— Вернулся барин? — радостно спросила я, подходя с доченькой на руках к красивым дверям. — Долго же его не было! Говорят, ездил разрешение на брак испросить! Так дали его или нет?
— Ой, вернулся, Настасьюшка… — послышался жалостный голос бабки — дворовой. Она как встала в дверях, так и не пускала. А взгляд у нее был такой, что прямо душу вон. — Не ходила бы ты, обождала… Вон, дите, небось, голодное! Потетешкай, покорми… А слыхала, что водяной Акулину утащил! Вон че творится!
— Да что ты мне своим водяным! К барину пустишь? — спросила я.
Бабка стала меня заворачивать. А я бы и рада уйти! Видеть –то я глазами видела, а ничего поделать не могла. Словно мне все это показывали!
А из комнаты смех доносился. Женский.
Впервые мне снился такой странный сон. Я даже понять не могла, в чем дело! И я — не я, и слова не мои! Но было ужас как интересно!
— Пусти! — упрямо потребовала я, а бабка запричитала, что пускать не велено. И снова смех из комнаты донесся. Игривый такой.
— Ой, не знать бы тебе, а! Меньше знаешь, крепче спишь, Настасьюшка! Шла бы ты! Да опосля придешь! — жалостливо произнесла бабка, пока я смотрела на золотые дверные вензеля. — Он же барин! А бары все такие!
— Он что? Невесту привез?! — опешила я. Вспомнилось мне, как за руки хватал, как жениться обещал. Прямо видела, как перед глазами все промелькнуло. Только лица не помню. И тут же все потемнело от слез.
— Отойди! — прошипела я, покрепче прижимая к себе дочь.
Вот это сон!
— Не велено пускать никого! — послышался шепот бабки. Она округлила выцветшие глаза и расставила руки. — Сама знаешь. Про барина нашего, молодого, много чего сказывают! И про силушку его… Боюся я его! Вот поэтому иди, Настасьюшка… Потом придешь!
— Ах! — донесся женский голос за дверью, а я отодвинула плечом бабку.
— Ой, не доводи до греха! Колдун он! Как бы ты себе хуже не сделала! О Миленке подумай! — запричитала бабка. А на руках у меня дите заерзало. — Пускать не велено! А вот показать могу! Только смотри, Настасья! Не дури!
Она легонько толкнула двери, а я увидала, как на пол летит рубаха. Сердце поджалось, а меня затрясло. Следом увидала голую спину мужчины промеж белых, женских ног. И кудри буйные, по плечам рассыпались. От покачивания вмиг на одну сторону сбились!
Зажав рукой рот, чтобы не вскрикнуть, я стояла и смотрела на разложенную девку, которая пищала: «Ах, барин! Что ж вы творите! А что на деревне потом скажут! Ох! Срам –то какой!».
— Ну, милка, — попыталась оттащить меня от дверной щели бабка. — Поглядела, и хватит! А теперича иди да упокойся! Водицей умойся, а позовут, так явишься! Слыхала я, что новость хорошую для тебя привез!
— Это что ж получается… — прошептала я беззвучно.
— Ты главное — сейчас не реви! Себя под монастырь подведешь, и меня заодно! — слышался испуганный шепот бабки. — А он как осерчает — сама знаешь, какой лютый!
— Ой! Барин! Смотрють на нас! — внезапно закричала растрепанная румяная девка, а сама потянула на себя сарафан, прикрывая большую грудь. — В щель заглядывають!
— Где? — мельком обернулся мужик. А я даже разглядеть его толком не успела, как дверь закрылась.
— А то сквозняк дверь открыл! — послышался громкий голос бабки. А она толкнула меня сухонькой рукой и зашептала. — Уходи, глупая… Че встала!
— Ой, да приоткрылось чутка! Никто не смотрит! — фальшиво произнесла бабка, прогоняя меня.
А меня и прогонять не надо было. Ноги сами несли меня коридорами.
Я помню, как выбежала в слезах на ступени усадьбы. Черная карета, покрытая грязью, стояла на заросшей колее.
Но я даже не посмотрела, кто это говорит. Ноги сами несли меня куда-то прочь. А сердце поджималось.
— А водяной-то красавец — раскрасавец! Я его два разы в жизни видала! — слышался девичий голос. — Плечи широченные, глаза, как озера! А богат, что царь! Много чаво у него там под водой есть! Только жадный он!
Голоса удалялись, а все вокруг обсуждали какую-то Акулину.
— Ничего, — шептала я, прижимая к груди дите. — У-у-у! Предатель окаянный! Змеины зенки его да выклевать! Да разве можно так? С сердцем любящим! Да разве можно так! А я же для него, от отца родного отказалась, сердце из грудей вынула, и ему принесла! А он растоптал его!
Вокруг меня шумел лес, а я брела куда-то по дороге, рыдая навзрыд и прижимая к груди ребенка.
Интересно, что там за мужик такой, по которому я так убиваюсь?! Не родился такой красавец, чтобы я прямо вот так вот шла и ревела, как дура. Эта мысль прошила меня сквозь сон.
— Ничего, — шептала я, целуя в макушку доченьку. — Выживем! Не беда! Я роботящая! Не пропадем! Как же так вышло –то, что из огня да в полымя попала?
На горизонте, вдалеке среди дремучих и густых елей виднелась старая мельница. Ее лопасти еле крутились.
— Видать, черти батюшкины все еще крутят ее! — прошептала я, не сводя взгляда с мельницы. — Или ветер! Ох, не знаю! Слаба я в колдовской науке. Батюшка ничему не учил.
— Как мельницу нашу починим, так и заживем с тобой! — прошептала я, идя по шаткому скелетику — мостика.
Внезапно все вокруг потемнело, словно перед бурей. Мостик вдруг качаться начал. Хоть и ветра не было. Я сжалась, как вдруг в воде очутилась, а меня руки вниз потянули!
— Ой! — подскочила я, задыхаясь и вылезая из-под одеяла. Сердце до сих пор колотилось. А вместо ребенка я прижимала к себе подушку. Время сколько? Час ночи? Ой… Приснится же такое!
И тут я почувствовала, как меня снова накрывает темнота, но на этот раз поцелуем.
Темнота раздвинула мои губы, а у меня по коже мурашки побежали. До чего сладкое чувство разлилось внутри. Я ощущала, как сверху на меня наваливается огромное мускулистое тело, как чужие мокрые волосы, скользят по моим щекам. Как меня согревают и сминают сильные руки.
Я чуть-чуть приоткрыла глаза и увидала красивого, как божество, мужика. Он был настолько красив, что я решила не сопротивляться. Литые мускулы были подсвечены лунным светом. И казалось, что не кожа это, а чешуя. Темно — зеленые волосы расползлись по широким плечам. А одна из прядей прилипла к чувственным губам. О, боже! Как же это волнующе выглядит.
А вот этот сон мне уже нравится!
Красивые губы приоткрылись. Я была уверена, что он вот-вот признается мне в любви. Я готова была губами ловить каждое его слово, как поцелуй.
Хотя стойте! А не эти ли руки меня под воду утащили?!
— Раз потонула девка, значит, придется тебе жениться! Вот ума не приложу, а че с дитем взял? — послышался незнакомый мужской голос. А я тут же прикинулась дохлой. — Как там было? Кто следующий потонет, тот и женой твоей стать должен!
— Да, только ты не уточнял, что это обязательно девка будет! — огрызнулся красивый голос, а меня грубо сжали в руках. — Ой, отыграюсь я, Леший… Отыграюсь!
А это кто вообще? С кем я тут целуюсь?
— Вот именно, я не уточнял! — хохотнул второй голос. Он был ниже и грубее. — Так что соглашайся пока девка! А то вон, по — мосточку бабка козу гонит! Бабка старая, коза тоже не молодка! А мосточек под ними хрустит, трещит…
— Вот смотрю я на бабку с козой. И чую, что от такого разнообразия у меня глаза разбегаются! — ядовито произнес голос надо мной.
— А что тут выбирать! Или бабка, или коза! Вот будешь знать, как девок запросто под воду утаскивать! Потехи ради! Их и так в деревне мало осталось! А красивых еще меньше… А эта вон какая красавица!
Я чувствовала, как меня сжимает сильная рука. А тихий и злобный голос шипит на ухо: «Настя! Очнись!».
— Да не красавица она! Ты на ее лицо глянь! В деревне не без изъяна! У нас это — Настя! Дочка мельника! У нас с ней знакомство старое! — послышался небрежный голос красавца. Мне жутко захотелось влепить ему пощечину по первое число. — К тому же с дитем не возьму! Я — не ты, чужих не нянчу! Я лучше другую, покраше подожду! Хочу, чтобы жена красавицей была! А детей я и сам делать умею!
— А будет Настя, — заметил голос того, кого называли Лешим. — Губы у нее уже синие. Ну все! Загубил девку! Твоя теперь!
— Не померла она! Вон живая! Настя, вставай! — тряхнули меня. — Настя, я слышу, как ты там дышишь!
Я пошевелила пальцами, вплетая их в прохладную траву. Лежала я на бережку. В мокрой рубахе. Волосы противно липли к щеке. Так, а вот это уже никакой не сон!
У меня в голове шумела одна мысль!
Спасли ли мою доченьку?!
Глава первая
Вокруг никого не было. Я осмотрелась, как вдруг услышала тихий детский плач. Совсем близко. В высокой густой траве. У меня прямо с души камень упал.
— О, — прошептала я, беря на руки малышку. Она всхлипывала, морщилась, как печеное яблочко, а я не верила своему счастью. У меня снова есть ребенок!
— И как же тебя зовут? — шептала я, согревая дыханием крошку. Имя вылетело у меня из головы. — Не напомнишь?
Но кроха не отвечала. Она лишь доверчиво вцепилась маленькой пухлой ручонкой в мою мокрую одежду. Странно, но я была насквозь мокрая, а малышка — сухая.
Все вокруг казалось таким нереальным. Никогда в жизни я не видел таких огромных елей.
Где-то поверху древних елей пронеслось что-то наподобие урагана. Верхушки раскачивались, а среди завываний ветра слышались гадкие смешки. Все исчезло так же быстро, как и появилось.
— Интересно, что это? — с любопытством смотрела я, на удаляющийся вихрь.
Только в лесу где-то далеко послышался истеричный женский крик, переходящий в истошный писк.
— Даже знать не хочу! — дернулась я, понимая, что мне дико хочется пить.
Я положила ребенка и спустилась по песчаному бережку к воде, зачерпнула ее, помолилась Менделееву, вычеркнула из памяти ровно на пару минут волшебные слова «холера и дизентерия», и сделала глоток внезапно теплой воды. Это во сне она казалась холодной, а сейчас я чувствовала ее теплоту.
