книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Бет Рэвис

Ярче солнца

Микеланджело говорил:

«Внутри каждого камня скрытая статуя, и задача скульптора – извлечь ее».

Эта книга посвящается

Меррили за то, что снабдила меня камнем, и Бену с Джиллиан, которые дали мне долото. Dei gratia.

1. Старший

– Это будет непросто, – бормочу я, уставившись в металлическую дверь, которая ведет в машинное отделение на уровне корабельщиков «Годспида». Мне смутно вспоминается взгляд темных глаз Старейшины за мгновение до того, как он умер. Вспоминается, как Орион ухмылялся уголками губ, радуясь его смерти. Где-то там, под моей клонированной внешностью и отзвуком каждого Старейшины до меня, должно быть что-то, что принадлежит только мне, что-то уникальное, что не заложено в генетическом материале из лаборатории двумя уровнями ниже.

По крайней мере, мне хочется так думать.

Провожу пальцем по биометрическому сканеру, и двери разъезжаются, унося с собой воспоминание о лице, которое никогда не казалось мне похожим на мое.

Стоит войти в машинное отделение, и меня тут же окутывает специфический запах – металла, смазки и чего-то горелого. Стены вибрируют в такт приглушенному сердцебиению двигателя, тому самому «жжж, бам, жжж», которое когда-то казалось таким прекрасным.

Главные корабельщики ожидают меня, вытянувшись по стойке смирно. Обычно машинное отделение переполнено и кипит деятельностью – ученые и механики пытаются выяснить, почему выходит из строя наш быстрый реактор со свинцовым теплоносителем, но сегодня я попросил десятерых членов корабельного начальства, высших офицеров под моим командованием, собраться на совещание.

По сравнению с ними я чувствую себя оборванцем. Волосы у меня отросли и спутались. Одежду давно пора переработать, а вот их темные туники и отглаженные брюки сидят идеально. У корабельщиков нет униформы – ни у кого на корабле ее нет, – но первый корабельщик Мараи требует аккуратности от всех своих подчиненных, и особенно от главных корабельщиков, которые все как один предпочитают такую же темную одежду, как она сама.

Мараи – из поколения двадцатилетних, она всего лишь на несколько лет старше меня. Но у глаз ее уже появились морщинки, а уголки губ опустились, наверное, навсегда. Ее волосы острижены так ровно, что по ним плотник мог бы проверять свой уровень. Эми говорит, что на борту «Годспида» все выглядят одинаково. Наверное, отчасти она права – ведь мы моноэтничны. Но Мараи невозможно спутать ни с кем, точно так же, как невозможно не поверить, что она – начальник над всеми корабельщиками.

– Старейшина, – приветствует она меня.

– Я же говорил, называй меня просто Старшим.

Мараи хмурится еще сильнее. Люди начали называть меня Старейшиной, как только я вступил в должность. Я всегда знал, что когда-нибудь стану Старейшиной, хоть мне и присниться не могло, что это случится так скоро. В конце концов, я родился, чтобы стать им. Я и есть он. Может, я не вижу этого по себе, но вижу по тому, что корабельщики до сих пор стоят по стойке смирно. И по тому, как Мараи ждет, чтобы я заговорил первым.

Я просто… не могу принять это имя. Однажды кто-то назвал меня Старейшиной в присутствии Эми, и я ужаснулся тому, как сузились ее глаза, как напряглось все тело – только на секунду, но я успел понять, что не выдержу, если она еще хоть раз увидит во мне Старейшину.

– Мне не обязательно менять имя, чтобы быть Старейшиной, – говорю я.

Мараи, кажется, не согласна, но не спорит.

Остальные молча смотрят на нас в ожидании. Они все стоят неподвижно, выпрямившись и повернув ко мне бесстрастные лица. Отчасти секрет такой идеальной дисциплины скрывается в жестком руководстве Мараи, но в чем-то это память о прошлом, о том, каким требовательным был покойный Старейшина.

Я ничем не заслужил такого идеального поведения.

Откашливаюсь.

– Мне… э-э-э… мне нужно поговорить с вами, главными корабельщиками, о двигателе. – Сглатываю; во рту сухо и горько. Я не смотрю на них, стараюсь не смотреть. Если взгляну им в лица – лица взрослых, умудренных опытом людей, – тут же начну трусить.

Думаю об Эми. Когда я впервые увидел ее, я смотрел только на ярко-рыжие пряди волос, которые извивались, словно замерзшие в воде чернила, и на бледную кожу, едва ли не такую же прозрачную, как лед, в который она была закована. Но теперь, вспоминая ее лицо, я вижу ее решительный подбородок и то, как она кажется выше, когда сердится.

Сделав глубокий вдох, шагаю к Мараи. Она не опускает голову в ответ на мой взгляд, стоит, выпрямив спину и сжав губы. Я подхожу слишком близко, но она не дергается, даже когда я поднимаю руки и толкаю ее в плечи так сильно, что она врезается в панель управления, стоящую позади. На лицах остальных отражаются самые разные чувства: второй корабельщик Шелби смотрит с непониманием, девятый корабельщик Бак щурится и скрипит зубами, третий корабельщик Хайле шепчет что-то шестому корабельщику Джоди.

Но Мараи не реагирует. Это знак того, насколько Мараи отличается от всех остальных на корабле: она не сомневается во мне, даже когда я ее толкаю.

– Почему ты не упала? – спрашиваю я.

Мараи выпрямляется, держась за панель управления.

– Ребро панели меня остановило, – отвечает она. Голос звучит ровно, но я ловлю в ее тоне оттенок настороженности.

– Если бы что-то тебя не остановило, ты продолжала бы падать. Первый закон движения. – На секунду я прикрываю глаза, вспоминая все материалы, изученные при подготовке к этому разговору. – На Сол-Земле был ученый. Его звали Исаак Ньютон. – На имени я спотыкаюсь, не зная, как произносить слово с двумя буквами «а» подряд. Выходит что-то вроде «ис-саак», и я не уверен, что получилось верно, но суть не в этом.

К тому же ясно ведь, что остальные знают, о ком я. Шелби бросает на Мараи нервный взгляд – один, второй, третий, – и все они отскакивают от неестественно спокойной маски, в которую превратилось лицо Мараи. С лиц же остальных корабельщиков застывшее выражение медленно сползает.

Прогоняю с губ горькую усмешку. Кажется, мне суждено вечно нарушать идеальный порядок, над которым так трудился Старейшина.

– Этот Ньютон вывел законы движения. Все, о чем он писал, кажется ужас каким очевидным, но…

Я качаю головой, по-прежнему немного удивляясь простоте этих его законов движения. Почему они раньше никогда не приходили мне в голову? И Старейшине тоже? Как так вышло, что все то время, что Старейшина учил меня основам всех наук, мы ни разу не говорили о Ньютоне и законах движения? Он что, не знал о них, или даже эту информацию пытался от меня скрыть?

– Мое внимание привлекло то, что там говорится об инерции, – продолжаю я и принимаюсь мерить шагами комнату – привычка, которую я перенял у Эми. Я перенял у нее много разного, в том числе и то, как она во всем сомневается. Абсолютно во всем.

И венчает все сомнения страх, который я всегда слишком боялся озвучить. Всегда, но не сейчас. Не сейчас, когда я стою перед корабельщиками, а за спиной у меня скрежещет хромой двигатель.

Снова на секунду закрываю глаза, и в темноте под веками вижу своего лучшего друга Харли. Я вижу зияющую пустоту космоса, в которую затянуло его тело, когда открылась дверь шлюза. Вижу тень улыбки, которая играла на его губах. За миг до того, как он умер.

– В космосе нет внешних сил, – произношу я, и мой голос звучит лишь чуть громче, чем «жжж, бам, жжж» двигателя.

Не было силы, которая смогла бы остановить Харли, когда три месяца назад он вылетел из двери шлюза. А теперь, когда он оказался в космосе, нет такой силы, что остановила бы его вечный полет меж звездами.

Корабельщики смотрят на меня в ожидании. Мараи сощурилась. Она мне не поможет. Придется вытягивать из нее правду.

Я продолжаю:

– Старейшина сказал мне, что двигатель теряет скорость. Что мы на сотни лет отстаем от графика. Что нужно починить двигатель, иначе мы рискуем никогда не добраться до Центавра-Земли.

Оборачиваюсь и смотрю на двигатель, словно он может мне ответить.

– Но это не нужно, так? Нам не нужно топливо. Нам просто нужно набрать максимальную скорость, а потом мы могли бы выключить двигатель. Снаружи нет ни трения, ни силы тяжести – корабль двигался бы до самой планеты.

– Теоретически. – Не знаю, почему в голосе Мараи звучит такая осторожность: потому что она сомневается в этой теории или потому что сомневается во мне.

– Если двигатель не работает – и не работает уже десятилетия, – значит, проблема в том, что мы летим слишком быстро, так? Мы просто пронесемся мимо планеты… – Теперь в моем собственном голосе появилась неуверенность – эти слова идут вразрез со всем, что было мне известно до сих пор. Но я изучал проблему двигателя с тех самых пор, как умер Старейшина, и у меня просто не получается сопоставить то, чему он учил меня, со знаниями, полученными из сол-земных книг. – Космос побери, нам нужно волноваться о том, что мы врежемся в Центавра-Землю, потому что не можем затормозить, а не о том, что будем бесцельно дрейфовать в пространстве, правильно?

Такое ощущение, будто даже у двигателя есть глаза и они наблюдают за мной.

Обводя взглядом корабельщиков, я вижу, что все они – все! – знали, что проблема двигателя не в недостатке топлива или скорости. С самого начала знали. Я не сказал им ничего нового. Конечно, главным корабельщикам известны и Ньютон, и физика, и инерция. Ясное дело. И конечно, они понимали, что слова Старейшины о негодном топливе и о том, что мы ковыляем по космосу, отставая от графика, были абсолютным враньем.

И что я долбаный идиот, потому что верил ему.

– Что происходит? – спрашиваю я. Стыд подстегивает мою ярость. – С двигателем вообще проблема-то есть? А с топливом?

Глаза корабельщиков обращаются к Мараи, но Мараи просто молча смотрит на меня.

– Зачем Старейшина врал мне об этом? – Я чувствую, как теряю контроль над собой. Не знаю, чего я ожидал – что с ходу решу главную проблему, а корабельщики мигом все исправят? Не знаю. Я особенно и не думал о том, что будет после того, как скажу им, что законы физики не вяжутся с объяснениями, которые мне дал Старейшина. И не думал, что, когда я скажу им все это, они посмотрят не на меня, а на первого корабельщика.

– Старейшина врал тебе, – спокойно произносит Мараи, – потому что мы врали ему.

2. Эми

Капля воды разбивается о металлический пол.

Я жмурюсь, не обращая внимания на холод, и концентрируюсь на черноте под веками.

– Ехать на машине по длинной пустой трассе, – говорю я вслух, и голос мой эхом отталкивается от высоких закругленных стен. – Опустив стекла. И включив музыку. Громко. – Я стараюсь припомнить детали. – Так громко, что от звука вибрирует дверца. Так громко, что изображение в зеркале заднего вида расплывается, потому что оно тоже вибрирует. И, – добавляю, по-прежнему не открывая глаз, – высунув руку в окно. Растопырив пальцы. Как будто лечу.

Еще одна капля падает на этот раз мне на босую ногу, и мурашки от нее пробегают от ступни до самых корней волос.

– Ехать на машине. Сегодня я больше всего скучаю по этому, – шепчу я. Глаза раскрываются, а руки, которые я глупо подняла, воображая, что еду по дороге, безвольно повисают.

Нет больше машин. И нет бесконечных дорог.

Только это.

Два подтаивающих криоконтейнера на космическом корабле, который сжимается с каждым днем.

Кап. Бульк.

Я играю с огнем, я знаю. Точнее, со льдом. Мне бы засунуть родителей обратно в камеры, пока они еще сильнее не растаяли.

Но я этого не делаю.

Верчу в пальцах крестик на цепочке, один из немногих сувениров с Земли, которые мне остались. Вот так – сидя на полу криоуровня, пялясь на своих замороженных родителей и вспоминая, о чем еще я скучаю, – так я теперь молюсь.

Как-то раз Старший начал посмеиваться надо мной за то, что я молилась, и я целый час его за это отчитывала. В конце концов он поднял руки, сдаваясь, и со смехом сказал, что я могу верить во что угодно, если собираюсь так крепко держаться за свою веру. Ирония в том, что сейчас все, в том числе и все, во что я верила, утекает у меня сквозь пальцы.

Раньше было проще. Легче. Все было распланировано. Нас с родителями заморозят. Мы проснемся через триста лет. И планета уже будет ждать нас.

Единственное из этого плана, что в итоге исполнилось, – нас и вправду заморозили. Но потом меня разбудили слишком рано… нет. Нет. Он разбудил меня слишком рано. Старший. Нельзя дать себе забыть об этом. Нельзя дать себе забыть, что я здесь по его вине. Нельзя дать тем трем месяцам, что мы провели вместе, стереть целую жизнь, что он у меня отобрал.

Мгновение мне видится лицо Старшего – не то, красивое и благородное, каким я вижу его теперь, а размытое и блеклое, каким увидела в первый раз. Когда он присел над моим нагим, дрожащим телом, вытащив из стеклянного гроба с полурастаявшей жижей, в котором меня нашли. Мне вспоминается теплое журчание его голоса, то, как он сказал мне, что все будет – хорошо.

Ну и врун.

Вот только… это ведь не так, да? Из всех на этом корабле, включая даже замороженные тела моих родителей, Старший был единственным, кто сказал мне правду и согласился ждать до тех пор, пока я ее приму.

Расплывчатый образ Старшего перед моим мысленным взором обретает четкость. И я больше не вижу его сквозь криораствор. Я вспоминаю его под дождем. На уровне фермеров, в тот вечер, когда разбрызгиватели на потолке лили нам на головы «дождь» с такой силой, что цветы пригибало к земле, я была еще испугана и запутана, и капельки воды бежали с кончиков волос Старшего по его высоким скулам к полным губам…

Встряхиваю головой. Я не могу его ненавидеть. Но и… В любом случае ненавидеть не могу.

Зато кого я могу ненавидеть? Ориона.

Обнимаю руками колени и поднимаю взгляд на застывшие лица родителей. Самое печальное, что, проснувшись слишком рано, без папы с мамой, на таком вот корабле, как этот, где все происходит черт знает как, я заполняю теперь свои дни только ожиданием и сожалениями.

Я не знаю, кто я здесь. Без родителей я не дочь. Без Земли я с трудом чувствую себя человеком. Мне нужно хоть что-то. Чем я могла бы наполнить себя. Чем могла бы себя определять.

Еще одна капля срывается вниз.

С тех пор, как я проснулась, прошло девяносто восемь дней. Больше трех месяцев. А пятьдесят лет, которые оставались до посадки, превратились лишь в вопросительный знак. Мы вообще когда-нибудь приземлимся?

Вот вопрос, который каждый день приводит меня сюда. Вопрос, который заставляет открывать криокамеры родителей и смотреть на их замороженные тела. Мы вообще когда-нибудь приземлимся? Потому что если этот корабль потерялся в космосе и никогда не долетит до новой планеты… я могу разбудить родителей.

Вот только… я обещала Старшему, что не стану. Месяц назад я спросила его: какой смысл держать моих родителей замороженными? Если мы никогда не долетим, почему бы просто не разбудить их прямо сейчас?

Когда его глаза встретились с моими, я увидела в них сочувствие и скорбь.

– Корабль обязательно долетит.

До меня не сразу дошло, что он имел в виду. Корабль долетит. А мы – нет. Так что… я держу обещание, данное ему и родителям. Я не стану их будить, раз есть шанс, что сбудется их мечта увидеть новый мир.

Пока что я готова поверить, будто этого шанса достаточно. Но что будет еще через девяносто восемь дней? Может, тогда мне будет уже все равно, что корабль, возможно, долетит. Может, тогда мне хватит храбрости нажать кнопку реанимации и позволить криоконтейнерам оттаять до конца.

