Фольклорные тексты известны каждому из нас с детства. Едва ли можно найти взрослого человека, который бы не знал, хотя бы в общих чертах, сказок о Бабе Яге и Кощее Бессмертном, Иване-царевиче и удачливом крестьянском сыне Емеле. В то же время русский повествовательный фольклор значительно разнообразнее, чем может показаться на первый взгляд. Мало кто за пределами узкого круга специалистов знает рассказы о трех невестах лешего, медведе, превратившемся от любовной тоски в камень, солдате, который пробрался в самый ад за табачком, скоморохе-многожёнце, который оказался праведнее монаха…
Сейчас сказки воспринимаются в основном как детское чтение. Однако в крестьянской среде XIX века, откуда происходят фольклорные тексты, отношение к подобным рассказам было иным: их слушали не только дети, но и взрослые; и это было лишь одно из многих отличий фольклорной сказки и её убранной в типографский текст сестры. Глубокое расхождение между «фольклорной сказкой» и напечатанной в книге «народной сказкой для чтения» началось с момента появления первых фольклорных сборников, рассчитанных на широкую аудиторию. В некотором смысле это расхождение неизбежно и коренится в самой природе фольклора. В то же время многие правки, которые на протяжении десятилетий вносились в текст сказок и становились как будто бы неотъемлемой их частью, обусловлены причинами религиозного, этического, педагогического, иногда даже политического характера. Таким образом, к настоящему времени из поля восприятия читателя выпали эпизоды и целые сюжеты, имеющие отношение к сексу и насилию; повествующие о коллективных страхах, смерти, судьбе, благочестии, отношениях человека и Бога – одним словом, о вещах, которые волнуют человека во все времена. Главная цель настоящего сборника – восполнить этот пробел, познакомить взрослого читателя-неспециалиста с многообразием и богатством русского повествовательного фольклора.
Настоящий сборник состоит из шести частей: «Сказки о ведьмах и колдунах», «Сказки об оборотнях», «Сказки о мертвецах», «Сказки о людоедах», «Сказки о чертях» и «Сказки о судьбе и смерти». Подобное разделение не претендует на научную классификацию и является условным, обозначает общий контур «теневой» стороны русского фольклора. В каждый из разделов помещены не только сказки (в том смысле, в котором это слово принято употреблять в фольклористике сейчас), но и фольклорные тексты разных жанров. Проблема жанра имеет важное значение как для литературоведения, так и для науки о фольклоре, поэтому мне бы хотелось остановиться на составе сборника подробнее.
Все представленные в сборнике жанры можно разделить на две большие группы. Первую группу составляют тексты с установкой на достоверность – то есть истории, содержание которых первоначально воспринималось рассказчиком и слушателями как правдоподобное, реально произошедшее в недавнем или в далеком прошлом. К этой группе относятся былички, бывальщины и легенды. Вторую группу составляют тексты с установкой на вымысел, основное свойство которых – повествовательная увлекательность (в этом отношении они напоминают привычную нам художественную литературу). Ко второй группе можно отнести в первую очередь волшебные и бытовые сказки. Рассмотрим жанры, входящие в каждую из групп, подробнее.
Среди жанров с установкой на вымысел наибольшую популярность имеют волшебные сказки. Из названия жанра очевидно, что эти истории повествуют о чём-то чудесном, небывалом, фантастическом. Действительно, в волшебных сказках идет речь о фантастических существах (Бабе-Яге, Кощее Бессмертном, Змее Горыныче, Жар-птице, говорящих и разумных животных), волшебных предметах (молодильных яблоках, живой воде, скатерти-самобранке, гуслях-самогудах), удивительных событиях (оживлении убитого героя, путешествии верхом на огромной птице, превращении людей в зверей). Однако все эти бросающиеся в глаза черты не являются определяющими для волшебных сказок. Как отметил известный фольклорист В. Я. Пропп, гораздо более существенным признаком является структура текстов этого жанра: волшебные сказки повествуют о путешествии героя в потусторонний, «иной мир», прохождение им разного рода испытаний, обретение чудесных предметов, борьбу с персонажами-антагонистами (с Кощеем, Змеем, чертом и т. п.) и возвращение обратно. Как правило, путь героя подразумевает чудесное преображение в финале, например, герой-мужчина из нищего дурака становится писаным красавцем, женится на царской дочери, сам становится царем. События волшебной сказки происходят «в стародревние годы в некоем царстве, не в нашем государстве», то есть относятся к неопределенно-далекому времени и происходят в условном, сказочном пространстве. Главные герои волшебных сказок тоже имеют обобщенно-условные характеристики, лишены индивидуальных черт: не случайно почти всех персонажей-мужчин называют Иваном. В плане языка волшебные сказки выделяются благодаря большому количеству повторяющихся формул, типа «долго ли, коротко ли», «утра вечера мудренее», «я там был, мёд-пиво пил» и прочих. Наличие формул, как и особые, сказочные время и место действия, призваны подчеркнуть небывалость, сказочную условность всех описанных событий. В настоящем сборнике классическими примерами волшебных сказок могут служить тексты «Хитрая наука», «Червонный валет», «Заколдованная сестра», «Золотая головка», «Леший и три сестры» и другие.
Другим жанром с установкой на вымысел, как это ни парадоксально звучит, являются бытовые сказки. Бытовыми их принято называть потому, что их персонажами, в отличие от волшебных, являются как будто обыкновенные люди: крестьяне и их жены, богачи и бедняки, ловкие воры, солдаты. В обстоятельствах, которые составляют фон бытовой сказки, тоже нет ничего необыкновенного: это может быть деревня или город, лес, поле, дорога. Впрочем, место действия бытовой сказки, в отличие от былички, почти никогда не бывает топографически точным. В то же время в бытовых сказках, как и в волшебных, могут фигурировать необыкновенные персонажи (например, Нужда, Горе, Смерть, черт) и происходить невозможные в реальности события (например, соревнование человека и черта в силе и ловкости). Бытовые сказки не имеют такой четкой повторяющейся структуры, как волшебные, и, как правило, лишены формул. Яркие примеры бытовых сказок в настоящем сборнике – тексты «Бабьи задачи», «Царевнина Талань», «Нужда», «Отцов друг».
