Окно в нескольких шагах от лифта. То граничное время дня и ночи, когда темнота рисует чёрные точки в сером воздухе. Дождь змеится потёками на стекле, поблёскивая в дымке фонаря. Худощавая фигура в узкой полосе света. Он полусидит на подоконнике. Ноги скрещены. Серая футболка и штаны — форма пациента. Чёрные волосы падают на лицо.
Стены стального цвета с толстым тёмным кантом. Тусклый свет тонких ламп нарезает лифтовой холл на полосы полутени. Запахов нет. Едва различимое шипение: воздух — очищенный, прохладный, нужной влажности — сочится в тишину из-под потолка. Точка поставлена, она запомнит. Осталось поставить вопрос. Ответы приходят оттуда, где всё уже случилось.
«Подойти?»
Надо ехать. Проверить статью сегодня, пока разговор жив в памяти во всех красках. Освободить голову на ночь, дать подсознанию сделать свою работу, чтобы утром свежим взглядом перекроить начисто и сдать. И почему вообще?.. Что в этом может быть не просто важного, а настолько?
«Да».Вздохнула. Нет смысла рассуждать. «Подойди». Голос прозвучал в голове в тот самый миг, когда человек у окна мягким жестом позвал её и кивком пригласил присесть рядом. Хотя на этот раз она ничего не спрашивала.
Высокий переливчатый писк — лифт открылся.
Человек у окна смотрел, как слепящий свет из кабины залил девушку в брючном костюме. Она была из тех, на ком болотный превращается в оливковый: смуглая кожа, каштановые волосы, карие глаза. Две складочки пролегли между её бровями. Она заглянула в кабину, может быть, машинально, но он понял это по-своему:
— Подойдите, — шепнул он.
Пауза.
— Пожалуйста.
Она едва расслышала. Шепнула «Эри, пишем», сложила руки на груди и приблизилась. Блеснуло на пальце тонкое, как струна, кольцо.
— Добрый вечер? — внимательно и открыто она посмотрела на молодого человека. Он встал и поднял на неё взгляд усталых глаз. Тень от небрежной косой чёлки посторонилась, и ей открылось узкое измождённое лицо с острыми скулами, резким подбородком, носом с небольшой горбинкой. Лифт, не дождавшись, ушёл вниз, а она так и стояла: в его тёмных радужках не находилось дна.
— Помогите мне. — Спокойный, тихий голос, полушёпот. Он смотрел ей в глаза прямо и решительно, но решимость эта была мрачной: печальной, бесстрастной. — Я здесь четыре года…
Её прямая бровь подскочила вверх, переломилась уголком:
— Как это?
Три года — предел, хотела сказать она. Кто не излечился от транса, наркобича современности, за три года, уже не излечится. И в наркоклинике таких не держат.
— Я здоров, — опередил он её. — Да вы и сами видите.
Она видела. Ясные глаза, спокойные жесты без резких, дёрганых движений, чёткая, понятная речь без эмоциональных всплесков.
— Вы — журналистка, и я думаю, — он опустил взгляд, — если выйдет статья, им придётся отпустить меня.
— Почему вы всё ещё здесь?
Он глянул ей за плечо, в глубину коридора, и снова на неё:
— Времени нет. Камера включится через минуту. Проверьте сами: моё имя — Маттейс Мейер.
— Как владельца? — Журналистское чутьё взвилось так, что руки сами просились в разговор. Привычка удержала: не испортить запись. Пальцы лишь дрогнули на рукавах пиджака.
— Мой дядя. — Слово вышло плоским, как лезвие. — Всё, идите, пожалуйста. Вы мне поможете?
— Не могу обещать, я ничего не знаю. Но обещаю разобраться.
— Большего не могу и просить. — Он развернулся и быстро пошёл прочь.
Поворачивая за угол, оглянулся. Коридор изгибался буквой П с окнами на перекладине. Он остановился на одном углу, она так и стояла на другом — у окна. Он недвусмысленно махнул рукой в сторону лифта. Она скрылась за поворотом.
— Эри, Маттейс Мейер, — раздался её голос, едва дверца автомобиля захлопнулась. — Племянник Дрейка Мейера.
— Так-так, зацепил тебя таинственный незнакомец? М? М? — отозвался в ухе женский голос с хитринкой; реакции не последовало. — А, ладно, ну тебя, Мел. Минутку… нашла. Не лопнешь, если я сначала проанализирую?
— Не успею, — улыбнулась Мел и скомандовала: — Домой.
Мел специально выбрала искусственному интеллекту в кольце озорной характер: сама она смеялась редко и по делу — и любила встряхнуться от шуток Эри, хоть и плосковатых, компьютерных.
Откинув голову на эргономичный подголовник, Мел вдохнула любимую свежесть морского бриза — однажды настроив этот запах, она его не меняла. Море всегда успокаивало её, как в детстве, когда они с мамой и папой отдыхали вместе.
Антигравы набрали ноту и загудели ровно, машина плавно качнулась и начала вертикально подниматься в воздух. Трафик поздним вечером был небольшой, потому взлетать под облака не пришлось. Лишь только купол клиники скрылся под днищем, чёрная «ауди» устремилась по прямой на Каменный остров. Мел уже отгородилась было от мира — как ей открылся закат. Там, куда лучи уже невидимого диска не дотягивались, небо было не чёрным и не синим — фиолетовым. Старое фиолетовое одеяло, наброшенное на розовую простыню, протёртое до дыр посередине, но в остальном почти целое, неведомо как сохранившее первозданную яркость красок.
«В жизни такого не видела, — подумала Мел. — Какая точка пропадает, такое не забудешь. Что бы спросить?» Но решать прямо сейчас было нечего. Про парня — рано, сначала нужна информация. То «Подойди!» её уже ошеломило: похоже, это почему-то был один из ключевых моментов в жизни, и к этому пока нечего добавить. «Тогда — к добру или не к добру?» — она сфокусировалась на ощущениях, попробовала считать общий фон: приятное предвкушение или плохое предчувствие. Не разобрать. Но аж руки подрагивали, как на пороге чего-то важного. Значит, «и то, и другое, и побольше, и можно без хлеба»?
Больше трёх лет в клинике не держат. Это знали все, а она, готовясь к интервью, ещё и разобралась почему. Метод реабилитации у монопольной сети клиник «Феникс» — только в Петербурге у них двенадцать корпусов — один: дозу наркотика медленно сокращают, подмешивая заместитель. Обычно — два-два с половиной года, и человек чист. У редких счастливчиков — если можно так назвать узника, живущего от ломки до ломки, — заместитель вытесняет транс быстрее: за год-полтора. А бывает наоборот: отторжение. Ломки всё жёстче, дозу заместителя режут снова и снова, и выздоровление растягивается дольше жизни долгожителя. Регрессивная реакция.
— Мел, — прервала её размышления Эри, — Маттейс Мейер — сын владельцев и наследник «Феникса». После гибели родителей четыре года назад сам подсел на транс. Клиниками управляет Дрейк, как его опекун.
— Чёрт… Как погибли родители?
— Пожар в лаборатории. Официальное заключение — несчастный случай. Сейчас покажу, как он попал в клинику, скажи только, хочешь что-то особенное на ужин или включаю по меню, без изменений?
Внизу на Дворцовой площади разбирали сцену с праздника ко Дню города.
— Сама выберу, как приедем, спасибо, Эри. Показывай.
Кольцо спроецировало в воздух перед Мел прозрачный экран. Новостной сюжет повествовал о том, как молодого наследника клиник, студента Государственного института охраны правопорядка Санкт-Петербурга, сломила гибель родителей. Бары, драки, не та компания — и транс.
