африки. Достаточно напомнить о победах народов Вьетнама и Лаоса, расширивших семью социалистических стран, а затем Кампучии, ликвидировавшей кровавый режим геноцида, о завоевании политической независимости бывшими португальскими колониями – Анголой, Мозамбиком и другими, избравшими путь некапиталистического развития, ведущего к социализму, о победе национально-демократических революций в Эфиопии и Афганистане, которые приступили к строительству нового общества на основе марксистско-ленинского учения.
Крупным событием международной жизни конца 70-х годов стала народная, антимонархическая и антиимпериалистическая революция в Иране, развернувшаяся с января 1978 г. и добившаяся победы в результате вооруженного восстания в феврале 1979 г. Иранская революция как бы связала в единую цепь эпицентры революционной борьбы в Юго-Восточной Азии и Африке, создав, по определению представителей политической элиты США, «дугу кризиса» вдоль всего бассейна Индийского океана.
«Потеря Ирана», причины которой ожесточенно обсуждались в правящих кругах Соединенных Штатов, усилила начавшийся среди них еще раньше мучительный процесс «переоценки ценностей». Он был предопределен такими действительно глобальными проблемами, как всеобщая безопасность, разрядка международной напряженности и мирное сосуществование государств с различным общественным строем. Если решение этих проблем способствует в конечном счете успехам антиимпериалистических сил, сил социального прогресса, то почему бы в целях контрнаступления на их позиции не перейти к политике антиразрядки, даже если она создаст угрозу возврата к временам «холодной войны», – такой примерно вопрос все чаще ставили наиболее воинственно настроенные империалистические круги США.
Кое-кто в Соединенных Штатах склонен был видеть причины «потери Ирана», равно как и общее падение американского влияния в азиатско-африканском мире, не в империалистической сущности политики США, а в активизировавшемся в то время во многих мусульманских странах движении так называемого «исламского возрождения». Но так ли это было?
«Основная причина ослабления доверия к Америке в арабском мире, – отмечала в декабре 1979 г. „Уолл-стрит джорнэл“, – в большей степени связана с политикой США, нежели с проблемами ислама… Иран в не меньшей мере, чем палестинская проблема, является пробным камнем для американской политики в глазах арабского мира… и Хомейни отчасти преуспел в своих попытках представить данный конфликт (в связи с заложниками. – С. А.) как конфликт между Соединенными Штатами и исламом… Делу не помогут разговоры о дуге кризиса или о возрождающемся исламе. Реальность носит гораздо более сложный характер».
Особой сложностью отличались реальности мусульманских стран. Упомянутые газетой попытки аятоллы Хомейни – лидера, иранской антимонархической и антиимпериалистической революции – представить конфликт с США как борьбу во имя «исламского возрождения» были связаны с теми внутренними факторами, которые с самого начала побуждали аятоллу и само революционное движение иранского народа называть «исламской революцией».
Глава 1. Имам в посольстве: ко «Второй исламской революции»
И разногласили партии среди них! И горе тем, которые были несправедливы, от наказания мучительного дня!Коран
79-летний аятолла Рухолла Мусави Хомейни, несмотря на духовное образование, не относился к числу самых ревностных любителей постулатов, этих далеко не очевидных истин, принимаемых тем не менее большинством религиозных деятелей без доказательств. Аятолла, предпочитавший аргументировать свое мнение об «исламской революции» в Иране, ставил некоторых инакомыслящих в тупик одним-единственным вопросом:
– За что народ проливает кровь в революции – за демократию или за ислам? – И, не дожидаясь ответа, продолжал:
– За ислам, за исламскую республику, за то, чтобы законы Аллаха, воплощенные в Коране и шариате, стали основой всей общественной, культурной и семейной жизни общества.
Кое в чем эта констатация сама по себе была довольно точной, и аятолла уверенно заключал:
– Следовательно, в Иране имеет место исламская революция, и никакая другая. Следовательно, именно и только духовенство, более всех сведущее в божественных законах, способно руководить народным движением и осуществить революционные чаяния народа.
Твердые инакомыслящие, просвещенные в законах не только формальной, но и диалектической логики, расценивали аргументы в пользу вывода об «исламской революции» в Иране, пользуясь изречением Спинозы «Истина – пробный камень себя самой и лжи», а сам этот вывод пропускали сквозь призму утверждения Бэкона «К стремлению разума к обобщениям надо привесить оловянные гири». Наиболее последовательные революционеры, сведущие в самой передовой теории современного общественного развития, имели свои особые суждения об иранской революции.
Р. Хомейни.
– Да, – соглашались они, – народ выступает в революции под лозунгами ислама. Да, главным его лозунгом является требование исламской республики. Да, в силу ряда объективных и субъективных причин общее руководство революцией находится в руках духовенства.
– Но, – уточняли последовательные революционеры, – все это дает основание характеризовать революцию в Иране как исламскую только по ее идеологическо-организационным формам. А разве такого рода показатели могут определять суть социальной революции, даже если религиозные деятели и намерены в будущем превратить форму в содержание? Попытки претворения в жизнь положений Корана и шариата означали бы стремление увековечить общественные и политические позиции духовенства. Такие попытки, наверное, условно и можно было бы назвать «исламской революцией», но вряд ли они соответствуют народным чаяниям. Ведь народ, выступая под знаменем эгалитарных принципов ислама, тем самым стихийно проявляет неукротимую тягу к демократии и кардинальному общественному переустройству, хотя и выраженную в единственно доступной ему религиозной форме. Каждого влечет его страсть. Однако же именно он, народ, является главной движущей силой революции, оплодотворяющей ее кровью своих мучеников.
– Следовательно, – заключали наиболее последовательные революционеры, – революция в Иране имеет не столько исламский, сколько народный характер – по всеобщему порыву к социальной справедливости, движущим силам и методам борьбы, т. е. по более существенным признакам, нежели идеологическо-организационные формы. И если на этапе антишахской борьбы эти два лика иранской революции в какой-то мере сливаются, поскольку обращены в сторону общего врага, то в последующем положение не может не измениться, ибо духовенство и народ имеют несовпадающие конечные цели. Вполне вероятные противоречия и конфликты между стремлением ограничиться претворением в жизнь положений Корана и шариата и революционными чаяниями народа могут уподобить иранскую революцию Сатурну, пожирающему своих детей. Следовательно, то, что и на новом этапе будет именоваться «исламской революцией», на деле окажется не чем иным, как кризисом и закатом народной революции.
Разумеется, в жизни все было еще сложнее, чем в теоретических рассуждениях, но к кому среди 35-миллионного населения Ирана, кроме самых передовых слоев трудящихся, могли адресовать наиболее последовательные революционеры хотя бы эти суждения о характере революции? Как показать огромным по численности неграмотным массам, только что пробудившимся к активной политической жизни, но еще не искушенным в политике, различие между логикой и схоластикой, между силлогизмом и софизмом? Как довести до понимания простых людей, что идея «диктатуры народа», вылившись на практике в «диктатуру от имени народа», в конце концов может превратиться в «диктатуру над народом»?