Среди текстов с установкой на достоверность в первую очередь следует сказать о быличках. Былички – как правило, короткие рассказы о встрече обыкновенного человека с нечистой силой: лешими, водяными, домовыми, ходячими мертвецами, ведьмами, колдунами и т. п. Для современного читателя подобные истории могут показаться такими же фантастическими, как волшебные сказки, однако, в отличие от сказок, крестьяне XIX–XX веков воспринимали их как достоверные – выражаясь научным языком, былички отражали мифологическую картину мира. События быличек разворачиваются на хорошо знакомом слушателям и рассказчику фоне, происходят в конкретной деревне, на кладбище, в поле, в лесу, у реки. Былички часто повествуют о событиях, произошедших с самим рассказчиком или с лично знакомыми ему людьми в недавнем прошлом, обычно содержат примеры правильного и неправильного поведения; предписания, как следует себя вести при столкновении с демоническими существами. В отличие от сказок, эти истории рассказывали не только для развлечения, но и с назидательной целью. Былички воспринимаются как случаи из жизни и потому обыкновенно рассказываются бытовым языком, что не отменяет их художественной ценности. В настоящем сборнике примерами быличек можно считать тексты «Дядя-колдун», «Рассказ оборотня», «Чёртова лошадь».
Рассказы, во многом близкие к быличке, – бывальщины. Исследователи-фольклористы иногда относят оба этих жанра к категории мифологических рассказов. Бывальщины, так же как и былички, повествуют о встрече человека с демонами, существование которых признавалось реальным, однако повествование в быличках более условно (например, события могут разворачиваться не в конкретной местности и на памяти рассказчика, а в некой безымянной деревне давным-давно, герои – не конкретные люди, названные по имени, а безымянные солдаты, бурлаки, священники и т. п.), а элемент необыкновенного, чудесного более выражен. В структурном отношении бывальщины тяготеют к довольно длинным и устойчивым повествовательным цепочкам, многомотивным сюжетным типам, в то время как былички могут содержать только один-два мотива. К жанру бывальщин относятся тексты «Солдат и ведьма», «Подкованная ведьма», «Жених-мертвец», «Еретики – железные зубы», «Мертвец на колокольне», «Рыбьи головы».
Ещё один жанр, представленный в настоящем сборнике, – легенды. Этим словом принято называть довольно разнообразные фольклорные тексты. Некоторые легенды могут рассказывать о далеких «временах первотворения», когда мир только начинался. Подразумевается, что в эти стародавние времена по земле ходили Бог, святые, нечистые духи и совершали действия, в результате которых реальность обрела ту форму, которую имеет теперь. Легенды этого типа (их обычно называют этиологическими) дают мифологическое объяснение, почему у собаки есть шерсть, а у человека – ногти, откуда взялись водяные и лешие, как появились картофель и табак. Определенное сходство с этиологической легендой имеет текст «Кукушка».
Легенды другого разряда повествуют о библейских персонажах, монахах, святых и грешниках, содержат примеры благочестивого и греховного поведения – яркими примерами подобных легенд могут служить тексты «Скоморох» и «Простецкая молитва». Как правило, фольклорные легенды сформировались под сильным влиянием книжной культуры (текстов Ветхого и Нового завета, апокрифов, житийной литературы и т. п.).
В ряде случаев определить жанровую принадлежность того или иного текста затруднительно: так, уже упомянутый текст «Кукушка» имеет черты этиологической легенды и волшебной сказки. Иногда тексты, помещенные в сборник, демонстрируют выраженное сходство с жанрами, не описанными в настоящем предисловии (текст «Дерево влюбленных» по своему сюжету тяготеет к народной балладе).
Как я упоминал в самом начале, основная цель настоящего сборника – познакомить читателя-неспециалиста с текстами русского фольклора. Из этой общей цели следует по меньшей мере две задачи. С одной стороны, я хотел передать тексты как можно ближе к фольклорному оригиналу, а с другой – сделать их простыми для восприятия. В ряде случаев тексты даны в том виде, в котором они были напечатаны ранее, в других случаях они были подвергнуты обработке, степень которой обозначена в комментариях. Все тексты, помещенные в дореволюционных сборниках, приведены в современной орфографии.
Сказки о колдунах и ведьмах
Хитрая наука
Жил старик с сыном, были они дровосеки: нарубят дров, в город снесут да за грош продадут. Вошел сын в возраст, пора его в ученье отдавать, да денег у отца нет, не каждый день они с мальчишкой и сыты бывают. Вот однажды пошел старик с сыном в лес, нарубили дров большую вязанку, да в город продавать понесли. Путь до города не близкий, умаялись оба, сели отдохнуть. Отец сидит, да сам всё думы невеселые думает, думал-думал да и вздохнул тягостно:
– Оох…
Вдруг ветер поднялся, деревья зашелестели и явился огромного роста седой старик. Оторопел дровосек, а старик его и спрашивает:
– Что надо?
Отец испугался, молчит. А тот:
– Ты Оха звал? Что надобно?
Тут дровосек опамятовался и рассказал Оху про свою нужду: так мол и так, сынок в возраст вошел, его в ученье отдать пора, а учителям заплатить нечего. Ох ему и отвечает:
– Возьму я мальчишку в ученье на год безо всякой платы, да только с уговором: явишься ты сюда через год, да должен будешь узнать своего парня. Как узнаешь сына – твоё счастье, а не узнаешь – так он у меня в работниках останется.
Ну, думает про себя дровосек, парень безо всякой платы какому ремеслу выучится, а родное детище узнать дело не хитрое, хоть и бы и через год. Ударили по рукам, отец взвалил снова себе на плечи вязанку дров да в город отправился, а Ох с парнем пошли в другую сторону. Идут они долго ли коротко ли через лесную чащу, выходят на опушку, на опушке большая изба стоит. Зашли они в избу, Ох парня напоил, накормил, на лавку спать уложил, а дверь на большущий замок замкнул. Наутро Ох отпер дверь и пошли они с парнем в лес деревья рубить, поленья пилить, дрова колоть и из тех дров клетку класть. До полудня ставили, как стала эта клетка высока так, что и до верха рукою не достать; старик огнивце вынул, клетку зажег, парня пополам сложил да в самый огонь и бросил, а сам стоит, железным посохом искры собирает. Вот все дрова сгорели, один пепел остался. Старик пепел стал собирать, одну горсть собрал, правой рукой хлопнул, пепел пыхнул – раз – и вскочил парень с ладони живой и невредимый. Старик его и спрашивает:
– Ну, парень, на что учился ты?
– На что учился не учился, я и сам не знаю.
Ну, старик поморщился и говорит:
– Этот парень едва ли хорош будет!
Домой привел, напоил, накормил и спать уложил.
На другой день опять они в лес пошли. Снова стали дрова рубить да клетку ставить, сложили костерок с большую избу. Ох огнивце вынул, костерок зажег, парня втрое сложил и в тот костерок бросил. Потом пеплу горсть набрал, рукой хлопнул, и парень снова живой и здоровый выскочил.
– Ну, что, парень, чему сегодня научился?
– Я учился не учился, а про то и сам не знаю.
– О, – говорит, – парень едва ли хорош будет!