— Настя! Ты опять! — процедил красавец — водяной вынырнув прямо передо мной. А я села на попу не то от переизбытка впечатлений, не то от неожиданности.
— Я просто водички попить хотела… — произнесла я, не веря в то, что вижу красавца так близко. Его кожа, посеребренная лунным светом, казалась магически — притягательной. И под лучами она отливала серебром чешуи. Немного спутанные волосы прятали тугую грудь, а на коже, словно бриллианты, виднелись капли воды.
— Я знаю твою водичку! — сощурил глаза водяной. Не пойму, какого они цвета. — Настя, иди домой! Домой — это туда!
— Вообще-то, я — не та Настя, — заметила я, прижимая к себе чужого ребенка. И тут же исправилась. — Ну, я как бы тоже Настя! Но не Настя!
— Ненастья! — заметил красавец, смерив меня взглядом. Интересно, что во мне такого страшненького, то на мне жениться не захотели сразу двое! — Греби на мельницу!
Я решила не испытывать судьбу, поэтому стала отходить подальше. И тут, сделав несколько шагов, я поняла, что не знаю, где тут мельница!
— Простите, — постаралась быть вежливой. Я увидела широкую спину атлета, которая почти скрылась в воде.
— Что?! — обернулся и сверкнул глазами водяной.
Мне показалось, что орать на весь лес не вежливо. Особенно, когда там по верхушкам какая-то хрень скачет, поэтому я сделала несколько шагов к воде.
— А мельница это туда? Да? — спросила я, подходя к воде еще ближе.
— Я тебе сказал, чтобы к воде не подходила! — рявкнул водяной. А я подняла глаза и сама увидела очертания мельницы среди сосновых верхушек.
Стоило мне отвернуться и направиться по тропке, как я остановилась. Внезапно мне в спину что-то прилетело.
— Иди! — послышался крик, а я опустила глаза, видя на траве извивающуюся крупную рыбу.
Тропка уводила в чащу. Я несла в руках малышку и рыбину. Не пропадать же добру!
Зловещий скрип становился все ближе. Словно огромное чудовище в ночном мраке возвышалась мрачная мельница. Лопасти медленно делали оборот и, казалось, замедлялись.
Осторожно, словно боясь, что все это завалится мне на голову, я толкнула дверь, как вдруг поняла, что во что-то вляпалась рукой.
— Ну ешкин — кошкин! — дернулась я, видя испачканную в дегте руку. Перехватив крошку поудобней, я попыталась найти глазами хоть какую-нибудь тряпку.
Немного пометавшись, я заприметила избушку. Я толкнула плечом дверь, делая достаточно смелый шаг в темноту.
Сейчас бы вытереть руку обо что-то! О! Вон та меховая хрень подойдет!
Пока я вытирала, у пушистого «подойдет» вспыхнули глаза.
Глава вторая
— Ща я тебе судьбу твою расскажу! А то повадились! Как че мельница заброшена, так че? Можно шляться! — зашипела сонная шапочка мне в лицо.
Я шарахнулась и прижала к груди ребенка. Это что такое!
— Ща я тебе такое нагадаю!
— Ой! — дернулась я, а на руках запищала дочка.
На меня хмуро смотрел мохнатый шар.
— Так, усе с тобой понятно! Замуж ты не выйдешь! По причинам вполне наглядным и … — заметил шарик, принюхавшись. — И, кажется, обосравшихся! Учти! На мельнице вешаться не дам! Поныть — поной. Так и быть, выслушаю! А коли хочешь, чтобы красиво и с дитем, то это к водяному! Пруд там!
— Я только что оттуда, — заметила я, вспоминая красавца- водяного и его слова. Вот кому-кому, а ему бы я от души отомстила!
— И че? Не взял? Потонуть не смогла? — спросил шарик и почесался.
— Он сказал, что я некрасивая. И с ребенком я ему не нужна, — произнесла я, а у меня даже зубы свело от обиды.
— О! Значит не врут! Правда, осерчал на него Леший! —заметил шарик и отряхнулся от муки. Из седого он стал черненьким.
— А коли хочешь наверняка, то иди в баню! Обдериха ребенка заберет, а банник тебя задавит, а шкурку твою на каменку растянет! — легко произнес добрый шарик.
А мы что? Кажется, правда! Обделались! Где бы пеленку раздобыть. Я сделала шаг к какой-то скамейке, а на которой, как мне показалось в полумраке лежала кучка тряпья!
— Так, погодь! Настюха, ты что ли? — спросил изумленный шарик и прищурился.
— Наверное, я, — заметила я, подозрительно прищурившись в ответ. — Смотря, кто спрашивает!
— Как кто? Домовой! Ты что? Родного домового не узнала?! Ты же от меня в детстве голопопая бежала и визжала! А кто тебя по ночам пугал? А? Забыла что ли? — прошипел обиженный такой забывчивостью жутковатый комочек. Он стал увеличиваться прямо на глазах. И стал напоминать маленького черного человечка покрытого мехом. И немного дегтем!
Вот после такого я бы точно его не вспомнила!
— Тьфу! — сдул он челку, а меня посмотрел светящийся глаз. Такого во сне увидишь, грязными пеленками не отмашешься. — Нагулялась и нагуляла? А что ж нам теперь делать?
— А с чего ты решил, то нагуляла? — спросила я, пытаясь разворошить тряпье. Ой! Да меня так удар хватит! В тряпье скелет был! Я попятилась, вытирая об себя руку.
— О! Знакомься, Тимофей! Все вынести его некому! — заметил шарик. — Кроме сов и мышей хоть какая-то компания! А чего помирать сюда пришел, не знаю. Пришел, такой, значит, сидит себе в уголочке… Штаны спустил… А я ему тихонько на ушко: «А чего пришел?!». Он как на меня посмотрел, как рот открыл, как глаза вылупил, так ртом воздух хватает, толком ничего ответить не может. Так я и не понял, зачем пришел! Видать — помирать!
— Так, — выдохнула я, глядя в темные углы. Здесь явно давно никто не бывал. Все вокруг было грязным, поросшим паутиной, заброшенным. Вокруг не то пыль, не то мука.
Я нашла какую-то скатерть, вытерла попу пеленкой и завернула в скатерть ребенка. Нужно будет спросить, где здесь вода!
Только — только я собиралась открыть рот, как окном послышались шаги. Кто-то пробирался и хихикал.
— Вон они! Гадуны! Ща! Погодь! — потер пушистые лапки домовой. — Ща мы им как нагадаем!
Глава третья
Голоса стали ближе, а я прижала к груди крохотную девочку. Боже мой! Я не устану радоваться ее крохотным пальчикам, крохотным ножкам, которые легонько пинают меня. И головешке с реденькими золотыми завитками волосиков. Мягкими — мягкими, как пушок. К ним так приятно прижиматься губами. Я чуть не заплакала от счастья.
Если это сон, то я не хочу просыпаться никогда! Я готова стерпеть все! Тяготы, лишения! Лишь бы вот так вот прижимать к груди теплый, икающий сверток.
— Судьба, дай мне знак, — прошептала я, боясь, что это все-таки сон. И мне предстоит проснуться.
Внезапно я услышала хруст шагов там, за бревенчатой стеной и увидела, как в маленькое оконце лезет что-то большое и белое.
Что бы это могло быть?!
Я сначала не поняла, что это за чудовище, поэтому на всякий случай сделала шаг назад.
— Это что такое? — спросила я, глядя на то, как бледное чудовище остановилось на полпути. Что-то страшно! Прямо до мурашек! Не нравится мне все это!
— Как че? Задница! Это ж девки гадают! Если волосатой и теплой рукой поглажу, то жених богатым будет! А если лысой, то бедный! Вот так бабья доля от меня зависит! То так поглажу, то так! А там, того и глядишь, совпадет что-то! Нет, а что? Скукотень тут! Ты ж сама так гадала?! Забыла что ли? — усмехнулся домовой. Я посмотрела на задницу, свесившуюся из окна. Где-то есть пробел в образовании, который только что восполнился.
— Наверное, — кисло ответила я, не представляя, как совала задницу в чужие окна. — И что мне нагадали?
Хотя…. Я посмотрела на малышку, понимая, то только что нашла отличный способ знакомства с мужчиной!
— О! Марфушка! — усмехнулся домовой, довольно потирая пушистые руки. — Че не узнала? Это ж Марфушка!
А должна, да?
— Марфа ты уже пятый раз приходишь! В ентом году замуж тебе не светит! — проворчал домовой, пока я все еще не верила своим глазам.
Этот пушистый крендель удивлял меня все сильнее!
— О! А это Аннушка! — заявил домовой, когда в окно полезла еще одна задница. Сначала она попыталась бочком, а потом кое-как поместилась. — Первая красавица на деревне!
О! Ну это понятно!
— Как сядет — орех расколет! — заметил домовой. — А если мужику на колени, то все два! Скоро сваты явятся!
— Манька Старшая, Манька Меньшая, Дуся Кривая, Дуська Петрова! А эта вообще не из нашей деревни! — заметил домовой, трогая сменяющиеся задницы. — Нет, а че мы так смотрим? А кто еще девкам будущее расскажет!
— Ой! — послышался писк, когда домовой ущипнул кого-то за попу. Шаги удалились. А я на всякий случай окно закрыла ставнями.
— Так, на чем мы остановились? — спросил лохматый, пока я не знала с чего начать.
— А где здесь вода? — спросила я, понимая, что попа -то у нас грязная. И ее не мешало бы помыть! А то потом раздражение всякое!
— Как где? — удивился домовой. Он зажег печку. Я думала, что с печкой будет чуть получше! Но нет! Все вокруг было в таком запустении, что даже теплый свет от печки не спасал картину! Старые горшки стояли один в одном, а от них тянулась паутина. Какие-то черепки валялись на полу. По печке ползли трещины.
— Так, где вода? — спросила я уже настойчивей.
— В озере! — заметил домовой, отряхиваясь от муки.
Опять туда?
Глава четвертая
Я прикинула, что мне опять придется идти к этому озеру, и поежилась. Жутковатое местечко.
— Или дождичка жди! Или колодец! — заметил домовой. Он что-то хлопотал по хозяйству. Горшкки гремели, паутина шуршала. Но уютней от этого не становилось.
— О! Я выбираю колодец! — обрадовалась я альтернативе.
— Тогда рой, — заметил домовой, усевшись на лавку и вздохнув. — И Тимофея заодно вынеси и схорони. Ругаемси мы с ним часто последнее время. Надоел он мне!
Внезапно он встрепенулся и прислушался.
— Опять идут? Да им тут что? Медом намазано? Одну минутку!
Домовой несколько раз ударил себя кулачонком в грудь, а потом как завоет!