Миллионы иранцев – скученные в городских трущобах выходцы из деревень и люмпен-пролетарии; занятые на мелких, в основном кустарных и полукустарных, предприятиях рабочие и поденщики; деревенские батраки и крестьяне; концентрирующиеся на городских базарах торговцы и ремесленники – все они, слушая речи Хомейни, испытывали чувство радости и удовлетворения собой и своим вождем. Кому же верить, если не ему? Ведь он не только аятолла (людей, имеющих это одно из самых высших у мусульман-шиитов духовных званий, в Иране сотни), он еще и великий аятолла (таких в стране меньше десяти), а, главное, он дольше и решительнее любого из 180 тыс. представителей иранского духовенства выступал против шахского режима и его американских покровителей. Именно поэтому народ стал величать Хомейни имамом, этим несвойственным шиизму в Иране священным титулом. А кое-кто из рядовых верующих, не просвещенных в тонкостях религиозной догматики, был не прочь причислить его к лику святых, двенадцати имамов, последний из которых – Махди – после своего таинственного исчезновения в конце IX в. якобы был сокрыт живым на небе, чтобы, вернувшись в день Страшного суда, установить на вечные времена царство истины и справедливости среди людей. Как гласит персидская пословица, в мечети тепло – слепому спокойно.
В отличие от большинства идущего за ним народа, которое точно знало, чего не хотело, и не знало точно, чего хотело, аятолла (имам) Хомейни совершенно точно знал и чего не хотел и чего хотел. Древние говорили: желающего судьба ведет, нежелающего тащит. Так случайно ли миллионы рядовых иранцев, доверив имаму и свои надежды, и свои иллюзии, стремились действовать в соответствии с желаниями Хомейни, чего бы он ни пожелал?
К ним, рядовым иранцам, обращались уже многие. До революции шах Мохаммед Реза Пехлеви обещал им создать «великую цивилизацию», которая на деле обернулась импортом западной технологии, милитаризацией страны и насаждением чуждого народным традициям образа жизни. Политика шаха, проводившаяся за счет разбазаривания доходов от нефти и сопровождавшаяся массовыми репрессиями, коснувшимися тысяч людей, оказалась выгодной главным образом горстке крупнейших капиталистов, тесно связанных с шахским двором и американскими монополиями. С января 1978 г. народные массы, руководимые духовенством, начали подниматься на борьбу под зеленым знаменем ислама, и год спустя шах бежал из страны, поставив во главе правительства одного из умеренных деятелей оппозиции – Шахпура Бахтияра.
Шах Мохаммед Реза на пресс-конференции, 1971 год.
Новый премьер-министр, юрист по образованию, лидер прозападно настроенного правого крыла либерального лагеря обещал рядовым иранцам создать «свободное, демократическое государство». С пеной у рта он доказывал, что нельзя заменять «выдохшуюся диктатуру» шаха «невежественной, ретроградной и обскурантистской диктатурой» духовенства, чей пафос – «это пафос отрицания, пафос разрушения». Придет время, говорил Бахтияр, и «у людей откроются глаза». Но революционный народ сразу инстинктивно понял другое: попытки сбить «сверху» революционную волну выгодны главным образом представителям крупного и части среднего капитала, высокопоставленным чиновникам и некоторым кругам интеллигенции, выступавшим за капиталистический путь развития, хотя и без тоталитарных методов правления шахского режима. И массы, руководимые Хомейни, боролись против Бахтияра с той же революционной страстью, что и против шаха.
Правое крыло либералов было полностью дискредитировано; не нашло оно поддержки и среди других групп либерального лагеря – центристских и левых, предпочитавших в этих условиях выступать в рядах общего фронта антишахской и антиимпериалистической борьбы. Происламски и реформистски настроенные центристы, так же как и левые либералы, вдохновлявшиеся идеалами национализма и социал-демократизма, не воспринимали всерьез намерение аятоллы создать исламское государство по образу того, которое существовало в VII в. при пророке Мохаммеде и имаме Али.
Левые силы – последователи научного социализма, революционно-демократические и леворадикальные организации, не ставя под сомнение руководящую роль духовенства в антишахском движении, призывали народ вести борьбу до победного конца с целью обеспечить развитие революционного процесса по национально-демократическому пути, ведущему к выходу за рамки капитализма. 9–11 февраля 1979 г. левые организации оказались в первых рядах всеобщего выступления населения Тегерана против старой власти. Выступление началось стихийно: лидер революции, стремясь избежать вооруженной конфронтации народа с армией и возможного в этих условиях усиления левых групп, постоянно призывавших к восстанию, до последнего момента с помощью своих эмиссаров, действовавших через посредников, пытался заставить Бахтияра мирно сдать власть. В дни восстания положение в столице почти полностью вышло из-под контроля религиозных лидеров, но после его победы они относительно легко и быстро восстановили свои лидирующие позиции среди революционных масс, видевших в них своих естественных вождей. Установив верховный контроль над государственным аппаратом, духовенство полностью изолировало левые силы от реальных рычагов политической власти.
Восставшие ведут бой с шахскими войсками.
На следующий день после восстания, поздравляя народ с победой «исламской революции», Хомейни призвал его как можно скорее покинуть улицы и пойти в мечети, где почтенные муллы и проповедники будут наставлять верующих на путь благонравия и спасения душ и отвращать их от смуты и таких противоречащих шариату действий, как демонстрации, поджоги, нападения на органы власти и т. п. Если все иранцы, говорил он, «откроют глаза» на пути пророка Мохаммеда и имама Али, они забудут Маркса и Ленина. Аятолла подтвердил и свои прежние лозунги: «Не левым, не правым, а исламу», «Не Западу, не Востоку, а исламу». Важнейшая задача отныне, утверждал он, сохранить и защитить единство народа, которое может существовать только на основе ислама.
В мечетях последователи учения пророка на понятном простому народу религиозном языке обрисовали основные контуры будущего «исламского общества». Во-первых, это – не капиталистический (но и не социалистический), а принципиально иной общественный строй, базирующийся на всенародной борьбе против «безбожников» и «идолопоклонников», с которыми, как известно из Корана, боролся еще Мохаммед и его ближайшие последователи. Во-вторых, цвет населения страны – «обездоленные» – живут единой, тесно спаянной, дружной мусульманской общиной, не разделяемой никакими политическими конфликтами или противоречиями. В-третьих, в этом «царстве вечной добродетели и скромного довольства» разрыв между доходами людей настолько мал, что можно говорить об «исламском бесклассовом обществе».
Такова была программа духовенства – антизападно-традиционалистская по основной направленности, исламско-интегристская по политическому содержанию и мелкобуржуазно-популистская по социальной ориентации. Разве не могла она восприниматься массовым общественным сознанием как курс на последовательный антиимпериализм, укрепление союза всех народных сил и обеспечение всеобщего благоденствия? Да и кто дерзнет сказать, что солнце лживо?
Осуществление такой программы в условиях современного (и даже полусовременного) государства, переживающего к тому же период революционного подъема, было делом весьма непростым. Без помощи технократической интеллигенции духовенство не могло сразу и полностью овладеть основными рычагами управления гражданским обществом, а слишком открытые и прямые попытки установления в стране «порядка и безопасности», необходимых для перехода к исламскому правлению, могли дискредитировать религиозных деятелей в глазах революционно настроенных масс и тем самым способствовать дальнейшему укреплению позиций левых сил.
Неофициальный глава государства аятолла Хомейни, пользовавшийся широчайшими, никем и ничем не ограниченными полномочиями, прекрасно понимал все опасности и – равным образом – возможности сложившейся ситуации. Назначение им еще 5 февраля 1979 г. премьер-министром инженера Мехди Базаргана, представителя центристских кругов либерального лагеря, дало духовенству целый ряд политических выгод. Базарган пользовался поддержкой не только большей части либеральной интеллигенции – как умеренной, так и близкой к левым кругам, но и массы базарных торговцев, средних и мелких предпринимателей, служащих государственных и частных предприятий, офицерского корпуса вооруженных сил. Это, несомненно, могло помочь сохранению общего контроля над положением в стране, тем более что новый премьер сразу же и без устали начал пропагандировать тезис о том, что со свержением шахского режима «революция должна закончиться».