Ну, на третий день до полуночи дрова рубили. В полночь навалили лесу в трехэтажный дом. Старик этот лес зажег, парня в комок, закатал, в огонь бросил. На ладонь пепел собрал, рукой хлопнул, парень и стал живой.
– На что учился, парень?
– На что учился, про то помалкиваю.
– О, ты, парень, добрый человек! Навряд хуже меня будешь!
С того дня стал Ох парня во всякой колдовской премудрости наставлять. За год ученик стал языки всех зверей и птиц понимать и сам в кого хочешь мог оборотиться. Вот и срок стал подходить к отцу возвращаться. Однажды ночью сделался парень мухою, сквозь маленькую щель из запертой горницы вылез и в родную деревню через лес полетел. Подлетает он к отцовскому дому, слышит, как за дверью мать с отцом бранится:
– Что ты, старый черт, сына в чужой дом отдал, а нынче нам и воды натаскать некому! Ты не можешь, а я и подавно.
Влетел парень мухой в избу, ударился об пол, снова сделался человеком и говорит:
– Не бранись, мать, моему учению строк почти вышел, скоро дома буду. А ты, батюшка, как пойдешь меня выручать, смотри в оба. Выведет тебе Ох двенадцать петухов, все как один. Который петух ногой перескокнет, того и бери. Выведет тебе Ох двенадцать кобелей, который кобель правым ухом поведет, того и бери. Выведет тебе Ох двенадцать жеребцов, который жеребец хвостом махнет, того и бери.
Сказал это парень, снова оборотился мухою, да ещё до рассвета обратно в свою спальню вернулся.
Немного времени прошло, пришел отец на старое место:
– Ох.
Выскочил седой старик.
– Здравствуй, пришел сына забирать.
– Узнаешь своего сына – дак заберешь, не узнаешь – за мной век будет.
Перво-наперво вывел Ох двенадцать петухов. Все как один, золоты перья.
Посмотрел отец, один петух правой ножкой перескочил.
– Это мой, – говорит.
Ох рассердился:
– Не своим умом, должно быть, догадался!
Вывел двенадцать кобелей. Один в одного, золота шерсть.
– Который твой?
Ходил старик, ходил… Один кобель правым ухом повел.
– Этот мой.
– Не своим умом до того дошел, тут какой-то обман есть!
Вывел Ох двенадцать жеребцов. Один в один, золоты гривы.
– Который твой?
Ходил старик таким же побитым, один жеребец хвостом примахнул.
– Это мой.
– Ну, умел добыть, умей и владеть. Забирай своего сына.
Тут очутился вместо жеребца молодец. Ох и говорит:
– Иди, да умней меня не будь.
Вот пошли отец с сыном домой. Старик и говорит:
– Ну, какой ты наукой будешь отца-мать кормить?
– А такой наукой, что я стану жеребцом, а ты меня на ярмарке продавай. Чего хочешь бери, только уздечку не отдавай, а то мне пропасть.
Стал парень жеребцом. Взял его старичок за узду, привел на ярмарку.
Прознал про это колдун Ох, обратился богатым купцом и тоже пришел коня покупать.
– Сколько за коня берешь?
– Сколько даете?
– Дам тысячу рублей!
– Берите.
Начал старик снимать с коня уздечку, а купец говорит:
– Где это видано, чтобы коня без уздечки продавали? Я коня с уздечкой покупал!
– Уздечка не продажная.
– Я за жеребца тысячу рублей даю, а за уздечку три в особо!
Польстился старик на деньги, а про сыновий наказ и думать забыл.
Схватил колдун коня за уздечку, стал его гонять да по ушам плеткой стегать. Гонял-гонял, умаялся, пригнал домой, в конюшню коня поставил, перед мордой ему вместо корма горшок горячих углей поставил, а сам спать завалился. А была у того колдуна прислуга, да на ту пору её дома не оказалось. Вернулась она на двор, зашла в конюшню, а оттуда дым да смрад от углей так и валит, жеребец храпит, с привязи рвется, да узда не пускает. Удивилась девка, убрала горшок, а коня к реке повела, чтобы напоить. Подводит она жеребца к воде, а он морду отворачивает. Ну, думает девка, это, видать, ему уздечка мешает. Сняла она коню с морды уздечку, он обернулся ершом и в воде скрылся.
Тем временем проснулся колдун, зашел в конюшню, а жеребца там и нет. Ох к служанке: где жеребец? Та ему всё и рассказала. Побежал колдун на берег, оборотился зубастой щукой и бросился в воду, разыскал ерша и принялся его среди камышей гонять – вот-вот схватит! На ту пору царские служанки пришли к реке воду брать. Обернулся ерш золотым колечком да прямо в ведро с водой и угодил. Увидели служанки у себя в ведре кольцо и отнесли его царской дочери. Царская дочка колечком залюбовалась да на палец его себе надела, а как настала ночь и осталась царевна в своей комнате одна, обратилось колечко в красивого парня. Полюбила царевна молодца и стала с ним вместе жить: днем носит кольцом, а ночью спит с молодцом.
А старик-колдун той порой рыскал-рыскал, да прознал-таки, где его ученик прячется. Взял он рожок и пришел к царскому двору. Царь как завидел музыканта, так ему и говорит: «Наиграй мне что есть в моем доме и в моем царстве нового». Стал колдун наигрывать, да рожок так и выводит: «Твоя дочь днем играет кольцом, а ночью спит с молодцом». Нахмурился царь, то на дочь, то на старика-колдуна поглядывает, да и спрашивает:
– Чего же ты хочешь, музыкант, в уплату за такую игру?
– Ничего мне не надобно, да только вели своей дочери отдать золотое колечко, что у неё на пальце!
Вспыхнула царевна, глаза опустила, молчит. И только слышит, будто ей на ухо шепчет кто: «Не бойся, отдай старику колечко, да только в руки не давай, а брось об пол». Сняла царская дочь с руки кольцо, да и бросила об пол. Рассыпалось золотое кольцо пшеничными зернышками, да одно зернышко царевне под платье и закатилось; царевна ножкой притопнула и спрятала его под подошвой своей туфельки. Обернулся колдун петухом, бросился клевать, все зерна склевал кроме того, что под башмачком. В тот же миг царевна ножку подвинула, последнее зернышко скинулось ястребом, пал ястреб на петуха и растерзал его – тут колдуну конец пришел. А ястреб обернулся опять парнем и повенчался с царской дочерью. Хитер молодец, хитрее Оха стал!
Настоящий текст представляет собой обобщенный пересказ нескольких фольклорных вариантов сказки, собранных в разных районах Русского Севера (республика Карелия, Медвежьегорский район, Заонежье (Карнаухова 2009, с. 128), республика Коми, Печора (Карнаухова 2009, 405), Новгородская губерния, Череповецкий уезд (Смирнов 1917 1, 292). Текст относится к типу № 325 «Хитрая наука» по СУС.