Пара умилительных фото юноши: смеющегося в кругу друзей, улыбающегося родителям. Короткая стрижка, та простая, но идеально сидящая одежда, которую выбирают состоятельные люди с хорошим вкусом — без лейблов на полгруди. Не знаешь — не скажешь, сколько стоит. Широкие плечи, рельефная спортивная фигура — ничего общего с мужчиной из клиники. Черты лица заострились, теперь его можно было назвать скорее худощавым и жилистым, чем ходячей рекламой фитнес-центра.
Автомобиль начал едва заметно замедляться. Фото сменились нарезкой видео с камер наблюдения. Озлобленный юнец, остервенело раздающий точные удары, небрежно стирающий струйку крови в углу рта.
«Ауди» приземлилась во дворе у толстого дуба. Обычная ночь должна была бы уже наступить — белая так и мялась кокетливо на пороге, не решаясь накрыть землю. Мел вышла из машины и досматривала на ходу: пока шла по дорожке, где между камнями пробивались травинки, уцелевшие от косилки, пока привычно огибала булыжник с особенно выпирающим бугром, пока поднималась по лестнице к двухэтажному дому из камня и стекла. Машина тем временем уехала в паркинг. Закончился ролик в прихожей угрюмым лицом Дрейка Мейера. «Это тяжёлое время для нашей семьи. Но „Феникс“ продолжит помогать нуждающимся. Не волнуйтесь, это незыблемо».
Репортаж оставлял нужное впечатление: жаль парнишку, но ничего удивительного. Столько денег, горя и ответственности в девятнадцать — закономерно. Вот только Мел хорошо знала, как легко выдёргиваются факты из контекста, миксуются, разбавляются — и, вуаля! Готов сюжет, совершенно противоположный реальности.
На пульте мультиповара Мел выбрала консистенцию — твёрдая, вкус — индейка с овощами, потом ягодный смузи. Картриджи углерода и фосфора мигнули красным, но тут же сработал автопополнитель, и они сыто погасли. Аппарат начал печатать ужин.
Жаль, поздно вернулась сегодня — отец, конечно, уже поужинал. Мел устроилась на барном стуле за стойкой. В одиночестве за длинным обеденным столом ей всегда вспоминались времена, когда они собирались за ним втроём. Завтраки и ужины из искусственных органических соединений по будням — вкус не такой яркий, зато быстро и не напортачишь: точно те вещества, микроэлементы, витамины, какие нужны твоему организму, с любым вкусом. А по выходным мама сама любила встать к плите и порадовать их настоящими блюдами из фермерских продуктов. Как она улыбалась, слушая трескотню Мел об университетской жизни, раскладывая по тарелкам сырники или выставляя блюдо с блинами, глядя, как папа ухмыляется при неосторожном упоминании парней… Солнце играло в маминых волосах, заливая столовую через панорамные окна, и терпко пахло кофе. Да, сесть за стойкой не помогло, хотя три года уже, как её нет.
Мел встряхнулась от писка мультиповара, достала ужин и принялась кромсать субстанцию с мясным вкусом, уложенную розочкой. Что же именно не нравилось ей в этом ролике? Вторая часть сюжета, которая должна была настроить массы против сбившегося с пути мажора. «Алкоголь, разудалые вечеринки в ночных увеселительных заведениях неоднократно заканчивались драками…» — вещала репортёр. В нарезке были кадры лишь одной драки, в одном месте.
— Эри, Маттейс совершал что-то противозаконное до этого репортажа? Есть упоминания о драках с его участием или ещё что?
— Ищу, Мел. Взгрустнулось?
— Да, навеяло. Печальная история у этого парня.
— Понимаю, тебе хотелось бы, чтобы мама была жива.
Ох уж этот искусственный эмоциональный интеллект. Мел не ответила, расправляясь с «овощами» — листиками, выложенными вокруг цветочка.
— И… нет, Мел, ничего. Он, похоже, вообще не очень-то жаловал писак, тёмная лошадка. Ни одного интервью после смерти родителей. Только этот ролик.
— Майпик, ленты, что там ещё? — не унималась Мел. Начинающие наркоманы обычно проводят время в компаниях и жаждут внимания. Соцсети стоило проверить.
— Обижаешь, всё просмотрела. Ничего жестокого, никаких намёков на смену паттерна поведения. Сама посмотри. — Эри превратила часть стены в экран: на проецируемый с кольца смотреть во время еды было неудобно. — Впрочем, там ничего и нет после гибели родителей.
Показалась лента фото и видео. Улыбки, тёмные очки, дорогой автомобиль. Девушки, друзья, тренировки. Девушки — надо отдать ему должное — не вперемешку: несколько месяцев одна, ещё дольше — другая, дальше листать в прошлое Мел не стала. Друзья тоже выглядели прилично. Чаще всего повторялись двое, остальные — эпизодически, иногда вкраплялись людные тусовки. Чаще на природе или в виртуальных симуляциях с рыцарями, чем в баре.
— Что за единоборства? — полюбопытствовала Мел и начала листать обратно, к тренировкам, присматриваясь.
— Девяносто четыре из ста, что самбо. — Эри по настоянию Мел всегда прикидывала вероятности. — Шорты, да и в ГИОПС его преподают.
Взгляд зацепился за пистолет — похоже, тир. И — вот оно, то фото с родителями из ролика. «Чтоб нам всем так любить) С годовщиной, родные!» Мел отметила ник. Thijs.Meijer.
— Тейс, значит, — задумчиво произнесла она.
В столовую заглянул Сергей — начальник личной охраны отца:
— Мел, приятного аппетита. Вечернюю проверку я провёл, ночная смена заступила. Вы с отцом никуда не собираетесь? Отдал бы твою машину водителю — к утру вернут с ТО.
— Я — точно нет, и папа, думаю, тоже. Конечно, спасибо тебе. Только, ты успел поужинать?
Сергей велел не переживать и вышел. За десять лет он стал практически членом семьи и не только выполнял обязанности, но и помогал чем мог в быту, особенно после смерти матери Мел.
Из кабинета показался отец. Улыбнулся:
— А ты что так поздно?
— Работа у меня такая, пап. — Мел отсалютовала ему смузи. — Занятой человек, когда мог — тогда и приехала интервью брать.
Кольцо отца зазвонило. Он жестом попросил Мел подождать, пожав плечами в немом извинении.
— Да, — короткая пауза, отец развернулся к кабинету и заговорил резко, яростно: — Послушай, заставь этого «излучающего свет» излучать ещё и пользу! Год — год! — никаких подвижек! Этот чёртов препарат нужен нам…
За закрытой дверью слов стало не разобрать. Мел насторожилась: отец — спокойный, уравновешенный, справедливый — раздражался крайне редко. Его стиль управления — командная работа, взаимное уважение и тщательный подбор кадров. За все три с половиной года на посту мэра он даже по статье никого ни разу не уволил: с теми, кто не справлялся, расходились мирно. Она по пальцам могла пересчитать, сколько раз видела отца выведенным из себя. В последний раз — когда не получалось спасти маму. Захотелось зайти к нему, обнять, спросить. Но если бы он хотел рассказать, дверь не закрыл бы. Мел сжала вилку, отвернулась к окну. За стеклом дуб поглаживал ветвями белую ночь.
— Мел, наш добрый дядюшка звонит, — шепнула Эри. Кольцо у Мел всегда стояло на беззвучном, чтобы однажды не прервать интервью.
— Давай без видео.