Правда, общее и для лидера революции, и для премьер-министра стремление к восстановлению «порядка» имело разное назначение: для первого оно было средством, а для второго – целью. Но это как раз и давало утвердившемуся у верховной власти высшему религиозному руководству возможность использовать политику гражданского кабинета министров в собственных интересах, не теряя при этом престижа «отца нации». Так, на базе попыток премьер-министра ликвидировать революционные комитеты и революционные трибуналы, возникшие в ходе антишахской борьбы в результате революционной самодеятельности масс, духовенство полностью подчинило себе эти низовые органы народной власти, превратив их в орудие «исламской революции». То же самое имело место в отношении самоуправленческих комиссий рабочих и служащих на предприятиях, которые во многих случаях были заменены смешанными комиссиями в составе мулл, предпринимателей и трудящихся. Вместе с тем, оказывая Базаргану негласную поддержку в восстановлении шахской армии и органов безопасности как орудий стабилизации общего положения, духовенство одновременно создало из безработной молодежи, до самопожертвования преданной идеям ислама и лично Хомейни, собственную исламско-преторианскую гвардию – Корпус стражей исламской революции, который использовался в качестве противовеса не только старым вооруженным силам, но и партизанским формированиям левых организаций.
В социальной плоскости основные расхождения между верховной религиозной властью и гражданским кабинетом министров определялись характером и формой отражения ими интересов национального, и особенно мелкого и среднего, торгово-предпринимательского капитала, представители которого составляли их основную социально-классовую базу. Политика религиозных деятелей выражала эти интересы не прямо и непосредственно, не сознательно и целеустремленно, а лишь своим общим объективным содержанием; субъективно для духовенства как прослойки, стремившейся увековечить условия своего существования, более важным было обеспечение насущных нужд широких слоев народа, составлявших его главную политическую опору в борьбе за создание исламской республики. Возглавляемое же Базарганом правительство добивалось реализации средними и мелкими торгово-предпринимательскими кругами тех позитивных достижений революции, которым объективно в их интересах способствовало духовенство, но которыми они не могли воспользоваться в полной мере в условиях его интегристской, популистской политики.
При этих расхождениях исламский популизм Хомейни до поры до времени находил более или менее благополучное выражение в социальном реформизме Базаргана. Последний под давлением духовенства вынужден был провести целый ряд мероприятий патриархально-благотворительного, патерналистского характера (в том числе увеличение зарплаты, введение пособий по безработице, предоставление бедноте дешевого или даже бесплатного жилья и т. п.), способствовавших удовлетворению самых неотложных нужд трудящихся. В значительной мере благодаря этому многочисленные проявления социального протеста, имевшие место после февральской победы, не носили характера оппозиции властям в полном смысле этого слова. Различные слои населения требовали лишь удовлетворения тех своих чаяний, которые они связывали с победоносной революцией и которые, по их представлениям, уже получили отражение в лозунгах религиозного руководства о «всеобщей исламской справедливости».
В то же время в рамках антизападных, изоляционистских устремлений духовенства в первое время после февральской победы был проведен ряд мероприятий объективно антиимпериалистического характера, способствовавших расширению суверенитета иранского государства, в частности установлению полного контроля над нефтяными ресурсами. Под давлением экономической необходимости, а также в порядке «перехвата» требований левых сил власти провели летом 1979 г. национализацию части крупной капиталистической собственности – промышленных предприятий, банков, страховых компаний. При этом иностранным акционерам было обещано выплатить полную компенсацию. В дальнейшем в политике правительства стали проявляться тенденции и к установлению более тесных экономических и политических связей с – западными державами.
Но основные усилия властей были направлены на создание новой, исламской структуры государственной власти. 1 апреля 1979 г., после референдума, на котором населению был предложен вопрос: «За монархию или исламскую республику?», аятолла Хомейни провозгласил начало «правления Аллаха» в Иране. Страна получила официальное наименование – Исламская Республика Иран. В течение последующих месяцев при личном участии аятоллы Хомейни был подготовлен проект исламской конституции, предусматривавший учреждение в стране института факиха – самого достойного духовного вождя, стоящего над всем государственным и правительственным аппаратом, и Совета по наблюдению за осуществлением конституции, состоящего из представителей духовенства и призванного контролировать деятельность всех органов власти с точки зрения ее соответствия исламским нормам. Проект нового Основного закона, вызвавший острые споры в политических кругах, религиозное руководство решило представить на одобрение всенародного референдума.
Одновременно власти усиленно претворяли в жизнь программу исламизации общественных и семейных отношений, системы образования и управления. В государственных учреждениях проводились одна за другой чистки, имевшие целью изгнать из них лиц, скомпрометировавших себя сотрудничеством с прошлым режимом и нарушивших тем самым основные каноны ислама. Наиболее видные из них приговаривались исламскими революционными трибуналами к смертной казни. В течение девяти месяцев было казнено более 700 приспешников шаха из числа военной и гражданской элиты. Суровым физическим наказаниям подвергались также нарушители исламского «морального кодекса». Последний предусматривал запреты на продажу и потребление алкогольных напитков (в том числе пива), показ кинофильмов с любовными сценами и даже танцами, трансляцию и слушание западной музыки, включая классическую, обязывал женщин носить на работе чадру или другое покрывало и т. п. При этом религиозные лидеры утверждали, что, поскольку конечная цель революции – создание «исламского бесклассового общества» – может быть достигнута главным образом путем духовного возрождения людей в исламе, постольку основной задачей должна стать революционная перестройка моральных человеческих отношений по исламским канонам.
Что касается экономики, то она, как утверждалось, имела целью «не процветание и развитие, а сближение человека с богом». В соответствии с этим важнейшими функциями государства считались регулирование потребления с тем, чтобы довести его до «разумных пределов», и борьба с «расточительством», что рассматривалось как главное средство не только морального совершенствования общества, искоренения нищеты и лишений, но и достижения экономической независимости страны. Выступая за справедливое распределение материальных благ между членами мусульманской общины, клерикальные деятели объявили критерием такого распределения не труд, а благочестие. От каждого по способностям, каждому по благочестию – аминь!
О влиянии подобных концепций на экономическое развитие свидетельствуют следующие данные. Промышленные предприятия работали менее чем наполовину своих производственных мощностей, инфляция достигла 40 %, а безработица охватила до 1/3 всего самодеятельного населения. Более половины всех потребностей страны в продовольствии удовлетворялось за счет импорта, оплачивавшегося доходами от сбыта нефти. Но для купцов и лавочников, занявших ведущее место в экономической жизни страны и взвинтивших розничные цены на основные продукты питания от 40 – до 150 %, торговля, как говорят персы, благоухала мускусом. Революция, по их мнению, дала положительные результаты. «Теперь нужно снова взять страну в руки, установить порядок и безопасность», – говорили торговцы на базарах.