— И ты тоже вой! — прокашлялся он шепотом, взяв паузу. — Ау-у-у-у! Сейчас как ноги повыдираю! Как выскочу…
И тут же негромко: «Слышишь, не уходят! Давай, вой со мной! Раньше я на них Тимофея спускал. А сейчас мы поругалися. Схорони его! Чтоб глаза мои его не видали!
— Ау-у-у-у! — орала я, сама не понимая для чего. Получалось жутко. А тут еще и ребенок на руках решил, все орут, и я должна!
— Детский плач! Вот нечисть разгулялась на заброшенной мельнице! Будет, о чем на деревне рассказать! — послышался уивленно — перепуганные голос с улицы.
Домовой как ударил ставнями, так спешный топот ознаменовал нашу победу.
— Опять гадуны! — принюхался домовой. — А то чуть что повоешь, как под окнами лепешки! Их, Настюха — Настюха… Ты к нам насовсем? Али как?
— Насовсем, видимо, — пожала я плечами, все еще не веря в то, что вижу. — Ладно, пойду на озеро. Попу мыть!
Я встала, отворила скрипучую дверцу и шагнула в темноту.
Ночь разбросала по небу сверкающие звезды. Огромные ели качали на пушистых лапах тонкий полумесяц. Где-то слышались шорохи и крики, ветер с запахом весны доносил откуда-то издалека обрывки песен. А маленький домашний йети шевелил лапками и вилял пушистой попой.
— Я, конечно, из дома выхожу редко! Тимоха свидетель, не даст соврать! Но так и быть провожу! Ты слыхала, что Акулину утащил водяной? — спросил пушистик. — Ты ее рожу видела? Страшная она! Я в енто не верю! Это Лихо ее съел! Брат Лешего! Слыхала про такого? У нас тут упырь завелся!
— Охренеть! — прошептала я с квадратными глазами. Еще и упырь!
Мне как раз только — только примерещилось, как в темноте леса глаза засветились. Я прижала малышку к себе покрепче.
Я спустилась вниз, боясь оступиться в темноте и зацепиться за какую-нибудь корягу.
Осторожно, неспеша я подошла к водной глади, как вдруг вода расступилась, стекая по восхитительно- волнующим мужским плечам ручейками. На меня пристально смотрели светящиеся глаза на бледном красивом лице. Лунный свет вплетался в темные, мокрые, спутанные волосы, а хмурые брови сошлись на переносице.
— Настя! Ты что здесь делаешь? — произнес красивый голос, а сильные руки сплелись на груди.
— Простите, а где здесь водичка потеплее? — вежливо спросила я, пытаясь ногой потрогать воду.
— А тебе зачем, Настя? — спросил водяной, опустив взгляд на мою ногу — детектор.
— Попу помыть, — чистосердечно ответила я.
— Настя, знаю я вас! Знаешь, сколько девок здесь на радостях попы помыли!
Глава пятая
Красавец однобоко ухмыльнулся. А я немного не поняла, о чем это он!
— Сколько? — наивно спросила я, видя, как вспыхивают глаза водяного, а он подплывает ближе.
— Много, — многозначительно отрезал водяной. Мне было интересно, а что там у него дальше… Ну, то есть, ниже! Неужели рыбий хвост? Я все пыталась рассмотреть, но из-за темноты вод, ничего не было!видно
«Сверху редиска — снизу селедка!», — усмехнулось что-то внутри.
— Я просто помою попу ребенку! — предложила я, обходя со стороны густых камышей. — Тебе что? Жалко что ли?
— Настя, кого ты обманываешь! — заметил водяной, делая маневр и снова оказываясь передо мной. — Тебя мужик бросил. С ребенком. Вся деревня судачит о твоем позоре! И ты говоришь, что просто хочешь помыть попу ребенку? В полночь? Простоволосая, в одной рубахе! Серьезно? Настя. Иди домой! А!
— Уже ухожу! — закатила я глаза, делая вид, что и правда собралась уйти. На самом деле план был прост. Зайти со стороны густых камышей, которые расшумелись слева. Надеюсь, там меня видно не будет. И я преспокойненько сделаю то, ради чего сюда пришла!
Только я убедилась, что водяной нырнул обратно в воду, как тут же стала спускаться в сторону камышей. Пришлось даже пригнуться. На всякий случай!
— Настя! Я все вижу! Можешь не прятаться! — внезапно послышался голос. — Я твою задницу издалека вижу! Никакие камыши ее не спрячут! А ну быстро отошла от воды! Тебе там? Медом намазано!
— Не хочешь пускать — мой сам! — предложила я, глядя на водяного. — Чуешь, чем пахнет!
— Эм… — водяной опешил, глядя на грязную попу. Детские ножки дрыгнулись, а я продемонстрировала природные художества.
— Ладно, — настороженно произнес водяной и сощурил глаза. — Так, моешь здесь! Чтобы я видел!
Он отплыл, а я спустилась к воде и стала отмывать теплой водичкой белую детскую попу. Стоило мне сделать шаг назад, как я споткнулась и…
— Куда в воду!!! — заорал водяной, внезапно оказываясь напротив.
— Да я просто споткнулась! Тут целая коряга! Или корни какие-то! — оправдывалась я, заворачивая ребенка в скатерть.
— Споткнулась, на мужика упала, об жизнь ушиблась… — усмехнулся водяной. Было в нем что-то жуткое, но в то же время соблазнительно манящее. Например, улыбка. — Я вас знаю! Посидите на бережке, поревете, повоете! Ах, мерзавец, ах, подлец! Ах, очи змеиные! Ах-ах-ах! И пусть ему стыдно будет! Родители из дома выгнали! Ребенка кормить нечем! С голоду помрем! А потом бултых! И как топор на дно!
— Так у меня все хорошо! Я не собираюсь топиться! — удивленно произнесла я, понимая, что попа вымыта и можно возвращаться на мельницу.
— Я хоть и киваю, и смотрю понимающе, — гаденько усмехнулся водяной. — Но при этом не верю ни единому твоему слову.
Я пожала плечами, а потом пошла по тропке, понимая, что где-то по пути потерялся мой домовой.
На мгновенье мне захотелось обернуться и посмотреть, а где там водяной?
Стоило мне повернуться, как мне в затылок снова прилетела рыба. Я подобрала ее, а потом подумала, что мало, и второй раз обернулась нарочно.
— Пошла вон! — послышался насмешливый голос, а в меня прилетела еще одна рыбина. Я наклонилась к ней, но она дернулась на траве, и я от неожиданности отдернула руку.
Заросшая тропка вывела меня прямо на мельницу.
— Ты че так долго? — спросил пушистый шарик. — Ого! Ты че там? Рыбу ловила?!
Глава шестая
— А я тут люльку нашел! — заметил домовой. А я обрадовалась, укладывая ребенка на мягкую тряпку с сеном. Люлька висела на веревках и держалась за балку.
Пока я бегала за еще одной рыбиной, которую потеряла где-то возле дверей на мельницу, я не выдержала и осторожно открыла покрытую дегтем дверь.
Там все было в муке. Я тут же принялась ее собирать. Получился мешочек. Так, а что еще интересного можно найти?
Через час я сидела в избе и потрошила жаренную рыбу в кляре.
— А соль ты где взяла? — спросил домовой, пока я облизывала пальцы. Люлька качалась, а малышка задремала.
— Соль я нашла неподалеку. Сначала не поняла, что это, а потом увидела, как будто кто-то носил мешок и просыпал. Проверила, а это соль! Причем возле двери была! — заметила я, бросая рыбные кости в печку.
— Пхе! — выдал домовой, округлив желтые глаза. Он смотрел на меня так, словно у меня рога выросли. — Ой зря ты так! Соль –то не просто так рассыпана была!
— А что не так? — спросила я, баюкая малышку. Я попыталась покормить ее грудью, но молока почти не было. Нежный завиток детских волос вызывал теплое чувство умиления. А мысль о том, что у меняя почти перегорело молоко вызывала у меня животный ужас.
Внезапно в дверь постучали. Я бросила взгляд на нее, а потом посмотрела на домового.
— Да все не так! — заметил домовой, а желтый глазик у него дернулся.
В дверь снова постучали, а я пожала плечами:
— Опять гадуны? — спросила я, готовясь выть как соседская хаски.
— Хуже, — икнул домовой, осматриваясь по сторонам. Я смотрела, как он осторожно отступает за печку. И мне это не понравилось!
— Что может быть хуже? — спросила я, пытаясь выглянуть в окно. — Водяной? Эй, я с кем разговариваю?! Ты куда делся?
Я скрипя половицами подошла к двери и прильнула к ней. Внезапно дверь отрылась, а меня отмело к печке. В дверях стоял приземистый мужик с бородой и светящимися глазами.
У продуктов бывает срок годности. У людей, наверное, тоже… Так вот, в этом случае срок годности у незнакомого мужика подошел к концу.
Я бросилась к люльке, выхватила оттуда малышку и прижала ее к груди. Жуткий мужик сверкнул глазами, видя, как я отступаю, и тут же бросился на меня.
— Ииииии!!!! — завизжала я на ультразвуке.
Глава седьмая
— Ииииии!!!! — повторила а я, едва не теряя сознание. И снова набрала воздуха в грудь, чтобы закричать.
Этот жуткий мертвец схватил меня обеими руками! Я зажмурилась, почуяв, что сейчас мне наступит конец.
— Дочка! — послышался сиплый голос. — Настенька! Это же я! Тятька твой! Афанасий! Тятька откопался! Ты что? Не рада?
— Ааааа!!! — продолжали орать мы с ребенком. Мы были очень рады! Радости полные штаны!
— Не ну брось ты так громко радоваться! — заметил покойник, осматривая избу. Сам он был какой-то серенький, плесневелый, как краюха хлеба, забытая в пакете и положившая начало своей экосистеме. — А то сейчас деревенские набегут и кол в сердце всадят! Тебе, чтобы не орала посреди ночи!
— Может вам? — спросила я, не веря своим глазам. Он не собирается нас есть? А не тот ли это упырь, о котором домовой говорил?
— А мне за что кол? — удивился старый мельник. — Я — то тихонький! Посреди ночи не ору!
Я поняла, что уже не ору не сразу. Старый мельник стоял в лунном свете и чесал живот. На нем была грязная рубаха, не менее грязные штаны и почему-то один сапог.
— А как мельницу запустить? — спросила я, набравшись храбрости. На одной рыбе малышку не прокормишь. К тому же у меня, видимо, молоко перегорело.
— А че? Ее не достаточно запустили? Да? — спросил мельник, расхаживая по избушке и трогая паутину. — Опосля смерти моей ее запустили мама не горюй!
— Я про то, чтобы она крутилась, — спросила я, понимая, что если будет мельница, будут и клиенты. А будут клиенты — будут деньги!
Мельник посмотрел на меня с усмешкой.