В таких сказках, как «Хитрая наука», В. Я. Пропп видел следы древних ритуалов инициации и посвятил этому сюжетному типу целый раздел книги «Исторические корни волшебной сказки» (Пропп 2009, 81–84). В соответствии с предложенной Проппом интерпретацией, в сказочном сюжете отражена ситуация обучения молодого поколения старшими наставниками. В ходе этого обучения юноши узнавали священные сказания племени и осваивали магические ритуалы. Пропп особенно подчеркивает «прикладной» характер такого рода «науки»: «дело не в знаниях, а в умении, не в познании воображаемого мира природы, а во влиянии на него» (Пропп 2009, 83). Мотив «огненного испытания», встречающийся в некоторых вариантах сказки, соотносится Проппом с испытаниями огнем, которым подвергались юноши (Пропп 2009, 77–81).
В некоторых вариантах сказки персонаж-учитель назван лешим (Смирнов 1917 1, 292) или имеет внешнее сходство с этим персонажем («седой старик с сосну ростом» (Карнаухова 2009, 128) ср. леший «ростом равен с лесом» (Власова 2018, 379). В. Я. Пропп называл случаи появления в волшебной сказке персонажей актуальной мифологии «суеверческой заменой»: «совершенно очевидно, что суеверия и местные верования также могут вытеснить собственно сказочный материал. Однако замены эти встречаются много реже, чем можно было бы ожидать на первый взгляд» (Пропп 2022, 223). Несмотря на некоторое сходство, связь между образами волшебной сказки и актуальными верованиями не стоит абсолютизировать. В разных вариантах мифологические персонажи могут быть заменены другими без ущерба для основного сюжета. Так, в сказках типа «Леший и три сестры» (см. раздел «Сказки о чертях» настоящего сборника, № 311 по СУС,) леший может быть заменен медведем, в сюжете про людоеда в лесной избушке (сказка «Леший-людоед» из раздела «Сказки о людоеда», № 333B по СУС) – Ягой и т. п. В то же время «суеверческие замены» не следует считать полностью случайными или произвольными, часто они базируются на универсальных мифологических мотивах, общих для разных жанров фольклора. Так, называние персонажа-учителя лешим соответствует поверьям, что люди, заблудившиеся в лесу, то есть побывавшие в плену у лешего, после возвращения домой становятся колдунами, знахарями (Богатырев 1916, 53; Добровольский 1908, 7; РК V 2, 73). Сказочный мотив и поверье соответствуют общей идее о том, что человек, вступивший в тесный контакт с демоническими силами, сам приобретает сверхъестественные способности или демонические черты. Одновременно в сказке можно увидеть и представление о риске быть полностью захваченным, подчиненным демоном, которому всегда подвержен человек в подобной ситуации.
В ряде случаев за время своего ученичества юноша начинает понимать птичий язык и обретает способность предсказывать будущее. Этот мотив может получать в сказке дальнейшее развитие. Например, парень слышит, о чём толкует каркающий ворон или пролетающие над его головой гуси. Птицы предсказывают, что придет время, когда сын возвысится, а отец будет пить воду, стекающую с его ног, или будет унижен другим образом. Парень сообщает услышанное от птиц предсказание своему отцу, и тот, возмутившись, прогоняет сына или сбрасывает его в воду. В конце сказки предсказание сбывается (Карнаухова 2009, 407; Садовников 1884, 214). Этот сюжетный элемент напоминает библейский рассказ об Иосифе Прекрасном и встречается в разных русских сказках (сюжетный тип № 725 «Нерасказанный сон» по СУС).
На службе у ведьмы
В старые времена набирали по деревням новобранцев-рекрутов в армию, а чтобы решить, кому в армию идти, бросали жребий между крестьянами: какому хозяину выпадет, тот своего сына в солдаты и отдаст, а сына нет – так в пору самому идти. В ту пору жил в одной деревне старик, не было у него сыновей, только три дочери. Досталось старику по жеребию в солдаты идти. Пришел он домой, сказывает: «Дочки, досталось мне в солдаты идти!»
Большая дочь и говорит:
– Батюшка, дай мне за тебя в солдаты идти!
– И, дочка, куда тебе? Разве ты можешь в солдатах служить?
– И, батюшка, ничего!
Взяла она ружье, ранец, шинель, пошла. Идет навстречу ей заяц. Она испугалась, воротилась домой. Другая дочь и говорит: «Батюшка! Дай-ка я за тебя пойду служить!» Эта тоже обулась, оделась, ранец подвязала. Встретился с ней волк. Она испугалась, вернулась назад.
Потом меньшая дочь говорит:
– Батюшка! Дай я за тебя пойду служить!
– Две старшие ходили, испугались, а ты и вовсе испугаешься!
– Ничего, батюшка, может, и не испугаюсь!
Взяла ружье, ранец, шинель, пошла. Идет ей навстречу медведь. Она ружье зарядила, выстрелила, пальчик медведю отшибла. Медведь убежал, а девица пальчик подобрала, завязала в платочек, себе в карман спрятала и дальше пошла.
Сколько годов она служила, очень ладно с товарищами жила, никто не узнал, что она женщина. Однажды пригнали её полк в деревню, поставили солдата-девицу с другим солдатом на квартиру в крестьянскую избу. Там хозяйка посмотрела, посмотрела на девицу, и говорит другому солдату:
– Служивый! Это с тобой, должно быть, женщина служит!
– Нет, – говорит, – это мужчина.
– Испытаем, – говорит, – как спать ложиться будете, возьми свежего сена для постелей. А утром приметь: под женщиной сено почернеет, а под мужиком зеленое останется.
Потолковали так солдат с хозяйкой, натаскали сена да стали на ночлег укладываться. А девица про тот разговор прознала, встала раньше всех поутру, да и сено своё переворотила. Солдат как проснулся увидел, что сено зеленое, и говорит:
– Нет, хозяйка! Трава всё равно, что подо мной, что под ней!
– Ну, погоди! Мы баню истопим. Ступайте в баню мыться вместе!
Посылает она их в баню. Пошли они. Только солдат разобрался, девица и говорит:
– Ах, мыло-то мы с тобой забыли! Беги за мылом!
Солдат пошел на квартиру за мылом, приходит, а она уж одетая сидит в предбаннике: «Э, брат, я тебя ждал, да уж и выпарился!»
Пришел солдат. «Ах, – говорит, – хозяйка, покуда я пробегал, он выпарился!»
Долго ли, коротко ли они служили, получили отставку и пришла солдат-девица домой. А товарищ девицы, который вместе с ней служил, оборотился кошкой, за ней следом тихонько увязался, пришел с ней вместе к отцовскому дому и сидит себе под окошком, слушает. Отец встречает дочку, очень ей рад.