Эри добавила «Будь осторожна» и ответила на вызов. Мейер-старший выглядел ещё более усталым, чем на интервью. Ещё бы, всего тридцать три, а такая ответственность, подумала Мел тогда. Но что, если ответственность не только за клиники, крутилось в её голове сейчас — и она не хотела, чтобы Дрейк прочитал это на её лице.
— Мелодия. Прошу прощения за поздний звонок. Я очень не вовремя? — голос был отрывист и резок.
— Добрый вечер, Дрейк. Нет, всё в порядке, просто я уже в домашнем — буду без видео, если не возражаете.
— Конечно. Я знаю, вы говорили с моим племянником сегодня…
2. Помоги
Дождь закончился, а вот ночь началась — неспокойная, ветреная. Ветви старого дуба так и ходили ходуном. Мел следила за ними взглядом, лёжа в постели. Вот-вот, кажется, сметёт с на редкость чистого неба звёзды, как веником. Дуб, друг детства, часто становился точкой в её вопросах. Качели из широкого чёрного ремня до сих пор украшали толстую нижнюю ветку — в редкий свободный и солнечный летний выходной вместе с отцом вешали, а потом тестировали все втроём до обеда.
Вот и сейчас она надиктовала Эри и про ветки со звёздами и веником, и про ночную тишину, наполненную лишь переговорами качающихся, постанывающих деревьев да свистом особенно сильных порывов. Чтобы точно не забыть потом ответить: вопрос был важен. «Помочь?»
Но голос на этот раз не был уверен. Ответ не просиял сразу. Такие моменты Мел очень не любила: всё равно что кота Шрёдингера за хвост тянуть. Теперь гадай, то ли забыла и не ответила, то ли день грядущий такую красоту готовит, что отвечала много раз — и так, и этак. «Да»— то ли услышала, то ли хотела услышать. Завтра, тогда всё завтра. Увидит его — и решит. Хотя что это может изменить? Видимо, что-то может.
Дрейк — они ещё на интервью условились обращаться друг к другу по имени — всё объяснил, и ситуация у них с Тейсом была щекотливая. Его организм выдал регрессивную реакцию, он был абсолютно, бесповоротно неизлечим. По закону дядя обязан был перевести его в клинику для душевнобольных, для пожизненного ухода под попечением государства, с год назад. По-простому — сдать в психушку на добивание. Государство полчища неизлечимых наркоманов трансом просто так не кормит. Выдают крохи с дешёвым обезболивающим — ровно чтобы протянуть несколько лет бесплатной рабочей силой. В ломке помогает не шибко — потому и прячут эти заведения с глаз долой: в отдалении от городов и на Луне. Между ломками регрессоры вполне работоспособны, так и работают на благо общества, пока не сгинут. Овощи выращивают, леса сажают, полицейскую форму строчат, на Луне — при машинах, на добыче полезных ископаемых. Считается, труд и единение с природой выздоровлению способствуют. Но регрессоры от транса не выздоравливают.
Дрейк не хотел такой судьбы для Тейса. Оставил под шумок в клинике, замял — и продолжил терапию. Надеется, что светила в его лабораториях произведут-таки на свет антидот, над которым ещё его брат с женой работали. Вот и выходило, узнай общественность, что дядюшка племянника четыре года в «Фениксе» держит — и окажется Тейс не на свободе, а, считай, живым в могиле.
Навредить не хотелось. Но червячок сомнения точил. Опыта общения с наркоманами на терапии у Мел не было, но поведение и изложение мыслей у Тейса ничем не отличались от нормального. Если верить исследованиям, при таком стаже планирование и целеполагание не должны быть коньками больного. А тут — план побега какой-никакой. Да и его попадание в «Феникс» выглядело шитым белыми нитками. Если вдруг так — он в опасности.
Потому Мел и договорилась о визите завтра вечером — всё, что смогла придумать на ходу. Посещения в клинике не запрещены, наоборот, всячески приветствуются как положительно влияющие на динамику излечения.
Хорошо хоть, Дрейк не видел её лица, это она вовремя тогда сообразила. Если дядя — не такой уж добряк в этой истории, что он сделает с Тейсом, зависит от куша и от того, насколько племянник способен ему напакостить. Может быть, сработает, и не станут его трогать до встречи с ней. А могут и повторно трансировать, и даже убить — не выдержал организм заботы, сплошь и рядом встречается. Смерть пациента со сроком пребывания более трёх лет объяснить трудно, но когда ты хозяин клиники — можно и в прошлое это событие по бумагам перенести, невелико дело. А если свидетелей не оставить… Ситуация — дрянь, с какой стороны ни зайди.
Мел встала, открыла шкаф. Вот она, заранее заготовленная блузка, чистая и без единой складочки. Подошла к туалетному столику, достала пилку для ногтей, присела на пуф. Права на ошибку нет — тут, как у Гиппократа: не навреди. Мерные движения затачивали ноготь указательного пальца в острый треугольник. Но есть ли хороший исход? Не потому ли голос так неуверен, что нет? Если опубликовать статью в сценарии «дядя не врёт» — плохо. А если в сценарии «дядя-злодей» — что мешает ему вколоть Тейсу транс и публично покаяться в любви к племяннику, как он это исполнил сегодня для Мел? И, надо признать, как исполнил — если врёт, какой актёр пропадает. Пилка вернулась в ящик стола, а Мел — в кровать.
Как просто было бы спросить в лоб: «Дрейк врёт?» — и не мучиться. Но она даже не стала ставить точку. Это вопрос не про её решение, а голос отвечает только на такие: сделать или не сделать, выбрать то или другое. В девятом классе она честно, по всем правилам, спросила, сдаст ли литературу. Тишина. Не «нет» — просто тишина, как в пустом доме. Зато «готовиться или гулять?» сработало и тогда.
Нет, убивать Тейса сейчас он не будет, иначе придётся убить и её. А зачем, если она — не просто не сирота, а дочь мэра столицы Евразии, и, может быть, поверила в его историю? А она, и правда, поверила: вон как страшно собственноручно человека в психушку отправить.
Дрейк откупорил бутылку виски. Нет, пусть посмотрит девчонка на племянника, мальчишка это переживёт — а она, может, и забудет о нём. А если нет…
За последние четыре года Дрейк привык решать проблемы по мере поступления. А было их у него немало. Он прихватил с полки квадратный стакан — рядом стоял такой же, перевёрнутый. Откинулся в кресле. Нет, не станет. Может, и проблемы-то нет никакой. А появится — тогда и будем решать. В конце концов, худшее он предусмотрел, и поводок наброшен. С доски на столике на него смотрели фигуры, белые в меньшинстве. Он плеснул в стакан карамельной жидкости и залпом осушил его, прижал к губам рукав чёрной сорочки с запонкой-пирамидой.
Следующим вечером Мел застыла на пороге палаты. Она ждала чего-то подобного, но ждать — одно, а видеть — другое. Видеть, как ещё вчера вполне нормальный, полный сил человек мечется на койке. Его била крупная дрожь, прерываемая судорогами, серая футболка потемнела от пота. Он безуспешно искал хоть сколько-нибудь удобное положение. Из позы зародыша лицом к стене — острые позвонки читались через тонкую ткань — он, содрогаясь, перевернулся на спину; тело его выгнулось, голова запрокинулась, полустон-полурык, скрежет зубов; и он рывком перевернулся на другой бок, обнял руками колени. Глаза его смотрели, кажется, даже на Мел, но не видели — от ясного внимательного взгляда ничего не осталось, будто пелена отделяла его от мира. Руки сжались сильнее, сухожилия проступили на них, как тугие верёвки, голова мотнулась, зарывая лицо в измятую подушку.