— Отказалась ты от моей науки! А теперь забегала! То-то же! — вздохнул мельник, усаживаясь на скамейку. — Чтобы с мельницей управиться нужно силу иметь! Ты думаешь, почему мельница не крутится? А все потому, что биси мои разбежались! Новых нужно собирать! Или старых обратно звать!
— А где? — спросила я, зевая.
— А это ты не у меня спрашивай! — заметил мельник, провернув кист.ь руки на триста шестьдесят градусов. — Мне мельница с бисями в наследство досталась! А тебе ничего передать не успел! Пришлось чертей в сундук заманивать и в воду кидать… А что такое?
— В озеро? Да? — задушевно спросила я, понимая, куда придется идти. «Только не туда! Только не туда!», — мысленно скрестила я пальцы.
— Какое озеро? Обижаешь! — усмехнулся мельник, поглаживая остатки бороды. — Я в реку кинул. Ну в ту, что в озеро впадает! Насть, ты чего?
Глава восьмая
А Настя ничего! Я смотрела на мертвяка, понимая, что лучше бы задушил! Ну, река — не озеро! Это как бы другое. Этой мыслью я себя успокоила.
— Наверняка его уже в озеро отнесло, — заметил мельник, покачивая люльку. Только сейчас я заметила, что он сидит и играет с ребенком. — А там его водяной забрал! Или нет! Кароче! Коли хочешь сызнова мельницу завести, тебе биси нужны! Так что придется тебе за ними нырять, доча!
— А с дитем кто посидит? — спросила я, поглядывая в окно. В мутные стекла заглядывала луна. — Тем более, она голодная! А молока у меня почти нет!
— За молоко не переживай! Буду бисы, будет и молоко! Лучшее, что есть в деревне! Пошлешь коров доить, они тебе сколько надо надоят! Лучшее молоко во всей деревне! Парное! — заметил упырь. От него пахло грибами, сыростью и погребом.
— Мне как-то боязно на вас ребенка оставлять! Я как бы к вам доверия не испытываю! — созналась я, глядя на рваную рубаху. У него что? Кол из груди торчит?
— На тятьку? Боязно? Да я тебя, выдру голожопую, после смерти мамки один ростил! — обиделся упырь, чуть не плача. Как вдруг за печкой что-то обиженно закряхтело и зашуршало.
— Э! — крякнул домовой, о котором я почти забыла.
— Ну ладно, и ты помогал! Ты мне скажи, почему у нас в избе паутины столько, а? — насупился упырь, сверкнув глазами. Я слышала тихие поскрипывания люльки. Но ребенка держала ближе к себе. Мало ли, что у этого упыря на уме?
— А ты крышу, когда починишь? А? — усмехнулся домовой, вылезая из-за печки. — Хозяин, тоже мне! Ее ж кады сломали? Кады тебя, хоронили! Ну, значит, не обознался, Насть, что упырь на твоего отца похож!
— Да когда это было! — насупился упырь.
— А у вас что? Кол? — спросила я, глядя на рубаху.
— А! Промахнулись! Хотели в сердце! — посмотрел себе на грудь мельник, запахивая рубаху. — Разрыли, значит. Лежу, терплю. Смотрю, кол достали! Ну итить — колотить! Замахнулись, мол сейчас как всадим.
Упырь промолчал и обижено шмыгнул носом.
— Я же вроде вреда такого не делал! Я просто глаза открыл и спросил:"За что?!". Эти, понятное дело, заорали, кое-как воткнули и давай бежать! В кое-каке у меня еще один торчит! А ниче! Пусть будет! За одежу не сильно цепляет, поэтому пущай торчит! Ты, Нась, когда за бисями пойдешь?
Запустить мельницу это хорошо! Но меня волнует молоко!
— Можно оставить, не боись! — заметил домовой. — Я прослежу!
— Да ты что?
— Думаешь, что я внучку свою обижу? — захрипел упырь. — Да я за нее сам горло порвать готов! Вон, гляди! Она у меня палец оторвала! И рада! Верни деду палец!
— Я пойду с дитем! — заметила я, слыша мерное поскрипывание колыбели.
— А нырять, как ты с дитем собралась? — в один голос выдали и домовой, и упырь. — Или что? На травку положишь, а сама с головой? Так его быстро поветрульки утащат!
— Кто? — округлила я глаза, сверкнув пробелом в образовании.
— Ну фараонки, шутовки, щекотихи… Лобасты! Русалки! — перечисляли домовой и упырь. — Что-то с нашей Настей не то! Она как с барином сошлась, так все позабыла! Ну, это если Леший не опередит их!
— Спасибо, — поблагодарила я, но не от чистого сердца. — Что нужно делать?
— Как что? Вышла на бережок, рубаху сняла, волосы распустила, прочитала слова, которые я тебе дам, а потом в воду заходишь! Ныряешь и ищешь! Тебе самавода показать должна! — заметил упырь. Послышался хруст. Я посмотрела на счастливую малышку, которая радостно играла с пальцами деда. — Ну вот кто так делает? Оторвала у деда еще один палец! Дед только на место приладил!
Глава девятая
— Так! Я иду на озеро, правильно? — спросила я, поглядывая на домового. Только сейчас я заметила, что он косточку гложет. Причем с таким наслаждением. Сам он был похож на гнома — йети, и немножко на мурзика.
— Куриная! — заметил домовой, задумчиво сидя на печке, как парень с сигарой.
— Да! Прямо туда, где река в озеро впадает! — пояснил упырь, пытаясь понять, на место ли приделал пальцы или все-таки лучше поменять. — Раздеваешься, волосы распускаешь, читаешь про себя слова, которым я сейчас тебя научу и в воду! Только глаза закрой! Клад сам тебе в руки дастся! На то и заговорен!
Десять минут понадобилось, чтобы я выучила слова. Ну, если это сработает! Не хотелось бы снова испытывать судьбу…
— Отлично! — согласилась я, с тревогой поглядывая на идиллию. — Послушай, папа! Если с ребенком что-то случится, я …
— Да иди уже! — махнул рукой упырь. — А мы тут с внучкой поиграем!
Он прижал руки к лицу.
— Нет упыря? — усмехнулся он, а потом убрал. — Откопался упырь! Нет упыря? Откопался упырь!
Никогда я не видела столько детской радости.
Придется поверить! Надеюсь, что домовой дите в обиду не даст!
Я вышла в ночной полумрак, слыша пронзительные скрипы мельницы. Она еле-еле вертелась, зато четко выделялась на фоне дымчатых облаков, подсвеченных луной.
— Так, нужно нам сюда! — заметила я, сворачивая со знакомой тропки. Эта тропка вела вдоль озера, которое серебрилось огромным зеркалом.
— Уху! — послышалось сверху гулкое и страшное
А я чуть не «ухухнулась» от страха, слыша шелест крыльев и веток.
— Я тебя запомнила! — сощурилась я вверх, прижимая руку к сердцу. — Только попадись мне!
Тропка петляла между деревьями, а я слышала приближающийся шелест реки.
— Кажется, тут! — прошептала я, раздвигая кусты. Озеро казалось спокойным и гладким, на его глади то здесь, то там сверкали лунные блестки.
Осторожно, чтобы не издавать лишних звуков, я вышла на самую-самую кромку, снимая с себя платье. Я раздевалась так, как раздеваются пьяные подростки, когда в соседней комнате мирно спят родители в обнимку с ремнем.
Попрыгав на одной ноге, я сняла с себя исподнее.
— Так? Куда бы это все деть? — спросила я шепотом. Класть на траву не хотелось. Платье было белым, нарядным.
Недолго думая, я повесила его на куст, а рядом развесила панталоны.
— Так, — размялась сборная по плаванью в горячей ванне с пенкой и бомбочками. Ветер трепал волосы, а я закрыла глаза и стала шептать заветные слова.
— Водица-водица, иду не топиться, свое забирать, свое доставать… — шептала я, как научил мельник. — Отдай вода, что мое по праву!
Ну, поехали!
Глава деcятая
Зажмурившись, я набрала воздух в грудь и упала в воду! Отбив грудь и упершись руками в дно, я поняла, что тут воробью по колено. И надо отползти подальше.
Стоило мне сделать шаг, как мелкое теплое озеро превратилось в холодный глубокий омут!
Сначала все вокруг загудело. Вместо шума леса, наступила гулкая бурлящая тишина и темнота.
— Абыр-быр-быр! — выдала я целую вереницу пузырьков, размахивая загребущими и охочими до клада руками.
«Закрой глаза!», — вспомнила я голос мельника, и при этом чувствовала, как меня погружает все глубже и глубже. Чем глубже меня погружало, тем сильнее на меня накатывала паника.
Я послушно закрыла глаза и выставила руку вперед, в надежде, что клад сам нырнет мне в нее.
И он нырнул. Сначала пальцы ударились обо что-то твердое, потом запутались в чем-то волосатом, а уже потом нашли клад!
Вот только странно… Клад был какой-то подозрительный… Сначала он был мягким, но стоило мне его немного сжать, как клад тут же увеличился в размерах. Эх, чтоб так с зарплатой по-жизни было!
А потом меня резко потащило наверх. Наверно, это тоже часть магии!
— Кхе! — выдала я, а потом открыла глаза, видя как мое «Кхе!», стекает по крайне недовольному лицу красавца — водяного. Рядом на воде плавали старинные карты. Некоторые рубашкой вверх. Причем, сразу два одинаковых крестовых туза!
— А что у нас козырь? — спросил раскатистый голос Лешего. Казалось, от его голоса деревья заскрипели, а растревоженные вороны с карканьем поднялись в небо.
— Крести, — заметил водяной, сощурив глаза. — Вылови два козырных туза и считай, что я отбился и хожу с дамы! Настя! Ты что творишь?!
А что я творю? Моя обнаженная грудь притерлась к красивой груди водяного.
— Мне н-н-нужно с-с-сундук с ч-ч-чертями д-д-достать! — я прокашлялась и отбила мерзлую чечетку зубами, чувствуя, как меня тащат к берегу. Ноги свело судорогой. Видимо, на дне вода была холоднее, чем сверху.
— Гляди, понравился ты девке! — хохотнул Леший, а его смех пронесся над верхушками вековечных елей. — Она вон! Решила голая топиться!
Уже на мелководье, я поняла, что меня должны отпустить, но почему-то не отпускают.
О! Меня так еще никто не называл! А с чего это вдруг такие любезности?