– Что, дочка, каково служила?
– Слава богу, батюшка!
– Как же ты пошла в полк? – говорит.
– Да так, – говорит, – пошла: иду – навстречу мне медведь идет, я ему пальчик отшибла. Вот и пальчик!
А отец отвечает: «Так это мой пальчик!» – и сам руку показывает, а на руке как раз того пальчика и не хватает. Поняла девица, что отец её не прост, оборачивался, значит, медведем и стращал её.
Ну, сидят дочь с отцом дальше, разговаривают. А товарищ тот, что кошкой оборотился, мяукать под окном принялся. Отец и говорит: «Открой, дочка, окошко, пусти кошку!» Вот она окошко отворила, кошка эта схватила девицу, посадила на себя и понесла. Вот через реку Оку несет, девица с себя перстень сняла, в реку кинула. «Когда, – говорит, – мой перстень зарастет травой-муравой, тогда я буду свекра с свекровью звать, а тебя мужем нарекать».
Женился тот парень на девице, пришел с молодой женой к своему отцу с матерью. Свекровь и свекор ходят за ней, а она на них и не смотрит. Вот свекровь и невзлюбила невестку, стала думать, как её извести. Вот однажды она говорит ей: «Ступай, моих серых овец брей, что в лесу за деревней пасутся!»
Вот взяла молодица лукошко, ножницы и пошла выполнять, что ей велено, а по дороге встретила мужа, а он и говорит: «Друг мой милый! У моей матушки серые овцы – волки! Это она их тебе стричь повелела!» И научил её, как поступать нужно. Пошла она в лес, сама села на дуб, а лукошко и ножницы снизу оставила и кричит: «Уж вы волушки, уж вы серушки! Сходитеся, собирайтеся, в одно лукошко стригитеся!» Волки собрались, в одно лукошко сами постриглись. Принесла она шерсть свекрови. Свекровь поблагодарила невестку притворно, а сама про себя думает: «Ах, негодная, её и волки не едят!» И послала невестку бурых коров доить. Взяла молодица подойник, пошла к коровам и снова повстречала своего мужа, а он ей и говорит: «Друг мой милый! Она тебя не коров посылает доить, а медведей», – и снова научил, как делать нужно.
Вот она пошла, сама села на дуб, а подойник снизу оставила, кричать стала: «Вы, медюшки, вы, батюшки! Сходитеся, сбирайтеся, в один дойник дойтеся!»
Звери пришли, полный ей дойник надоили. Она вернулась домой, поставила молоко на лавку. Свекровь опять поблагодарила её притворно, а про себя думает: «Ах, шельма, эх, негодная! Её и медведи не едят!»
Долго ли коротко ли, говорит она невестке: «Поди, к моей сестре, попроси у ней бёрдышко!»
Собралась девица идти, а муж опять ей говорит: «Друг мой милый! Матушкина сестра – злая ведьма, Баба Яга! Как ты придешь к ней – она тут же съесть тебя захочет. Да не бойся, я тебя научу, что делать нужно». Дал он жене ком масла, гребенку, щетку и полотенчико и рассказал, как со всем этим управиться. Вот она шла, шла, стоит избушка середь поля на куриных лапках, на веретенных пятках. Она подошла, стучит у окошка, Баба-яга спрашивает:
– Кто тут?
– Тетушка! Дай матушке бёрдышко!
– Поди, племянница, посиди, а я сейчас вернусь!
А сама побежала в подпол зубы точить. Вошла молодица в избу, видит: ходит по избе большущий кот. Бросила она ему ком масла, как муж велел. Кот масло съел и говорит молодице: «Ты плюнь под порог, а сама хватай бёрдышко и беги скорее к дому. Как примется Яга тебя искать, твои слюни и будут откликаться!»
Она плюнула под порог, взяла у Бабы-Яги бёрдышко и ушла. А Баба-Яга поточит-поточит зубы и спросит: «Племянница! Ты тут?» Слюни-то и откликаются: «Тут, тетушка, тут!» Вот Баба-Яга наточила зубы, в избу вошла, туда-сюда глянула – нету нигде племянницы! Разозлилась Баба-Яга, с бранью на кота набросилась: «Что же ты, такой-сякой, её из дома выпустил?» А кот ей и отвечает: «Я у тебя столько лет служу, горелой корки не видел, а она меня маслицем угостила». Села Бага-Яга на железную ступу, железным толкачом погоняет и в погоню! Догнала племянницу, вот-вот схватит. А молодица щетку кинула, и откуда ни возьмись сделался тростник! Баба-яга давай зубами тростник косить, весь его покосила. Опять догоняет. Молодица бросила гребенку, и откуда ни возьмись появился березник! Баба-яга весь березник зубами порубила. Села на железную ступу, железным толкачом погоняет, опять молодицу догоняет. Она кинула полотенчико. Раскаталось полотенчико, откуда ни возьмись разлилась широкая река. Вот Баба-Яга кинулась в реку пить, пила-пила, её разорвало, эту Ягу-Бабу.
Вот невестка принесла бёрдо, положила на лавку. Свекровь про себя думает: «Ах, шельма, ах, негодная! Её ни волки не едят, ни медведи не едят, ни Баба-Яга не ест», – и отправила молодицу с мужем рыбу ловить. Пришли они на берег и только влезли в воду, жена перстень и выудила. «Ах, – говорит, – я перстень свой поймала: оброс весь травой-муравой!» И стали с той поры жена с мужем жить в любви и согласии.
Текст из сборника И. А. Худякова (Худяков 1964, 89–91), записан в Зарайском уезде Рязанской губернии. Отдельные эпизоды сказки могут быть отнесены к разным сюжетным типам по СУС: № 884В* «Василиса-поповна» (героиня переодевается в мужское платье, хитро проходит испытание пола), № 428 «На службе у ведьмы» (героиня выполняет задания свекрови: стрижет овец, которые оказываются волками, доит коров, которые оказываются медведями), № 480А* «Сестра отправляется спасать своего брата» (героиня ласково обходится с котом, он помогает ей сбежать от Яги), № 313Н* «Бегство от ведьмы» (героиня спасается от Яги, бросая позади себя чудесные предметы). Текст дан в литературной обработке.
Эпизод с оборотничеством отца героини и его разоблачением напоминает сюжет широко распространенных мифологических рассказов о встрече с колдуном (ведьмой), способным принимать облик животного (напр. см. ук. Кореповой ГI 8а «Колдунью разоблачают: она оборачивается животным и преследует людей, её избивают, ранят – избитой, израненной оказывается женщина-колдунья»; ГII 8а** «Колдуна-оборотня разоблачают – отрезают ухо, наносят вред – утром видят человека раненным»). В народных мифологических рассказах этот мотив часто имеет двойной смысл: таким образом происходит обнаружение и наказание вредоносного колдуна-оборотня. Во многих случаях разоблаченный и наказанный таким образом колдун умирает или дает обещание перестать вредить людям. Фольклорный мотив раны, по которой можно опознать колдуна (ведьму), был использован Н. В. Гоголем в повести «Майская ночь или утопленница».