— Тейс… — позвала Мел, приближаясь. Он вздрогнул, или же его просто пробила очередная судорога. Она осторожно протянула руку и коснулась его. Руки оказались ненормально холодными. От прикосновения он сжался, посмотрел на неё — взгляд никак не сходился на её лице.
— Кто т… — Тейс волной изогнулся от приступа тошноты, едва успел отвернуться, и его вырвало. Мел сдёрнула шёлковый шейный платок и вытерла ему губы. Он вдруг затих, всего на вдох, и дрожь вернулась, когда она убрала руку.
— Мелодия Эдивейн. Мел, — поправилась она мягче, стараясь смотреть ему в глаза так, чтобы вселить уверенность и спокойствие, но сведённое напряжением лицо выдавало её. — Мы виделись вчера, помнишь? — Не пожалела шёлка и на кровать — обтёрла подушку и простыню, скомкала и сунула в карман. Он не ответил, хотя ей показалось, что губы его дрогнули.
Вставая, она неловко дёрнула рукой, и ноготь оставил глубокий порез на его плече. Дрожь его не усилилась, похоже, он не заметил. Проступила кровь. Мел прижала манжет алой блузы к ране:
— Прости…
Он снова поднял голову. На этот раз взгляд Мел, кажется, нашёл осмысленный отклик в мутных карих глазах. Она смотрела, не мигая, твёрдо, удерживая его внимание, сколько было возможно. Прижатый к порезу манжет пропитался кровью. Его рука чуть потеплела, согретая её прикосновением.
Наконец он уронил голову на запятнанную подушку. Резко вытянулся, повернулся на спину, закрыл глаза. Дрожь не стихала. Мел присела на край койки и взяла его холодную руку в обе ладони:
— Это не навсегда. Это закончится, — сказала она. Тейс открыл глаза, и снова показалось, что он узнал её. — Потерпи.
«Ветви из стороны в сторону, стоны и звёзды», — воскресила она в голове знакомую картину. «Да. Помоги», — сказала про себя, вскочила и ушла, не оглядываясь.
— Жаль, что вам пришлось увидеть его таким.
— Вы могли предупредить, и я пришла бы в другой день. — Мел посмотрела с укором и сложила руки на груди, прикрыв манжет.
— Да бросьте, — Дрейк усмехнулся, но глаза его были как окна, в которых давно не зажигают свет. Мел подумалось: если играет, это страшный человек.
Дрейк подождал, поправил короткую прядь чёрных, как у племянника, волос, упавшую на высокий лоб. Убрал руки в карманы зауженных брюк, разведя полы пиджака. Колыхнулся чёрный шнурок с острыми серебряными наконечниками, стягивающий ворот узкой белой рубашки.
— Не выдадите нас?
— Нет, — она не отвела взгляд. — Но я не убеждена. Не запретите прийти, когда он будет в адеквате?
— Конечно, нет, это не я решаю. Только сам пациент может не захотеть кого-то видеть.
— Когда он придёт в себя?
— Сегодня ночью ему станет легче. Завтра ещё будет апатия, послезавтра — видимость адекватности. Через день всё повторится.
Мел обогнула Дрейка и ушла, спиной ощущая на себе его взгляд.
— Эри, поликлиника. Гони! — Мел захлопнула дверь, вцепилась в ворот блузки и покачнулась, когда машина пошла на вертикальный взлёт.
— Мел, пристегнись. — Эри прервала взлёт, и машина зависла в воздухе.
— Сейчас, гони давай, сказала же! — Мел растянула адаптивную ткань блузки, и она тут же начала медленно стягиваться — подстраивалась под размер тела. Машина рванула вперёд, а Мел оглянулась на клинику внизу. Никто не бежал за ней. Тогда она вытянула блузку из юбки и сняла через верх. Манжеты она почти никогда не растягивала — узкие кисти проходили и так.
— Гоню в пределах нормы, крошка, — отрезала Эри. — Хочешь быстрее — говори «аларм», а потом сама объясняй полиции, чью жизнь мы спасали. И штраф, если не докажешь, тоже твой.
— Обойдёмся. Попробуй найти препарат по симптомам. — Мел сдёрнула с пассажирского сиденья другую блузу и нырнула в неё. — Крупная дрожь, судороги, озноб, помутнение сознания, тошнота, рвота, ну, ты видела. Эффект должен быть с одного применения и не вызывать привыкания сразу.
Мел успела привести себя в порядок и пристегнуться, когда Эри ответила:
— Похоже на холинергический криз. Может быть побочкой от передозировки многих холиномиметиков. Чаще всего упоминается аналгостигмин.
В дверях поликлиники Мел замялась, теребя блузу в руках. Анализ на транс был единственным, который можно сдать на другого человека, и она лично видела, как это неприглядно. Ей было пятнадцать, отец ещё не был мэром. Из охраны у него тогда был только Сергей да молодой сменщик Ринат. Ринат вдруг стал носить длинные рукава даже в июльскую жару, огрызаться не по делу, а потом слишком рьяно извиняться. Сергей ни о чём не спросил. Просто разбил ему губу на вечернем спарринге, подал платок, а забрал уже окровавленный и отнёс в ближайшую поликлинику. Терминал выдал «положительно» на транс и подтвердил личность по ДНК. Результат сразу ушёл в общую базу: врачебная тайна на него не распространялась. Полиция забрала Рината через час. А через два года Сергей сам встречал его в «Фениксе» в день выписки и помог с работой, но уже не в своей команде охраны.
Мел всё-таки вошла и сразу нашла терминал. Сунула манжет в лоток для чужих образцов. Терминал со щелчком вырезал кружок из тёмного пятна и предупредил, что анализа придётся подождать двадцать минут. На ресепшен девушка-андроид со стандартным лицом консультировала пожилую пару. Оба покосились на Мел, но она, не обращая внимания, опустилась на мягкий просиженный диван рядом.
Старик закончил разговор у стойки и подошёл к соседнему терминалу. Прежде чем приложить палец, он отвернулся, огляделся и зашептал — едва слышно, буднично: пить ли ему те, новые, что доктор выписал. Замер с приоткрытым ртом, прислушиваясь.
— Ну что, опять тишина? — обернулась от стойки жена.
— Молчит.
— А я тебе сорок лет твержу: мало точку поставить, к ней возвращаться надо. Мы вон с соседкой вечером всем косточки перемоем, всё обсудим, всё вспомним. Вот я себе и не забуду ответить, да по много раз. А ты кому расскажешь?
Старик буркнул что-то про баб-сплетниц, потом приложил палец для оплаты. Мел скользнула по нему взглядом и отвернулась: голос спрашивают все, но мужчины и правда в среднем слышат хуже, как раз потому, что реже вспоминают прошлое.
— Эри, новости.
Прямо в ухе, неслышный для окружающих, отозвался голос электронной помощницы:
— Статистика по трансу: 544 новых случая за сегодня в Петербурге, 35 357 — на Земле. На семь десятых процента больше, чем вчера, но на четыре десятых меньше, чем в воскресенье.
— Много.
— Официально — колебания в пределах нормы. Рост незначительный. Население тоже растёт.
— Роста не было после появления лекарства.
— Рейтинговый опрос… Живём, Мел! Шестьдесят три процента — Висмонт Эдивейн, двадцать четыре — Уильям Морозов. Штаб Морозова уже комментирует: «Всплеск транса — позор. Городу пора вернуть стабильность».
— Папа… я не сомневалась.