— Еще раз г-г-говорю! Я к-к-клад искала! — выдохнула я, глядя в глаза водяному. — Там было что-то вроде…. Водица-водица, иду не топиться, свое забирать, свое д-д-доставать…
— Настя! Руку разожми! Я понимаю, что ты очень хочешь замуж, но я сказал: «Нет!», — заметил водяной и опустил глаза вниз. У меня от холода не только губы посинели, но и руки судорогой свело. Я как осознала, что тону, как вцепилась в первое попавшееся, и все…
— А мне показалось, что вам п-п-приятно! Вам п-п-приятно, а мне с-с-спокойней! — заметила я, пытаясь уговорить пальцы отпустить водяного. Одна рука держалась за его за волосы, а вторая — самая бесстыжая, знала, за что хвататься. — У меня п-п-просто с-с-судорога! С-с-сейчас п-п-пройдет… Ну, п-п-по — крайней мере д-д-должна!
— А мне что потом делать с судорогой? — спросил водяной. А я не смотря на холод и страх утонуть, чувствовала какое-то необъяснимое влечение.
Но спасибо ветру!
Ветер, который до заплыва казался мне теплым, вдруг показался пронзительно холодным и немного отрезвил меня.
— К тому же, если бы я решила т-т-топиться, то вряд ли бы ст-т-тала разд-д-деваться! Так бы и бу-бултыхнулась! — добавила я, заглядывая в глаза красавцу, на котором висела одной рукой. — И развешивать одежду по … по…
Я обернулась на кусты, видя, что моей одежды нет! Ни белого платья, ни панталон!
Глава одиннадцатая
Я уже мало чему удивлюсь! Даже если ночью ко мне еще какой упырь в моих панталонах завалится!
— Ты что? Развесила ее по кустам? — спросил водяной, а я смотрела на него с негодованием.
— А мне что? В грязь складывать?! — возмутилась я, в надежде, что ее просто ветром сдуло! И плавает она где-нибудь. Или среди кустов валяется!
— А ты знаешь, что одежда, развешанная по кустам, это — подарок русалкам? — произнес водяной. — Так что, считай, что ты подарила им свою одежду.
— Ничего я им не дарила! — возмутилась я. — У меня вообще эти панталоны — единственные, между прочим!
Я опустила глаза вниз на свою руку, вспоминая голос дедушки: «Как рыбка клюнула, так сразу подсекай!».
— Ничего не знаю! Шла бы ты домой, Настенька, — холодно произнес водяной.
— Голая?! — возмутилась я, глядя на него с прищуром. Нехорошим, между прочим!
— Да хоть голая! — заметил водяной, едва заметно усмехнувшись. — Так что, Ненастенька, моя! Сама виновата! Незнание не освобождает от ответственности! Дуй домой!
Значит в моих трусах теперь какая-то русалка полощется, а я тут должна кустотерапией заниматься!
— А если я стесняюсь? — спросила я, глядя прямо в глаза водяному. Я старалась не смотреть на соблазнительные изгибы роскошного мужского тела. До чего же красивыми бывают некоторые сволочи!
— А ты глазки закрой! И не стесняйся! С тем, что про тебя бабы говорят, когда белье полощут, поверь, ты можешь голая по деревне бегать. Хуже уже не будет! — заметил водяной гадким голосом. И снова улыбнулся мне в ответ. — Все, иди, Ненастенька моя. На мельнице мешочек какой найдешь, дырки сделаешь…
Значит так, да?! Ну погоди!
Я, конечно, в рыбалке так себе! Для меня что мормышка, то блесна! И весь мой рыболовный опыт сводился к сидению в панамке с дедушкой ради двух рыбешек. Я тогда была сплошным обгоревшим комариным укусом, свято уверившаяся, что силявка — это пьяная женщина легкого поведения.
Но сейчас, когда я поймала мужчину за золотую рыбку, исполняющую три желания, упускать свой шанс я не собиралась.
— А я никуда не пойду! — возразила я. — Я вообще из воды не вылезу, пока мне одежду не вернут! Мне то ли стыдно, то ли холодно! Я еще не поняла! А воде как бы теплее!
— Значит так, Ненастенька ты моя, — заметил водяной. Он взмахнул рукой, а я почувствовала, как на мне появляется платье. Я, конечно, не смыслила в местных модах, но это платье выглядело так, словно его сделали из чистого золота. Однако, это была искусная вышивка.
Нет, а золотая рыбка точно была просто рыбкой, а не частью тела? Точно? Нет, я просто спросила!
От неожиданности я отпустила чужую золотую рыбку, которая так и недодала мне два законных желания.
Водная гладь снова была чистой и невозмутимой. Я смотрела на нее, понимая, что пришла я сюда за сундуком! А сундук так и не добыла. Может, я что-то перепутала? Может, стоит попробовать еще раз!
— Я тебе сейчас попробую! — послышался голос водяного. Ой, а я что? Вслух сказала? Да?
Глава двенадцатая
Он резко вынырнул и обдал меня брызгами. Сделав несколько шагов назад я смотрела как красавец подплывает ближе.
— Мне нужно сундук достать! С чертями! — пояснила я, высматривая его в воде. Нет, нет ну мало ли! Вдруг он светится! — Сундук мельника!
Водяной посмотрел на меня, а его глаза сузились до двух подозрительных щелок.
И тут я услышала, как где-то скрипит мостик и слышится старческий голос: «Пошла, сатана!».
В полумраке я увидела силуэт скрюченной бабки, которая тащила через мостик тощую упрямую козу. Коза верещала и упиралась.
Мостик качнулся, а водяной резко обернулся.
— Ах ты ж, сто тебя подыми совсем! Иди, захухря! — выдала бабка, а они с козой застряли посреди моста. Коза орала, как потерпевшая, бабка пыталась ее переорать. Пока что была ничья.
— Так! — напрягся водяной. — Девяносто девять…
При чем здесь девяносто девять?
Кажется, он даже успокоился.
— А что означает девяносто девять? — спросила я, глядя на то, как бабка тащит козу дальше. Мостик страшно скрипел, качался и, казалось, вот-вот оборвется.
— Жертву! — произнес вместо Водяного голос Лешего. Он пробежал по верхушкам деревьев. — Как сотый пройдет, так в воду упадет! Дань водяному!
Я посмотрела на красавца, вынырнувшего из воды, как на кровожадное чудовище.
— Итак, на чем мы остановились? — спросил водяной, подплывая ближе.
— Иродовы кости! Куды! Куды! Свербигузка! — заорала бабка, а услышала, как по мостику мчится коза, причем, в обратном направлении. А следом за ней, со всей пенсионный прытью летит бабка.
Мостик внезапно обрывается и коза, и бабка летят в воду.
Бульк — бульк!
Водяной замер, а потом как бросится к месту крушения бабкиных надежд поймать козу. Я стояла на берегу и видела, водяной ловко ныряет, как спасатель и тут же выныривает. В его руках бабка. Следующий заплыв, и огромная рука вытащила тощую козу. Через пару секунд бабка и коза лежали на бережку рядом со мной.
— Ну бабка! —приводил в чувство мокрую насквозь старушенцию водяной. — Давай! Не подведи!
— Пфе-е-е! — выдала воду бабка, кашляя и осматриваясь с подслеповатым прищуром.
А вот коза признаков жизни не подавала. Она так и лежала на песочке, пока бабка тихо выгуливала весь словарный запас, накопленный за всю долгую жизнь.
— Ну давай! — тряс водяной несчастную козу. Он тискал ее, как родную, пытаясь привести в чувство! Еще немного, и он ей искусственное дыхание делать начнет. Пока что это походило на непрямой массаж сердца. — Давай, козочка, давай милая! Я тебе сейчас сдохну! Я тебе сейчас утону! Живи, козочка, живи!
— Вот так и поженим! — хохотал Леший, а я понимала, что стала свидетельницей первой встречи жениха с невестой. — Не захотел на девице, будет тебе коза! Мать, как козу звать?
— Белка! Сатана! — прошамкала перепуганная бабка, озираясь по сторонам. Она и на меня косилась нехорошим взглядом.
— Сгинь, нечистая! — фыркнула на меня бабка.
— Я, между прочим, сегодня купалась! — обиделась я.
-Белка, ты подыхать не вздумай! — возмутился водяной, а я понимала, что уйти не могу. Мне про ларец узнать надо!
Глава тринадцатая
Не каждая коза просыпается после попыток вдуть в нее воздух. Коза с нежным именем Белка открыла свои козьи глаза и увидела, что уже исполняет мечту всех девушек — лежит в объятиях сильного и красивого мужчины, который всеми силами пытается вернуть ее к жизни. Вот только в отличие от девушек, Белка была этому не рада!
— Совет нужен? — не выдержала я, видя, как сильные и умелые руки тащат бессовестную козу с того света, делая непрямой массаж бесчувственного козьего сердца.
— Отстань, Ненастя! — огрызнулся водяной.
— А любовь нужна? — с издевочкой заметила я. Ну не выдержала, ну извините! А нечего говорить, что я так себе, как женщина. — Ну тогда совет да любовь!
И тут случилось чудо.
С диким визгом и криком, словно в нее вдували вовсе не воздух, а просто вдували, Белка очнулась, офонарела, брыкнулась и дала деру в сторону кустов.
— Ты просто не в ее вкусе! — смеялась я, вспоминая, как меня недостаточно красивой посчитали. Вот сегодня меня посчитали некрасивой. А его коза бросила!
Следом за козой встрепенулась бабка, бурчащая что-то ругательно-маразматичное себе под нос.
— Окаяная! Киловязы проклятущие! Совсем людям жития не дают! Тьфу ты, охломонка! Стоять! — заорала бабка, бросаясь вслед за Белкой, убегающей в дремучий лес подальше от влажно — брачных перспектив.
Смех просто душил меня, а я уже и не сдерживалась.
Топот ног и крики: «Стой, родненькая! Куды, окаянная! Я тя хворостиной!» стихли в лесу. Я уж было открыла рот, чтобы обратиться к водяному по поводу ларца.
— Так, сейчас отойду. Одну минутку! — упреждающе выставил вперед руку водяной. Вид у него был так себе. Ну еще бы! Он чуть на козе не женился! — Чуть разрыв сердца не схватил!
Несостоявшийся жених козы Белки пытался отдышаться.
— Чего тебе? — мрачно спросил водяной, сверкнув глазами. Если честно, меня до сих пор душил смех. Но я его героически преодолевала.
— Сундук с чертями мне нужен! — твёрдо произнесла я. — С мельниковскими!
— Нет его! — бросил водяной, искоса и хмуро глядя на меня.
— Это как так? — удивилась я, глядя на воду. Так вот почему, он мне в руки не дался!
— Забрал его. Жених твой. Алексашка. Сам, лично за ним приходил! — заметил водяной, погружаясь в воду.
Озеро снова стало прежним, безмятежным и спокойным. А вот мне до безмятежности и спокойствия было еще ого-го!
Это что ж получается? Это как мне теперь мельницу запустить?
Я поковыляла в сторону мельницы. Что ж теперь делать-то? Ладно, домой приду там и спрошу!
Открыв дверь, я увидела мельника, который что-то бухтел. Сердце на мгновенье замерло. Не случилось ли чего плохого с ребенком?