Наклоняюсь так, что глаза оказываются на одном уровне с глазами отца, хоть они запечатаны и скрыты под толщей льда с голубыми искрами. Провожу пальцем по стеклу криоконтейнера, по его профилю. На стекле, уже запотевшем от внешнего тепла, остается блестящий росчерк папиного лица. Холод проникает мне под кожу, и на мгновение – на долю секунды – я вспоминаю, как холодно было перед тем, как я перестала чувствовать.

Я не помню, как выглядит мой отец, когда улыбается. Я знаю, что его лицо может двигаться, что от смеха в уголках глаз собираются морщинки, а верхняя губа вздергивается. Но я не могу вспомнить – и не могу представить, глядя ему в лицо сквозь лед.

Этот человек не похож на моего отца. Папа был полон жизни, а он… нет. Наверное, мой отец где-то там, внутри, но…

Я его не вижу.

Криоконтейнеры со стуком заезжают обратно, и я с грохотом захлопываю дверцы.

Медленно встаю, не зная, куда идти. За криокамерами, в начале уровня, есть коридор, полный запертых дверей. Только одну из них – ту, что с пятном красной краски рядом с клавиатурой, – можно открыть, в ней находится окно наружу, к звездам.

Раньше я часто туда ходила, потому что звезды помогали мне чувствовать себя нормальной. Теперь из-за них я чувствую себя чокнутой, какой меня считают почти все на корабле. Почему? Потому что мне одной их не хватает. Из всех двух тысяч и скольких-то там людей на борту я единственная знаю, каково это – лежать в траве у себя на заднем дворе и ловить руками светлячков, которые лениво летают между звезд. Я единственная знаю, что день догорает и превращается в ночь, а не просто включается и выключается кнопкой. Я единственная, кто хоть раз распахивал глаза так широко, как только получалось, и все равно их наполняли только небеса.

Я больше не хочу видеть звезды.

Перед тем как уйти с криоуровня, я проверяю дверцы родителей, чтобы они были закрыты как надо. На папиной дверце по-прежнему остался след в форме «Х». Провожу пальцами по двум полосам краски. Это Орион помечал тех, кого собирался убить.

Оборачиваюсь к генетической лаборатории по ту сторону от лифта. Там осталось замороженное тело Ориона.

Я могла бы его разбудить. Это не так просто, как нажать кнопку реанимации, чтобы разбудить родителей, но я бы могла. Старший показал мне, чем отличаются тамошние криокамеры; показал таймер, который можно запустить для реанимации, какие кнопки и в каком порядке надо нажимать. Я могла бы разбудить его и, пока он, захлебываясь, будет оживать, могла бы задать вопрос, от которого у меня внутри становится пусто каждый раз, когда я смотрю в его выпученные глаза сквозь слой льда.

Почему?

Почему он стал убивать замороженных? Почему пометил камеру моего отца?

И, что еще более важно, почему он начал убивать сейчас?

Даже если Орион считал, что замороженные военные сделают живущих на корабле людей пушечным мясом или рабами… почему он начал отсоединять их, когда выяснилось, что приземление невозможно далеко?

До того, как Старший меня разбудил, Орион много лет прятался от Старейшины. И, если бы не начал убивать, его бы так и не нашли.

Так что, наверное, на самом деле я хочу спросить не просто «почему», а…

Почему сейчас?

3. Старший

Я пялюсь на Мараи с разинутым ртом.

– В ка-каком смысле? – выдавливаю я наконец.

Мараи отводит назад плечи, выпрямляет спину и начинает казаться еще выше. Мой взгляд перебегает на других корабельщиков, а ее – нет. Она и без них уверена в том, кто она такая и во что верит.

– Ты должен понимать, Ста… Старший, – начинает она. – Наша основная обязанность как корабельщиков не в том, чтобы чинить двигатель.

От гнева и возмущения срываюсь на крик:

– Космос побери, конечно, в этом! Двигатель – самая важная часть корабля!

Мараи качает головой.

– Но только часть. А нам нужно думать о «Годспиде» целиком.

Я жду продолжения, а позади громко жужжит двигатель, сердце корабля.

– На «Годспиде» много проблем, уверена, ты заметил. – Она снова хмурится. – Корабль не очень-то новый. Ты знаешь о законах движения, а об энтропии тебе известно?

– Я… э-э-э… – Окидываю взглядом остальных корабельщиков. Все смотрят на меня в ожидании, но у меня нет ответа, который они хотят услышать.

– Все постоянно движется к более хаотическому состоянию. Состоянию беспорядка, разрушения, распада. Старший, – говорит Мараи, и на этот раз она не спотыкается о то имя, что я себе выбрал. – «Годспид» очень стар. Он разваливается.

Мне хочется возразить, но я не могу. «Жжж, бам, жжж» двигателя, отталкиваясь от стен, дрожит, словно предсмертный хрип. Закрывая глаза, я не слышу скрежета шестеренок и не чувствую запаха горячей смазки. Я слышу, как задыхаются две тысячи двести девяносто восемь человек. Вонь двух тысяч двухсот девяноста восьми гниющих тел заполняет мне ноздри.

Вот как хрупка жизнь на корабле, на котором живут поколениями: тяжесть всего нашего существования давит на сломанный двигатель.

Три месяца назад Старейшина сказал мне: «Твоя обязанность – заботиться о людях, а не о корабле». Но… заботиться о корабле и значит заботиться о людях. За спинами корабельщиков расположены главные панели управления, которые отвечают за энергию, распределенную на поддержание функционирования корабля. Если я разобью пульт за спиной Мараи, на корабле больше не будет воздуха. Если разобью другой пульт – не будет воды. Третий – света. Четвертый – выключатся датчики силы тяжести. Сердце корабля – это не только двигатель. Это вся эта комната и все, что внутри нее, – здесь бьется пульс жизни всех двух тысяч двухсот девяноста восьми человек на этом уровне и на том, что ниже.

Мараи протягивает руку, и второй корабельщик Шелби машинально вручает ей уже включенную пленку. Мараи проводит по ней пальцами, проматывая вниз, а потом передает мне.

– Только за одну эту неделю нам пришлось дважды проводить масштабные ремонтные работы в отсеке реактора солнечной лампы. Качество почвы опустилось значительно ниже среднего уровня, а система орошения продолжает протекать. Производство пищи уже больше года едва покрывает нужды, и вскоре начнется дефицит. Производительность труда за последние два месяца значительно снизилась. Поддерживать жизнь на корабле непросто.

– Но двигатель… – начинаю я, уставясь на экран, полный графиков с ползущими вниз показателями.

– Да пошел он в космос, этот двигатель! – рычит Мараи. Даже с остальных корабельщиков на мгновение слетают неподвижные маски, выдавая изумление от ее вспышки. Она делает глубокий, дрожащий вздох и сжимает пальцами переносицу. – Прости, командир.

– Ничего, – бормочу я, потому что знаю, она не станет продолжать, пока я не скажу.

– Наш долг, Старший, ясен, – продолжает Мараи резко, сдерживая себя. – Корабль важнее планеты. Если есть выбор между тем, чтобы улучшать жизнь на борту корабля, и тем, чтобы работать над двигателем, чтобы очутиться ближе к Центавра-Земле, мы должны всегда выбирать корабль.

Не зная, что сказать, сжимаю пленку в руках. Мараи редко показывает свои чувства и никогда не теряет над собой контроль. Я не привык видеть на ее лице ничего, кроме хладнокровного спокойствия.

– Но мы же можем пойти хоть на какие-нибудь жертвы, чтобы исправить двигатель…

– Корабль важнее планеты, – повторяет Мараи. – Это было нашим правилом с самой Чумы, с тех пор, как появились корабельщики.

Но я не собираюсь сдаваться.

– Прошло… – Пытаюсь посчитать, но нашу историю слишком замарали ложь и фидус, так что неизвестно, сколько времени прошло. – Со времен «Чумы» минули многие поколения. Даже если корабль важнее всего, за такое долгое время должны же мы были хоть что-то придумать, чтобы подлатать двигатель и добраться до планеты.

Мараи молчит, и в ее молчании мне чудится что-то темное.

– Чего вы мне не рассказываете? – требовательно спрашиваю я.

И тут впервые Мараи оборачивается к остальным корабельщикам в поисках одобрения. Шелби едва заметно кивает.

– Еще до меня, до того, как ты родился, первым корабельщиком был человек по имени Девин. – Глаза Мараи снова на мгновение перебегают на Шелби. – Информация о двигателе всегда… распространялась выборочно.

Ясно. Чтобы правду знало как можно меньше народу.

– Я еще только училась, – продолжает Мараи, – но мне вспоминается, что Старший… другой Старший, тот, что был до тебя…

– Орион.

Она кивает.

– Старейшина послал его на какие-то ремонтные работы, а тот, когда вернулся, не стал докладываться Старейшине. А пошел прямо к Девину. То, что он сказал… повлияло на Девина. После этого на некоторое время прекратились все исследования.

– Корабельщики объявили забастовку? – в изумлении вытягиваю шею. Из всех жителей «Годспида» корабельщики – самые верные подчиненные. Не знаю почему: то ли потому, что мы доверяли им и без фидуса, то ли потому, что верность заложена в их модифицированных генах, то ли просто потому, что их, как Дока и еще горстку людей, реально устраивает система правления Старейшины. Так или иначе, верность корабельщиков непоколебима.

– Не совсем забастовку – не такую, как ткачи на прошлой неделе. Выполняли все свои обязанности как обычно. Все, кроме работы над двигателем.

– И что заставило их снова начать разбираться в проблеме двигателя?

Я смутно помню об остальных корабельщиках, чувствую глубокое молчание, то, как им неуютно тут стоять, но мое внимание полностью сосредоточено на Мараи.

– Старший умер, – просто отвечает она.

Старший, в смысле Орион. Он инсценировал собственную смерть, чтобы избежать настоящей – от рук Старейшины.

– После этого, – продолжает Мараи, – первый корабельщик Девин возобновил работу над двигателем. Но… теперь информацию скрывали еще более тщательно. Уменьшилось число корабельщиков, у которых был доступ к двигателю, и Девин был не совсем, так сказать, откровенен со Старейшиной. Заняв его место, я продолжала действовать, как он меня учил. Но… я начала замечать… несостыковки.

– Несостыковки?

– Разные странности, – кивает Мараи. – Некоторые поломки в двигателе казались новыми – как будто намеренными и сделанными недавно. Пропали все записи о прошлых работах – поскольку нам так и не удалось их восстановить, мы предполагаем, что их уничтожили.

Получается, Девин обманул свою же ученицу. Что бы ни сказал ему Орион, это изменило все, заставило его скрывать информацию от собственных подчиненных и от Старейшины. Когда-то Орион сказал мне, что «Годспид» летит на автопилоте, что может добраться до Центавра-Земли и без нас. Зачем он это сказал, если знал, что двигатель в еще худшем состоянии, чем считалось?

– И Старейшина тоже начал догадываться, так? – спрашиваю я.

Мараи опускает взгляд на свои руки.

– Обязанность Старейшины – заботиться о людях. А о корабле заботятся корабельщики. Но незадолго до… до смерти он, думаю, действительно понял, что что-то не так.

Обеими руками тру лицо, вспоминая, как впервые услышал об этом. Как Старейшина все больше и больше времени проводил на уровне корабельщиков в последние недели перед тем, как Орион убил его.

Как долго это уже продолжается? Старейшина говорил, что я должен прежде всего думать о людях, но не может быть, чтобы мы единственные из Старейшин догадались, что и о двигателе тоже нужно задуматься. А что остальные? Все нити ведут к так называемой Чуме, к зарождению лжи, к изобретению фидуса. В какой-то момент между Чумой и сегодняшним днем правда потерялась, и мы – все мы, и я, и Старейшина, и корабельщики, и остальные, одурманенные фидусом или нет, – позволили себе слепо верить в то, что нам говорили другие.

– Достало, – говорю я, роняя руки. – Достало меня все это вранье, все, что творилось до меня. Так что в итоге конкретно не так с двигателем? Если проблема не в производительности топлива, то в чем? Мы двигаемся слишком быстро? Или слишком медленно? Что?

Мараи сутулится.

– Не слишком быстро, не слишком медленно. – Глаза ее выдают грусть и тревогу. – Мы вообще не двигаемся.

4. Эми

Вернувшись в свою комнату в Больнице, я проверяю часы на пленке. Черт. Не думала, что уже так поздно. Каждое утро я провожу на криоуровне все больше и больше времени. Сначала я в это время бегала. Потом перестала. Теперь просто спускаюсь вниз и заставляю себя вспоминать в день по одной земной вещи, которой мне не хватает. Во всех мельчайших подробностях. А потом, в конце концов, заставляю себя попрощаться с родителями. Снова.

Солнечная лампа, включаясь, освещает весь уровень фермеров. Хоть на окне у меня опущен железный экран, пол разрезает серебристая полоса света.

Утро официально началось. Отлично.

Хлопаю ладонью по кнопке на стене у двери. Бип! Через несколько секунд маленькая железная дверка в стене открывается, и в комнату врывается пар.

– И все? – спрашиваю я у небольшой булочки, что лежит внутри. Вынимаю ее. Еда из стены никогда не бывает особенно аппетитной, но сегодня впервые можно сказать, что ее еще и мало. Булочка ложится мне в ладонь целиком, донельзя печальная и сплющенная.

Пара укусов, и завтрак окончен.

Кто-то стучит в дверь. Хоть она и заперта, меня охватывает беспричинная паника.

– Эми?

– Док? – спрашиваю, открывая дверь. Меня встречает его серьезное лицо.

– Хотел проверить, как ты, – объясняет он, заходя.

– У меня все хорошо, – торопливо отвечаю я. Док уже не раз предлагал мне светло-голубые медпластыри. Он говорит, что они «от нервов», но мне не хочется проверять. Я не доверяю пластырям, которые он раздает вместо таблеток, не доверяю никаким лекарствам на корабле, где так долго производили фидус.

– Нет. – Док успокаивающе машет рукой. – Я имел в виду… Гм… Я беспокоился… о твоей безопасности.

– Безопасности? – плюхаюсь на незаправленную кровать. Док бросает взгляд на стоящий у стола стул – единственный стул в моей комнате, – но не садится. На спинке стула висит куртка, а на столе навалены пленки и книги, которые я стащила из Регистратеки. Он, наверное, в жизни не согласился сесть там без антибактериальных салфеток и бутылки «Мистера Пропера».

В любом случае уж «Мистера Пропера» тут точно нет.

Док стоит как-то странно: спина напряженно прямая, руки прижаты к телу. Однако лицо полно серьезности.

– Я уверен, ты заметила увеличение… То есть видно, что в организме людей не осталось никаких следов фидуса. И получилось так, что… На корабле сейчас не слишком безопасно, особенно для человека, который…

– Который выглядит, как я? – Откидываю с плеча рыжую прядь.

Док морщится; для него мои волосы оскорбительны, словно чертыхание в церкви.

– Да.

Он не сказал мне ничего нового. Я – единственный человек на этом корабле, кто не родился здесь. Жители «Годспида» доскрещивались до полной потери различий, они моноэтничны, а мои очень бледная кожа, ярко-зеленые глаза и рыжие волосы отличают меня от них абсолютно во всем. Прежний командир корабля, Старейшина, тоже не очень-то меня жаловал: он сказал всем, что я – результат неудачного генетического эксперимента. В лучшем случае люди считают меня уродцем.

В худшем – винят меня в том, что все начало разваливаться.

Три недели назад я собралась на ежедневную пробежку и остановилась возле птицефермы, чтобы посмотреть на цыплят. На улицу вышел фермер с кормом, огромный детина с руками едва ли не толще, чем мои ноги. Он поставил ведро корма на землю и просто… уставился на меня. А потом подошел к воротам и взял лопату. Подкинул ее в ладони, проверяя вес, и провел пальцем по острому и блестящему лезвию. Тогда я побежала, оглядываясь через плечо. Он провожал меня взглядом, не выпуская лопаты из рук, пока я не скрылась из виду.

С тех пор я не бегаю.

– Я не тормоз, – говорю Доку, вставая. – Понимаю, что дела тут идут неважно.