Люди оценили и школы, и больницы, и автобусы-квесты вертикального взлёта: садишься — и не знаешь, где окажешься, разгадывая загадки шестисотлетнего города. Мамина идея. Награды туристам для них придумывали вместе: «Видели ночь» за пять разведённых мостов — её любимая.
Уильям был мэром до отца и надеялся сменить его этой осенью. Но, кажется, отдыхать папе ещё рано, и будет второй четырёхлетний срок.
— Эри, что в сообщениях?
Кольцо зажгло экран на руке Мел, и Эри подытожила:
— Анна довольна статьёй, идёт в завтрашний выпуск. Папа извиняется за испорченный ужин вчера. Бабушка приглашает в гости, говорит, Тень скучает. Лори с подружками треплются о парнях — тут без сенсаций, — Эри фыркнула. — Пустое. Саша зовёт к себе на шашлыки в субботу, м-м-м, а он настойчив, что скажешь, Мел?
— Если будет, как я думаю, я буду занята в субботу. — И Мел забегала пальцами по виртуальной клавиатуре, набирая ответы. Надиктовывать заготовки Эри, на радость любопытным старикам, не хотелось.
Терминал пискнул и высветил две строки: «Транс: отрицательно. Личность по ДНК: Маттейс Мейер».
3. Освободи
Белая точка. Курсор мигает рядом. Из открытого окна веет свежестью, влажной зеленью и мокрой землёй после дождя. Ветерок легчайший, только и может, что пробежать холодком по коже да пошевелить прядь на плече. Статья дописана. Объявлять войну страшно. Объявлять вслепую — втройне. Безумие. Но теперь выбор — иллюзия.
Нет, в судьбу Мел не верила. Она верила в дерево. Каждое решение продвигает тебя вперёд по ветвям твоего дерева — всех жизней, которые тебе ещё открыты. Твои возможности не безграничны, как и ветви деревьев. И, раз ступив на ветку, обратно не повернуть. Доступными остаются только более тонкие веточки этой большой ветви. Но выбор всегда твой. Есть решения крупнее, есть мельче, но только тебе решать, окажешься ли ты на вершине, под солнцем и звёздами, или в тени у самой земли.
Так что… у неё, у такой, был ли шанс забыть, пройти мимо? Оставить Тейса в «Фениксе», выбрать покой и безопасность себе и отцу, и даже Юле — единственной коллеге, кому Мел могла довериться?
У журналистки. Нетрудно понять, в какую мшистую низину раскидистой журналистской ветви растёт веточка из такого трусливого решения. Мел хотелось верить, что она уже давно миновала ту развилку.
У дочери мэра. Не самая слабая позиция. Это и опасно: положение даёт ещё одну иллюзию — иллюзию защищённости, даже неуязвимости. Кто посмеет тронуть дочь мэра и нажить такого врага? Справедливый вопрос, но не когда речь о контроле над империей «Феникса». В этой истории и трансокартели могли быть замешаны. Тогда ставки куда как выше.
Рассказать бы отцу, или хоть Сергею. Но Сергей обязан будет доложить мэру, а папа запрёт её дома и возьмётся за всё сам. Долго, официально. Тейс так и останется там, и Дрейк успеет навредить ему.
К окну прилетел голубь и уселся на ветку. Прошёлся туда-сюда, и голова его металась нервно вперёд-назад в такт шагам.
Пусть. Выбора, кажется, и правда нет: «Подойди!»— так её голос не кричал ещё никогда, это так похоже на судьбу. Страшно. Страшно, и она решила спросить. Страшно: а если некому ответить? Но нет, голос чистый, чёткий и ясный, громкий — и сразу.
«Освободить его?»
«Да. Освободи».
Голубь замер на ветке. Его глаз смотрел прямо на Мел, такой простой чёрный шарик, будто и не глаз вовсе, а пластиковая бусина, вдавленная в голову детской игрушки дрогнувшей рукой — так, что вокруг осталась вмятина. Голубь взлетел и быстро скрылся из виду. Мел нажала «отправить».
— Эри?
— Да, малышка?
— Напомни: связаться с ними в субботу в четыре дня. Напомни за час.
— Ты меня переоцениваешь, чтение мыслей — со следующим апдейтом. С кем?
— Этого тебе знать не нужно, извини уж. Просто напомни точно, как я сказала.
— Сделаю.
— И… заблокируй Сашу, Венглинского.
— Вот ты ж роковая женщина. Принято.
Утром Мел заглянула в редакцию — взять темы и посмотреть Анне в глаза.
Анна Сорокина была обречена взять псевдоним Сорока, как она сама шутила. И Сорока не здоровалась раньше двенадцати: до полудня, говорила она, все слова принадлежат номеру. Поэтому Мел просто села напротив и ждала, пока редактор дочитает полосу.
— Ну?
— Гипотетический вопрос. Если бы у меня была история про «Феникс». Не про их новый зеро-ж стадион — про то, что там четыре года держат здорового человека.
Анна сняла очки — медленно, как снимают часы перед дракой.
— У тебя такой истории быть не может. Тема «Феникса» никогда не была твоей, Мел, тебя на неё и не ставили: ты дочь мэра, у города контракт с Мейером — это называется конфликт интересов. Ты брала интервью про оснащение клиник. На этом всё. — Анна отложила красный карандаш. Она всегда печатала первую полосу на бумаге и правила исключительно так, красным.
— А если история настоящая?
— Тогда она пойдёт по-взрослому. Второй независимый источник. Документы. Официальный запрос Мейеру с правом на ответ. Виза юриста, — Анна вернула очки на нос. — Принесёшь всё это — я первая поставлю её в номер. Не принесёшь — в этом здании такой темы нет.
— Поняла.
— Мел. — Она уже смотрела в полосу, только голос догнал у двери. — Что бы ты ни затеяла, с этой минуты ты делаешь это не от редакции.
— Знаю, — сказала Мел и посмотрела на Юлин стол из-за стекла редакторской двери. Юля ей кивнула.
Как и обещала, Мел записалась и пришла через день, когда Тейс, по словам Дрейка, должен был восстановиться после ломки. С парковки она заметила у бокового крыльца светло-серый фургон без окон. Двое в форме с нашивками «Служба попечения», человек семь в сером, с сумками. Сканер по запястью — и внутрь, по одному. Мел подошла ближе. Пожилая женщина протянула из-за ограждения пакет. Тот, к кому она тянулась, уже был в фургоне, и охранник качнул головой. «Мам, это Гатчина, — сказали из фургона, как говорят в сотый раз. — В воскресенье приедешь». Никто не кричал. Второй охранник с суровым лицом уже направился к Мел, но она свернула к главному входу раньше, чем он открыл рот. До неё донеслись, затихая, слова: «Эй, поехали! Сначала в Пулково, лунный лифт не ждёт, а рейс в шесть. Потом остальных».
— Дочь мэра? — Тейс удивился так, что забыл смутиться, хотя было от чего: губы всё ещё помнили её шёлковый платок. Опомнился, пожал её руку:
— Привет.
В его палате взгляду не за что было зацепиться: серые стены, идеально заправленная койка, тумба да пара гантелей в углу. Только солнце светило в окно, и его радостный свет был тут таким же инородным, как павлиний хвост у голубя. Тейс выглядел абсолютно нормально, как тогда, у окна в тёмном коридоре, лишь почему-то смотрел на её руки чаще, чем на лицо.
— Это что-то меняет? — спросила Мел.
— Нет. Просто не ожидал. — Он замолчал. Дядя мог слышать и видеть всё — казалось, ничего нельзя было сказать или спросить.