— Схоронили на перекрестке! — прятал мельник руками лицо. И тут же открывал. — Откопался еретник проклятый!
Домовой лазил по горшкам. Его пушистая задница то и дело хозяйничала в облаке пыли.
— Ну, чего? — напали на меня, а я на всякий случай отобрала дочку и взяла ее на руки.
— Нет сундука, — ответила я. — Забрали!
— Кто?! — переглянулся домовой и мельник. — Я тут всех колдунов да ведьм знаю!
— Ба! — домовой чуть с печки не шлепнулся. Покойник покачнулся.
— Кол мне в сердца, в рот мне ноги! — выругался мельник и почесал плесень на щеке. — Это ж что теперь получается? Он еще сильнее стал! Это свои биси, мои биси… И ведь пронюхал, стервец! Не иначе, как подсказали ему!
— И? И что теперь делать? — перебирала я семейный совет. — Маленькую кормить-то нужно! А молока нет! Да и денег нет! В доме хоть шаром покати!
— Ну, значит, придется тебе, девка, за росстань за бисями идти! — произнес мельник, поглаживая жиденькую бороденку. — А дадут — не дадут, тут как получится!
Глава четырнадцатая
— Ба! Ты гляди! — переглянулись мельник с домовым. — А где ж ты так это принарядиться успела? Чай в другом уходила?
Мельник подозрительно на домового посмотрел. А тот в ответ нахохлился и хмыкнул.
И я рассказала историю, как есть! А что мне скрывать!
— Ну и дела! Это ж надо! Одежду на ветках оставить! — с хохотом переглянулся упырь и домовой.
— Водяной и, правда лютовал страшно! — просмеялся упырь. — Недаром про озеро слава жуткая шла. Как увидят его, как рассмеется, так все! По-любому кто-то утонет! Вот дня не пройдет! Сколько помню! Есть водяные, которые шанежкой берут, а этому утопцев подавай! Понравилась ты ему, видать! Богат он, да чтобы кому чего дал впервые вижу!
Просмеявшись, упырь с домовым на меня уставились. В избе было достаточно тепло. Видимо за счет печки!
— Ну че? Идешь на росстань? — спросил упырь, протягивая руки за ребенком. — Бисы кому нужны? Тебе или мне?
— А что такое «росстань»? — спросила я, чувствуя, что ночь какая-то бесконечная получается. Малышка на руках капризничала, пока я ходила ее и баюкала.
— Ты что? Про Марьину Росстань не помнишь? — переглянулись домовой с упырем. Именно сейчас мне и захотелось признаться, что я как бы не Настя. Не их Настя. А другая. Но потом опомнилась и поняла, что лучше промолчать. А вдруг помогать не будут?
— Совсем от любови мозги набекрень у девки! Даже про росстань не помнит! — вздохнул упырь, а я ревниво отвернула от него малышку. — А твоего колдуна как увижу, так шкуру с него спущу! Ничего! И к нему наведаюсь в гости! А пока сюда слушай! Как придешь на росстань, так слова скажи. Явится лебедь белая или псина черная… В нее и полезай…
Я слушала, а у меня брови уже полезли наверх. Мне срочно хотелось померять температуру у упыря.
— Да она у тебя девка неглупая, хоть и любовью пришибленная! Разберется! — махнул пушистой лапкой домовой.
— А мне, простите, в зверюшку с какой стороны лезть? Спереди или сзади? — уточнила на всякий случай я, представляя глаза лебедя, которому все это предстоит.
— Ну ты даешь! — снова переглянулись упырь и домовой, словно я все детство в лебедей и собачек лазила. — Иди! Не ошибешься! А там как скажут! Много не бери! Мало тоже!
От обилия информации у меня кругом голова пошла.
— Может мне корзинку взять? — спросила я, не представляя, вообще, что меня ждет. Мое богатое воображение купило билет на самолет и улетело на какой-то курорт, оставив меня наедине с голыми фактами и суровой правдой жизни.
— Ты смотри! Догола разденься! — крикнул упырь, когда я уже собралась. — По тропке иди, но к озеру не спускайся. Налево вертай, тропка на росстань и выведет! Там и до деревни рукой подать!
Я вышла из избы, глядя на старинную мельницу.
— Я тебя починю! — пригрозила я ей, сощурившись. Тропка и правда раздвоилась возле поваленного дерева. В ночном полумраке пахло травами. Где-то неподалеку что-то чахоточно цвело и свербело в носу.
Стоило мне выйти из лесочка и спустится с пригорка,как я увидела перекресток. Неподалеку виднелась деревенька, окуривающая ночное небо дымками. Несколько старинных, покосившихся крестов — скворечников, словно грибы торчали возле дороги.
Так, я пришла. Что дальше?
Так, погодите! А вот эти вот люди… они что? Тоже в лебедя лезть собрались?
— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я, глядя на целую толпу — А это все в лебедя? Да?
Глава пятнадцатая
На меня словно по команде посмотрели мрачные личности. По взглядам было видно, что моральными принципами они отягощены не были. И совесть тоже не грызла их по ночам.
Мрачноватые женщины, худые старики с тяжелыми взглядами.
— А кто крайний? — спросила я, глядя на эту очередь. Один мужик в рваной рубахе вздохнул и махнул рукой. Бабка рядом недовольно кхекнула.
— За мной будешь! — скрипучим, как несмазанная телега голосом произнесла она.
— Ме-е-е-е! — послышалось блеяние. — Ме-е-е-е!
Я обернулась и увидела Белку, которую тащила за собой шустрая, как таракан знакомая бабка.
— Тьфу ты, погань собралась окаянная! Глаза бысстыжие! И как на людей смотреть не тошно! Сколько зла людям поделали! У! Нечистые! Гнать вас всех надо метлой! — фыркнула бабка, заходясь от праведного гнева. И тут же добавила. — Кто сегодня принимат? Лебедь или собака?
— Сегодня Лебедь, — послышались ворчливые голоса с начала очереди.
— А! Лебедь, значит! — вздохнула бабка, пытаясь удержать шуструю козу. Коза, которая чуть не стала невестой водяного,рвалась на свободу. — А собака че? Приболела?
— Нет, в отпуске грехов до двадцатого! — послышались ворчливые вздохи. Толпа снова угомонилась и стала сонно ждать. Я чувствовала, словно это действительно какой-то сон.
— Это что? Дочка мельника? Настя? — переглядывались некоторые, зыркая на меня. — Как отец поживает?
— Уже не поживает, — ответила я, вспоминая упыря. — Упырствует потихонечку…
— Ну где лебедь?! — послышался очень громкий и ужасно недовольный голос. По росстани пробежался ветер. — Он там что? Уснул что ли!
Внезапно я увидела, как прямо в центре перекрестка стала трескаться земля. Под ногами земля загудела, а очередь оживилась: «Ну наконец-то! А то уж думал упырем раньше стану!».
— Это че? — спросила неугомонная бабка рядом. — Перерыв был? Ну это мы вовремя, да Белка!
Я смотрела, как посреди перекрестка появляется огромная лебединая голова со сверкающими глазами.
— Простите, — спросила я у бабки, видя, как очередь под полной луной стала шевелиться в сторону этого жуткого лебедя. — Это правда, что в лебедя лезть надо?
— Правда, — кивнула бабка, глядя на меня с неодобрением.
— А куда в лебедя лезть? — понизила я голос до шепота.
Но мне не ответили. Жуткий лебедь на фоне огромной полной луны смотрелся, как хтоническое доисторическое чудовище — родственник птеродактиля.
— Как в свою тару выдают? Или там? — спросила неугомонная бабка, придерживая козу.
Ей не ответили, шустро продвигаясь вперед. Это было просто невероятно! Земля под Лебедем разверзлась, и подверчивала его красноватым светом.
— Я на минуточку! Я токмо спрошу! — зашустрила бабка, побиваясь вперед. — Только спрошу! Со своей котомкой надо или казенную дают?
«Приходи со своей тарой — сбережешь свое здоровье!», — прочитала я на бересте.
Только сейчас я заметила, что кто-то сидел с сундуком, кто-то с какой-то странной котомкой из березовой коры. Не думала, что увижу такое!
— Я только спросить! — слышался в начале очереди голос бабки и блеяние Белки.
Глава шестнадцатая
Огромный и жуткий лебедь, размером с двухэтажный дом, смотрел на нас горящим взглядом.
— Да я тебе килу на всю пилу посажу! — возмущался кто-то впереди, а я увидела, как бабка и ее Белка уже проврались к Лебедю. Огромная жуткая птица открыла клюв, усеянный мелкими зубами, и мигом проглотила и бабку, и козу!
— Ой! — дернулась я от испуга и неожиданности.
— Коза! — буркнул мужик рядом со мной.
— С козой! — проворчала другая бабка, глядя на меня бельмом.
«Сколько ж эта ночь длится?», — задумалась я, двигаясь вместе с очередью. Мимо нас прошел мужик с мешком. Мешок шевелился, словно в нем котята. Я встревожено проводила его взглядом. Из прохудившегося мешка показались копытце. А на тропинку упал бесенок. Он тут же опомнился и бросился догонять мужика.
«Не хватает! Избу строить решила! А они у меня что? Только грыжу сажать да ячмень на глазу! И больше ничего не могут! Вот пришлось идти сюда, новых брать!», — донесся до меня разговор двух колдунов.
— Тьфу на вас! Окаянные! Совсем здоровья нет! Тьфу! — послышался голос и блеяние. Знакомая бабка шла и тащила за собой огромный сундук. Я бы такой с места не сдвинула, а она волочила его, как тележку, перепахивая дорогу. Козу она несла подмышкой.
— Вчера бесы были большие, но по пять! А сегодня маленькие, но по три! — выругалась бабка, плюнув на нас. — Килвязы, колдуны проклятущие! Совсем житья от вас не стало!
— Ой, — обернулась я, видя, что моя очередь уже подошла.
Усеянная мелкими зубами пасть — клюв доверия не внушала. Она открылась, а я осмотрелась по сторонам. Не хотелось мне в нее лезть!
— Это что такое? — послышалось нервное за спиной. На меня посмотрели злобные глаза ведьм и колдунов все мастей.
— Стесняется! Видать, впервые! — зашелестела толпа. И тут я вспомнила кроху, ради которой согласилась на все это и шагнула в пасть.
Темнота превратилась в коридор. Коридор закончился дверью.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я, открывая ее со скрипом.
«Бесы. Под любые цели», — прочитала я, рассматривая убранство.
Пока что все напоминало банк в старинном стиле. Много дерева, столы с номерами. За каждым из них сидел сотрудник.
И вместо буклетов береста или что-то в этом роде. Я осторожно потянула руку: «БесПлатно!», — прочитала я, удивляясь и осматриваясь.