«Порядка и безопасности» в том смысле, в каком его понимали торговцы и лавочники, в стране действительно не было. На городских улицах и площадях не прекращались митинги и манифестации разных групп населения, выступавших со своими специфическими требованиями, на заводах и фабриках – забастовки рабочих и служащих, в министерствах и различных учреждениях – сидячие демонстрации безработных, в университетах, многих вузах и школах – жаркие диспуты и дискуссии о республиканском будущем Ирана. Только в Тегеране число вновь образовавшихся политических и общественных организаций и ассоциаций – исламских, либеральных и левых – перевалило за сотню. Но авторитет я полномочия имама Хомейни оспаривали в основном только либеральные и левоэкстремистские группы, постоянно твердившие, что не намерены менять «тиранию короны на тиранию тюрбана», и некоторые политические и религиозные организации национальных меньшинств, в особенности курдов-суннитов, поднявшихся с оружием в руках на борьбу за национальную автономию.
В августе 1979 г. с целью лишить политическую оппозицию возможностей противодействия принятию исламской конституции власти нанесли давно готовившийся упреждающий удар по леволиберальным и левым силам, а также активизировали начатую ранее «необъявленную войну» против автономистского движения в Иранском Курдистане. Эти действия властей мыслились в виде операции по возвращению «заблудших душ» в лоно ислама. Но получилось так, что война в Курдистане стала постоянно действующим фактором политической жизни страны, а леволиберальная оппозиция, лишившись своих руководителей, вскоре вовсе сошла с политической арены Ирана. Как говорят персы, хотел подправить ему бровь, а выбил глаз. Что касается левых организаций, часть которых перешла на полулегальное положение или же вступила в борьбу с режимом, то они почти полностью сохранили свои силы, хотя и не смогли преодолеть раскол в своих рядах.
Многие учреждения в столице постепенно начали переходить под контроль не только «стражей исламской революции» и отрядов «исламских революционных комитетов», но и фанатично настроенных банд погромщиков, вооруженных дубинками и ножами. То были члены организации, именовавшей себя «партией Аллаха», законспирированные штаб-квартиры которой размещались в тегеранских мечетях.
Сложное положение в стране усугублялось довольно часто прорывавшимися наружу разногласиями в государственно-административных сферах. Базарган, поначалу рассчитывавший добиться единовластия своего правительства, уже с марта 1979 г. неоднократно подавал прошения об отставке в знак протеста против ограничения предоставленных ему полномочий. И действительно, деятельность всех министерств не только контролировалась, но подчас и дублировалась различными органами, составленными из религиозных деятелей и предпочитавшими действовать негласно. Все они подчинялись Исламскому революционному совету (ИРС), игравшему консультативную роль при Хомейни, но формально олицетворявшему высшую власть в Иране. Деятельность совета с самого начала была окружена настолько плотной завесой секретности, что большинство его членов долгое время не были известны в стране. Постепенно выяснились имена 13–15 членов совета, среди которых было немало видных аятолл и ходжат-оль-эсламов (второе по значению духовное звание в шиитской иерархии).
Хомейни всякий раз отклонял прошения премьера об отставке, чтобы не создавать благоприятных условий для деятельности оппозиционных политических сил, относительная лояльность которых к самому имаму обеспечивалась именно наличием между ними буфера в лице правительства Базаргана. В то же время он воздерживался от оказания премьеру безусловной поддержки, поскольку это могло дать повод для отождествления имама с его правительством, которое общественность обвиняла в посягательстве на революционные завоевания, но которое в конечном итоге оказалось всего лишь бессильным придатком правящего духовенства.
Прекрасно ориентируясь в диалектике «стабилизирующего конфликта», Хомейни как истый интегрист не позволял себе явно поддерживать ни одну из политических группировок (в том числе исламских), предоставляя им всем возможность бороться между собой за право интерпретации «курса имама». Ибо сказано в Коране: «Поистине, те, которые разделили свою религию и стали партиями, ты – не из них. Их дело – к Аллаху; потом Он сообщит им, что они делали».
С осени 1979 г. в среде идущего за духовенством народного большинства начали проявляться чувства усталости и разочарования. Проведенные 12 октября выборы в городские советы показали резкое уменьшение числа избирателей, участвовавших в голосовании: во многих городах к избирательным урнам пришли не более 8 % лиц, имевших право голоса, по сравнению с 92,5 % участвовавших в мартовском референдуме по вопросу об исламской республике.
Экономический кризис, продолжающийся рост стоимости жизни, безработица, коррупция и спекуляция способствовали углублению массового недовольства. Выступления молодежи за демократические свободы сливались с женским движением за равные права с мужчинами, с борьбой рабочих за превращение заводских и фабричных комитетов в реальное орудие защиты их интересов, с движением безработных за право на труд, с борьбой безземельных крестьян за землю. В последние дни октября по ряду городов Ирана пронесся шквал народных выступлений, авангардную роль в которых играли студенчество и вообще молодежь.
Такого рода выступления сами по себе были не новым явлением в послефевральском Иране. Новыми были их требования – антикапиталистические и в ряде случаев даже антирежимные по содержанию. Стало ясно: народное большинство стремится к углублению демократического, антиимпериалистического содержания революции, хотя в целом и не ставит под сомнение руководящую роль религиозных деятелей.
Эти настроения не могли не сказаться на духовенстве и вообще на исламском политическом движении, чьи возможности манипуляции массовым общественным сознанием были еще далеко не исчерпаны. При этом различные группы многоликого по характеру и составу клерикального лагеря по-разному пытались трансформировать настроения масс в конкретные политические действия. Наибольшую активность в те дни проявило радикальное экстремистское крыло исламского движения, представители которого подвергали резкой критике внутреннюю и особенно внешнюю политику кабинета Базаргана (якобы противоречащую курсу имама) и выступали с громогласными призывами к «новой революции», «второй революции», «революции в революции» и т. п.
Страна стояла на пороге важных событий.
Продолжавшиеся в первые дни ноября 1979 г. студенческие демонстрации, еще недавно проходившие под ярко выраженными социальными лозунгами, в результате призывов религиозных лидеров, в том числе и самого Хомейни, усилить борьбу против Соединенных Штатов получили исключительно антиамериканскую направленность. На массовых молитвах теперь все чаще вспоминали, что две недели назад, 22 октября, беглый шах Мохаммед Реза прибыл в Нью-Йорк.
Студенты врываются в здание посольства.
Темнее черного цвета нет. 4 ноября, в День учащегося, когда по всему Тегерану и, как обычно, около посольства США проходили антиамериканские демонстрации, ничем не проявившая себя ранее Организация мусульманских студентов – последователей курса имама Хомейни осуществила заранее запланированную акцию по захвату посольства. Экипированные веревками и повязками для глаз «студенты – последователи курса имама» под видом, мирных демонстрантов проникли на территорию дипломатического представительства и в течение трех часов преодолевали сопротивление 13 американских морских пехотинцев, оборонявших здание посольства с помощью слезоточивых газов. Захваченный дипломатический и иной персонал «студенты-последователи» объявили заложниками до выдачи Ирану бывшего шаха.
Действия «студентов-последователей» сразу же получили официальное одобрение Хомейни, назвавшего происшедшие события «второй революцией, еще более крупной, чем первая». Базаргану пришлось подать в отставку, и имам, еще недавно объявлявший повиновение премьеру религиозным долгом, на сей раз незамедлительно удовлетворил его прошение. Это было началом конца последнего из оставшихся на политической арене течений либерального лагеря – центристского, а следовательно, и всего движения в целом.
С отставкой правительства Базаргана у руля правления в стране безраздельно утвердились представители исламского политического движения. Сформирование нового кабинета Хомейни поручил Исламскому революционному совету, который немедленно декларировал начало осуществления коренных преобразований в экономической, социальной и культурной областях и обещал принять меры по улучшению жизненных условий трудящихся. Совет имел основание спешить.