Превращение будущего мужа героини в кота соответствует широко распространенному в мировом фольклоре мотиву о супруге, имеющем животный облик. Этот мотив, по-видимому, весьма архаичен, встречается, в частности, в фольклоре аборигенов Новой Гвинеи (Маринд-аним 1981, 77–80), ещё в XX веке сохранявшим уклад, во многом близкий к первобытному. Можно предположить, что этот мотив связан с обычаем брать мужа (жену) из другого племени (экзогамный брак), представители которого воспринимались как чужаки, в пределе – не-люди, существа, имеющие животные и/или демонические черты. Другой вероятный источник сказочных сюжетов о супруге-животном (оборотне, волшебнике, чудовище и т. п.) – распространенные представления о возможности брака или сексуальной связи между человеком и мифологическим существом, духом, демоном или богом. В зависимости от конкретного культурного контекста такого рода связь может оцениваться как недопустимая, смертельно опасная для человека, как необходимая или желательная. Е. М. Мелетинский выдвинул гипотезу об оптимальном уровне «инаковости» потенциального супруга в волшебной сказке: если дистанция между возможными супругами слишком короткая (брат и сестра) или слишком большая (Змей и царевна), брак оценивается как нежелательный (Мелетинский 1998, 305–306). По мнению автора, такого рода закономерность связана с архаическими нормами эндогамии (запрет на брак с чужаками) и экзогамии (запрет на брак внутри определенной группы, включающий в себя табу инцеста), конкретное соотношение которых может варьироваться в разных культурах. Русская мифологическая проза часто фокусирует внимание на опасности связи человека с иномирными существами (покойником, чертом, «дикой женщиной», реже – лешим, водяным), в то время как волшебная сказка, как правило, в большей степени акцентирует второй полюс (сказки типа «Царевна-лягушка», «Финист-ясный сокол» и др.).
Бросив кольцо в воду и произнеся при этом зарок, девушка как бы говорит: «насколько невероятно одно событие (обрастание травой и последующее обнаружение кольца), настолько же невероятно и другое (признание героиней законности брака)». Такого рода мотив («событие А настолько же невероятно, как событие Б, заведомо невозможное») имеет название «формула невозможного» и встречается в разных фольклорных текстах. «Формуле невозможного» часто приписывается магическая сила, в этом качестве она может встречаться в народных заговорах: «как морю не усыхать, (…) так меня пулям не убивать» (Забылин 1880, 298). В некоторых фольклорных текстах, как и в нашей сказке, невозможное событие происходит, то есть формула невозможного намеренно «ломается» – этот прием призван подчеркнуть небывалый, чудесный характер произошедшего.
Анализируя мотив сказочной погони, В. Я. Пропп связывает волшебные предметы с мотивами архаических мифов о культурных героях. По сюжету этих историй «об устроителях мира» герой похищает огонь у сверхъестественных существ, а те преследуют его. Спасаясь от погони, персонаж бросает позади себя предметы, части тел каких-либо животных, из которых образуются леса, горы, реки, озера и т. п., существующие по сей день (Пропп 2009, 300).
Водная преграда, которая отделяет «иной мир» от мира людей и которую не могут самостоятельно пересечь демонические существа и духи мертвых, – широко распространенный мифологический образ. Так, согласно сербским обычаям, кладбище следовало устраивать за рекой или за ручьем, поскольку считалось, что мертвецы и демоны не смогут перейти через воду, чтобы причинять вред живым. Похожий смысл имеет и русский похоронный обычай лить воду на пол при выносе покойника из дома (Плотникова 2009, 11). В польских и украинских рассказах болезнь в облике старухи или девушки не может проникнуть в селение, пока какой-либо человек не согласится переправить её через реку (НДП (3), 546). В русской сказке летающий Змей не может переправиться через реку, за которой находится жилище героев, но только пересекает её по особому мосту (Афанасьев 2, 101).
Жена-колдунья
Жил-был холостой парень, он задумал жениться и взял замуж девушку волшебницу. Стал с ней в первой раз садиться обедать, она с ним обедать не села; он подумал, что стыдится, молода дак. На другой день он опять позвал ей обедать. Она пришла и села, отвязала от креста уховертку (лопаточку маленькую медную, в ушах ковыряться) и начала хлебать рисову кашу по одной рисинке. Муж и подумал: «Верно стыдится много есть». На другой день опять стала есть уховерткой по одной рисинке. Он и подумал: «Чем она наедается?»
На третью ночь он сделал вид, что повалился спать, а сам стал тихонько наблюдать за своей женой, чем она наедается. Когда стало двенадцать часов, жонка встала, оделась, потихоньку и пошла, а муж за ней.
Шла, шла жонка, дошла до кладбища, дошла до одной могилы; там был похоронен мертвец; с другой стороны пришел другой человек, мужчина; розрыли они эту могилу, вынули мертвеца и стали его есть. Когда мертвеца съели, гроб, саван и кости зарыли в могилу и розошлись.
Муж вернулся домой первым и притворился, будто спящий. Она пришла, повалилась к мужу и уснула. На третий день муж опять позвал жонку обедать, она отвязала от креста уховертку и начала есть по одной рисинке. Муж не вытерпел и сказал: «Что не ешь? Или мертвечина тебе лучше кажется?» Жонка схватила со стола чашку с водой, плеснула ему на рыло и говорит: «Ну, когда ты узнал мою тайну, так будь собакой».
Муж сделался собакой, она взяла палку и погнала его вон. Он выбежал и побежал куда глаза глядят. Прибежала собака в город и зашла к мяснику в лавку. Мясник накормил собаку мясом и оставил ночевать, собака ночевала и в ночь к лавке нечего не опрокинула, ни кусочка мяса не тронула. На другой день в лавку пришел булочник за мясом и дал собаке кусок булки. Собака кусок булки съела и побежала за булочником в пекарню. В пекарне собака жила больше недели. Приходит в пекарню одна женщина покупать булок. За булки она заплатила несколько монет, одна монета оказалась не похожа совсем даже (старинна или фальшива); булочник этой монеты не стал брать. Когда они заспорили, булочник и говорит: «У меня собака и та узнает, что эта монета не такая, как нужно». Женщина говорит: «А ну-ко, выведи». Булочник разложил монеты на стол, собака эту монету из середки выпихнула. Женщина посмотрела на собаку и говорит: «Ну, если собака дак и оставайся здесь, а если человек, дак поди за мной». Собака убежала за женщиной.