— Что вам нужно? — послышался вежливый голос, а я увидела мужичка с прической на пробор. Я очутилась за столом напротив этого мужичка.
— Мне бес нужен, — заметила я, теряясь. — Мельницу вертеть!
— Меньше трех не даем! — заметил мужик, пока я думала. А три мне зачем?
— Ну мне один как бы нужен! — заметила я, немного осмелев. — Настасья. С мельницы.
— Так, дочка мельника Настасья! — мужик достал огромный список. — Хорошо! Заполняйте!
Передо мной появился бланк. Я с удивлением стала его читать. Возле левой руки появилось перо! Я схватила его и вписала свое имя.
— Так, если у меня отец — Афанасий… Но я Афанасьева! — решила я, поглядывая на зализанного «приказчика». Тот сидел и вздыхал, перебирая бумаги.
— Так поручитель! — удивилась я. — Нечистая сила, которая может за вас поручиться! Которая в случае чего будет отвечать за ваши поступки, которая…. Понятно!
— Упырь… — вписывала я, но строчка загорелась, и все, что я писала, исчезло.
— Вурдалаков, упырей нельзя! Еретников тоже! — заметил «приказчик». И тут я вспомнила про домового. Почему бы и нет?
— Домовой, — написала я, а строчка снова исчезла. — Сейчас-то что не так?! Он мне не родственник! Это просто домовой! Он живой! Не упырь, не вурдалак!
Случайным делом я подумала, что родственников нельзя! Но домовой –то мне никто!
Я случайно выронила перо, а оно упало на пол. Когда я наклонилась, первое, что я увидела под столом, это огромные копыта и коровий хвост.
— А! Догадалась! — послышался жуткий голос, а я дернулась, едва не упав. Я посмотрела на приказчика, а тот выдохнул и дернулся.
— Простите, — прокашлялся он. — Профессиональное.
— П-п-понятно, — согласилась я. — Так, а почему домового нельзя?
— Домовых нельзя. Посильнее нечисть есть? Ну, кто за вас если что отвечать будет? — спросил сухим голосом бес. — К кому если что все претензии будут? Кто вам силу давал!
Посильнее, говорите? Посильнее!
— Водяной! — написала я, а мне засчиталось. Не думаю, что он обидится. Кроме него я никого из нечисти не знаю!
Глава семнадцатая
Специалист заглянул ко мне в бумагу и тут же изменился в лице.
— Водяной царь? —с недоверием спросил он, поглядывая на меня. — Что-то верится с трудом! Чем можете доказать ваше близкое знакомство!
Эм… А чем я могу доказать? О! Платье!
— Вот! — натянула я на груди вышивку. — Платье сегодня дал!
Бес присмотрелся, водя невесть откуда появившимся моноклем по расшитому лифу. Монокль поднялся на мое лицо.
— И то правда! — удивился он. — Простите! Так бы сразу и сказали, что от водяного!
— Ну, — пожала я плечами, изображая скромность. И тут же села заполнять дальше. Бери, пока дают!
— Цель получения бесов? — спросила я, поглядывая на копытного специалиста. — Эм… Что писать?
— Пишите: «Для личных нужд», — вежливо подсказал специалист, поглядывая на время и все еще поглядывая на мой наряд.
— Отлично! — обрадовалась я, хотя затея мне не нравилась. Я как бы с кредитами дел иметь не любила. Поэтому и сидела, как на иголках.
Оставив росчерк подписи, я вручила бумагу обратно.
— Одну минутку! — заметил учтивый бес, пока я мысленно закрывала двери в эту милую организацию. Он исчез, а я посмотрела по сторонам. За соседним столом сидела хмурая бабка с бельмом. Мы с ней стояли вместе в очереди.
— Посадить ячмень и посадить ячмень — это две разные вещи! — доказывали ей, тыча то какими-то колосками, то картинкой с заплывшим глазом.
— Колупай ты, мухоблудный! — ругалась бабка на беса, который стоически сносил все престарелые нападки. — А ну давай бесов!
— У вас все одобрено! — тут же вернулся ко мне бес. — Извините за БЕСпокойство! Вы как? Со своей тарой?
— Эм… Нет, — заметила я, настороженно осматриваясь.
— Вот наш фирменный пакет, — заметил бес, вручая старый пыльный мешок пахнущий сыростью и плесенью. Он шевелился, словно в него поймали несколько котиков.
— Спасибо, — двумя пальцами взяла я, видя, куда мне указывает рука. Я направилась с мешком к табличке «Выход». Открыв дверь, я кубарем покатилась вниз по невидимым ступенькам, а потом растянулась на пыльной дороге. Аккурат позади лебедя.
— Все целы? — спросила я, развязывая мешок. Оттуда на меня смотрели маленькие глазки. — Ладно, пошли!
Я сделала шаг, как вдруг исчезло: и лебедь, и остатки очереди, и ругающаяся бабка с бельмом и ячменем.
Перекресток был пуст! Только ветер завывал в лесу. Я пожала плечами, направляясь в сторону мельницы. Хорошо хоть ее видно было издалека.
Позади меня послышался звон колокольчика, на который я обернулась. Прямо из ниоткуда появилась тройка лошадей с изогнутыми как у лебедей шеями. Что-то мне теперь повсюду лебеди мерещатся!
— Ну что, красавица! — послышался приятный мужской голос. Статный мужик с лихими черными разбойничьими кудрями и не менее лихой золотой сережкой в ухе стоял на облучке. — Поехали кататься?! С ветерком! Пряником угощу! И петушком сахарным!
— Мужчина! Засуньте ваш петушок обратно в штаны! — выдохнула я голосом очень уставшей женщины.
— Ну что ты так, красавица! Я тебя в меха одену! —рассмеялся мужик, сверкнув крепкими белыми зубами.
— Мех я и сама себе отращу на зиму! — огрызнулась я, чувствуя, как ерзают за спиной черти. — Спасибо за предложение!
Тройка тут же тронулась и исчезла под землей. Вот так номер!
Никому нельзя доверять!
Кое-как я доползла до избушки, видя, как жалко она смотрится со стороны. Тихие поскрипывания лопастей мельницы все еще наводили ужас на мои неприученные к ужасам нервные клетки.
Только подойдя к двери, я услышала страшный голос домового.
— Не дам ребенка! — орал домовой. — Пошел вон! Куда руки тянешь! Знаю я, что ты с ним делать собрался! Ты ей можешь зубы заговаривать! Мне не надо!
Сердце испуганно подпрыгнуло. Я бросила мешок и влетела в избу, видя хнычущую малышку на руках домового. И упыря, который тянет к ней руки.
— Это что такое происходит?! — дернулась я, хватая скамейку и устремляясь к упырю.
— Как че? — хмыкнул упырь. — Не дает дите! Говорит, разбалую, как тебя! Вырастет такой же захухрей и волочайкой, как мать ее!
Скамейка, тут же угрожающе замахнулась на домового. Не знаю, что такое захухря и волочайка, но обидчивая железа уже работает на полную катушку.
— Настасьюшка! — оживились упырь, когда я опустила скамейку и отобрала дочку.
— Дурак я! — послышался отчаянный голос упыря. А он прошелся по скрипучему полу. — Куда ж я тебя послал! Там же теперь новый порядок! Я ж совсем забыл! Там нужен тот, кто силу тебе давал! Поручитель! С него в первую очередь спрос будет, а он уже с тебя спросит потом! Но ничего! Есть и хорошая новость! Парочка моих чертей на мельнице остались! Их хватить должно!
— Отлично! А этих куда? Обратно нести? — спросила я очень недовольным голосом, открывая дверь и показывая на сырой старый мешок.
— Ба! — переглянулись упырь с домовым. — И как же тебе дали?! Кого ж ты поставила? Неужели упырей берут? Или домовых!
— Водяного, — спокойно ответила я, как вдруг домовой шмякнулся с печи. А упырь покачнулся. — Я просто других не знаю. Ну Лешего слышала пару раз. Просто я о нем забыла…
— Беда-а-а, — в один голос протянули домовой и упырь. И сели на лавку.
Глава восемнадцатая
Я уперла руки в боки.
— А что это вы на меня как на покойника смотрите? — поинтересовалась я со всем недружелюбием!
— Быстро неси бесов обратно! — опомнился упырь. — Надо ж было! Водяного вписала! Ты бы еще своего Алексашку вписала! Не к ночи помянут будет!
Ой, я что-то не додумалась! А надо было бы!
— А в чем дело? — удивленно спросила я, краем глаза видя, как черти из мешка выбираются. — Я их только принесла! Зачем их уносить!
— Обратно неси! — потребовали домовой и упырь так, словно завтра с меня три шкуры сдерут. — С водяным дел лучше не иметь вовсе! Никаких! Отменяй все! Своими силами управимся!
— А раньше никак нельзя было своими силами? Обязательно нужно было в лебедя лезть! — возмутилась я.
И кто тут меня мучить собирается?
Стоило мне только подойти к мешку, как три оттуда выбрались трое чертят. Размером они были с упитанную кошку. Мелкие какие-то… Вид у них был какой-то жалкий и жалобный.
— Вас как зовут? — спросила я, рассматривая работников. Выглядели они колоритно. Черные, пушистые, с пятачками и рожками. Один стоял и мял коровий хвост, вытаскивая из него репейник.
Вот они, мучители! Я-то думала, а тут… Тьфу ты!
— Баламошка, Михрютка и Лябзя! — пискнули бисы, пока я пыталась понять, как бы их обратно отнести. Баламошка был самым крупным. Михрютка самым лохматым. А бес с нежным именем Лябзя — самым мелким. А стоит ли их нести обратно?
— Они же тебя замучают! — закричал упырь, словно пытаясь меня от чего-то уберечь. — Неси обратно! Неси! Пока не поздно!
И он замахал руками в сторону двери.
— Завтра отнесу! Уже светает! Небось, на перекрестке уже никого и нет! — обрадовалась я возможности вздремнуть. Я чувствовала, как по мне камазом проехалась усталость. Сейчас бы отоспаться немного! Ну и ночка!
— Светает? — перепугался упырь, вскочив с лавки. — Как?
Где-то далеко послышался крик петуха.
— Далече собрался? — спросил домовой, а в избу первые лучи света скользнули.
— Да тут неподалеку! — крикнул упырь, бухтя, что еще зарыться надо как следует.
— Тимоху забери! А то совсем надоел! Трещит без умолку! — потребовал домовой, но упырь уже вышел в утренний полумрак.
Он покинул дом так быстро, что оставил открытой скрипучую дверь. Я закрыла дверь и стала устраиваться спать. Под нужды зевающих отлично подходила печка. Только –только я прикорнула, как вдруг почувствовала, что меня трясут за плечо.