Открываю шкаф и вынимаю длинный кусок материи темно-бордового, почти коричневого цвета. Она тонкая и немного тянется. Начиная от левого уха, оборачиваю свои рыжие волосы так, чтобы они нигде не выглядывали из-под темного платка. Потом скручиваю в узел и завязываю концы. Беру со стула куртку и накидываю на плечи, поднимаю капюшон. Последним штрихом я прячу крестик под рубашку, чтобы его не было видно.

– Не идеально, – говорю я, пока Док изучает мой маскировочный костюм. – Но если не поднимать головы и держать руки в карманах, никто не увидит отличий, разве только окажется совсем близко. – А приближаться я ни к кому и не собираюсь.

Док кивает.

– Рад, что ты подумала над этой проблемой, – говорит он. – Я… что ж, я впечатлен.

Закатываю глаза.

– Но я не думаю, что этого достаточно, – добавляет он.

Сдвигаю капюшон с лица и со значением смотрю ему в глаза.

– Я. Не. Собираюсь. Сидеть взаперти все время. Я понимаю, вам кажется, что это опасно, но я отказываюсь сидеть еще в одной клетке. Вы меня тут не удержите.

Док качает головой.

– Нет, ты права. Я не буду пытаться. Но мне кажется, тебе нужен…

Его рука касается моей шеи в том месте, где под кожу вживлен беспроводной коммуникатор.

– Нет!

Об этом мы тоже спорили уже тысячу раз. Док – и Старший тоже – не в состоянии понять, почему я отказываюсь от вай-кома. Конечно, Старший уговаривает, потому что беспокоится – волнуется за меня. И, само собой, было бы неплохо иметь возможность в любой момент поговорить с ним. Только нажать кнопку – и можно подняться по гравтрубе на уровень Старшего, вызвать его или просто посмотреть на карте, в какой части корабля он находится.

Вай-ком – результат эволюции мобильного телефона, его владелец всегда подключен к сети.

Всегда связан с кораблем – кораблем, который мне чужой. Я не хочу заводить вай-ком, так же как не хочу сидеть взаперти в этой комнате. Вай-комы просто слишком… слишком… слишком внеземные. Я не могу согласиться подключить себя к кораблю. Согласиться, чтобы меня разрезали и засунули что-то внеземное внутрь, под кожу, чтобы оно ковырялось у меня в голове. Не могу.

Док лезет в карман и что-то достает оттуда мягким движением, которое до странности не похоже на его обычную чопорность. Протягивает мне.

– Это… – он медлит, – это специальный вай-ком.

С трудом заставляю себя посмотреть на предмет. В общем, это просто крошечная кнопка, не крупнее мелкой монетки, и от нее отходят по три провода с каждой стороны. Кнопка обычного вай-кома спрятана под кожу за левым ухом, а провода вживлены в тело. Но Док заплел их в кольцо, и получился браслет. По красному проводку идут мелкие буковки, но я их с трудом вижу.

– Дай руку.

Покорно вытягиваю руку, потом, колеблясь, опускаю. Но прежде чем я успеваю возразить, Док хватает меня за запястье и надевает браслет. Быстро затягивает – так, чтобы не мешало кровотоку, но и не соскользнуло, – и закрепляет провода металлической заклепкой.

– Чтобы говорить, нужно будет подносить ко рту, – объясняет он. – А потом – к уху, чтобы слушать. Усилитель вот тут. – Он указывает на крошечную черную сетку по окружности кнопочки. Все устройство целиком меньше, чем наушники, с которыми я бегала по утрам перед школой, но ясно, что оно намного мощнее. Док для проверки посылает мне вызов, и кнопка пищит так громко, что слышно даже от запястья. Охваченная любопытством, я поднимаю руку к уху и слышу, как электронный голос вай-кома говорит:

– Входящий вызов: Док.

– Это вы сделали? – восторженно спрашиваю я.

Док колеблется, и эта робость настолько тревожна, что я перестаю разглядывать браслет и поднимаю глаза на его смущенное лицо.

– Нет, – отвечает он в конце концов. – Я его не делал. Я его нашел.

– Где? – спрашиваю я. Ужас извивается у меня в жилах, словно черви в грязи.

– В Регистратеке.

С отвращением перевожу взгляд на запястье с вай-комом. Перед глазами встает страшная паутина шрамов на шее Ориона, за левым ухом. Мне представляется, как вот эти самые провода, что обвивают мое запястье, он выдирал из собственной плоти, заливая их кровью.

– Это его? – хриплю я.

Док кивает.

– Нашел в его вещах. Не знаю даже, зачем он его сохранил… но получилось удачно. – Док медлит. Глядя мне в глаза, он смущается еще больше – я даже не знала, что это физически возможно. – Там была… записка. Он сделал этот вай-ком специально для тебя.

– Для меня? – спрашиваю я, вперив взгляд в провода на запястье.

– Там написано, что он боится за твою судьбу, если с ним что-то случится, а система Старейшин пошатнется, как он предполагает. Так и произошло.

Я не знаю, что делать с этим знанием. Орион, который пытался убить моего отца, который убил-таки двоих землян – беспомощных, замороженных и беззащитных, – переделал свой вай-ком ради моей безопасности… Внутри поднимается странное чувство – наполовину благодарность, наполовину отвращение.

– Не то чтобы мне сильно хотелось вай-ком, но нельзя сделать другой? Новый? Который не был ни у кого под кожей?

– Наши ресурсы не безграничны. Скоро родятся дети, вай-комов и на них-то уже не хватает – корабельщики с трудом находят материалы, чтобы сделать еще. К тому же использованный ребенку отдавать нельзя – со временем он начнет выходить из строя.

Ковыряюсь в металлической застежке, пытаясь снять эту проклятую штуковину.

Док дергается, но не останавливает меня. Вместо этого он говорит:

– Эми, тебе нужен вай-ком. Либо бери этот, либо будем вживлять.

– Вы не можете меня заставить… – начинаю я.

– Я не могу, – перебивает он, – но Старший сможет. И мы оба считаем – ты и сама знаешь, – что у тебя должна быть возможность позвать на помощь, если…

Моя рука застывает. Если.

Космос побери. Он прав.

Док кивает, довольный тем, что я не собираюсь срывать браслет и выкидывать его.

– В общем, я просто хотел отдать его тебе. Дай знать, если… если что-нибудь понадобится. – И он, выйдя, запирает за собой дверь.

Но я остаюсь на месте, замерев, словно опять оказалась вморожена в стеклянный гроб и лед сковал мне сердце.

«Космос побери» – это их фразочка.

Я не одна из них.

Пусть у меня на запястье вай-ком, но я не одна из них.

Нет.

Нет.

5. Старший

До меня доходит только спустя несколько секунд.

– Мы… остановились? – Смотрю в глаза всем корабельщикам по очереди, бессмысленно ища намек на то, что это неправда, но мрачно сжатые губы Мараи слишком красноречивы.

Ох, зараза. Как я скажу Эми такое?

– И давно мы стоим? – Голос истерично срывается, но я ничего не могу поделать.

– Мы… не знаем точно. Довольно давно. Возможно, со времен Чумы. – Мараи кусает – губу.

– Никакой Чумы не было, – машинально говорю я. Она знает; просто ей привычней называть сумасшествие, которое разразилось много поколений назад, Чумой, поддерживая ложь, на которой покоятся основы системы Старейшин.

Позади меня продолжает стучать сердце корабля: «жжж, бам, жжж».

– Как мы можем не двигаться? – спрашиваю я. – Ведь двигатель работает. – Даже я сам слышу, что голос мой звучит отчаянно, как голос ребенка, который отказывается поверить, что сказки, которые ему рассказывали, неправда.

– В общем, мы начали перенаправлять энергию с тех пор, как появился первый Старейшина. Одной солнечной лампы уже не хватает.

Заставляю себя посмотреть Мараи в глаза.

– Так где мы?

Мараи встряхивает головой, удивленная вопросом.

– То есть?

– Как далеко мы сейчас от Центавра-Земли? Если мы не двигались целых… много лет, значит, наши планы на приземление как минимум неточны. Так на каком мы расстоянии?

– Мы не знаем, – говорит Мараи. – Мы не можем сейчас заниматься планетой. Нам нужно поддерживать жизнь на «Годспиде».

От властности в ее голосе – она только что отдала мне приказ – меня коробит.

– Мы поступим так, – командую я. – Один из вас займется навигацией. И только навигацией. Если мы поймем, сколько осталось лететь, то будем знать, какого масштаба нужен ремонт. Может, нам удастся запустить двигатель хоть как-нибудь, чтобы доковылять до планеты. Возможно, позже нам придется обсудить более жесткие меры. – Я перевожу взгляд на Мараи. – Но нам придется подумать о том, как заставить корабль добраться до Центавра-Земли.

Второй корабельщик Шелби открывает рот, чтобы заговорить, но Мараи жестом останавли-вает ее.

– Я сама этим займусь, – говорит она. – Но сначала мы хотим обратиться к тебе с просьбой.

Просьба таким тоном кажется больше похожей на требование, но я все равно киваю.

– Мы хотим, чтобы фермеров вернули на фидус.

Сую руку в карман. Мгновение спрашиваю себя, не знает ли Мараи, что я так и ношу с собой провода от фидусного насоса, которые Эми вырвала три месяца назад.

– Нет, – отвечаю я твердо и им, и себе самому.

– Починить насос несложно, – продолжает Мараи. – Второй корабельщик Шелби уже даже составила предварительную схему ремонта…

Она протягивает руку, и Шелби подает ей другую пленку, на которой уже горит чертеж.

Бросаю взгляд на пленку. Ремонт и правда пустячный. Пустячный ремонт – и вот оно, решение. Немного фидуса – может, даже меньше, чем использовал Старейшина… и прекратилась бы большая часть конфликтов… люди снова стали бы работать спокойно…

– Нет, – категорично повторяю я. Голос звучит глухо. – Мы не будем чинить насос.

– Не обязательно через насос, – говорит Мараи. – Док разработал нам медпластыри с добавлением фидуса.

– Никому не нужен фидус, – обрываю я.

Губы Мараи сжимаются в линию. По-тя-нув-шись, она проводит пальцем по пленке. Чертежи сменяются графиком.

– За первую неделю без фидуса производительность снизилась на десять процентов. Сейчас уже почти на тридцать, и нет никаких признаков повышения. – Она протягивает мне пленку, но я не беру. – Показатели производства пищи опасно снизились. Это главная проблема, но и других необходимых вещей не хватает. Например, одежды.

Открываю рот, но она не дает мне сказать, продолжая ровным тоном:

– У нас начались преступления. Никогда еще не было. А теперь есть. Насилие, кражи, вандализм. С фидусом…

И вот оно. Сомнение. Они доверяют наркотику больше, чем мне.

– Я разберусь с людьми, – твердо говорю я. – А вы разбирайтесь с кораблем.

– Но Ста… Старший, – возражает Мараи, кладя ладонь мне на руку, – зачем эти хлопоты? Они ведь просто рабочая сила. Нам больше ничего от них не нужно.

– Я понял твою позицию. – Стискиваю пленку в руках.

Не говорю о том, что в моей голове все это уже проносилось.

Не говорю, что потому и ношу каждый день в кармане провода от насоса.

Вместо этого я говорю:

– Нам нужна полиция. Как на Сол-Земле. Нужны люди, которым можно доверять. Они помогут мне справляться с проблемами.

Мараи выпрямляется.

– По-ли-ци-я?

На этот раз уже я начинаю рыться в памяти пленки. Через пару секунд даю ей прочесть статью о полиции и общественных науках. Она пробегает ее взглядом, а потом передает Шелби.

– Если в общем, то нужны люди, которые помогут следить за выполнением правил. Рас-сле-до-вать преступления, предотвращать их. Если что-то пойдет не так, мне нужно будет подкрепление.

– Корабельщики всегда поддерживали систему Старейшин. Мы обеспечим ее процветание. Какие бы меры это ни предполагало.

Она хочет сказать, что согласна попробовать полицию вместо фидуса. Мне не хватает уверенности в ее словах и своем авторитете, чтобы спросить, что будет, если моя идея провалится.

Я знаю главных корабельщиков лучше, чем кто-либо на корабле, хоть и работаю с ними только три месяца – с того дня, как умер Старейшина. Я научился читать по их лицам. Хайле, Джоди и Тейлор кивают словам Мараи, готовые к новой роли. Пристин, Бриттни, Бак и даже второй корабельщик Шелби глядят неуверенно. Я знаю, что они послушаются Мараи, даже если не послушаются меня. И, хоть Мараи иногда и пытается помыкать мной, потому что я младше, на самом деле она никогда не забывает, что я – Старейшина, хоть и не называю себя так.

Может, все и получится.

Стоит мне это подумать, как Шелби издает изумленное восклицание. Мы все оборачиваемся к ней. В руках у нее по-прежнему пленка. Она подает ее сначала Мараи, но потом, секунду поразмыслив, протягивает мне. Корабельщики, нарушив строй, собираются вокруг, пока я читаю надпись огромными белыми буквами на черном экране:

ХВАТИТ ТЕРПЕТЬ ГНЕТ СИСТЕМЫ СТАРЕЙШИН ЛИДЕРА БОЛЬШЕ НЕТ ВЕДИ СЕБЯ САМ

– Кто-то взломал пленочную сеть, – рычит Мараи. Ее гневный взгляд встречается с моим. – Вот такими проблемами занимается по-ли-ци-я?

– Да. – Но в моем голосе не слышно гнева. Эти слова на экране утверждают, что я – ничто, и впервые с тех пор как умер Старейшина я начинаю думать, что они, возможно, правы.

Мараи вытаскивает пленку у меня из пальцев и пытается убрать надпись. Последние слова – ВЕДИ СЕБЯ САМ – увеличиваются и заполняют весь экран. Мараи снова проводит пальцами по пленке. Ничего.

– Космос побери! – Я никогда раньше не слышал, чтобы она ругалась.

Корабельщики озабоченно собираются вокруг пленки. Хайле и Джоди начинают шептаться, а рука Бриттни тянется к вай-кому. Взгляд Шелби снова и снова пробегает по надписи, а губы беззвучно повторяют слова.

– Успокойтесь, – приказывает Мараи, и я, как и все корабельщики, смотрю на нее. – Это наше первое задание в качестве по-ли-ци-и. И мы не подведем нашего Старейшину.

Она передает пленку четвертому корабельщику Пристину.

– Ловкая работа, – констатирует он после быстрого осмотра. – Мы с ребятами сейчас же займемся устранением.

Мараи коротко кивает, и Пристин направляется к двери, на ходу уже чеканя команды в свой вай-ком.

– Я проверю данные системы безопасности, – говорит второй корабельщик Шелби.

– И нам нужно начать искать методы повысить защиту пленочной сети, – добавляет Мараи. Остальные корабельщики приходят в движение, и вот уже гул кипучей деятельности заглушает рокот двигателя у меня за спиной.

Тронув за локоть, Мараи отводит меня в сторону. Перед глазами у меня по-прежнему, издеваясь, пляшут яркие белые строки.

– Что ты собираешься делать, Старший? – спрашивает она.

Смотрю ей в глаза.

– Если честно, понятия не имею.

6. Эми

Предполагается, что вай-ком должен соединять меня с кораблем, а на самом деле только заставляет меня чувствовать себя отсоединенной от моего прошлого. Но… Док правильно сказал, он мне и вправду нужен. Потому что здесь опасно.

Рефлекторно стискиваю запястье. Синяки давным-давно сошли, но однажды на моих запястьях сжимались чужие руки, придавливая меня к земле…

Отпускаю и глубоко дышу. Нельзя об этом думать. Нельзя позволять себе об этом думать.

Поэтому я начинаю разглядывать вай-ком. Воображаю, как провода расплетаются, скользят под кожу, исчезают в моей плоти. Я ношу вещь, которая когда-то была у другого человека внутри. Как дикари, которые делают ожерелья из зубов и серьги из пальцев. Еще хуже то, что этот другой человек – Орион. Мне ничего так не хочется, как сорвать эту гадость с себя и расколупать… но что-то меня останавливает.

По крайней мере, теперь я могу связаться со Старшим. Последние несколько недель я вижу его все реже и реже – и я понимаю, честно, я знаю, что он занят. Но… не могу удержаться от улыбки. Будет приятно время от времени с ним поболтать.