Улицы и площади Тегерана, примыкающие к зданию американского посольства, были залиты безбрежным людским морем. Непрекращающиеся массовые антиамериканские митинги и демонстрации, на которых жглись чучела американского президента и флаги США, задавали антиимпериалистический тон всей общественно-политической жизни страны. Огромные транспаранты вокруг посольства с надписями: «Смерть американскому империализму и его гостю – шаху-палачу!», «Если США не выдадут Ирану живого шаха, мы разорвем с ними всякие отношения и прекратим поставки нефти» и т. п. – оказывали влияние на позиции всех политических, религиозных и общественных организаций. В многочисленных листовках и воззваниях, наклеенных на стены американского посольства, выражалась поддержка борьбы иранского народа против американского господства и подрывной деятельности США в Иране.
Волны народного движения едва вмещались в «исламские берега». Исключительный размах антиимпериалистических и антимонархических настроений широких народных масс был настолько очевиден, что признавался даже самыми пристрастными иностранными наблюдателями.
«Скорого освобождения американских граждан ожидать не приходится, так как действия студентов поддерживаются не только аятоллой Хомейни, но и населением иранской столицы», – отмечала 12 ноября 1979 г. телекомпания Эй-би-си (США).
«Антиамериканские настроения… постепенно начинают переходить в открытую ненависть ко всему американскому… Трудно предположить, чтобы это был искусственно организованный новым режимом протест. Искренность участников демонстрации очевидна – они действительно хотят смерти шаха», – говорилось в передаче Эй-би-си 13 ноября.
Но новый режим не мог допустить, чтобы народное движение выплеснулось из «исламских берегов» – разве для этого заняла посольство Организация мусульманских студентов – последователей курса имама Хомейни? С течением времени выявилось, что план захвата посольства разработал и осуществил деятель исламско-радикального толка Хабиболла Пейман; предпочитая держаться в тени, он уступил роль политического представителя и духовного вождя «последователей» молодому ходжат-оль-эсламу Мохаммеду Мусави-Хоени, имевшему прямой доступ к имаму. Однако откуда взялась эта организация и что собой представляла? Что касается ее структуры, то она долгое время оставалась неясной многим как в Иране, так и за его пределами. Было известно только, что, прежде чем что-либо предпринять, «студенты-последователи» должны добиться согласия между собой. Вскоре выяснилось также, что они создали пять комитетов – безопасности, общественных отношений, поддержания внутреннего порядка, допросов и связи, представители которых составили Совет – высший руководящий и контрольный орган организации. Еще через некоторое время американской разведке удалось раздобыть и более конкретные сведения, проникшие на страницы печати.
«Что касается личности тех, кто захватил посольство, – писала в январе 1980 г. „Вашингтон пост“, – то Совет национальной безопасности установил сейчас пять различных группировок. Три из них – это действительно студенческие организации, придерживающиеся различных идеологических взглядов. Четвертая состоит из ультра, не являющихся студентами. Пятая группировка – это военные, входящие в „силы безопасности“».
В последнем случае имелись в виду, конечно, дислоцировавшиеся вокруг территории посольства подразделения «стражей исламской революции», руководство которых наблюдатели обнаружили среди «студентов-последователей» еще 4 ноября. Каковы же были конкретные задачи этой наспех сколоченной организации, ставившей в качестве своих главных целей свержение правительства Базаргана и обеспечение общественной поддержки принятию исламской конституции и созданию исламской государственной структуры? В мае 1981 г. «Нью-Йорк таймс» писала:
«У иранских студентов, захвативших американских заложников и задерживавших их в американском посольстве в Тегеране в течение 444 дней, первоначально были гораздо более скромные планы. Они собирались удерживать заложников только от трех до пяти дней и устроить нечто вроде сидячих забастовок в университетских городках, как в 60-е годы. Но их акция вызвала столь бурную поддержку со стороны населения Ирана, что сами студенты стали, по сути дела, заложниками этого кризиса из-за заложников. Такое впечатление сложилось на основе беседы с одним из мусульманских фанатиков, который участвовал в планировании и осуществлении захвата посольства».
Кстати сказать, с признаниями аналогичного характера выступал и лидер организации – ходжат-оль-эслам Мусави-Хоени. Но пока что, захватив американское посольство, которое с тех пор в Иране называлось не иначе как «шпионское гнездо», «мусульманские студенты – последователи курса имама» сразу же развернули активную кампанию по разоблачению политики США в Иране. В этом они широко пользовались услугами центрального телевидения, постоянно транслировавшего все организуемые ими пресс-конференции. Уже 9 ноября телезрителям были продемонстрированы захваченные в посольстве США стационарные и переносные радиостанции, подслушивающие устройства, средства тайнописи, специальные антенны для связи со спутниками, оперативные карты районов Иранского Курдистана и Хузестана, кодирующие машины, оружие и боеприпасы, компьютеры, измельченные в порошок секретные документы и накопительные устройства компьютеров, городские номера автомашин и т. д. и т. п. С того же времени началось регулярное обнародование захваченных в посольстве документов, разоблачавших замыслы США по укреплению в Иране американских экономических и политических позиций. Некоторые из документов интерпретировались в том духе, что администрация Соединенных Штатов намерена восстановить в Иране монархический режим.
Подливая масло в огонь народного гнева, «последователи» не забывали и о том, чтобы удерживать массовое движение в русле «исламской революции». Так, 12 ноября, сообщив в очередном послании к народу о готовящихся «силами внутренней реакции и американскими наймитами» выступлениях в целях создания в стране обстановки «хаоса и беспорядков», они призвали население не поддаваться на провокации, соблюдать «революционную бдительность» и еще теснее сплотиться вокруг имама. Иначе говоря, народная революция должна была окончательно превратиться в «исламскую революцию». О подобном персы говорят: огонь потушил, золой играет.
При этом из виду не упускались и интересы самой организации. Превращая следование «курсу имама» в критерий революционного духа и даже религиозной веры, «студенты-последователи» обеспечивали важный катализатор не только для поддержания исламских настроений, но и для усиления роли исламской молодежи во всенародном движении против «безбожников» и «идолопоклонников».
Все публичные выступления и действия организации были призваны оправдать ее название, претендующее на главную роль в интерпретации «курса имама». Став орудием и совестью «второй исламской революции», они подчас позволяли себе такую форму этой интерпретации, которая на деле превращала ее в прямое определение «курса имама». Так, 9 ноября на очередной пресс-конференции представитель организации заявил, что в соответствии с «указаниями имама» иранские должностные лица и религиозные деятели не должны вступать в переговоры с США и любыми посредническими миссиями до тех пор, пока американские власти не выдадут Ирану бывшего шаха. Такого рода заявления практически означали прямое посягательство на функции официальных органов власти – Исламского революционного совета и формируемого им правительства.
В то время как «мусульманские студенты» закреплялись в роли главного дирижера народного оркестра, религиозные деятели, заправлявшие делами в Исламском революционном совете, занимались распределением министерских постов, ставших вакантными после отставки правительства Базаргана (за ним лично было сохранено членство в ИРС без конкретных функций). Новый кабинет, сформированный 9–16 ноября на временной основе, был составлен преимущественно из членов совета, на которых, таким образом, легла прямая ответственность за ту или иную сферу правительственной деятельности, причем должность премьера не предусматривалась.