— Тетенька, тетенька! — слышались голоса. — Вы нас принесли, а работки не дали! Дай работку! Дай работку!
— У вас сегодня выходной! — проворчала я, глядя на трех бесят, жмущихся друг к дружке. — Отстаньте!
Стоило мне снова прикрыть глаза, как вдруг меня снова пошатали:
— Тетечка, тетечка! — трясли меня, пытаясь вытрясти из меня набегающий сон. — Ну дай работу!
— Ну… — посмотрела я сонно на трудоголиков. — Ну… Эм… О! Прибраться в избе, чтобы все было чисто и уютно!
Только я это проговорила, как бисов, словно ветром сдуло. Я помяла тряпку под головой, пахнущую сыростью и улеглась спать, проверяя ребенка.
Я почувствовала отрыв от реальности и погрузилась в мутный сон, напоминавший темный омут. И в этом омуте меня обняли сильные руки. Мягкие губы раздвигали мои губы поцелуем. Нет, до чего же впечатлил меня этот красавец, раз всю ночь чу…
— Тетенька! — трясли меня так, что меня валадало из стороны в сторону. Что там случилось? Пожар? Горим? — Тетенька! Мы все сделали! Со всем управились! Дай работу, а?
Глава девятнадцатая
Я дернулась, видя над собой три черные пушистые рожицы.
— Тетенька, вставай! Мы все убрали! — слышался хрипловатый голосок, словно говорит простуженный ребенок.
— Ну прямо все-все! — кивал рогатой головешкой второй бес.
— Тетенька, а куда мусор девать? — послышался голос третьего.
— Тетенька! — снова стали трясти меня, когда я закрыла глаза. Мысль о том, чтобы отнести их всех на перекресток не казалась мне очень странной. Наоборот! Очень здравой! «Замучают!», — слышался голос упыря. Кажется, мельник был прав!
— Дай работу! — трясли меня, когда я чуть-чуть приспустила одеяло.
— Хрю! — сделала один пятачок, а светящиеся в темноте глаза придавали бодрости даже самым уставшим тетенькам.
Сон про водяного досмотреть не дали!
— Так, — туго соображала я, прикидывая, куда бы послать чертей. — Дров нарубить! Раз! Молока принести парного — два! Мельницу починить — три!
Стоило мне сказать все это, как бесы тут же исчезли, оставляя меня наедине с разбуженной хнычущей дочкой. Миленка, кажется… Имя –то какое красивое… Милена. Он слова «милая». И правда, такая милая девочка, что прямо не знаю, куда и поцеловать.
— Мама здесь, — прошептала я, прижимая к себе кроху. — Не надо плакать… Мама тебя в обиду не даст! Все у нас с тобой будет!
Я сделала валик между собой и ребенком, укрыла ее, чтобы не простудилась и снова улеглась. От печки шло успокаивающее, убаюкивающее тепло. Очень полезное в утренней прохладе.
— Простите! — заметила я, снова возвращаясь в мечты. Водяной, или кто-то очень на него похожий, стоял с вытянутыми для поцелуя губами и ждал, когда я снова усну. Я обняла его, откинула голову и сон понесся по новой, но уже не по самой приличной колее.
О! Как растревожил красавец мое женское одиночество, раз тут же снится начал! У меня с роду таких красивых мужиков не было!
В эротишно-прекрасном сне, красавец томно положил мне руку на щеку и произнес почему-то хрипло-писклявым голосом:
— Тетенька! Дай!
— Что?! — дернулась я, не понимая, что происходит.
— Тетенька! Дай! — снова писклявым голосом требовательно повторил красавец и моргнул, видимо, сам не ожидая от себя такой соблазнительности и очарования
— Ну да-а-ай! — жалобно повторил красавец во сне. И снова моргнул. Но на этот раз дважды. — Ну че тебе стоит!
Нет, мне-то ничего! Я как бы сегодня морально — фригидная женщина!
И тут меня толкнули в плечо.
Я разлепила глаза, видя, как на мне сидят трое.
— Дай работу! — заорали бесы, радуясь и переглядываясь.
Я поняла, что поспать они мне не дадут! Ну никак! Поэтому придется довольствоваться теми крохами сна, которые я урвала. Лениво встав с печки и прижав к себе Миленку, я увидела, что в доме вынесено все! Вот прямо все! И даже стол вместе с люлькой. Печка осталась, видимо потому, что ее не смогли демонтировать!
Первой мыслью было, что это таинственный Алексашка решил ограбить меня на алименты. Может, он и мой бывший. Но как колдун он все еще нынешний!
— Мы все убрали! — гаденько хихикнули бесы. — Как и просила! Мы печку только убрать не смогли!
И на том спасибо!
Я открыла дверь, видя, как старая мельница на ладанку дышит, скрипя из последних сил. Кажется, она выглядела немного лучше!
— Так, а где молоко парное? — спросила я, осмотревшись.
Мне показали ведро, а в нем, что только не плавало! Понятно!
— А дров нарубили? — спросила я, вздыхая.
— О! Дров мы нарубили! Не зря же в деревню бегали! Там мы таких дров нарубили, мама не горюй! — выпятили пушистые грудки маленькие чертята.
Глава двадцатая
Каких дров в деревне?
Мысль молниеносно промелькнула в голове, заставив сглотнуть.
— Тетенька! Дай работу! — дергали меня за юбку, пока я смотрела на развалины мельницы.
— Идите и… — закусила губу я, понимая, что нужно что-то придумать. — Сделайте что-нибудь хорошее, полезное!
— Какое хорошее, полезное? — переглянулись чумазыми мордочками бесы. — Мы — бесы! Мы хорошего не делаем! Только плохое!
Я срочно требую инструкцию по бесоводству! Почему никто мне не сказал, что бесов для плохого заводят?
— Гадости там всякие, — замялся самый маленький бесенок, ковыряя свой репейник в хвосте. — Пакости! Большие и маленькие! Тетенька! Дай работу!
— И какую я вам работу дам? — спросила я, видя, как эта троица скачет вокруг меня.
— Нас ведь для того колдуны и растили когда-то, для того и вызывали! Чтобы гадости другим делать. А больше мы ничего не можем делать, кроме гадостей! — вставил Михрютка.
И все они посмотрели на меня, как на властелина зла.
— Гадость, говорите, — задумалась я, поглядывая на мельницу и избу. От избы одно название осталось. Крыша почти провалилась, окна наполовину в землю заросли. Какой-то редут, а не избушка.
Мысли вертелись вокруг чего-то, что я никак не могла уловить. Сейчас — сейчас! Одну минутку! Сейчас на мельнице родится темный властелин! Сейчас-сейчас здесь будет не мельница, а цитадель зла, оплот ужаса и кошмаров!
— Так, — нахмурила я бровь, делая такое лицо, словно собираюсь поставить мир на колени. Расправив плечи, я сделала глубокий вдох. Моя рука в повелительном жесте зависла над зарослями не то крапивы, не то лебеды.
— Именем сил зла! — произнесла я очень зловещим голосом. — Повелеваю вам, о, слуги мои!
Бесы замерли, как три суслика, глядя на меня с благоговением миньонов. Ну до чего же они милые!
— Починить избу! — властно произнесла я, тут же собирая невидимую силу в кулак. — Чтобы все соседи умерли от зависти! Чтобы задохнулись от зависти, при виде новой крыши! Новых окон! Чтобы корежились и зубами скрипели, чтобы сон потеряли и покой! Чтобы жена мужу каждый вечер говорила: «Гляди, как мельники избу поладили! А ты?». Чтобы разругалась на этом и рассорилась не одна деревенская семья! Чтобы миски и плошки летали о дому! Вот!
Бесята смотрели на меня масляными глазками.
— Дом поладили, а вся деревня рассорилась! — заметила я, вздыхая. — Жены мужей из дома повыгоняют! Всю плешь проедят!
— О! Наконец-то! Сколько зла мы совершим! — обрадовались бесы, бросаясь на избушку. Она зашаталась, закряхтела, выкорчёвываясь из земли, как старое, вросшее корнями дерево.
Властелинша зла, королева тьмы и потемков, злобная ведьма и так далее, стояла и не успевала удивляться, видя, как быстро и ловко работают бесы.
Словно маленькие пушистые комочки, они мелькали то здесь, то там, а изба превращалась, если не в коттедж, то в сказочную избушку с открытки.
— Готово! — послышался голос бесов, а они стояли довольные и уставшие. — Тетенька! Дай работу!
Что? Опять? Нет, так дело не пойдет. Это на сколько их хватило? Минут на тридцать!
Я пошатала новые, пахнущие свежим деревом двери, а потом открыла их.
Ба!
Глава двадцать первая
— Тетенька! Дай работу! — дергали меня за юбку. — Спортить кого, или пакость сделать!
— Мельницу почините! — кивнула я на старую скрипучую мельницу. Ничего, я сейчас во вкус войду! — А я… а я… Сделаю пятницу и понедельник сокращенным рабочим днем! Поставлю обед с часу до «вы че? Подождать не можете?»! И открываться буду не в восемь, а в «конечно, время видела!»! Тут будут стоять огромные очереди и будет слышится: «Кто последний!» и «А ты куда! Я с вечера занимал!». Злость, ненависть, нервы! О, сколько нервов здесь оставят люди!
— Ого! — затаив дыхание переглянулись бесы. И посмотрели на меня с уважением! Как на истинное зло. — Вот только мельницу никак! Там свои живут! Это их мельница! Мы их боимся!
— Свои? — насторожилась я, глядя на жуткую мельницу. Тут еще лопасти проскрипели, а у меня мурашки побежали. Бррр! Понятно! Мы туда не ногой!
— Молока надоить! — продолжила я, баюкая малышку. Та смотрела на меня пухлыми щечками и хитрыми глазками. И дула пузырек слюнки. Дразнит маму? Дразнит — дразнит!
— И чтобы с утра семья встала, а корова пустая! — потребовала я, чувствуя себя филиалом злющего зла. — Криков, воплей, кто доил! Пусть на соседей подумают! Все понятно?
И тут я подумала, что мне как бы немножко-то надо.
— Вот столечко! — добавило зло, показывая на примере ведра. — В чистое ведро!
Бесы исчезли, а брезгливое зло вернулась в дом.
— Ба! Все что нажито непосильным трудом! — ревел домовой, сидя на печке. — Вот как я теперь буду без всего этого?
— Ну да! Как теперь жить без дырявого ведра! Не жизнь, а мука! Без тряпки старой — вообще не жизнь! — передразнивала я его, занимаясь поисками съестного. Но дома было хоть шаром покати.
— Уууу! — выл домовой, сморкаясь в старую тряпку как духовой оркестр.
— У нас есть что есть? — жалобно спросила я, вручая ребенка домовому. Нет, может, рыбки еще немного осталось со вчера?