Нажимаю кнопку вай-кома и вызываю Стар-ше-го. Поднимаю руку к уху, ожидая услышать его голос. Бип!

– Вызов отклонен, – сообщает компьютер любезным женским голосом.

Что ж, было бы приятно поболтать со Старшим. Если бы он мне отвечал.

Внимательнее смотрю на коммуникатор – по всей длине одного из проводков бегут мелкие черные буквы. Я бы и не заметила их, если бы не разглядывала так пристально. Пальцами высвобождаю красный проводок из плетения, чтобы разобрать надпись.

Всего одна фраза – два слова, – но она повторяется снова и снова по всей длине: «Оставь надежду».

Моя первая мысль: как же Док такое не заметил? Он же сказал, что чистил вай-ком. Хотя, наверное, это просто еще один признак того, каким странным – если точнее, каким долбанутым психом – был Орион. Не удивлюсь, если Док даже видел надпись и все равно отдал мне вай-ком – в конце концов, от напечатанного на проводе текста хуже эта штуковина работать не будет. А польза Доку важнее, чем остатки сумасшествия, которые Орион вплел в этот свой браслет.

К тому же надпись очень даже в тему. Чего у меня уж точно больше нет, так это надежды. Вообще, выглядит, будто Орион оставил мне сообщение.

И тут я понимаю: так и есть.

Док упомянул, что к вай-кому прилагалась записка. В каком-то смысле это – мое наследство.

Мысли начинают нестись с бешеной скоростью. Ориону не было смысла говорить мне, что на борту «Годспида» не осталось надежды – до этого я дошла сама. Но… может, он имел в виду не только это… Ведь… я знаю, откуда эта фраза. По словам мисс Паркер, которая вела у нас литературу в десятом классе, это одна из самых известных в мире строк наряду с признанием Ретта, что ему наплевать на Скарлетт, и страданиями Гамлета о том, быть ему или не быть. «Оставь надежду» – написано на вратах ада в поэме Данте.

И, так как книги были почти что под запретом, пока Старший не стал главным на «Годспиде», Док вряд ли в курсе. Из всех обитателей корабля, пожалуй, я единственная читала земные книги.

Кроме Ориона, конечно, – он ведь большую часть жизни прятался в Регистратеке в обществе одних только слов и вымышленных персонажей.

Чем больше я думаю об этом, тем крепче моя уверенность. Это не просто бессмысленный набор слов. «Оставь надежду» – это конкретная фраза из конкретной книги, написанная на вай-коме, который Орион предназначал конкретно мне.

Может быть, я слишком глубоко копаю. Скорее всего, это ничего не значит. Но мне уже надоело «ничего», я готова для «чего-то». Для чего угодно. Уж лучше пойти в Регистратеку и пролистать дантовский «Ад», чем просто сидеть тут и пялиться в стену. Наглухо застегиваю куртку, выхожу из комнаты и иду к лифту. Я взволнована, и ногам хочется бежать… но, выйдя на улицу, я вспоминаю, что бег делает меня заметней, и бреду к Регистратеке, опустив голову и надвинув капюшон на глаза. Взойдя на ступени, я по привычке поднимаю взгляд. В нише у двери висит портрет Старшего – одна из последних работ Харли. Это для меня первая за несколько дней возможность увидеть Старшего; чем дальше, тем сильнее он увязает в управлении «Годспидом». Во многих смыслах он оказался куда больше в ловушке, чем я.

Нарисованный Старший оглядывает свое крошечное царство, и я, обернувшись, следую за его взглядом.

Сияние солнечной лампы на мгновение ослепляет, и за долю секунды темноты я осознаю то, о чем раньше не думала: мне не нужно смотреть, чтобы помнить каждый дюйм раскинувшегося передо мной уровня фермеров. Я закрываю глаза и все равно вижу поля с холмами через равные промежутки. Помню, в каком порядке стоят на дальнем конце корабля разноцветные трейлеры, из которых состоит Город. Помню место на металлическом небе, начиная откуда заклепки, скрепляющие его, уже не различить – так они далеко. Помню очертания каждого нарисованного облака.

Роюсь в воспоминаниях, ища, как выглядел мой дом в Колорадо, но не могу вспомнить точно. Ставни на окнах… были они кирпично-красными или скорее бордовыми? Какие цветы мама сажала в саду?

Я теперь знаю «Годспид» лучше, чем помню Землю.

– С дороги, странная! – Какая-то грузная тетка толкает меня плечом, выходя из Регистратеки. Наверное, я выгляжу еще страннее, чем обычно – все в футболках, а я в куртке, да еще застыла на ступеньках, как идиотка.

На меня беззастенчиво пялится стройный и высокий парень, идущий за женщиной к тропе в сторону Больницы. Я надвигаю капюшон еще ниже. Сходя со ступеней, он поворачивает голову, чтобы еще раз посмотреть, и что-то в его глазах заставляет меня повернуться на пятках и бегом броситься в Регистратеку.

«Годспид» не просто подменил Землю в моей памяти – он подменил дом. И он полон людей, в чьих темных глазах скрываются темные мысли.

Я встряхиваю головой, пытаясь выбить из пухнущей головы и потерянный дом, и парня со ступенек. Какой смысл думать что о том, что о другом.

В Регистратеке темно и тихо. Здесь довольно много людей, но они не обращают на меня столько внимания, как на улице, где фальшивое солнце подчеркивает мою бледную кожу и рыжие волосы, выглядывающие из-под платка. Они заняты тем, что впервые в жизни получают информацию и осмысливают ее. Я их не занимаю.

Поэтому мне тут нравится.

У каждого из висящих на стенах цифровых экранов толпятся люди. Хоть Старший открыл полный доступ в Регистратеку всем на борту, большинство фермеров ограничиваются пленками, если вообще приходят. Немногие предпринимают вылазки в дальние залы, и почти никто не доходит до второго и третьего этажей, где располагаются галереи.

На каждой из стенных пленок помечена тема; «История», «Сельское хозяйство» и «Естественные науки» пользуются наибольшей популярностью. Около последней собралось с десяток людей – они разглядывают схему ядерного реактора и тихо спорят о каких-то деталях чертежа.

«Литература» – самая непопулярная тема. Только несколько молодых женщин пролистывают «Ромео и Джульетту» Шекспира. Витиеватости языка той поры даются им труднее, чем моим однокашникам в девятом классе. Интересно, продравшись через все «бердыши», «шлафроки» и «Я закусил на вас палец, синьоры!», они уйдут отсюда, думая, что это и есть любовь? Мне даже хочется притормозить здесь и рассказать им об одной дискуссии у нас на уроке, когда я доказывала, что Ромео и Джульетта на самом деле не любили друг друга. В девятом классе я была настолько уверена в себе, что выиграла спор (и в качестве награды меня освободили от домашнего задания), и, помню, набрасывалась на оппонента так яростно, что весь класс гудел. Но сейчас… сейчас я не могу вспомнить ни одного аргумента из того спора – ни со своей стороны, ни с другой – и совершенно не представляю, что сказать. Как я могу объяснять, что в «Ромео и Джульетте» говорится не о настоящей любви, людям, которые не имеют понятия о том, что такое любовь? Когда я и сама не знаю, из чего складывается любовь – знаю только, чего в ней точно быть не может.

И тут вдруг все настенные пленки чернеют.

– Эй! – недовольно восклицает одна из девушек, читавших Шекспира.

– Что случилось? – рычит дородный мужчина у пленки с «Сельским хозяйством».

На темных экранах начинают мелькать огромные белые буквы, снова и снова освещая холл одной-единственной фразой:

ВЕДИ СЕБЯ САМ

С круглыми глазами я спешно опускаю капюшон еще ниже на лицо, так что на спине натягивается шов. Пока остальные, отвлекшись, читают слова и недоумевают, почему они появились на пленках, я торопливо иду в дальнюю часть Регистратеки, к залам с книгами. Что-то подобное обязано было случиться. Старший все свободное время сидел здесь и читал о гражданском праве и полиции, но едва ли он понимал, что бывают люди, которым захочется бунтовать просто потому, что впервые в жизни они могут это сделать.

– Кто это сделал? – прорывается сквозь бормотание толпы мужской голос. Он звучит опасливо, даже испуганно, но и агрессивно, будто ему хочется найти и наказать того, кто взломал пленочную сеть.

– Что это значит? – спрашивает какая-то женщина, когда я прохожу мимо. Ее подруга, распахнув испуганные глаза, мотает головой так резко, что волосы бьют по щекам.

Женщина у пленки «Естественных наук» начинает нажимать на экран, пытаясь убрать надпись, но все ее усилия тщетны, и толпа вокруг принимается взволнованно шептаться. Видимо, тот, кто взломал пленки, постарался на славу.

– Старейшине надо их починить, – говорит тот, первый мужчина. До меня только через мгновение доходит, что он имеет в виду Старшего. Многие вокруг него кивают, не сводя глаз с экрана и раскрыв рты.

– Все было нормально, пока мимо не прошла эта странная, – четко и громко замечает одна из девушек, которые читали «Ромео и Джульетту», и начинает оглядывать толпу у входа, ища меня. Пригнувшись, я выбегаю в дальний коридор.

Вздыхаю свободно, лишь оказавшись в зале художественной литературы и закрыв за собой дверь. Замка на ней нет – мало где на корабле они вообще есть, – но, если переждать здесь, люди в холле, наверное, успокоятся и забудут обо мне.

Зал художественной литературы самый маленький на этом этаже; понятное дело, те, кто отправлял корабль, считали, что история и науки важнее романов. Жаль, что он не похож на мою земную библиотеку, где повсюду расставлены кресла-груши, пол покрывает темный ковер, на стенах висят плакаты со знаменитыми писателями, а солнечные лучи пробиваются через малюсенькие пыльные квадратные окошки. Нет, зал художественной литературы выглядит точно так же, как все остальное на корабле – холодным, пустым и чересчур чистым. Он похож на больничную палату с книгами вместо кроватей: белый плиточный пол, строгие, обшитые панелями стены и стол из серебристого металла.

Хоть зал и сверкает чистотой, но книги поселили здесь вездесущий запах пыли и старой бумаги. Все стоит в алфавитном порядке, невзирая на жанр. Чосер и Агата Кристи, Дж. К. Роулинг, Доктор Сьюз и Шекспир. Добравшись до конца ряда и глядя на следующий, я замечаю непонятные названия. Некоторые написаны на языках, которые я могу угадать – французский, немецкий, испанский, – а некоторые даже примерно не представляю. Китайский? Корейский? Японский?

Я могла бы зависнуть тут навечно, но мне нужно проверить – вдруг Орион действительно оставил мне на проводе вай-кома тайное послание. Оторвавшись от сказок и поэзии (братьев Гримм и Гете), направляюсь к первому ряду. Веду пальцами по пухлым корешкам книг, оглядываю первый стеллаж, проверяя названия – «Странствия Пилигрима», «Игра Эндера», «Мышеловка», – пока не дохожу до искомого.

«Ад», том первый «Божественной комедии» Данте Алигьери, стоит рядом с тоненьким томиком сонетов Шекспира. Какая ирония – сборник любовных стихов бок о бок с книгой о Преисподней. Вынимаю сонеты и кидаю на стол, чтобы позже убрать к букве «Ш», а потом зацепляю пальцем корешок Дантова «Ада».

Уже одно заглавие навевает воспоминания о времени, проведенном на уроках литературы у мисс Паркер. Я чувствую жесткое сиденье стула, вспоминаю, как мы с Райаном и Майком веселились, работая над итоговым проектом.

Забавно, что книга про ад так напоминает мне о доме.

Когда я начинаю тащить Данте с полки, что-то, выскользнув, падает на пол. Наклоняюсь и подбираю – это оказывается прямоугольник из черного пластика толщиной с лист бумаги и площадью примерно с мою ладонь. По ощущениям напоминает пленку, но он меньше, и в одном углу утолщение размером с ноготь. Опускаю его в карман – Старший, наверное, разберется, что это такое. Поднимаюсь и снова тянусь за «Адом».

Вдруг распахивается дверь. Я замечаю искаженное ужасом женское лицо – округлившиеся глаза, разлетевшиеся темные волосы. Девушка проносится мимо меня в дальний угол и бросается за последний стеллаж.

Кидаюсь за ней и падаю на колени у ее дрожащего тела.

– Что случилось? – спрашиваю я и тянусь к ней. Теперь, разглядев как следует, я понимаю, кто это: Виктрия. Подруга Харли и Старшего. Которая, кажется, пишет рассказы или романы. Когда мы разговаривали в прошлый раз, я рассказала ей, что небо на Земле никогда не кончается, а она накинулась на меня и наорала при всех.

Она отстраняется. На лице и руках блестят капельки пота, дыхание вырывается с трудом.

– Лют… Лютор. Он…

Он.

Внутри все сжимается.

Это он. Он поймал меня три месяца назад, использовал Сезон как предлог, чтобы попытаться меня изнасиловать. Он не хуже Харли и Старшего понимал, что происходит вокруг, фидус на него не действовал. Он понимал, что делает, когда прижал меня к земле и придавил собой. Когда смотрел, как в моих глазах тает надежда. Когда я перестала бороться.

Он сказал мне, что его зовут Лют, но Виктрия назвала его «Лютор». Как Лекс Лютор, заклятый враг Супермена… но подвиги лысого суперзлодея кажутся смешными в сравнении со злом, которое скрывается под кожей этого Лютора. Тут я понимаю, что Лют – это его прозвище. Так его называют друзья. Воспоминание о том, что я сама его так называла, наполняет меня отвращением. Я даже на секунду не хочу думать о нем так, как думают его друзья.

Дверь открывается снова. Виктрия, тихонько всхлипывая, прячет лицо. Я вскакиваю.

Он стоит в дверях и оглядывает зал. Потом смотрит на меня.

И улыбается. Медленно.

Похотливо.

7. Старший

Дверь заперта. Я сам ее запер.

После… после всего, что случилось…

После того, как я заморозил Ориона,

Эми узнала правду,

Старейшина умер, и

Я смотрел, как он умирает…

Я смотрел, как он умирает.

Когда все кончилось, я кое-как дотащился до уровня хранителей. Пустого, мертвого уровня хранителей. Вломился в комнату Старейшины, нашел его заначку и два дня пил не просыхая. Потом еще два дня меня тошнило, а потом я снова запер дверь – одну из немногих, на которых стояли настоящие замки.

И поставил перед ней стол.

Сейчас я отшвыриваю его с дороги с такой силой, что он переворачивается и грохается на пол.

Раньше уровень хранителей казался мне слишком большим – в нем довольно места, чтобы все обитатели корабля разом могли стоять тут, выслушивая вранье, и восторженно пялиться на потолок, где горят лампочки фальшивых звезд.

Когда тут жили мы со Старейшиной, ощущение было такое, что места полно – и все оно заполнено пустотой и молчанием. А теперь, когда я остался тут один, уровень хранителей кажется кошмарно маленьким.

Пищит вай-ком. Поднимаю палец и выключаю его.

И, не давая себе времени одуматься, уйти и решить, что зайду попозже…

…я отпираю дверь Старейшины.

Меня приветствуют танцующие на свету частички пыли. Глубоко вдыхаю, ожидая почувствовать мускусный запах мыла, но в комнате пахнет плесенью. Ноги прилипают к полу. У двери в липкой высохшей луже лежит разлитая бутылка алкоголя. Это знак моего пребывания в комнате Старейшины.

Вокруг грязь и бардак, но это уже сам Старейшина оставил. Постель не заправлена, одеяла сбились в кучу в ногах. Из-под кровати выглядывает ком мятой одежды. Грязная тарелка с крошками все так же лежит опасно близко к краю прикроватной тумбочки.

Чувствую себя так, словно вторгаюсь, нарушаю границы личного пространства Старейшины, но тут же напоминаю себе, что формально я теперь Старейшина и прав на эту комнату у меня больше, чем у мертвеца.

На столе лежит разобранная модель двигателя. Поднимаю крошечную активную зону ядерного реактора и осторожно вытираю пыль с поверхности. Первый раз я увидел эту проклятую штуковину, когда Старейшина ее от меня прятал. Взвешиваю модель в руке. Он знал, что что-то не так, уже тогда знал. Если бы он просто с самого начала сказал мне правду, может, мы могли бы работать над проблемой вместе. Если бы все просто перестали врать, космос бы их побрал, мы бы уже, наверное, добрались до Центавра-Земли!