Во всех основных вопросах внутренней и внешней политики Исламский революционный совет, работавший по принципу коллегиальности, исходил из указаний и пожеланий имама. В отношении посольства США он неоднократно заявлял, что освобождение американских заложников, равно как и все переговоры по этому вопросу, возможны лишь при условии предварительной выдачи Ирану шаха. Представители совета указывали, что иранская политика в отношении США не будет носить «оборонительный» характер, хотя Иран и не пойдет на полный разрыв своих отношений с Соединенными Штатами. В других случаях колебаний имама ИРС также колебался вместе с ним. Все высшие назначения, производившиеся в те дни в правительственном и государственном аппарате в соответствии с пожеланиями Хомейни, послушно принимались советом, от имени которого эти назначения объявлялись. Газета «Балтимор сан» в ноябре 1979 г. комментировала:
«Зачастую кажется, что члены совета являются не руководителями, а людьми, которыми руководят либо аятолла Хомейни, либо шумные толпы на улицах».
Однако Исламский революционный совет фактически не был единым и монолитным органом власти. В нем выделялись две крайние соперничавшие группы, между которыми располагалось центристское «болото». Одну из них составляли религиозные деятели во главе с секретарем совета (и его фактическим руководителем) аятоллой Мохаммедом Бехешти, бывшим в то же время генеральным секретарем Исламской республиканской партии (ИРП), ведущей политической организации правящего страной духовенства. Проницательный политик, он действовал по принципу: «Мало быть честным и простым, нужно быть честным и ловким». Другие религиозные деятели – члены совета также входили в руководящее партийное звено ИРП. Вторую группу в совете составляли такие беспартийные светские деятели, как бывший советник Хомейни по экономическим вопросам Абольхасан Банисадр, назначенный министром экономики и финансов и исполняющим обязанности министра иностранных дел, и Садек Готбзаде, директор-распорядитель иранского национального радио и телевидения.
Западная пресса характеризовала членов обеих групп как «жестких» и «умеренных», «ястребов» и «голубей», «ультраконсерваторов» и «прагматиков», «фундаменталистов» и «либералов», «твердолобых» и «трезвомыслящих» – определения, не учитывающие в достаточной мере ни их идейные позиции, ни тем более динамику внутриполитической борьбы в стране. В сравнении с правительством Базаргана, состоявшим в основном из происламски настроенных либералов, обе группы могли бы быть равным образом охарактеризованы как исламско-радикальные. Однако в рамках такого понимания исламского радикализма, а также с точки зрения задач нового этапа развития «исламской революции» они действительно различались той степенью приверженности хомейнистской идее исламской республики, которая дает основание в целом характеризовать первую группу как «жесткую», вторую – как «умеренную».
Такого рода соединение в рамках одного органа власти представителей различных, но в общем относительно близких идейно-политических позиций было приемом, хорошо зарекомендовавшим себя на практике предшествующих девяти месяцев существования Исламской Республики Иран. Верховному звену государственной власти это давало возможность выступать в роли некоего надправительственного арбитра, гарантировавшей иммунитет от каких-либо обвинений в ответственности за общий правительственный курс политики и в то же время способствовавшей практическому формированию такого политического курса, который медленно, но верно привел бы к воплощению в жизнь идей исламской республики. Ибо сказано в Коране: «Терпение – ключ к радости».
Итак, заложники фактически находились в руках «студентов-последователей», а официально заниматься ими должен был Банисадр, как исполняющий обязанности министра иностранных дел.
Банисадр неплохо понимал сложившуюся в стране политическую ситуацию и некоторые из тех глубинных факторов ее развития, которые на поверхности явлений нашли отражение в акции по захвату американского посольства. В интервью французскому еженедельнику «Нувель обсерватер» он заявил:
– Заложников захватила не отдельная группа, не отряд террористов. Это весь народ, захватив американское посольство, доказывает мировой общественности, что он хочет взять свою судьбу в собственные руки и утвердить свою независимость… Прежнее правительство проводило реформистскую политику как внутри страны, так и за рубежом. Теперь народ перестал быть пассивным. Захват американского посольства показывает, что, если правительство не будет выполнять свой долг, за дело возьмется сам народ.
Ни в этом, ни в последующих интервью Банисадр не акцентировал внимание на другом аспекте раскрытой им проблемы: те, кто с помощью студентов направил революционную активность народа, не желавшего мириться с реформистской политикой, в русло борьбы против «шпионского гнезда», со своей стороны стремился взять в собственные руки судьбу революции и самого народа с целью укрепить политическую власть духовенства. У Банисадра, называвшего себя «духовным сыном» имама, тогда еще не было резона для подобных заключений. Об этом свидетельствует последующая часть цитированного интервью:
– Не опасаетесь ли Вы, что отстранение Базаргана будет содействовать концентрации власти исключительно в руках духовенства?
– Я не верю в подобную опасность. Дело обстоит совсем иначе. Ныне создались необходимые условия для сотрудничества между прогрессивным духовенством и интеллигенцией.
– Так значит, есть реакционное духовенство?
– Прогрессисты и реакционеры есть повсюду.
Но Банисадр не скрывал своего отношения к проблеме заложников. Во всех своих интервью он прямо говорил, что против того, чтобы их долго задерживать и тем более использовать в качестве средства давления на США для выдачи шаха. В интервью тегеранской газете «Бамдад» он сказал:
– Наши противоречия с США касаются не только низложенного шаха. Главная проблема заключается в том, что США проводили в Иране политику вмешательства в его внутренние дела. Они и сейчас не отказались от этой политики.
В качестве более предпочтительных средств давления на США для выдачи ими шаха и их отказа от вмешательства во внутренние дела Ирана Банисадр называл возможное нефтяное эмбарго и кампанию разоблачений, которую он окрестил «новым Уотергейтом» (позже в этой связи Готбзаде введет в обиход еще один термин – «Ирангейт»). В дальнейшем, по мере обострения конфронтации с США, Банисадр и Готбзаде добавили к этим средствам такую меру, как создание международного трибунала для суда над шахом.
В противовес тем политическим и религиозным деятелям страны, которые выступали против всяких контактов с США, Банисадр считал наиболее существенным элементом иранской политики установление прямых связей с американской общественностью. Первой же его акцией после назначения на пост исполняющего обязанности министра иностранных дел было обращение к американскому народу, обвинявшее правительство США в проведении в Иране в течение четверти века шпионской и подрывной деятельности, направленной на эксплуатацию и ограбление национальных ресурсов страны. Выдача шаха, заявлял Банисадр, будет не позором для американского народа, а победой.
В те дни Банисадр проявил себя так, что наблюдатели, придерживавшиеся самых противоположных мировоззрений, фактически сошлись в оценке его политических взглядов.
«Он хочет положить конец кризису вокруг заложников с тем, чтобы начать широкую кампанию по искоренению многих пережитков американского влияния в Иране», – писала в ноябре 1979 г. «Вашингтон пост».
«Банисадр никогда не скрывал своего стремления решить проблему американского посольства, чтобы перенести борьбу с империализмом на другую почву. Внутри Исламского революционного совета он столкнулся с сильной оппозицией, которая, оставаясь непреклонной в вопросе об освобождении сотрудников, посольства США, занимает вместе с тем умеренные позиции, когда речь заходит о настоящей антиимпериалистической борьбе», – отмечала «Юманите».
Что касается имама Хомейни, то он как истый исламский интегрист в вопросе об американском посольстве всякий раз занимал ту позицию, которая представлялась наиболее целесообразной с точки зрения его главных целей. Французская «Матэн» в декабре 1979 г. писала:
«У Хомейни одна забота – сохранить единство идущего за ним большинства иранского народа. Его решение будет заключаться в том, чтобы как можно дольше продолжать крестовый поход против Картера, учитывая необходимость сохранять внутреннюю сплоченность Ирана».