Эта женщина привела собаку домой и говорит своей дочери: «Привела я собаку, да не знаю, верно ли нет собака». Дочь посмотрела на собаку, взяла воды, сделала состав, плеснула в глаза собаке и сказала: «Если собака, останься псом, а если человек, дак превратись в человека». Собака сделалась человеком. Тогда его стала спрашивать, как и почему он оказался собакой. Он рассказал. Она сказала: «Да, я знаю прекрасно твою жену, она со мной вместе училась у одной старухи колдовать, но она строптивилась, и старуха ей сделала наказанье, чтобы она ходила на кладбище и ела мертвечину. Если ты хочешь поучить свою жонку, я тебе сделаю состав, ты приди, плесни ей в лицо и узнаешь, что будет».
Мужик взял состав, пришел домой, жены дома не было. Он сел на крыльцо и стал ей дожидаться, скоро ли придет. Она вернулась, он взял ей составом в рожу и плеснул. Жона превратилась в кобылу; он взял сел на ней верхом и начал ездить. Потом запряг в сани и поехал в лес, навалил воз дров и начал ей стегать. Так он каждой день ездил в лес две недели; потом ему её и жалко стало. Он пошел к девке, выпросил у ней состав, чтобы она сделалась жена, как была. Составом этим облил кобылу, и стала жонка, как и была, но забыла колдовство, и стали они жить с мужем хорошо и согласно.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 525–526), записан на летнем берегу Белого моря в Архангельской губернии. Первая часть, повествующая о разоблачении людоедки, напоминает сюжетный тип № 363 по СУС «Жених-упырь», вторая часть, про собаку-оборотня, относится к сюжетному типу № 449 «Царская собака». Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Мотивы и образы, связанные с едой и совместной трапезой, являются чрезвычайно важными для русской традиционной культуры. В ряде обстоятельств правильно организованное употребление пищи было необходимым условием принадлежности к определенной группе или человеческому сообществу в целом. Даже незначительное нарушение традиционных норм употребления пищи могло привести к нежелательному вмешательству нечистой силы: например, считалось, что если сесть за стол неумытым, в еду попадет нечисть; если есть слишком поспешно, то к трапезе незримо присоединится дьявол; что тому, кто громко смеется за обедом, черт испражнится прямо в ложку и т. п. Употребление в пищу демонической (или другой нечеловеческой, например, характерной для диких зверей) еды приводило к ослаблению (вплоть до полного разрыва) связи с человеческим миром. Например, человек, оказавшийся в плену у лешего, должен отказываться от его пищи: «хоть ягодку съешь, дак не вернешься домой» (Черепанова 1996, 38). В вологодской бывальщине проклятый отцом сын находится в услужении нечистых духов, говорит про себя: «Я живу в озере у чертей, а идти мне от них нельзя, потому что я поел ихняго хлеба» (РК V 3, 75). В другом рассказе жена мельника оказывается на пиру у водяных, однако только притворяется, что участвует в трапезе, а на самом деле не принимает их угощения. В конце пира нечистые духи хватают женщину со словами: «Ты на что у нас ела-пила? Живи у нас», та возражает: «Я ничего вашего не пила и не ела» и в итоге спасается (Дранникова, Разумова 2009, 70–71). Человек, превращенный в волка, останется в звериной шкуре навсегда, если поест сырого мяса (Карнаухова 2009, 290) – и напротив, если отведает человеческой, «благословенной» еды, то тут же вернет себе прежний облик (Рябов 2024, 341–342). Для того, чтобы стать колдуном, следовало «расчеловечиться», проглотить нечто, вызывающее у нормальных людей отвращение, например, лягушку, ящерицу, слюну колдуна-наставника, собачью «блевотину» (Рябов 2024, 240–241). Мотив людоедства (точнее, трупоедства, некрофагии), совмещенный с отказом от нормальной человеческой пищи, – форма предельного нарушения пищевых норм, ассоциирующиеся с полной утратой человеческого облика (ср. фрагмент одного из устных рассказов о случаях вынужденного каннибализма во время голода в Поволжье: «[каннибалов] как-то за людей не считали» (Артёмов 2015).
Мотив оборотничества, центральный для второй части сказки, характерен как для волшебных сказок, так и для актуальных мифологических представлений русских крестьян XIX–XX веков. В разных фольклорных рассказах речь может идти о колдунах, которые добровольно принимают животный облик (см. комментарий к сказке «На службе у ведьмы» из настоящего раздела), или, как в данном случае, о «подневольном» оборотне – жертве злого колдовства. Согласно поверьям, колдуны могут превратить человека в животное из-за личной обиды или просто в силу своей вредоносной природы. Многие русские былички повествуют о свадебной порче: злой колдун наводит порчу на свадебный поезд, в результате чего жених, невеста и все гости превращаются в собак, волков или медведей. Считается, что подневольные оборотни сохраняют многие человеческие черты: их «колени» вывернуты вперед, а не назад, как у четвероногих животных; у них меньше сил и не такие крепкие и острые зубы, как у зверя; сохраняется способность по-человечески мыслить и плакать; от них по-прежнему исходит человеческий запах. Кроме того, подневольный оборотень держится одиночкой, в стороне от волчьей стаи, избегает есть падаль, но стремится раздобыть кусок хлеба или испечь кусок сырого мяса на углях костра, который разложили пастухи. Считалось, что оборотень станет обратно человеком, если отведает «благословенной» пищи, когда истечет срок, на которое было наложено заклятье, если на него набросят человеческую одежду, выпарят в бане так, чтобы с него «сошла» звериная шерсть, или, как в представленном тексте, его расколдует «знающий» человек.
Мотив превращения нелюбимого мужа или изменившего любовника в животное (и шире – любовная коллизия как причина наведения порчи) представлен в эпосе и многочисленных мифологических рассказах. В былинном сюжете «Добрыня и Маринка» богатырь Добрыня застает свою любовницу, колдунью Маринку, в объятиях ухажера и убивает последнего. Маринка в качестве мести превращает Добрыню в тура или оленя (Добрыня 1974, 155–166). В мифологических рассказах обычно идет речь о превращении мужчин в волков (Власова 2015, 538–539) или собак (Зеленин 1915, 306); см. также тексты «Царская собака» и «Ванька-оборотень» из раздела «Сказки об оборотнях». Хрестоматийным воплощением сюжета в мировом фольклоре можно считать арабскую сказку из сборника «Тысячи и одной ночи» (Книга (1), 34–35).
Морока
Жил солдат и был тот солдат знающий: всякого человека обморочить мог. Шел он раз путем-дорогою и повстречал крестьян, что сено в город везли продавать. Поравнялся он с ними, поздоровался:
– Здорово, православные. Куда путь держите?