Швыряю модель двигателя через всю комнату. Он падает на кровать Старейшины, рассыпаясь кусочками по подушке, которая еще хранит отпечаток его головы.

Гадство.

Тру лицо ладонями.

Вот ведь гадство.

Из-за взлома, и этой надписи, и готовности Мараи помочь мне с полицией у меня из головы вылетела самая страшная правда.

Мы никуда не летим.

Остановились.

Глядя на обломки двигателя на постели Старейшины, я кое-что осознаю. Я не собираюсь рассказывать остальным на корабле. Не собираюсь. Никогда не думал, что запутаюсь в той паутине лжи, которой Старейшина оплел «Годспид»… но я не могу сказать им. Не могу сказать, что мы не просто летим слишком медленно. Что мы вовсе остановились. Им только прекратили давать фидус – и уже в пленочную сеть просачиваются призывы к революции. Если я скажу им, что мы никуда не летим, они просто разорвут корабль, прогрызут металлические стены зубами и отправятся в черную пасть космоса.

Так же, как Харли.

Запускаю пальцы в волосы, путаясь в колтунах. Что я здесь делаю? Старейшина, может, и подозревал, что мы остановились, но вряд ли он прятал тайный план починки двигателя у себя в спальне.

На столе мелькает пленка. Яркие белые буквы гаснут. Пленка пищит и перезагружается. Еще немного, и загорается привычный экран запуска. Не знаю, что там сделали Мараи и главные корабельщики, но это сработало, и сообщение хакера исчезло с экрана.

Вай-ком снова пищит.

Тянусь к уху, чтобы ответить, но тут замечаю кое-что… еще одну дверь. Сбрасываю вызов и, перешагнув через кучу одежды, иду к двери. Откуда она здесь? Дверь в ванную – это понятно, но второй я никогда не замечал – я и заходил-то в комнату Старейшины всего дважды, и оба раза был слишком занят поисками: в первый раз искал модель двигателя, во второй – алкоголь.

На полу полукруглая отметина, значит, дверью пользовались часто. Дрожащими руками тянусь к старомодной ручке – она железная и была сделана еще на Сол-Земле. Ручка не поворачивается, но дверь все равно открывается.

Я с любопытством заглядываю внутрь.

Стенной шкаф.

Стенные шкафы у нас встречаются не часто; в большинстве спален стоят просто платяные, но, признаюсь, я ожидал большего. Разочарованно отворачиваюсь, но вдруг краем глаза замечаю… На дне шкафа стоят коробки, и из верхней выглядывает потрепанная тряпка. Она необычного сине-зеленого цвета, который я уже много лет храню в дальнем уголке сердца.

Втягиваю воздух и забываю выдохнуть. Руки немеют, но я наклоняюсь и вытягиваю ткань из коробки.

Переселившись на уровень хранителей, я принес с собой не так уж много. Среди моих пожитков было одеяло. Маленькое, все в пятнах и местами протертое до ниток. Необычного сине-зеленого цвета.

Это одеяло было моей первой собственностью. Когда-то я думал, что оно принадлежало моим родителям. Мне, как Старшему, было запрещено знать, кто они, потому что это сделало бы меня необъективным. Точнее, так мне сказал Старейшина. На самом деле я – клон, и меня не родили, а создали.

До двенадцати лет Старейшина переселял меня из одной семьи в другую – полгода с пастухами, полгода с мясниками, полгода на соевой ферме.

И со всеми этими переездами я никогда не чувствовал, что хоть одна из этих семей – моя.

А вот одеяло было моим.

Мое самое раннее воспоминание: я прячусь под одеялом, когда мне говорят, что снова надо переезжать. Не помню, с кем я тогда жил и к кому меня переселяли, помню только, как накрылся одеялом и думал, может, когда я был совсем маленьким, моя мама – моя настоящая мама – кутала меня в него и прижимала к себе.

Всего через несколько дней на уровне хранителей мы со Старейшиной поругались, и он назвал меня невозможным ребенком, избалованным и испорченным. Я убежал к себе в комнату и бросался на стены, скидывал на пол все, что попадалось под руку… и тут наткнулся взглядом на одеяло. Воплощение моей «детскости».

Я попытался разорвать его, но не смог, и поэтому швырнул в мусорный желоб.

Оказывается, Старейшина сумел спасти этот кусочек меня. И хранил его все эти годы. Зарываюсь в ткань лицом и думаю обо всем, чем был Старейшина, и обо всем, чем он не был.

В шкафу висит только одна вещь – тяжелая мантия, официальное облачение Старейшины для особых случаев. Возвращаю одеяло обратно в коробку и тянусь за мантией. Она намного тяжелее, чем я ожидал. Определенно, это шерсть – до начала обучения у Старейшины я достаточно и прял, и чесал шерсть, чтобы распознать грубовато-восковую текстуру ткани. По всей длине и ширине облачения идет вышивка. По верху пляшут звезды, у каймы вьются ростки, а между ними тянется бесконечная линия горизонта.

Застежка под пальцами расходится, и я надеваю облачение. Его тяжесть давит мне на плечи, заставляя сутулиться. Подол волочится по полу на добрых пару дюймов, да и в плечах слишком велико – звезды на моей недостаточно широкой груди провисают.

Выглядит глупо.

Стягиваю мантию и запихиваю обратно в шкаф.

8. Эми

Надо выбираться отсюда. Сейчас же. Нельзя тут оставаться. Только не с ним. Сбежать. Надо сбежать. Скорее. СКОРЕЕ. Лютор переступает порог и в два быстрых движения оказывается рядом со мной. Он придвигается ближе, так близко, что тепло его тела обжигает мне кожу. Наполняя легкие, чтобы закричать, я всасываю струйку воздуха, который он выдохнул. Лютор тянется ко мне, и крик умирает в горле. Я давлюсь им, и у меня перехватывает дыхание.

Лютор снимает капюшон у меня с головы, хватается за мой бордовый платок, я вырываюсь, и волосы рассыпаются по плечам. Стеллаж позади глухой стеной отрезает пути к отступлению. Лютор скользит ладонью по моей щеке, хватает прядь волос в кулак и грубо дергает, притягивая меня к себе. Я сопротивляюсь. Плевать, пусть хоть с корнями из головы вырывает, я ему не марионетка. Завожу руки за спину, хватаюсь за корешки двух книг и, когда Лютор наматывает мои волосы себе на руку, заставляя смотреть ему в глаза, выхватываю книги и с размаху бью его по голове с двух сторон.

– А-А-А! – От боли у него вырывается нечеловеческий рев. Он стискивает голову, а я бросаю книги и проскальзываю у него под рукой, а вдогонку мне несется целый поток ругательств – некоторые я знаю, некоторые даже никогда не слышала.

– Давай! – ору я Виктрии, которая по-прежнему прячется за последним стеллажом. Она вылезает, я хватаю ее за запястье и тащу за собой, прочь отсюда и поближе к выходу.

Лютор бросается следом, но у нас достаточно форы, чтобы добраться до переполненного холла, прежде чем он нас догонит. Оказавшись посреди помещения, я останавливаюсь. Белые слова пропали с экранов, пленки снова заработали. Возле пленки «Естественных наук» стоит невысокая женщина в идеально отглаженной темной одежде – такую предпочитают корабельщики. Она погружена в разговор с теми, кто до этого изучал схему двигателя. Несколько человек, изумленные нашим суматошным появлением, поднимают взгляд, но большинство нас вообще не замечает.

Лютор стоит на пороге, вцепившись обеими руками в дверной косяк, и прожигает нас взглядом. Он ничего нам не сделает. Не при остальных. Сезон уже прошел, и фидусом больше никого не опаивают. У него не будет оправдания.

Виктрия выдергивает руку.

– Спасибо, – бормочет она; звук больше похож на рычание.

– Эй! – Голос Лютора звенит, отражаясь от стен. Большинство людей поворачивается к нему, но Виктрия низко опускает голову и спешит к выходу, бросив меня посреди холла. Лютор отталкивается от дверного косяка и направляется в мою сторону.

– Думаешь, можешь вот так просто сбежать от меня? – спрашивает он.

– Не думаю, а знаю, – отвечаю я и уже делаю несколько шагов к выходу, но тут он хватает меня за локоть и разворачивает.

Обвожу зал взглядом. Все смотрят. Некоторые придвинулись поближе, и по тревоге в их глазах я понимаю, что они почти что готовы прийти мне на помощь. И все же… они не решаются. Потому что он – один из них. А я – нет.

– Теперь все по-другому. – Я с шипением выдергиваю руку из его хватки. – Ты думаешь, что можешь делать что хочешь, но это не так.

Быстро отступаю, решительно настроенная уйти отсюда, не дав ему больше возможности дотронуться до меня даже пальцем. За спиной раздается смех, и звук его так отвратителен, что по спине у меня бегут мурашки.

– Да, все по-другому! – рычит Лютор мне вслед. – У нас больше нет командира!

Я разворачиваюсь на пятках.

– Старший – ваш командир! – Голос звучит высоко и громко, словно сердитый скрип. Против воли вспоминается сообщение, которое появлялось на пленках.

Лютор презрительно фыркает.

– Думаешь, этот сопляк остановит меня? Или вообще хоть кого-то из нас? – Он раскидывает руки, указывая на толпу, которая жадно смотрит представление, которое мы устроили посреди обычно тихого холла. – Мы можем делать что хотим, – говорит Лютор так тихо, что слышу только я. Потом широко ухмыляется и издает могучий рев: – Мы можем делать что хотим!

И я вижу в лицах окружающих нас людей…

Они осознают, что он говорит правду.

9. Старший

– Старший? – слышу я, когда за спиной закрывается дверь покоев Ста-рейшины.

– Какого черта? – бормочу я, оглядываясь. На этот уровень ни у кого, кроме меня, нет доступа.

В дверном проеме учебного центра мелькают рыжие волосы.

– Эми? – спрашиваю потрясенно, бросаясь вперед.

Она улыбается – не широко, просто слегка изгибает губы. И в глазах эта улыбка не отражается.

– Я надеялась, что ты тут.

– Как… как ты сюда попала?

Она выходит из учебного центра ко мне в Большой зал. Поднимает левую руку.

– Это тебе Док дал! – восклицаю я, разглядывая вай-ком на ее запястье.

Эми кивает.

– Я подумала… он раньше принадлежал Ориону, так что может дать мне доступ на уровень хранителей и… – Она пожимает плечами. – Получилось. Я пыталась тебя вызвать, но ты сбрасывал. Или я что-то не так делала?

– Нет, я правда отклонял какие-то вызовы.

Эми легонько ударяет меня по плечу.

– Игнорируешь меня, значит?

– Не смог бы, даже если бы попытался, – отвечаю я.

Она снова улыбается – снова пустое движение губ, которое ничего не зажигает в глазах.

Мы стоим футах в двух друг от друга – она у учебного центра, я чуть ближе к середине Большого зала, и между нами повисает почти физически ощутимая неловкая тишина. Она вытягивает цепочку из-за ворота и вертит свой амулет в пальцах.

– Что случилось?

– Ничего, – торопливо отвечает Эми, выронив крестик.

Прищуриваюсь, но не настаиваю.

– Я давно тебя не видела, – говорит она наконец, но не двигается, и я подхожу сам. Она опускает руку в карман и мгновение выглядит так, будто собирается что-то вынуть.

– Мне пришлось улаживать кое-какие сложности в Городе, а потом… у корабельщиков.

– Моя очередь спрашивать, – говорит Эми, вытаскивая руку из кармана – в ней ничего нет. – Что случилось? Ты видел, что возникло на пленках?

– Да. – У меня вырывается стон. – Ко-ра-бельщики сумели найти брешь в системе, но… – Пожимаю плечами, пытаясь казаться беспечным, но и сам вижу, что движение выходит горьким. – Все равно поздно. Я попросил Мараи и главных корабельщиков быть моей полицией.

– Отлично! – восклицает Эми с таким пылом, что я удивленно поднимаю взгляд. – Просто… рада, что ты наконец решился. В смысле, завести отряд полиции, – добавляет она, заметив мое удивление.

– Нужно было сделать это еще месяц назад, – говорю я и жду реакции.

Ее рука дергается, как будто Эми хочет коснуться меня, но не делает этого.

– Ты что-то недоговариваешь, – упрекает она мягко.

«Ты тоже», – думаю я, но по ее тяжелому взгляду понимаю, что она все равно не расскажет, что ее беспокоит. Так что я просто рассказываю правду. Про двигатель. Про вранье. Про то, что мы не летим и даже не знаем, где оказались. Рассказываю то, что больше никому на корабле не говорил.

– И мы не можем им сказать… – добавляю я. – Если фермеры узнают…

Эми кусает губы, но не спорит. Пока что.

Провожу пальцами по волосам, словно пытаясь вытащить ответ из корней.

– Мы стоим уже давно. А корабль не прослужит вечно. Он… «Годспид» разваливается.

Только теперь, высказав это ей, я сам осознаю правду. И наконец вижу все, на что раньше не обращал внимания, и понимаю, что это значит. Производство пищевых продуктов сокращается, хоть мы выжимаем в почву все удобрения и питательные вещества, которые только можно. Да, в последнее время большинство фермеров работает не так усердно, как под фидусом, но даже это снижение продуктивности не оправдывает то, что растениям едва хватает силы протолкнуться через почву.

В тот год, когда у нас было так много дождей – действительно ли причина была в научных исследованиях или систему орошения просто прорвало? В еде, которую доставляют по комнатам через стены, по меньшей мере два раза в неделю используют мясо, полученное химическим путем, – правда ли оно питательней или Док с учеными просто не могут иначе восполнить нехватку скота на всех?

Я начинаю понимать, почему Старейшина… впадал в такое отчаяние.

Вспоминаю звук двигателя. Пусть его энергию и используют на поддержание функционирования корабля, но все эти «бам» и «жжж»…

Это нездоровый звук.

Лишь перестав говорить, я понимаю, что она за все время не издала ни звука.

– Эми? – зову тихо.

Она смотрит мне в глаза.

– Получается… теперь мне можно разбудить родителей?

– Что? Нет! – тут же восклицаю я.

– Но… если мы все равно не долетим… если нет шанса, что мы долетим… почему нет?

– Мы еще можем долететь! Космос побери, дай мне хоть попытаться найти решение.

– А вдруг его сможет найти кто-то из замороженных? Там ведь и ученые есть, и инженеры, помнишь?

– Эми… нет. Мои люди справятся сами.

Она бормочет что-то, но у меня не получается разобрать.

– Что?

– До сих пор у них не особенно здорово получалось! Черт, Старший, сколько лет уже двигатель сломан? Дольше, чем ты живешь на свете! Может, десятки лет – или и того дольше!

– Перестань! – взрыкиваю я. – Только не ты! Я не хочу еще и от тебя слушать, что мне делать и как я ни на что не способен.

– Я не сомневаюсь в тебе! – бросает Эми. – Я просто говорю, что кто-нибудь с Земли, возможно, сможет найти решение!

– Ты просто говоришь, что нужно разбудить твоих родителей!

– Я не о них!

– Ты всегда о них! Нельзя разбудить твоих родителей только потому, что ты испуганная маленькая девочка!

Эми смотрит на меня с яростью, на щеках выступает гневный румянец.

– Может быть, если бы ты признал, что не способен исправить все на этом уродском корабле в одиночку, ты бы понял, что прямо у тебя под ногами полно людей, которые могут помочь!

Я понимаю, что она повторила это от злости – про «не способен», – но слова все равно ранят, будто в меня вонзили горячий нож.

– Ты не задумывалась над тем, что половина моих проблем из-за тебя? Если бы мне не приходилось носиться со «странной», может, у меня бы что-нибудь и вышло!

Как только слова соскальзывают с моих губ, мне тут же хочется схватить их руками и раскрошить в пыль.

Но я не могу.

Слова сказаны.

Я клялся Эми, что никогда не буду считать ее «странной».

Я был единственным на корабле, кто не оскорблял ее.

Был.