Мел присела на край кровати и дёрганым движением хлопнула пару раз по серому больничному покрывалу рядом с собой.
— Расскажи, как у вас тут жизнь, распорядок, что делаете.
Тейс сел рядом, облокотился на расставленные колени, глядя в пол:
— Не очень-то разнообразно. — Он откинул волосы с лица; солнце добралось до истёртого пятна на полу у гантелей. — Подъём в семь, общая зарядка в семь тридцать, процедуры. Завтрак в столовой в девять. Свободное время. Процедуры перед обедом, он в два. Снова свободное, ужин в семь, процедуры, свободное, сон.
— Что делаешь в свободное время?
— В основном тренируюсь, читаю, играю в нейробол, зеро-ж.
— Ого, зеро-ж? Не самый простой спорт.
— Да, наркотик нарушает нейронные связи. А тут только пытаешься дать пас, и — раз, гравитация поменялась. Приходится перестраиваться. Так они восстанавливаются быстрее. Мозг боится иначе не успеть за переменчивой внешней средой и ускоряет процесс. А игра в команде готовит к возвращению в общество и общению с людьми.
Мел это всё уже знала — затем и пришла на интервью в «Феникс». Поле с переменной гравитацией — штука дорогая. Под полем те же кольца, что таскают машины, только их там сотни, и электричество они жрут как целый квартал. Дрейк особенно гордился его запуском и подробно рассказывал, что, как и зачем. Но говорить об этом Тейсу она не стала, только снова убедилась, что с головой у того всё в порядке, и поддержала разговор:
— Ну, с нейроболом ещё понятнее: когда ты с командой ещё и мяч должен довести до ворот силой мысленной концентрации, и он падает каждый раз, когда кто-то отвлёкся…
— Да, нарушенные контакты между нервными клетками начинают укрепляться ещё быстрее. Поэтому в нейробол здесь заставляют играть вообще всех, почти сразу по приходу. Нам в команду снова новенького подпихнули, так что выигрывать мы перестали. Как-то так: спортзал, книги, тренажёрка. Это в будни. По субботам тут традиционный спектакль — день выписки. — Он сказал это в пол.
— День выписки?
— Да, в час дня вся клиника собирается в холле на первом этаже и умиляется объятиям выздоровевших и их родственников, — Тейс отвернулся. — Это мотивирует тех, кто остался.
— Обязательно для посещения?
— Да.
— Ты не пропустил ни одной субботы?
— Бывало, пропускал, из-за ломок.
— Значит, ты был наркоманом, по-настоящему?
— Да.
Он выплюнул это — и замолчал. Спустя несколько долгих секунд повернулся к ней с лицом человека, у которого отвязалась лодка и отходит от берега: вот она, ещё рядом, а уже не дотянуться. Но Мел не дала сказать:
— Завтра будешь?
— Да, послушай, Мел, я… я понимаю, то, что ты видела…
— Не надо, Тейс. Я всё видела. — Она встала, подошла к двери и обернулась. Он сидел, уперев кулаки в кровать и стиснув зубы. — Увидимся.
Тейс поднял голову. Мел улыбалась.
Вечером за ужином Мел молчала.
— Что-то не так? — Отец осторожно, чтоб не звякнули, положил вилку и нож на стеклянный стол, оперев их о край тарелки. Чёрные полосы делили круглое блюдо на красно-жёлто-синие фигуры в стиле Мондриана.
Он сидел в тёплом жёлтом круге света. Из всего освещения только эта лампа над столом и горела. За окном было то самое время суток, когда темнота только начинает сгущаться и ты внезапно понимаешь, что это не просто туча: солнце сегодня уже не выглянет, и хоть до ночи ещё далеко, но светлый, радостный день точно позади.
— Ничего серьёзного. То же могу спросить у тебя. Что случилось, пап? — Мел откинулась на спинку стула.
— Транс. Растёт число подсевших. Медленно, как будто случайные колебания, но закономерно. Такого ещё не было со времён создания клиник.
— Заметила. Есть идеи, почему?
— Идеи есть, нет подтверждений. Безопасники, полиция, «Феникс» — все будто превратились в беспомощных младенцев. Никаких полезных результатов. Все вроде заняты, проверяют, работают, но… что-то здесь крупно не так.
— «Феникс»-то тут при чём? Он же частный.
— Частный. Наследство Мейеров. Фактически же монополии такого веса… — Отец посмотрел, как на ученицу у доски.
— Не могут быть независимы, — закончила Мел, и он одобрительно кивнул. — Что президент?
— Спросит с главы континента, а Донован — с меня. В Евразии рост самый большой, а здесь, в столице, — больше, чем где-либо.
Мел выпрямилась:
— И в чём дело, как думаешь?
Висмонт откинулся на стуле, метнул взгляд куда-то вверх и в сторону, хлопнул себя по коленям и посмотрел на дочь:
— Картели активизировались, это ясно. Два вопроса: почему и как. Как — попроще. Думаю, и это безопасники мне косвенно подтвердили, реинвестируют гораздо больше в увеличение сети распространителей. Почему — вот чего мы не знаем.
Писк мультиповара трижды резанул по ушам. Мел достала тёплую тарелку и снова села напротив отца.
— Но у тебя есть гипотезы. — Утверждение, а не вопрос.
— Хочу надеяться, что мы их прижали за последние годы, и эти конвульсии — предвестники конца. Что они боятся лекарства, которое разрабатывает «Феникс». Оно должно мгновенно связывать молекулы транса, замещать их безвредными соединениями и выводить из крови, не оставляя зависимости. Это номер раз.
— А два?
— Тестируют что-то новое. Или готовятся к этому. И если так, мы не готовы. Разведданных нет. Все попытки что-то выяснить как о невидимую преграду спотыкаются. Мы как мимы, понимаешь? Нормальные ребята, профессионалы, но как дело касается транса — результатов нет. Я меняю людей, пробую рокировки между службами и отделами — кажется, всё напрасно. Как думаешь, что это может значить в худшем случае? — спросил он, глядя на неё, и его кустистая с сединой бровь поднялась и опустилась.
Мел отложила вилку:
— Спрут картелей опутал весь аппарат власти?
Отец покачал ладонью в воздухе, как рыбка хвостом. Он опять взглянул на дочь, будто с указкой в руке:
— Когда у нас транс впервые расцвёл, напомни мне?
— С объединения примерно.
— Именно. Я хотел бы и дальше доверять своей команде. Но вынужден искать кротов.
Он вдруг повёл ладонью, словно стирая написанное:
— И это, сама понимаешь, не для твоей Сороки.
— Пап.
— Знаю. Потому и говорю вслух: больше некому.
Помолчали.
— Всё, Мел, давай есть, пока совсем не остыло.
Мел крепко обняла отца и ушла к себе. Висмонт развернул на экране над пустой тарелкой два документа, подписанные им ещё накануне и отправленные. Первый — запрос в службу попечения континента: контингент Петербурга на Луне за три года пофамильно, с датами и кодами выбытия. Второй — в Евразийские Директорат Здравоохранения и Генеральную Прокуратуру на полный аудит «Феникса». Город много лет платил за препарат, которого не было, и три года при Висмонте получал отписки вместо понятных отчётов. Проверка по этому контракту уже не выявила нарушений. Ответа и тут не будет, Висмонт был почти уверен. Ещё можно было отозвать. Но запрос без ответа — улика, отозванный же — признание страха и поражения. Он выбрал улику. Сказал кольцу: «Копии — нотариусу» — и выключил свет.