У Картера, президента Соединенных Штатов Америки, были, разумеется, иные заботы.
Глава 2. Американский президент под тяжестью «Дуги кризиса»
И не введи нас во искушение.Из молитвы «Отче наш»
Сообщение о захвате американских дипломатов в Иране в качестве заложников застало президента Соединенных Штатов в его загородной резиденции в Кэмп-Дэвиде. Вместе со своими ближайшими помощниками он давно в принципе предполагал возможность такой ответной акции Тегерана на въезд в США бывшего иранского шаха. Теперь ему предстояло дать свой ответ на эту акцию. Каким он мог быть?
Президент Джеймс Эрл Картер, или попросту Джимми Картер, был не таким уж простым человеком, как могло показаться по его приятной широкой улыбке и ясному взгляду чистых голубых глаз. С детства он испытал на себе довольно противоречивые влияния. Отец – консерватор, проповедник пуританской этики, мать – начитанная и умная либералка, с большой симпатией относившаяся к черным еще во времена сегрегации на Юге; отец – хваткий фермер-бизнесмен, превыше всего ценивший самодисциплину и трудолюбие, мать – несколько экстравагантная женщина, в 68-летнем возрасте поехавшая в Индию добровольцем «Корпуса мира».
Дж. Картер.
Джимми, казалось, удачно совместил в себе добродетели, которые унаследовал от обоих родителей. В нем с детства проявилась приверженность к религии, а первым выученным им стихотворением, по его собственному признанию, было «Бог есть любовь». На учебе в Военно-морской академии в Аннаполисе и службе в ВМС США (1943–1953) он проявил себя, согласно служебным аттестациям, способным курсантом и блестящим офицером, находившим время читать проповеди в воскресной баптистской школе при академии и проводить в дни церковных праздников специальные религиозные службы на кораблях и подводных лодках. В карьере бизнесмена на собственной ферме в штате Джорджия (1953–1962) он обнаружил предприимчивость и хватку дельца, которые не мешали ему руководить братством 35 баптистских церквей штата. На поприще профессиональной политической деятельности, начатой с 1961 г., он зарекомендовал себя энергичным и решительным членом сената, а затем губернатором штата Джорджия, активистом демократической партии и, наконец, кандидатом в президенты на выборах 1976 г. Тогда же он ездил в составе группы миссионеров в штаты Северо-Востока – Массачусетс и Пенсильванию. Но вместе с тем с самого начала своей политической карьеры Джимми Картер озадачивал наблюдателей такими чертами характера, которые на первый взгляд не очень вязались с общим стилем его поведения.
Эти черты будущего руководителя США особенно ярко проявились в ходе президентской кампании. Он вел ее таким образом, что консерваторам казался консерватором, либералам – либералом, представителям политической элиты – расчетливым политиком, прекрасно разбирающимся в тонкостях политической игры, широким массам избирателей – «антиполитиком», «аутсайдером» среди политической элиты, человеком «таким же, как все», – недаром свою автобиографическую книгу он назвал «Почему не самый лучший?». Среди его советников были деятели самых разных политических оттенков – от безудержно импульсивного Збигнева Бжезинского, зарекомендовавшего себя «ястребом», до осторожного, терпеливого Сайруса Вэнса, слывшего «голубем».
В итоге Джимми Картер одержал победу на выборах и стал 39-м президентом США как представитель центристской политической линии, оказавшейся в то время приемлемой для разных групп избирателей. Своей прошлой деятельностью на посту губернатора Джорджии он создал себе такую репутацию в расовых вопросах, что большинство негритянских лидеров и избирателей отдали ему свои голоса. Несмотря на его популистскую критику транснациональных корпораций, руководители последних чувствовали себя с Картером, по сообщениям прессы, «уютно», даже такие представители делового мира, как Д. Рокфеллер, Г. Форд, и др. Среди широких масс разуверившихся во всем избирателей нашли благодатную почву призывы Картера к «моральному возрождению», его апелляция к «утраченным человеческим добродетелям» – ведь он был не просто верующим, а верующим с миссионерской закваской, «возрожденным христианином», как он сам себя называл.
Джимми Картер, теперь уже президент, представлялся избирателям в образе внешне мягкого, но весьма жесткого и упорного политика. «Он сделан из железа», – говорили о нем друзья. Противники Картера почти единодушно отмечали его интеллект, умение разбираться в самых сложных проблемах, готовность часами слушать своих советников и работать по 18–20 часов в сутки. И при всем этом он не забывал читать на ночь Библию и, наверное, искренне верил в торжество «исконных человеческих добродетелей». За месяц до избрания президентом ему исполнилось 52 года, и проявлявшаяся в нем нередко материнская экстравагантность, казалось бы, теперь должна была полностью вытесняться трезвой рассудительностью, унаследованной от отца. Хотя, впрочем, индийская эпопея его матери относилась к еще более зрелому возрасту.
Захват персонала американского посольства в Тегеране пришелся как раз на третью годовщину избрания Картера президентом. К этому времени в президентском активе уже значился ряд крупномасштабных внутри- и внешнеполитических мероприятий. В числе последних сам Картер выделял такие противоположные по значению акты, как подписание советско-американского Договора об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-2) и заключение кэмп-дэвидского сепаратного мирного соглашения между Египтом и Израилем. Но то, что считалось активом одной частью власть имущих США, воспринималось другой частью в качестве пассива. А президент Картер в силу природной широты своего характера не хотел оставлять никого в проигрыше: Договор ОСВ-2 еще не вступил в силу, так как не был ратифицирован конгрессом; кэмп-дэвидское соглашение могло быть окончательно претворено в жизнь только после целого ряда переговоров о путях его осуществления. Другие правительственные акции также находились в такой стадии, что для их завершения неминуемо потребовался бы новый президентский срок.
Бесспорным пассивом (если не прямым провалом) картеровской политики представители почти всех политических течений в США считали «потерю Ирана». При вступлении в должность президента Картер, следуя своей кампании «защиты прав человека», осудил политические эксцессы шахского режима, невольно способствовав тем самым оживлению либеральной антишахской оппозиции в Иране. А во время своего визита в Тегеран в канун Нового, 1978 года, явившегося также кануном подлинно всенародной антимонархической и антиимпериалистической революции в стране, он предал забвению свои неоднократно провозглашавшиеся принципы и заключил в объятия иранского монарха – злостного нарушителя прав человека. В последующем, во время революционных боев, одни уполномоченные Картера советовали шаху проявлять решительность и твердость, другие – сдержанность и мягкость. Но народная революция развивалась по собственным законам, и в феврале 1979 г. шахский режим развалился как карточный домик. Еще за три недели до этого шах Мохаммед Реза был вынужден отправиться в Египет, откуда перебрался в Марокко, затем на Багамские острова, а потом в Мексику.