Эми откидывает голову, как будто слова ударили ее по щеке. Разворачивается на пятках и бросается в учебный центр – к гравтрубе, которая унесет ее от меня.

– Эми! – кричу я, кидаясь за ней. Она уворачивается, так что волосы падают ей на лицо, и пересекает порог. Я хватаю ее за локоть, разворачиваю и тяну обратно в Большой зал. Она вырывается, но по крайней мере не убегает.

– Прости меня, – начинаю торопливо. – Я не всерьез. Прости, прости, прости. – Снова тянусь к Эми, но она дергается, и я сразу опускаю руку.

Она не смотрит мне в глаза.

– Ты прав, – произносит она наконец, подняв взгляд на искусственные звезды и часто моргая.

– Нет, не прав, прости, ты не странная, это глупость.

Она качает головой.

– Я не о том. Ты прав, что… я боюсь, – шепчет она и вертит вай-ком на запястье, оставляя красный след.

Я и раньше видел, как она задумывается и замолкает. Бывало, что мы разговаривали и вдруг Эми выпадала из реальности, уходила в себя на несколько секунд, а потом возвращалась к разговору. Я всегда думал, что это из-за меня – что она вспомнила о моем предательстве или что-то, что я сказал, напомнило ей о прошлом, которое она потеряла. Теперь мне начинает казаться, что тут может быть замешано что-то иное.

– Что случилось? – спрашиваю я тихо. Злость испарилась, уступив место беспокойству.

От этого вопроса она подскакивает на месте.

– Тебя кто-то обидел? – продолжаю я. – Или угрожал?

Делаю шаг. Мне хочется коснуться, взять ее ладони в свои, притянуть ее к себе. Но она холодна как лед.

10. Эми

И что я должна ему сказать? Что мне все еще снятся кошмары о чем-то, что случилось три месяца назад? Это же тупость. Если уж говорить, то говорить нужно было тогда. Но тогда важнее было другое – Харли и Старейшина умерли, мы поймали Ориона, отказались от фидуса. Больше двух тысяч человек ждут, что Старший решит их проблемы. Как я повешу на него еще одну? Ему единственному я бы рассказала… но я не могу. Не могу. Не потому что прошло три месяца, не потому что у него много забот с кораблем. Не потому что я боюсь, что он не поверит.

Просто когда это случилось, меня спас не он.

И если он не мог спасти меня тогда, то как спасет сейчас?

– Я бы защищал тебя, – говорит Старший, придвигаясь ближе, но не глядя мне в глаза. – Ты можешь переселиться сюда… – Слова тают, сменяясь тишиной.

Мы так близко, что могли бы коснуться друг друга. Мне нужно только протянуть руку. Но мы не двигаемся.

– Не надо, – машинально отвечаю я. Все под контролем. Я не собираюсь убегать и прятаться. Я не позволю Лютору сделать из меня хнычущего ребенка.

И я не хочу, чтобы Старший думал, что должен обо мне заботиться. Потому что, если он подумает, что я хочу его защиты, он решит вдобавок, что я хочу большего.

Принимаюсь ходить туда-сюда, но из-за этого стены как будто сжимаются.

Старший запускает пальцы в волосы, превращая их в растрепанное гнездо.

– Ты можешь жить тут не просто ради безопасности, – говорит он наконец, тоже выпрямляясь. – Ты могла бы остаться… по другим причинам…

– Нет, – шепчу я, понимая и ужасаясь тому, что он собирается сказать. Я не могу… я не готова… я не… я не знаю. Я не знаю, чего хочу, но точно знаю, что не хочу слышать то, что он сейчас скажет, и точно знаю, что он это скажет.

Он хватает меня за руки, не сердито, как раньше, а мягко, нежно, предлагая шагнуть к нему. Я не двигаюсь.

– Эми… я… – Он опускает глаза и делает глубокий вдох. – Ты… ты для меня много значишь. Я хочу, чтобы пришла сюда по своей воле. – Он избегает встречаться со мной взглядом. – Ко мне.

Старший отпускает меня и одной рукой убирает волосы с моего лица. Я ничего не могу с собой поделать, закрываю глаза и подаюсь вперед, наслаждаясь шероховатой теплотой его руки на своей щеке. У него сбивается дыхание.

Я делаю шаг вперед.

Поднимаю лицо. Он старается заглянуть мне в глаза, прямо как тогда, после нашего поцелуя под дождем.

– Что ты ищешь?

Он не отвечает.

И не нужно.

Я знаю, чего он хочет.

И это нечестно.

– То, что нам единственным на всем корабле меньше двадцати, не значит, что я должна тебя любить. Разве я не имею права на выбор? На варианты?

Старший уязвленно отшатывается.

– Понимаешь, не то чтобы ты мне не нравишься, – торопливо добавляю я, протягивая руку, но Старший уворачивается. – Просто…

– Просто – что? – рычит он.

Просто если бы я была на Земле, а не на этом проклятом корабле, если бы познакомилась со Старшим в школе или в клубе или если бы нас свели друзья, если бы я могла выбирать между Старшим и любым другим мальчиком в мире… Любила бы я его тогда?

Любил бы он меня?

Любовь без выбора – никакая не любовь.

– Просто я не хочу быть с тобой только потому, что больше не с кем.

11. Старший

– Но…

Но она уже исчезла.

12. Эми

На следующее утро я первым делом иду к родителям. Я смотрю на их ледяные лица, пока глаза не начинают болеть, а потом зажмуриваюсь. Но неважно, вижу я их или нет, факт остается фактом: они заморожены. Я – нет. А «Годспид» не двигается.

Не двигается.

Заставляю себя забыть об этом и пытаюсь придумать, о каком воспоминании поговорить с родителями, по чему я сегодня скучаю. Но не могу сосредоточиться. Со вздохом встаю и засовываю их обратно в криокамеры. С той минуты, как мы со Старшим поругались, все идет наперекосяк, и я не могу думать ни об их прошлом, ни о нашем.

Вообще, это странно. На Земле меня, бывало, обзывали словами куда хуже, чем «странная». Но здесь в слова вкладывают другой смысл, и если его произносит один из тех немногих, кому ты доверяешь, оно бьет куда больнее.

Выпрямляюсь, и что-то упирается в ногу. Опускаю руку в карман и вынимаю черный пластиковый прямоугольник, который вчера нашла в Регистратеке. Я чуть не показала его Старшему, но… не смогла. Поднявшись на уровень хранителей, я хотела побыть с ним, не отвлекаясь на всякие зловещие приветы от Ориона. А потом, после ссоры, просто хотела от него сбежать.

Черный прямоугольник выглядит как уменьшенная версия пленки, и я провожу пальцем по верхней части. Посреди экрана зажигается мерцающее поле, по которому идет надпись: «Доступ ограничен».

Поднимаю глаза. Не отдавая себе отчета, я прошла мимо криокамер в дальнюю часть уровня, в сторону генетической лаборатории. За этой дверью хранятся контейнеры с генетическим материалом, с помощью которого Док со Старейшиной контролировали беременности во время сезона, сломанный насос для распространения фидуса… и Орион. То, что от него осталось. Замороженная оболочка – такая же, как мои родители.

Прикладываю палец к биометрическому сканеру и, как только дверь открывается, захожу в лабораторию. Кто-то поставил стул прямо возле ближайшей криоустановки, лицом к толстому стеклянному окошку. Как будто место для священника перед палатой безнадежного больного. Отпихиваю стул с дороги и оказываюсь нос к носу с человеком за стеклом.

Орион.

– Ненавижу, – говорю я.

Глаза его выпучены, пальцы скрючены, но ему меня не достать. Он не может ответить, не может моргнуть, не может даже пошевелиться. Он заморожен – практически мертв.

Но я все равно его ненавижу.

Таково наказание Ориона. За убийства замороженных и Старейшины. Когда – если – корабль долетит и остальные замороженные проснутся, они сами будут судить его и поступят, как посчитают нужным. Так решил Старший, когда нажал на кнопку заморозки. Но я знаю как никто на этом корабле: настоящее наказание – это сама заморозка. Мой разум помнит, каково это – спать и одновременно не спать. Тело помнит, как бессильные мышцы отказываются повиноваться. Сердце никогда не забудет, как я выпадала из времени, не зная, год прошел или тысяча лет, мучаясь мыслями о том, что навсегда оказалась в ледяном плену.

Я знаю, что лед – это пытка.

За стеклом криоцилиндра в глазах Ориона набухли красные венки. Я представляю себе, как отражаюсь в его зрачках, но он слеп. Одна ладонь прижата к стеклу окна. На мгновение я прикладываю к ней свою теплую, живую руку. Потом смотрю ему в глаза и тут же отдергиваю ее.

В другой руке у меня по-прежнему маленькая пленочка из Регистратеки. Смотрю на отпечаток, который оставила у лица Ориона, а потом снова на надпись на экране, гласящую «Доступ ограничен». Не вся информация в пленочной сети доступна каждому – Старший получает доступ, приложив палец, как на биометрическом сканере. Вряд ли мой отпечаток подойдет, но…

Я прижимаю палец к мерцающей надписи.

Экран загорается.

И на меня смотрит лицо Ориона.

<<запуск видеофайла>>

Орион на экране выглядит точно так же, каким я его помню прямо перед заморозкой. Неопрятные темные волосы, которые не помешало бы вымыть, глаза, которые кажутся удивительно добрыми, учитывая его неприятную склонность убивать, и спокойная, доброжелательная улыбка, которая преображает его черты. Он сидит у подножия лестницы, такой огромной, что она все поднимается вверх и вверх и исчезает из кадра. Я никогда ее не видела, и это осознание почему-то оказывается утешительным. Приятно, что мне еще не все известно о «Годспиде».

Картинка дергается – Орион поправляет камеру.

ОРИОН: Если ты это смотришь, значит, что-то пошло не так.

Поднимаю взгляд на замороженного Ориона. Да уж, не так. Корабль не двигается, Старший уже начал скрывать правду от жителей, и я не знаю, сколько мы еще продержимся.

ОРИОН: Я надеюсь, что никто никогда этого не увидит. Надеюсь, что все прошло, как я планировал, что Старший встал на мою сторону, вместе мы свергли Старейшину и основали на «Годспиде» новую вертикаль власти, построенную не на тирании, а на сотрудничестве.

Орион тяжело вздыхает.

ОРИОН: Я не уверен, что Старший будет на моей стороне, а Старейшина точно против меня. Но на карту поставлено слишком многое, чтобы оставлять все на произвол судьбы. Мне нужен запасной вариант. И ты, Эми, ты – мой аварийный план.

Он поворачивается, как будто знает, где мое лицо, и впивается в меня взглядом.

ОРИОН: Я надеюсь, что Старший стал тем самым лидером, каким я хотел его видеть, – таким, какой нужен кораблю. Но если нет и если я… в общем, если меня нет рядом, остается только это видео и надежда, что ты, человек с Сол-Земли, поймешь, что делать. Я не могу оставить эту информацию тем, кто родился на корабле. Они не поймут. Им нельзя доверить выбор, они ведь знают только то, что видели. Но ты, Эми, ты видела и планету, и корабль. Ты можешь быть объективной. Ты сможешь определить большее из двух зол. Когда узнаешь все, что известно мне, все, что Старейшина пытался скрыть, ты поймешь, что делать.

На секунду поднимаю взгляд, уставившись на замороженного, недвижимого Ориона, а потом снова смотрю в экран.

ОРИОН: Эми, тебе придется сделать выбор. И скоро. Оглянись вокруг. Система разваливалась десятилетиями. Я не первый взбунтовался, и Старший не станет последним. Власть, которой обладали прежние Старейшины, ускользает. Корабль умирает. Ты ведь видишь, правда? Ты видишь ржавчину. Видишь, что солнечная лампа светит не так ярко, как должна. С каким трудом растения пробиваются сквозь землю… если вообще пробиваются. Только из-за фидуса люди были спокойны и счастливы. Я знаю Старшего. Знаю, что он попытается править без фидуса. И нет ничего опаснее. Когда фермеры очнутся, когда увидят, что творится с их миром… начнется настоящее восстание.

Вспоминаю, как голос Лютора, громкий и яростный, гулом прокатился по Регистратеке. Мы можем делать, что хотим!

ОРИОН: «Годспид» долго не протянет. Его не рассчитывали на вечное пользование. Чудо, что он дожил до сегодняшнего дня. Вот… вот почему ты так важна, Эми, вот почему ты должна сделать выбор, который я – неважно, по какой причине – уже не могу сделать. Я знаю, ты ненавидишь, должна ненавидеть меня.

Орион наклоняется вперед, и лицо его занимает весь экран.

ОРИОН: Но ты хоть раз спрашивала себя, почему я начал отключать замороженных именно сейчас?

С трудом всасываю воздух – оказывается, я забыла дышать.

ОРИОН: Почему не повесил это на будущие поколения – пусть разбираются сами, а?

Хоть он только на экране, а не здесь, настойчивость в его голосе пробирает меня насквозь, до самых костей.

ОРИОН: Время приближается! Выбор есть. И тебе… тебе придется решить за всех.

На одно долгое мгновение он замолкает.

ОРИОН: Но я не могу сказать тебе, в чем он заключается. Тебе придется выяснить самой.

Он проводит пальцами по волосам – точно так же, как Старший, когда волнуется.

ОРИОН: Мне понадобились годы, чтобы узнать правду, и еще столько же времени, чтобы смириться с ней. Когда я встретил тебя… Знаю, ты, наверное, ненавидишь меня за то, что я позволил тем людям с Сол-Земли умереть…

Позволил умереть? Нет, то, что он сделал, гораздо хуже. Он вынул их из криокамер и смотрел, как они умирают. Это разные вещи. Он их убил.

Мои глаза сощуриваются настолько, что лицо Ориона на экране превращается в расплывчатое пятно. Поднимаю взгляд на настоящего Ориона за стеклом. «Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу», – думаю я. Все, что сейчас наперекосяк у меня в жизни, – все корнями ведет к нему.

ОРИОН: Эми, ты особенная. Ты с Сол-Земли. Но у тебя нет миссии, как у остальных… как у твоих родителей. Ты летишь не по заданию. Ты – и только ты – способна определить, что нужно сделать и стоит ли оно того. Я не могу доверить этот выбор никому другому, даже Старшему и тем, кого когда-то считал друзьями. Я спрячу подсказки так, чтобы только человек с Сол-Земли смог их найти. Никому не доверяй, Эми. Ни Старшему, ни Доку, никому из моего прошлого. Они с «Годспида», не с Сол-Земли. Они не могут даже вообразить, что выбор существует.

Мне не нравится, что Орион велит не доверять Старшему. Совсем не нравится. Но… я вспоминаю вчерашний день и то, что скрываю от него свои самые темные секреты. Я и так уже делаю то, чего хотел Орион, а ведь он еще даже не попросил. И я ненавижу себя за это.

ОРИОН: Тебе придется начать с первого кусочка головоломки. Но, Эми, я уже дал его тебе. Так что иди и найди. Найди все подсказки, что я тебе приготовил. Мне остается только надеяться, что после этого ты сделаешь правильный выбор.

Он смотрит прямо перед собой, а потом обратно на меня.

ОРИОН: Потому что времени у тебя все меньше.

<<конец видеофайла>>

13. Старший

Я ощущаю одиночество.

Не в смысле, что я чувствую себя одиноким. Я ощущаю одиночество так же, как вот это одеяло, как перья в подушке под головой и резинку пижамных штанов вокруг пояса. Я чувствую одиночество, как будто это что-то материальное, и оно стелется по всему уровню, словно туман по полю, затекает во все углы комнаты и не находит ничего живого, кроме меня. Оно еще и холодное.

Когда я наконец выбираюсь из постели, то думаю только о том, чтобы пойти к Эми и попросить прощения. Может быть, мы сможем по крайней мере общаться, как до ссоры – пусть это и была странная дружба, полная минут молчания. Нужно понять, что делать с двигателем – если вообще хоть что-то можно сделать, – но я не смогу разбираться с кораблем, если не разберусь сначала с тем, что сломалось в Эми.