Мел снова вошла в белый больничный холл. Помпезный, исполинский, раньше он казался ей нелепым. Теперь стало ясно: размер оправдан. Сотни людей в серой одежде стояли кольцом вокруг середины зала. Над ними уходили ввысь колонны, как пущенные стрелы, и сходились арками под куполом, будто встречались в полёте. Кое-кто скучал, подпирая стены, но почти все смотрели в центр: там, на мозаичном фениксе, обнималась семья. Пожилые мать и отец встречали сына лет двадцати. Солнце из высоких окон падало прямо на них, и феникс на каменном полу расправлял огненные крылья в яростных всполохах. Голова его была ещё опущена, будто он и сам не до конца верил в чудо воскрешения.
Напротив входа, на трибуне, молча возвышался Дрейк. Он заметил Мел сразу и больше не отводил глаз, пока она шла к нему, обходя мозаику по дуге. Тейса в толпе видно не было. Не говоря ни слова, она протянула Дрейку две бумаги. Одна — распечатка анализа. Результат отрицательный, личность Тейса подтверждена по ДНК. На другой стояло: «Выпишите его сейчас. Если сегодня я не позвоню в условленное время, эта статья выйдет в завтрашнем номере» — и ниже текст под заголовком «Четыре года в клинике — со здоровой кровью: что показал транс-анализ племянника главы „Феникса“».
Дрейк поднял от бумаг злой, усталый взгляд, но Мел рядом уже не было. Она пробиралась через серую массу, разбавленную редкими цветными вкраплениями посетителей, в поисках Тейса. Дядя подозвал санитара, шепнул что-то ему на ухо и заполнил холл звучным, усиленным микрофоном голосом, вызывая следующую счастливицу. Имена он объявлял, как крупье — выпавшие номера. После каждого зал хлопал ровно четыре раза: больше, видимо, не полагалось по регламенту душевного подъёма.
Лица: скучающее, похабное с прищуром, испуганное — и все одинаково серые, все не те. Как отыскать Тейса в этой толпе? Мел уже начала нервничать, когда он сам поймал её за локоть:
— Мел? Что ты сделала?
— То, что ты хотел. Он выпустит тебя сегодня.
Пожилая женщина встречала худенькую девушку, они соприкоснулись лбами и задержались в объятии, закрыв глаза.
— Почему? — он следил глазами за чем-то за её спиной.
— Помнишь, я порезала тебе руку? — Мел взяла его за плечо, чуть повернула, чтобы ему было видно, и провела ладонью по затягивающейся бугристой царапине. — Я пропитала рукав твоей кровью и сдала на анализ. Отрицательно. Ты здоров, это в общей базе, и, если он не выпустит тебя прямо сейчас, завтра об этом узнают все.
Тейс глянул поверх её головы — туда, где стоял на трибуне дядя:
— Ты подстраховалась? А если он сейчас просто трансирует тебя?
— То я не позвоню сегодня, чтобы отменить публикацию.
Он выдохнул так, будто четыре года не дышал, — и Мел улыбнулась.
— С-с-с… — втянул он воздух сквозь зубы. Схватился за плечо, обернулся, чтобы увидеть спину удаляющегося санитара, и повернулся обратно встретить обеспокоенный взгляд Мел. — Укол.
С минуту они молча смотрели друг на друга, ждали. Ничего не происходило.
— Это не транс, — наконец шепнул Тейс. — Уже подействовало бы.
— Что ты чувствуешь? — Мел бросила взгляд на центр зала: мужчина в возрасте медленно брёл к выходу в одиночестве.
— Пока ничего.
— Дрейк не может трансировать тебя здесь. У тебя отрицательный результат в базе. Ты не покидал клинику. Если отрицательный затрётся положительным, это будет значить, что тебе вкололи транс здесь, в клинике. Чтобы упечь обратно, ему сначала надо выпустить тебя.
— Кажется, так. Значит, придумал что-то другое. Он не отпустит меня.
— Посмотрим. Когда прозвучит твоё имя, бежим на выход, прыгаем в машину — я подгоню её к дверям — и пулей отсюда.
На лбу у него выступила испарина. Спустя три озвученных имени Тейс повернулся к Мел:
— Он тянет время. Ты можешь пострадать. Ты всё сделала, уходи.
— Спокойно. Кто тогда увезёт тебя? Сделаешь шаг за ворота — и сядешь на иглу ещё на три года. Он идёт по алфавиту? Сейчас только В.
Тейс стиснул зубы. Мел присмотрелась к нему: дыхание участилось, стало неровным.
— Что с тобой?
— Не знаю. Плохое предчувствие, — он потёр затылок, — аж сердце замирает.
Прошло ещё человек пять. Ирина Исаева вложила руку в протянутую ладонь пожилого мужчины, возможно, отца, они направились к выходу.
— Прости, что втянул тебя в это. — Тейс не повернулся к Мел, он смотрел на удаляющихся мужчину и девушку, как разъезжаются перед ними стеклянные двери в стрельчатой арке и они шагают в столп солнечного света, как в портал. — Думал, другого выхода нет, но…
— Но что? — Мел повернулась, чтобы увидеть его лицо. Струйка пота стекала по виску. Волосы съехали на глаза, и он не поправлял их.
— Да нет, глупость.
Ещё человек десять. Большинство из них встречали, и моменты были действительно трогательными. Но некоторые уходили в одиночестве. Мел вспомнила того немолодого мужчину, и как он остановился у дверей, обернулся. Бросил взгляд на следующую семью, чужие объятия — мать и дочь встречали отца. А за ним самим никто не пришёл — почему? Жену забрал транс? Дети не простили? Родители не дождались? А был ли у него вообще кто-нибудь?
Дрейк объявил: «Грейс Николсон. Мы рады за тебя, будь счастлива и никогда не возвращайся». Мел повернулась к Тейсу. Он закрыл глаза — кулаки сжаты, рёбра ходят вверх-вниз прерывисто — весь как бомба с догорающим фитилём.
— Тейс, — позвала Мел.
Он открыл глаза, и взгляд его ей не понравился. Тяжёлый, чёрный — зрачки съели радужки. Так смотрят не на человека — на пожар.
— Я не могу здесь оставаться. Он не выпустит меня, а я должен вырваться. — И он рванулся к выходу. Мел метнулась следом и схватила его за руку — благо Тейсу приходилось пробивать себе путь в толпе. Его рука снова была ненормально холодной. Его передёрнуло.
— Стой. — Мел перехватила его за вторую руку и с усилием развернула к себе. Так вот чем был этот укол: на лице читалось отчаяние, его колотило от страха. — Стой же. У вас побеги были? Чем они кончались?
Он зажмурился, помотал головой, проморгался:
— Я видел две попытки. Санитары у ворот ловили их и возвращали в клинику.
— Вот видишь. Ты не сбежишь. Нужно ждать, пока Дрейк не назовёт твоё имя.
— Уже Н. Он не назвал — и не назовёт. — Тейс больно стиснул её руки.
— Ай!
Он тут же отпустил и, не зная, куда деть свои, скрестил их на груди:
— Прости.
— Ничего. — Она положила ладони ему на плечи — мышцы как каменные. — Тебе страшно?
— Да, — тихо сказал он, прикрывая глаза.
— Вот и ответ. Тебе вкололи что-то нервно-возбуждающее, что-то, что вызывает чувство страха и заставляет вести себя неадекватно. Дрейк хочет, — последнее слово она произнесла с нажимом, — чтобы ты побежал. Он позволит тебе выбежать за ворота. А там вколет транс и упечёт обратно. Посмотри на меня. — Она сжала руки на его плечах, и он открыл глаза. — Мы выйдем отсюда сегодня, легально. Веришь мне?