Президент Картер не был связан с шахом (теперь уже бывшим) тесными личными отношениями, а вот Иран, как считало большинство его советников, имел огромное стратегическое значение не только для США, но и для всего «свободного мира», даже несмотря на происшедшую в нем смену власти. Американская политика в отношении нового режима, как неоднократно отмечали эти советники президента (в том числе на специальных слушаниях в конгрессе), была направлена на «максимальное усиление институционной структуры Ирана». Вместе с тем, учитывая непредсказуемость событий в условиях политической нестабильности страны и уроки последних дней шахского режима, когда США остро ощутили отсутствие всяких связей с антишахской оппозицией, Картер санкционировал обязательное установление контактов со всеми без исключения лидерами иранских политических течений и организаций, включая национальные и религиозные меньшинства и экстремистские группы, способные оказать вооруженное сопротивление режиму. Об этом прямо говорилось в секретной записке помощника президента по национальной безопасности 3. Бжезинского государственному секретарю С. Вэнсу от 6 августа 1979 г., попавшей в распоряжение иранских властей и оглашенной по тегеранскому радио 22 апреля 1980 г. Но с того же времени, с августа 1979 г., в осуществление своей новой политики Вашингтон пошел на возобновление Ирану поставок запасных частей для американской военной техники, находившейся на вооружении иранской армии. Такая позиция США встречала, судя по всему, благожелательный отклик в официальном Тегеране, и отношения между двумя странами начали медленно, но неуклонно возвращаться в нормальное русло.
Но если бы все зависело от президента… В течение нескольких месяцев он как мог сопротивлялся давлению шахских друзей – Дэвида Рокфеллера, председателя правления «Чейз Манхэттен бэнк», и состоявшего у последнего на службе бывшего государственного секретаря Генри Киссинджера относительно разрешения экс-монарху приехать в США. Однако уже с июля 1979 г. госдепартамент приступил к изучению вопроса о допуске бывшего шаха в Соединенные Штаты. Судя по секретному докладу директора иранского отдела госдепартамента от 2 августа, обнародованному в Тегеране 8 ноября 1979 г., в числе других документов американского посольства, власти США начали склоняться к положительному решению вопроса, предпочтительно «после того, как иранская исламская конституция после долгих отсрочек наконец вступит в силу». Но в октябре друзья шаха уведомили Белый дом и госдепартамент, что Мохаммед Реза, находившийся в то время в госпитале в Мехико, серьезно болен и что необходимые условия для лечения имеются только в Соединенных Штатах. Премьер-министр Ирана Мехди Базарган предупреждал администрацию Картера о возможных неблагоприятных последствиях такого шага, обещая вместе с тем принять все необходимые меры для защиты американских граждан в стране. И Картер, полностью сознавая связанный с этим риск, распорядился предоставить шаху временную визу. 22 октября люди Рокфеллера организовали перелет бывшего монарха в Нью-Йорк, где он был помещен в клинику. Свое решение администрация США мотивировала «гуманными соображениями».
Спустя две недели «мусульманские студенты – последователи курса имама» захватили посольство США в Тегеране. В их руках оказалось около' 100 человек: более 60 американцев, с десяток представителей третьих стран (Филиппин, Пакистана, Южной Кореи, Бангладеш, Индии и Италии) и служащие-иранцы (последние две группы, впрочем, вскоре были освобождены). Шесть американцев, находившиеся в то время вне пределов посольства, смогли втайне от «студентов-последователей» и официальных иранских властей укрыться в канадском дипломатическом представительстве; трое других, в том числе и поверенный в делах США в Иране Брюс Лэйнген, оказались в тот момент в министерстве иностранных дел Ирана, где и решили переждать события…
Был воскресный день 4 ноября. Вместо отдыха в тиши кэмп-дэвидской резиденции президенту Картеру пришлось проводить совещания по телефону со своими высокопоставленными советниками. На следующий день рано утром он прибыл в Белый дом. Журналисты обратили внимание на его хмурый вид, когда он объявил им о намерении сразу же сделать официальное заявление. Но оно не появилось ни в тот, ни в какой-либо другой день начавшейся недели. Конфиденциально должностные лица США объясняли это опасениями того, что любое заявление американского президента может спровоцировать новые действия «студентов-последователей» и поставить под угрозу жизнь сотрудников посольства.
В то же утро созданный в связи с возникшим кризисом специальный координационный комитет Совета национальной безопасности США во главе с Бжезинским провел свое первое заседание (в дальнейшем комитет будет заседать каждое утро, а иногда и по нескольку раз в день). Созданной одновременно в государственном департаменте специальной группе по Ирану под руководством помощника государственного секретаря Гарольда Сондерса вменялось в обязанность поддержание круглосуточных контактов с Тегераном и всеми возможными посредниками.
Разъяснить американской общественности ситуацию, сложившуюся в Тегеране в связи с захватом посольства США, взялся временный поверенный в делах Ирана в Соединенных Штатах Али Ага. 5 ноября он заявил на пресс-конференции, что иранское правительство неоднократно предупреждало американскую администрацию о возможности самой резкой реакции народа на въезд бывшего шаха в США. Власти, подчеркнул поверенный, никоим образом не подстрекали студентов к захвату посольства, но, поскольку требование студентов о выдаче шаха совпадает с желанием властей, последние вряд ли предпримут какие-либо действия по освобождению американских сотрудников до удовлетворения этого требования. В заключение Али Ага заверил, что персоналу США не будет причинено никакого вреда.
Такова была в общих чертах позиция иранской стороны, доведенная до сведения американской администрации в полуофициальной форме.
Позиция американской стороны была разъяснена в тот же день, 5 ноября, на пресс-конференции представителя госдепартамента Ходдинга Картера III. Он сообщил о полученных от иранского правительства (Базаргана) заверения сделать все возможное для удовлетворительного разрешения вопроса и указал на главную основу всех действий американской администрации – стремление обеспечить максимальную безопасность персонала посольства в Тегеране. Заявив далее, что ему неизвестно, поступал ли со стороны иранских властей официальный запрос о выдаче шаха, представитель в заключение со всей категоричностью подчеркнул:
– Мы не собираемся выдавать его.
Такова была в общих чертах позиция американской стороны, доведенная до сведения иранских властей в той же, полуофициальной форме.
Складывалось довольно своеобразное положение. Иранская сторона подчеркивала, что американские дипломаты не будут освобождены до выдачи шаха, и в то же время заверяла, что им не будет причинено никакого вреда. Американская сторона заявляла о стремлении обеспечить безопасность персонала посольства и вместе с тем категорически отказывалась обсуждать вопрос о выдаче шаха. Подобная позиция практически закрывала дверь для возможного соответствующего официального запроса Ирана. Но и Иран, как видно, фактически не имел ни желания, ни намерения выступать с такого рода запросом.
В этих условиях средства массовой информации, естественно, начинали поднимать вопросы, ясных ответов на которые пока что не было. Какова степень действительной заинтересованности Ирана в выдаче Соединенными Штатами бывшего шаха, а США – в освобождении сотрудников американского посольства? Второй из этих вопросов вставал особенно остро ввиду подтверждения должностными лицами администрации Картера, что, давая разрешение на въезд шаха в США, правительство учитывало полученные из Ирана предупреждения о возможных последствиях такого шага. Далее. Можно ли выйти из создавшегося тупика дипломатическим путем, если иранские власти открыто поддержали захват посольства студентами, объявившими тем самым войну дипломатическим принципам и традициям, а США не намерены не только возвращать бывшего монарха Ирану, но и даже выдворить его из страны?
Тем не менее должностные лица администрации США с первого же дня стали публично подчеркивать дипломатический характер возникшего кризиса в отношениях между двумя странами и незаинтересованность своего правительства в какой-либо политической демонстрации. В частном же порядке они отмечали ограниченность возможностей США, не имеющих фактически никаких иных средств воздействия на создавшуюся ситуацию, кроме дипломатических. Десантные операции с целью освобождения американцев, как писала «Нью-Йорк пост» со ссылкой на доверительное сообщение видного сотрудника администрации, считались практически неосуществимыми в условиях густонаселенной, 5-миллионной столицы Ирана.