Эта идея так захватывает меня, что только на полпути по гравтрубе на уровень фермеров я вспоминаю ее взгляд – полный гнева, боли и грусти – и понимаю, что она, наверное, и видеть меня не захочет. Мои ноги касаются платформы под гравтрубой, и тут включается солнечная лампа. Утренний туман испаряется на глазах.

Вместо того чтобы идти к Эми в Больницу, я сворачиваю налево, к Регистратеке. Может, если дать Мараи почитать пару книг о полиции и гражданском праве, это поможет ей подготовить корабельщиков к новым обязанностям. По крайней мере, так я себе это объясняю. На самом деле мне просто страшно идти к Эми, потому что она на меня все еще злится. И правильно делает.

К моему удивлению, в Регистратеке уже есть посетители – они собрались у стенных пленок в холле. Большая часть стоит вокруг «Естественных наук». Второй корабельщик Шелби, указывая на генератор на схеме, объясняет им строение двигателя. Встретившись со мной взглядом, она кивает. Я знал, что Шелби с моего и Мараи разрешения начала вести лекции о технических характеристиках корабля для интересующихся фермеров, но не подозревал, что занятия начинаются через пятнадцать минут после включения лампы.

Я медлю на пути к залам с книгами. Разве лекции Шелби не бесполезны? Двигатель заглох, хоть фермеры пока и не в курсе. Космос побери, да мы ведь не знаем даже, далеко ли Центавра-Земля. Даже если фермеры с помощью этих знаний и сумеют запустить корабль, скорее всего, они не доживут до того, чтобы увидеть планету.

Одна из девушек вокруг Шелби неторопливо поглаживает себя по поясу. Она на четвертом месяце беременности, но туника скрывает округлившийся живот. Ее движение, хоть и бессознательное, напоминает мне – вот ради чего это все. Лекции Шелби нужны не для того, чтобы починить двигатель – вряд ли из этого что-то выйдет, – а для того, чтобы дать этим людям надежду.

Это единственное, в чем Старейшина был прав. Он, конечно, лгал им, но, в конце концов, у них была причина не сдаваться.

Вот чего всем сейчас не хватает.

Тихонько ныряю в коридор и направляюсь в дальние помещения. Распахиваю дверь зала с материалами по гражданскому праву и социологии.

– Какого…?! – вопят оттуда.

Подпрыгиваю на месте, сердце в груди колотится.

– Я же чуть от испуга не сдох! – восклицаю я, рухнув на стул у стола, за которым сидит Барти.

Барти не отвечает – ухохатывается над своей реакцией. На какую-то секунду мне кажется, что все как раньше. Перед тем, как переселиться на уровень хранителей к Старейшине, я год прожил в Больнице, и мы с Барти были друзьями. Нас тогда была целая компания: Харли, Барти, Виктрия, Кейли и я (каждый день благодарящий судьбу за то, что у меня впервые за всю жизнь появились друзья).

Мы все дни напролет проводили в Больнице или в саду. Харли рисовал, Барти играл на гитаре, Виктрия сочиняла. Кейли порхала вокруг, постоянно пытаясь что-нибудь мастерить. Она сделала для Харли металлический подрамник, который едва не стоил ему пальцев, а однажды попыталась разобраться в старых сол-земных чертежах электрогитары и почти что отправила Барти на тот свет разрядом тока.

В те времена вся жизнь состояла только из веселья и смеха.

С моего лица сползает улыбка, и Барти тоже перестает ухмыляться. Не нужно и смотреть на него, чтобы понять, что мы оба подумали об одном и том же: со смертью Кейли многое изменилось. Она словно была клеем, скреплявшим нашу дружбу, и без нее все рухнуло. Харли все глубже увязал в темноте, из которой его могли вытащить лишь таблетки Дока. К тому времени, как он более-менее оправился, я уже переселился на уровень хранителей, а Барти и Виктрия разошлись. Виктрия все свое время проводила в Регистратеке с Орионом, а Барти, насколько я понимаю, находил утешение только в музыке.

– Как дела? – спрашиваю я, наклоняясь вперед.

Барти пожимает плечами. Вокруг него громоздятся книги, но это не музыкальные сборники, а толстые, внушительные тома из раздела, посвященного гражданскому праву.

– Непривычно видеть тебя без Эми, – говорит Барти.

– Я… просто… мы… – Со вздохом запускаю пальцы в волосы. В последнее время мы с Эми часто сидели вместе в Регистратеке, даже в этом самом зале, раздумывая, как организовать полицию. Я знаю, что она относится ко мне настороженно, боится доверять после того, как я признался, что сам ее разбудил, но… она перестала вздрагивать от моих прикосновений, чаще улыбалась.

До тех пор, пока я ее не обозвал.

Космос побери.

– Все нормально? – спрашивает Барти. На его лице я вижу тень искреннего беспокойства.

– Ага, – бормочу я. – Просто… Эми…

Барти хмурится.

– На корабле есть проблемы поважнее, чем эта странная с Сол-Земли.

– Не называй ее так! – взвиваюсь я, вскинув голову так резко, что в шее что-то щелкает, и прожигаю его взглядом.

Барти откидывается на спинку стула, подняв руки, словно защищаясь или пытаясь оправдаться.

– Я просто хотел сказать, что у тебя и так полно забот.

Сощурившись, читаю название толстой книги, которую Барти до этого изучал. На обложке женщина. Она еще бледнее Эми и одета в платье такой ширины, что вряд ли протиснулась бы в наши местные двери. Название гласит: «История Великой французской революции».

– Зачем ты это читаешь? – спрашиваю я и пытаюсь весело усмехнуться, но звук получается фальшивым, больше похожим на фырканье. Я смотрю на Барти новым взглядом, опасливым взглядом. Целая вечность прошла с тех пор, как мы следом за Кейли и Виктрией приходили в Регистратеку и устраивали на крыльце гонки на креслах-качалках.

И я бы никогда не подумал, что Барти может заинтересовать такая тема, как французская революция.

Может, он смотрел на стра… обрываю это слово, не додумав его – может, он смотрел на необычную женщину на обложке? Или ему захотелось почитать про то, как королю отрубили голову? Мысленно встряхиваюсь. Это уже паранойя.

– Еда, – говорит Барти.

– Еда?

Кивает и, подтолкнув ко мне пухлый том, берет в руки более тонкую книжку в зеленом кожаном переплете.

– Мне кое-что показалось… любопытным. Тот кусочек, где говорится «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные»… интересно, они вообще восстали бы, если бы не было недостатка в еде?

– Может, они просто восстали против такой одежды, – предполагаю, указывая на пышные шелка, ниспадающие с юбки на всю обложку. Я пытаюсь снова разрядить обстановку, но Барти не смеется, да и сам я не смеюсь, потому что помню красную линию на графике, который мне показала Мараи. Эта линия показывала снижение производства продуктов. Когда обитатели корабля заметят, как быстро скудеют запасы – и что корабль болтается мертвый в пустом небе, они тоже скоро поймут – долго ли придется ждать того, что они, как народ из этой книги, превратят садовые инструменты в оружие и восстанут?

Вместо ответа Барти просто открывает зеленую книжку. Но глаза его не двигаются по строчкам, и я понимаю, что он ждет от меня какой-то реакции. И я уже не уверен, что это все еще паранойя.

– Что-то случится, и очень скоро, – говорит Барти, не поднимая глаз от книги. – Ощущение растет уже несколько месяцев с тех пор, как ты их изменил.

– Я их не… – машинально защищаюсь я, хоть это и не звучало как обвинение. – Я просто… в смысле, наверное, я их в чем-то изменил, но изменил обратно. Как должно быть. В то, чем они были на самом деле.

Барти, кажется, сомневается.

– Так или иначе, теперь все по-другому. И положение ухудшается.

«Первая причина разлада, – вспоминаю я. – Различия».

Барти переворачивает страницу зеленого томика.

– Кто-то должен что-то сделать.

«Вторая причина разлада: Отсутствие централизованного командования».

А я, интересно, чем все это время занимался? Блин, да я только и делаю, что бегаю от одной проблемы к другой! Если не забастовка в одном квартале, так жалобы в другом, и каждая следующая проблема еще хуже, чем предыдущая.

Барти впивается в меня взглядом. Не осталось никаких сомнений: его глаза горят презрением и гневом, хоть голос и остается тихим.

– Почему ты не действуешь? Почему не поддерживаешь порядок? Старейшина, может, и был психом, но по крайней мере в его правление можно было не сомневаться, что доживешь до вечера.

– Я делаю все, что могу, – возражаю я.

– Этого мало! – Слова эхом отталкиваются от стен и ударяют мне по ушам.

Я неосознанно бью кулаком по столу. Шум заставляет Барти вздрогнуть; от удивления моя злость испаряется. Трясу рукой – боль покалывает иголками.

– Что ты читаешь? – огрызаюсь я.

– Что?

– Что за хрень ты читаешь?

Когда я поднимаю глаза, мы с Барти встречаемся взглядами. Наш гнев тает. Мы же друзья – даже без Харли, мы все равно друзья. И даже если на корабле в последнее время не очень уютно, все равно можно держаться за прошлое. Барти приподнимает книжку, и я вижу обложку. Это «Республика» Платона.

– Я читал ее в прошлом году, – говорю я. – Запутанная штука. Про пещеру вообще бред какой-то.

Барти пожимает плечами.

– Я сейчас читаю про аристократию.

Он произносит «аристОкратия». Старейшина называл ее «аристократИя», но он, может, тоже неправильно читал, да и вообще, какая разница?

Ту часть, про которую он говорит, я помню хорошо – это была главная тема урока, который Старейшина для меня приготовил. В общем и целом, это и есть основа системы Старейшин.

– Аристократ – это человек, рожденный править, – говорю я. – С врожденными способностями лидера.

Вряд ли мы с Барти понимаем под этим одно и то же: единственная причина, почему я был рожден, чтобы править, это то, что меня взяли из множества одинаковых генетически модифицированных эмбрионов, чью ДНК дополнили качествами идеального лидера.

– Но даже сам Платон говорит, что идеальная форма аристократии может прийти в упадок, – возражает Барти.

Слово «упадок» напоминает мне о том, что Мараи говорила про энтропию: как все постепенно выходит из-под контроля, в том числе и корабль. И я.

– Старейшина как аристократ, – добавляет Барти и, позабыв о книге, заглядывает мне в глаза, как будто хочет, чтобы я разглядел в его словах скрытый смысл. Я стряхиваю мысли о сломанном двигателе и вранье Мараи и возвращаюсь к разговору.

– Но система Старейшин не в упадке. Она работает. Все нормально.

– Ты не Старейшина, – отмечает Барти. – Ты все еще Старший.

Я качаю головой.

– Разница только в слове. Я могу править, не принимая его титула.

– Все эти термины меня путают. – Барти снова поднимает «Республику», закрывает и глядит на обложку. – Тут об аристократии и тирании рассказывается как о двух разных вещах, но я не вижу разницы. – Он подвигает ее мне. – Но там есть и про другие формы правления.

– Ты о чем? – настороженно спрашиваю я.

Барти встает, и я встаю тоже.

– Тебе не обязательно делать все в одиночку, – говорит он. – Посмотри на вещи реально. Даже если ты – аристократ, единственный подходящий лидер для корабля, тебе всего шестнадцать. Может, ты и станешь отличным командиром…

– Стану? – рычу я.

Он пожимает плечами.

– Люди тебя пока не уважают. Может, лет через пять – десять…

– Люди уважают меня за то, кто я есть!

Барти бросает книгу – ее стук эхом отдается от металлической поверхности стола – и, обойдя меня, направляется к двери.

– Ты дал нам всем возможность думать и выбирать, что мы хотим, – добавляет он тихо, почти шепотом. – Это я уважаю. Но ты должен понять, что, подумав хорошенько, мы, возможно, не захотим видеть лидером тебя.

Барти выбирает две книги – «Историю Великой французской революции» и другую, из зала естественных наук, «Техническая инструкция по системам коммуникации». Платона он оставляет на столе, а эти забирает с собой и молча уходит. Но когда дверь за ним закрывается, остается ощущение, что он оставил в зале тишину, полную невысказанных слов.

«Последняя причина разлада: Ин-ди-ви-дуаль-ное мышление».

Он понятия не имеет, что я за три месяца ни разу не выспался. Что я только и делаю, что пытаюсь разобраться, как удержать полный корабль озлобленных, сердитых, рефлексирующих людей от саморазрушения. Что теперь ко всем прочим моим неприятностям добавился сломанный двигатель. Он видит лишь, что я не справляюсь. Я не могу править без фидуса, и только это им и важно.

Мой провал.

Я отдал им их жизни, но не сумел спасти от себя самих.

Когда я снова выхожу на улицу, приходится несколько раз моргнуть, чтобы привыкнуть к свету. Тишина здесь кажется такой спокойной, мирной, почти что благоговейной. В Регистратеке вообще-то не шумно, но и не настолько тихо.

Что-то притягивает взгляд. Я медленно оборачиваюсь. Рядом со входом в Регистратеку на почетном месте висит картина – мой портрет. Это была одна из последних работ Харли.

И кто-то ее изрезал.

Выглядит так, будто по холсту прошлась гигантская когтистая лапа – пять длинных надрезов спускаются по моему лицу и груди, нитки и засохшая краска по краям делают их похожими на кровоточащие раны. Фон у меня за спиной – отражение полей и ферм «Годспида» – почти не пострадал. Тот, кто это сделал, постарался уничтожить только мое лицо, а остальную часть картины не тронул.

Когда я заходил, этого не было. Значит, этот человек подождал удобного случая, чтобы точно знать, что я замечу и пойму, что он сделал это, пока я был здесь.

Заставляю себя отвернуться. Глаза обыскивают поля и тропу. Никого. Преступник уже сбежал… или просто-напросто зашел в Регистратеку и, затерявшись в толпе, смотрел, как я прохожу мимо.

14. Эми

Вернувшись к себе, я не могу перестать мерить шагами комнату. Орион оставил подсказки… мне? Это что-то важное, похоже, вопрос жизни и смерти. Это касается гибели корабля? Остановившегося двигателя?

И… что он имел в виду, говоря, что уже дал мне первую подсказку?

Замираю и, уставившись в стену, замечаю таблицу, которую на ней нарисовала. Прошло три месяца с тех пор, как Старший помешал Ориону убить замороженных военных. Перед этим мы пытались вычислить убийцу, написав на моей стене список жертв. Провожу взглядом по неаккуратным строкам. Краска такая густая, что кое-где ее края отбрасывают на белую стену тоненькие тени. Полосы подтеков тянутся к полу, словно ведьмины костлявые пальцы. Одна из них толще и длиннее остальных – она прорезает пыльный плющ, который Харли когда-то давно нарисовал для своей девушки, которая жила в этой комнате до меня.

Черные каракули на грязной стене. Вот и все, что мне дал Орион – если не считать трупы.

Закрываю глаза и глубоко вдыхаю, вспоминая запах краски, в которую я окунала кисть.

Краска.

Харли.

Вот что Орион дал мне. Единственное, что он реально мне давал. Последнюю картину Харли. Когда Харли сидел на криоуровне и соединял вместе куски проводов, чтобы открыть шлюз изнутри и выброситься навстречу смерти в пустоту космоса, он отдал свою последнюю законченную картину Ориону, а тот передал мне. Мне было так грустно на нее смотреть, что я попросила Старшего отнести ее в комнату Харли.

Там она и должна быть до сих пор… Я выбегаю в коридор. Его комнату найти легко – пятна краски образуют радужный след, ведущий прямо к порогу.

В комнате, словно старыми ошибками, пахнет пылью и скипидаром. Искусственное солнце из-под жалюзи освещает самодельный горшок с растеньицем, которое давно уже погибло. В полосах света танцуют пылинки.

Я чувствую себя в этой комнате непрошеным гостем и никак не решаюсь отнять палец от биометрического сканера.

Медленно шагаю внутрь, все еще держась за дверной косяк одной рукой, боясь нырнуть с головой в бездну прошлого Харли. Пальцы скользят по стене к стоящему у нее комоду, оставляя на пыли, собравшейся сверху, четыре блестящие дорожки. Трехмесячный слой – или даже больше? Я ни разу не видела Харли в его комнате – только как он однажды оттуда выходил. Не могу представить его здесь. Она слишком маленькая и захламленная. Она больше похожа на кладовку, чем на дом.