Тейс смотрел на неё. Он тяжело дышал, и зрачки его метались, переключаясь с одного её глаза на другой. Плохо, подумала она, он с каждой минутой всё меньше себя контролирует, и будет только хуже. Наконец он ответил:
— Да. Но это сильнее меня.
— Пошли. — Мел развернулась и потянула его за собой.
— Куда? — Он не стал сопротивляться.
— Как можно дальше от выхода.
— Прямо за спину дяде? Рядом с санитарами у главного коридора встанем?
— Хоть им на головы, если потребуется. Главное — удержать тебя.
Он резко остановился, рывком тормозя и Мел.
— Ты чего? — Она обернулась.
— Не хочу приближаться к ним. — Он попятился, быстро и тяжело дыша. — У них всегда при себе пара шприцев, чтобы сделать тебя беспомощным, а потом… что захотят.
Она сжала его руку:
— Они уже сделали свой ход. Всё будет напрасно, если ты побежишь. А я не успею удержать, если ты будешь близко ко входу. Так что — как можно дальше. Но не рядом с ними. Идём.
Она остановилась позади Дрейка, их отделяло от него несколько человек, и компания из троих пациентов — от санитаров на посту. Повернулась к Тейсу, развернула его так, чтобы ему не было видно ни дяди, ни санитаров. Он попробовал обернуться, но Мел схватила его за плечо, отчего он ожидаемо вздрогнул:
— Нет, смотри на меня. Дыши глубже. Подумай о хорошем, о том, что сегодня будешь делать на воле. И смотри только на меня, ясно?
Тейс кивнул.
— Эри.
— На посту, Мел, — раздался голос у неё в ухе.
— Препарат по симптомам.
Эри хихикнула:
— Может, тебе стоило стать врачом?
Мел не отреагировала:
— Сильное, нарастающее чувство страха. Холодный пот. Расфокусированное внимание, неадекватное поведение. Дрожь при прикосновении. Тейс, что ещё?
— Боль. Когда прошибает судорога, это больно. Гипертонус всех мышц, и усиливается — наверно, поэтому. Особенно шея, сзади, аж голову тянет.
Мел прикусила щёку изнутри — жалостью ему сейчас не поможешь:
— Слышала, Эри? Что это? — Не переставая смотреть ему в глаза, Мел развязала шейный платок. Без зелёного акцента горчичный костюм разом поскучнел.
— Дай минутку…
Мел хотела стереть пот, но даже от прикосновений к лицу Тейс слегка вздрагивал, так что она ограничилась только лбом. Он опустил глаза и слабо усмехнулся:
— На меня платков не напасёшься, да?
— Мы это исправим. Он больше тебя не тронет. — Тейс молчал. — Этот раз — последний. Надо только выдержать.
— Мел, — позвала Эри, — с вероятностью семьдесят восемь процентов — одно из синтетических стрихниноподобных соединений.
— Это обратимо? — На миг Мел взглянула куда-то в потолок, чтобы показать, что разговаривает с Эри, и тут же снова поймала взгляд Тейса.
— Да.
— Когда закончится действие?
— Полностью на выбор создателя соединения. Известные модификации — от получаса до суток, зависит ещё и от дозы, и от сопротивляемости организма. Но у вас тут исследовательская лаборатория как раз по этой части — учитывай, это может оказаться неизвестная модификация.
— Есть противоядие?
— С противоядием не выйдет. Мне жаль, малышка, одни плохие новости для тебя сегодня. У стрихнина антидота нет вообще. Есть только противосудорожное — снять возбуждение. И вот тут проблема: дозу рассчитывают по массе, по времени с укола и по анализу. Без анализа — гадание: слишком мало — судороги могут сломать ему хребет; много — он забудет дышать.
— Я могу ему как-то помочь?
— Постарайся повысить выброс эндорфинов.
— Гормоны радости?
— Да. Не противоядие, но чем больше эндорфинов, тем слабее симптомы нейротоксинов: ослабнет чувство страха, напряжение мышц, и прикосновения не будут так болезненны.
— Ну что? — Тейс пытался глубоко дышать, но каждый раз сбивался и делал пару судорожных вдохов.
— Скорее всего, стрихнин. Пройдёт, но когда — не узнать. От получаса до суток. — Он ничего не сказал, но глаза уже ответили за него. — Ш-ш-ш, главное — это пройдёт, это не навсегда, — напомнила Мел и положила обе руки ему на плечи.
Так они и стояли, глаза в глаза. Когда у него сбивалось дыхание, она сильнее сжимала ладонями его руки, глубоко вдыхала и выдыхала, и он повторял за ней.
Но становилось хуже. Спустя три человека он уже дрожал не переставая. Мел заговорила снова:
— Самое радостное воспоминание.
Тейс не ответил сразу, и она добавила:
— Отвечай, не задумываясь. Первое, что пришло в голову.
Спустя долгую секунду он нерешительно начал:
— Мы с родителями. В последний Новый год, дома.
— Что ты помнишь? Расскажи.
— Ёлка. Мы с отцом её вместе украшали, тридцать первого декабря. Мама задержалась в клинике. Пришла часа за три до курантов. Встала в дверях, склонила голову набок и широко улыбнулась. — Он поморщился, и дальше слова вышли через силу, будто челюсть свело. — И сказала: «Мальчики, я такая счастливая, как здорово, что вы у меня есть. Люблю вас». Подошла и обняла нас обоих. Мы сидели у ёлки с бокалами шампанского, смотрели на огонь в камине и благодарили уходящий год, — он закашлялся, сглотнул. — Отец — за то, что они нашли антидот…
Мел перестала дышать. Выдохнула — и ничего не сказала. Тейс продолжал, быстро и отрывисто:
— Он сказал, ещё чуть-чуть, и транс можно будет вывести, без единой ломки. Мама согласилась и добавила, что главное — мы, семья, что мы здоровы и мы вместе.
Было странно и неловко слушать такое сокровенное, когда он неотрывно смотрел ей в глаза, но Мел знала: нельзя отводить взгляд. Когда он замолчал, она спросила:
— А ты? За что был благодарен ты?
— За возможность выбрать свой путь. Учиться тому, что нравится, там, где захочу. И, — он снова поморщился, — ушёл, едва мы чокнулись бокалами под бой курантов и обменялись подарками.
Он умолк, и она его не торопила. Дрожь унялась, это было главное. Но он продолжил:
— Я хотел провести эту ночь с друзьями, с Викки.
— Твоя девушка?
— Да. Бывшая. Она даже приходила два раза навестить меня здесь. Потом я её не видел, — он отвернулся и посмотрел в пол. — Я не знал, что это был последний наш с родителями праздник.
— Ты не виноват.
Мел почувствовала, как начали снова подрагивать его руки:
— Давай ещё. Счастливое воспоминание.
— Не знаю, я не помню… — Его глаза снова казались мутными, и Мел испугалась.
— Ты занимался боевыми искусствами. — Тейс моргнул, и его взгляд стал осмысленнее. — Я в Майпике видела. Что это было? Ты сейчас продолжаешь?
«Пол Александр Фёдоров, — прозвучал в тишине голос Дрейка. — Мы рады за тебя. Пусть теперь твоя мечта лечить животных осуществится».
— Да. Стараюсь тренироваться в зале каждый день, когда могу. Самбо. Когда мне было девять, выиграл городские соревнования. Медаль вручили, золотую, даже на пьедестале постоял. — Уголок его рта поднялся, и Мел чуть расслабилась — дрожь снова отступила. — Отец тогда не смог прийти, а мать была.