Но Харли был художником, настоящим художником, и его кладовка ценнее любого из музеев, в которых мне приходилось бывать. У стены пачка картин. Я проглядываю их – все стоят лицом к комнате. На одной нет ничего, кроме пятен краски и черных чернил – видимо, неудавшийся опыт. Еще одна золотая рыбка, похожая на ту, что Харли нарисовал мне, но более мультяшная, не такая реалистичная. И светлее – тона можно было бы назвать пастельными, если бы они не контрастировали друг с другом.

Последняя картина обращена к стене, но еще до того, как повернуть ее, я вижу на холсте дыры, рваные края, из которых торчат нити.

Это портрет девушки. На губах у нее улыбка, но глубокие, влажные глаза печальны. Такое ощущение, что она только что из душа или бассейна: с волос капает вода, оставляя дорожки на лице.

Порезы резкие и рваные, явно сделанные в приступе гнева. Кто-то – Харли? – попытался восстановить полотно, но никому уже не удастся снова собрать это лицо.

Кейли. Кто же еще это может быть. Пробегаю пальцами по густо нарисованным волосам. Это девушка, которую Харли потерял и из-за которой потерял себя.

Я вдруг чувствую себя так, слово вторгаюсь в святая святых. Неважно, что Харли больше нет: эта комната по-прежнему принадлежит ему, и мне здесь не место.

Я пришла за картиной. Надо взять ее и уходить. Оглядываю комнату, ища то единственное полотно, которое было подарено мне. Вот, вот, под окном, это оно, черное небо. Бело-серебряная россыпь звезд. Золотисто-оранжевая рыбка у его лодыжки. Харли.

Бросившись через комнату к холсту, я случайно задеваю бедром линейку на краю стола, и она дергается, сметая с него все бумаги. Падаю на колени и стараюсь собрать как можно больше. Перед глазами мелькают эскизы – девушка плавает, девушка летит в воздухе, пустой пруд с мертвой рыбой, – но, хоть мне и хочется посмотреть, не торопясь, поразглядывать рисунки, я чувствую, что нельзя этого делать, нельзя их даже трогать.

– Ты что тут забыла? – раздается вдруг шипение со стороны двери, подтверждая мои страхи. В животе дергает от чувства вины.

Поднимаю взгляд. На пороге, освещенная лампами из коридора стоит Виктрия. Она делает шаг в комнату, и ее окутывает одеялом теней.

– А? – По сердитому нетерпению в ее голосе я понимаю, что то, что случилось в библиотеке, ничего не изменило. Ей важно только то, что я нарушила неприкосновенность комнаты ее друга.

Она так сильно стискивает кожаный переплет небольшой книжицы в руках, что костяшки белеют. Не могу я ее понять: она ненавидит меня за то, что я рассказала ей о небе, игнорирует, что я спасла ее от Лютора, злится, просто потому что я зашла в комнату Харли.

– Тебе здесь не место, – выплевывает она.

– Я знаю… я…

Виктрия проходит через комнату и вырывает рисунки у меня из рук, хватая их так резко, что мнет тонкую бумагу, и несколько листков рвется.

– Это не твое!

Я сощуриваюсь.

– Это мое. – Прижимаю к себе картину. Она и правда моя.

– Забирай. – Она начинает осторожно подбирать рассыпанные листы, и едва ли у нее получилось бы яснее показать, что мне пора выметаться.

Шагаю к выходу, унося с собой холст. У двери снова оборачиваюсь, но Виктрия не обращает на меня внимания. Она сложила рисунки обратно на стол и теперь разглаживает один из них. Из-за ее плеча я вижу – это тоже эскиз. Вроде бы Старший, но выглядит взрослым, и на угольных губах его играет усмешка, которую я ни разу у настоящего Старшего не замечала. Странно, обычно рисунки Харли похожи на оригинал как две капли воды.

Подхожу ближе, но Виктрия не реагирует. Никогда не видела у нее на лице такой тоски. Да и вообще ни у кого не видела – вот только у самого Харли, когда он рассказывал мне о Кейли.

– Виктрия? – зову я.

Подскочив на месте, она дергает рукой, и рисунок Старшего скользит на дальнюю сторону стола.

– Ты взяла, что хотела, уходи!

Смотрю ей в лицо. На секунду глаза ее снова обращаются на стол и угольный портрет, выдавая глубоко спрятанную любовь.

Не сказав больше ни слова, я ухожу.

И, только вернувшись к себе в комнату и окунув кисть в густую белую краску, осознаю, что на портрете был вовсе не Старший. Морщинки в уголках глаз, изогнутые в усмешке губы – это мог быть только Орион.

15. Старший

Стоит отойти от Регистратеки, как меня вызывает Док.

– Где ты? – спрашивает он.

– У Регистратеки.

– Отлично. Подойди к стене рядом с садом.

– Зачем?

– Трудно объяснить. Просто подойди.

– Но… я хотел поговорить с…

– Поговорить с Эми? – спрашивает он, чеканя каждое слово.

Да, именно. Вспышка Барти и изрезанный портрет только напомнили мне, что Эми – одна из немногих на всем этом долбаном корабле, кто не ждет, когда же я напортачу. Я должен извиниться – еще раз – за то, что обозвал ее. Мне хочется сказать: я сделаю все, что угодно, чтобы она почувствовала себя на «Годспиде» в безопасности. Хочется сказать, что если единственное, что вернет свет улыбки в ее глаза, это ее родители – что ж, может, стоит их разбудить. И хоть я и знаю, что вот это последнее я ей сказать не могу, мне нужно заглянуть ей в глаза и убедиться, что она знает, я пошел бы на это, если бы мог.

Мое молчание достаточно красноречиво.

– Старший, это твоя обязанность. Ты не можешь то быть Старейшиной, то не быть. Ты. Все время. Старейшина. Даже если не хочешь так себя называть.

А вот и выволочка, которой я так ждал. Взды-хаю.

– Ладно. Сейчас буду.

В саду меня встречает Кит, помощница Дока. Док не хотел брать ученика, но он уже в возрасте, когда-нибудь ему потребуется замена, и я настоял. Из всех желающих Кит оказалась наиболее подходящей. Не лучшей с профессиональной точки зрения – Док постоянно жалуется на то, как медленно она все схватывает, – а самой заботливой с пациентами, и я подумал, что Доку нужен рядом кто-то более человечный. Доку мое решение было не по нраву, но он смирился.

– Спасибо, – говорит Кит. – Мы просто не знали, что делать.

– Что случилось? – спрашиваю я, следуя за ней по тропинке мимо гортензий и пруда к металлической стене за садом.

Док присел на землю, в кои-то веки не думая о том, что на брюках появятся пятна от земли и травы.

У стены на коленях стоит женщина. Она немного напоминает картинки, изображающие сол-земных людей во время молитвы: руки лежат на земле ладонями кверху, туловище наклонено вперед, лицо уперлось в металлическую стену.

– Не хочет вставать, – объясняет Док.

Кладу ладонь ей на спину. Она не вздрагивает – совсем не замечает меня. Перемещаю руку на плечо и мягко тяну. Наконец она сдвигается и подается назад, садясь на корточки.

Я ее знаю.

Я стараюсь помнить всех на корабле, но у меня не получается. Их слишком много, и, сколько я ни стараюсь, всех выучить не могу. Но эту женщину знаю.

Ее зовут Эвали, и она работает в Городе на продуктовом складе. Ребенком я жил у них в семье – не помню когда именно. В то время, кажется, она была нормальной, но потом, когда я навещал их перед переселением на уровень хранителей, ее уже точно дурманил фидус. Так или иначе, она всегда была ко мне добра. Однажды я обжегся, когда учился упаковывать в банки стручковую фасоль, и она мазала мне руку мазью и не смеялась над моими слезами, хоть я и был уже слишком большим, чтобы плакать из-за такой мелочи.

– Эви, – зову мягко. – Это я. Старший. Что случилось?

Она смотрит на меня, но взгляд у нее такой же мертвый, как если бы она по-прежнему была на наркотиках. Даже еще мертвее. Не отворачиваясь, Эви протягивает руку и скребет по стене перед собой.

– Не выбраться, – шепчет она.

Потом медленно поворачивает голову к стене. Как ребенок утыкается лицом в подушку, так Эви прислоняется головой к металлу. Ногти медленно ползут вниз по стене, едва слышно поскрипывая. Рука падает на землю и замирает ладонью вверх.

Док смотрит на нас тяжелым взглядом. Я поднимаю на него глаза.

– Что с ней случилось?

Он сжимает губы, мрачно выдыхает через нос и только потом отвечает:

– Мы лечим ее от депрессии. Вчера она пропала. Думаю, так и шла вдоль стены, пока не выбилась из сил и не упала здесь.

Бросаю взгляд на ноги Эви. Они все сплошь в красновато-коричневой земле, под ногтями темные полоски грязи.

– Что нам делать? – спрашиваю я. Но на самом деле мне хочется знать другое: когда откроется, что корабль стоит, все станут такими же? Мне всегда казалось, что самое плохое – это восстание, но такая депрессия… от вида этой мертвой пустоты в ее глазах я сам чувствую себя пустой и гулкой оболочкой. Может, уж лучше разорвать корабль на части в приступе ярости, чем тихо скрестись в стену, пока не надоест дышать?

Док смотрит на помощницу. Кит опускает руку в карман халата и вынимает светло-зеленый медпластырь.

– Вот почему я тебя вызвал, – говорит Док, и Кит передает пластырь мне. – Я разработал новый пластырь для пациентов с депрессией.

Верчу его в руках. Док делает их сам в лаборатории химических исследований, ему помогают ученые из корабельщиков. С одной стороны, словно металлические опилки, прикреплены крошечные иглы. Если наклеить пластырь, иглы проникают под кожу и вводят лекарство.

– Так действуй, – говорю я и отдаю его Доку.

Он принимает пластырь у меня из рук и аккуратно перехватывает.

– Я хотел спросить тебя… хотел, чтобы ты убедился, что это необходимо, но мне нужно тебя спросить… Пластыри сделаны с использованием фидуса.

Смотрю на Дока с изумлением. Фидуса? Я же сказал ему уничтожить все запасы наркотика. Похоже, он ослушался и даже не побоялся сказать мне об этом.

С другой стороны, он решил спросить моего разрешения, прежде чем его применять.

За спиной нервно переминается Кит. Даже сам Док, кажется, нервничает, ожидая моей реакции. Только Эви – грязной, измученной, упершейся лицом в металлическую стену, – все равно.

– Действуй, – повторяю я и встаю. Док распечатывает пластырь, и Эви покорно вздыхает, когда наркотик оказывается у нее в крови. Док просит ее встать и пойти с ним в Больницу, и она молча подчиняется.

Я плетусь следом. Пустота, овладевшая Эви, показалась мне страшнее, чем бездумность фермеров, одурманенных фидусом. Я вспоминаю тупые, мутные от наркотика глаза Эми – Док сказал, что у нее была тяжелая реакция на фидус. Может, у Эви тяжелая реакция на его отсутствие?

– Положи ее на четвертом этаже, – говорит Док помощнице.

Кит ведет Эви к лестнице; я кидаю на него тревожный взгляд.

– На четвертом этаже теперь обычные палаты, – твердо объясняет Док. Он знает, о чем я думаю: о том, как Док по приказу Старейшины вкалывал старикам смертельную дозу фидуса, чтобы освободить место для молодых. – Пока ты здесь, может, прочтешь еженедельный отчет? Можем пойти в мой кабинет.

Киваю и молча следую за ним к лифту. На третьем этаже мы оба выходим, а Кит с Эви едут дальше. Док ведет меня к себе. Я мешкаю у одной из дверей – у двери Эми. Мне хочется свернуть направо и пойти к ней. Хочется извиняться снова и снова до тех пор, пока она не согласится меня простить. Но вместо этого я поворачиваю налево и иду в кабинет Дока.

– В Больнице последнее время много дел, – говорит он. – Я впервые за два дня зашел в кабинет. Извини за беспорядок.

Я хмыкаю. Кабинет выглядит безупречно, но это не мешает Доку сразу же поправить лежащие на столе бумаги.

На самом деле, в Больнице действительно в последнее время суматошно. Синяки и порезы от драк. Травмы от сельскохозяйственной техники из-за того, что операторы отвлекались и грезили наяву, чего не случилось бы, будь они по-прежнему на фидусе. Некоторые люди просто делают глупости, чтобы показать свою смелость. А еще… есть очень странные случаи. Люди делают больно себе или кому-то еще просто потому, что вдруг обрели способность чувствовать и им все равно, какое это чувство – главное, чтобы оно было.

Эми предупреждала, что снижение действия фидуса можно будет проследить по количеству людей, которые обращаются в Больницу. При мысли о ней у меня внутри все сжимается. Она ведь совсем рядом. Наверное, сидит в своей комнате и ненавидит меня.

– Отчет, – говорит Док, садясь и придвигая мне пленку.

– Эви это не вредно? – спрашиваю я, прежде чем взглянуть на экран.

Док качает головой.

– Пластырь с фидусом действует так же, как любой другой, просто лекарство в нем создано на основе фидуса. Он достаточно силен, чтобы подействовать сразу, но я на всякий случай разработал и антидот.

Мне все еще не нравится необходимость использовать хоть что-то, связанное с фидусом, но, по крайней мере, у нас есть противоядие. Я оставляю эту тему.

Секунду думаю, не рассказать ли Доку о том, что мне стало известно про корабль. Если бы Старейшина знал, что мы остановились, он бы сказал Доку. Но я не Старейшина, и Дока другом назвать не могу. Промолчав, я сосредоточиваюсь на отчете.

ОТЧЕТ ОБ ОЦЕНКЕ СОСТОЯНИЯ ЗДОРОВЬЯ НА КОРАБЛЕ

Численность населения на момент последнего отчета: 2298

Текущая численность населения: 2296

Изменения численности населения: –2

Джорди, скотовод: самоубийство

Эллемаи, смотритель теплиц: осложнения вследствие внешних повреждений

Заболевания и травмы:

+3 инфекции в результате предшествующих травм

+18 гастроэнтерит из-за неправильного приготовления пищи

+6 травмы на рабочем месте

+9 самоповреждения и насилие

+43 проблемы, связанные с алкоголем (отравления, травмы и т. д.)

+24 истощение

+63 переедание

Психологические проблемы

– 1 депрессия

+8 накопительство

+6 ипохондрия

+2 девиантное сексуальное поведение

Прочие:

+2 беременность

Я щелкаю по «смертям» и внимательно читаю имена, запоминая. Потому что очевидно: если бы я не запретил на корабле фидус, люди вроде Джорди и Эллемаи по-прежнему были бы живы. И хоть я могу утверждать, что короткая жизнь с чувствами лучше, чем длинная, но без них, мертвые свою точку зрения высказать уже не могут.

Размышляю над истощением и перееданием. Наверняка это частично связано с накопительством. Люди боятся, что им не хватит еды. Так что одни не едят, а откладывают про запас, а другие, наоборот, набивают животы, пока припасы не кончились.

Против воли вспоминаю о предупреждении Барти. Путь к революции лежит через желудки людей.

Добравшись до конца отчета, спрашиваю:

– Две новые беременности?

Док берет пленку и просматривает данные, хоть, наверное, и так знает, что там.

– А, да, – говорит он. – Живут в Больнице и решили не принимать участия в Сезоне. Однако после его окончания все же решились размножаться.

– Док, – начинаю я, и голос звенит от любопытства. – Если мы хотим увеличить численность населения, Сезон не кажется мне особенно эффективным методом, а?

Он выключает пленку и кладет на стол, поправляя угол, чтобы он оказался перпендикулярен углу стола.

– Я… э-э-э… о чем ты говоришь?

Я наклоняюсь вперед на краешке стула.

– Раньше я считал, что Сезон – это естественно, потому что животные спариваются в определенное время. Но теперь очевидно, что Сезон – искусственная мера. И если его контролировали вы со Старейшиной и если мы все еще пытаемся восстановить численность после так называемой Чумы… ну, в Сезоне нет смысла, разве не так? Одно спаривание за поколение? Это скорее уменьшит численность, чем восстановит…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.