– Здорово, служивый. Везем сено в город продавать.
– А видите ли вы у дороги бревно лежит?
– Видим, как же, здоровое такое.
– Давайте с вами будем об заклад биться: если я сквозь цельное бревно насквозь проползу, то моя взяла, а нет – так ваша!
– Да где же это видано, чтобы человек сквозь цельное бревно проползти мог? Давай биться об заклад, коли проползешь – бери с нас десять рублёв, а уж нет – так намнем тебе бока, чтобы врать неповадно было!
Поплевал солдат на руки, скинул шинелишку, лег на землю… Смотрят крестьяне – глаз отвести не могут: ей-богу, солдат сквозь цельное бревно лезет! А один мужик стоял в стороне. Поглядел он, поглядел на солдата и всё собрание, да как закричит:
– Чего же вы рты разинули? Он ведь, мошенник, не сквозь дерево, а рядом, вдоль бревна ползет!
Солдату то обидно сделалось, поднялся он, отряхнулся, и говорит:
– Да ты, мужик, не туда смотришь! Гляди-ка: у тебя самого воз с сеном занялся!
Мужик повернулся – и правда, воз с сеном горит! Стал он горящее сено с воза метать да ногами топтать, а солдат ему кричит:
– Оглобли, оглобли-то горят!
Мужик переполошился, схватил топор, обрубил у телеги оглобли, да лошадь из хомута вон, весь огонь разметал, землей засыпал.
– Ну, довольно теперь! – говорит солдат. Глянул мужик по сторонам – пожара-то и не бывало, только сено по дороге раскидано да с грязью перемешано, оглобли топором изрублены, товарищи его стоят-потешаются, а солдата и след простыл.
Идет солдат дальше, приходит в деревню, подходит к богатому дому, стучится в ворота.
– Пусти, хозяин, ночевать!
А хозяин ему из-за двери и отвечает:
– Много вас таких, бродяг-шаромыжников, ходит, иди своей дорогой!
– Отчего же ты, дядя, меня шаромыжником ругаешь? Я ведь мастер.
– Какой такой мастер?
– Мастер шутки шутить и сказки сказывать!
Разобрало мужика любопытство, что это за мастерство такое, пустил хозяин солдата в избу, но своей жене и дочерям шепнул, чтобы всё съестное от непрошенного гостя попрятали. Прошел солдат в горницу, сел на лавку, посидел, согрелся и говорит:
– Проголодался я с дороги. Есть ли у тебя, хозяин, чего поужинать?
– Известное дело, весь провиант вышел! – отвечает жадный мужик. – В кладовой хоть шаром покати! Сами черствую корку гложем!
– Ну раз так не желаете ли дичи отведать?
– Да где её взять?
– Да уж я про то знаю! – говорит солдат. И только сказал – откуда ни возьмись – вода! Так и льется рекой из печки! Хозяева перепугались, сначала на лавки вскочили, а потом на печь забрались. А солдат и говорит:
– Что же ты, хозяин, испугался? Или не видишь: вот по воде две уточки плывут, ровно к нам на ужин! Хватай их скорей до головы руби – у тебя как раз на печи топор припрятан!
Видит мужик: и правда, две черненькие уточки плывут, да к нему прямо в руки. Схватил он их, тут же топором головы обеим отрубил. Вдруг смотрит: воды как не бывало, сам сидит уж на лавке, в руках собственные сапоги с отрубленными носами держит. А солдат смеется:
– Что, дядя, хороша ли шутка?
Понял хозяин, что постоялец не прост, кивнул старухе и дочерям, те мигом на стол накрыли. Поели, попили, стали на ночлег устраиваться. Хозяин с хозяйкой на печь легли, девки на полатях, а солдата на лавку положили. Старуха сразу захрапела, а хозяину не спится, лежит, с боку на бок ворочается. А на столе свечка горит, да уж малый огарочек остался. Солдат спрашивает:
– Не сказать ли теперь сказочку?
– Какую такую сказочку?
– Известно какую: солдатская сказка матерная, при девках её непристойно сказывать, так что вели прежде дочерям в сени выйти.
Прогнал мужик дочерей в сени:
– Сказывай, говорит, теперь свою сказку!
– Не до сказок нам теперь – отвечает солдат – ведь мы с тобой медведи!
Глянул мужик на свои руки – и правда, вместо рук лапы медвежьи! Глянул на солдата – тот тоже медведем стал!
– Нам с тобой теперь в лес бежать надо. Да только в сени не суйся – там девки вой поднимут, всю деревню перебудят, тогда уж нам не сдобровать. Лезь-ка, дядя, в окно!
Вылезли два медведя кое-как в окошко да в лес пустились. Стали в лесу жить, дичь промышлять, а как пастух зазевается – так и корову из деревенского стада зарежут. Долго ли, коротко ли наступила зима, стали медведи в берлогу укладываться. Медведь-солдат и говорит:
– Как спать завалимся, придут за нами охотники с собаками, будут нас из берлоги поднимать. Я первый выйду, меня охотники застрелят. Ты не робей – сам из берлоги выбирайся да через мою тушу перекувырнись – тут же опять человеком станешь!
Завалились они в берлогу, ползимы проспали под снегом. В один день раздался собачий лай, разметал медведь-солдат берлогу, на дыбы поднялся. Выстрелили в него из ружья, он и повалился, а медведь-мужик через тушу-то и перекувырнулся как велено. Упал, ударился так, что света белого не взвидел, сидит, головой вертит, ушибленный бок потирает. Глядь – он и человек, сидит на полу в своей избе, будто только что с лежанки скатился, на печи старуха храпит, сальная свечка на столе догорает, а солдат на лавке лежит живехонек как ни в чём не бывало:
– Что, дядя, хороша ли солдатская сказка?
Настоящий текст представляет собой обобщенный пересказ двух фольклорных рассказов из Тверской губернии (без указания уезда) (Чудинский 1864, 104–107) и Ставропольского уезда Самарской губернии (Садовников 1884, 116–119), относящихся к типу «Морока» (№ 664 В*, С*, С**) по СУС.
Способность морочить, отводить глаза – характерная черта, приписываемая колдуну. С одной стороны, морока может быть понята как наваждение, иллюзия, обман восприятия, внушение (в некоторых современных фольклорных текстах – «гипноз» (Мороз 2021, 45–46), в пределе напоминающий ловкий трюк или шарлатанство. С другой стороны, рассказы о мороке по своему содержанию напоминают о других, более «объективных», буквальных способностях колдунов. Так, если в настоящем тексте пройдоха-солдат в первую очередь заставляет мужика поверить, что они оба стали медведями, то в мифологических рассказах речь может идти о реальном превращении колдуна или другого человека, который оказался под властью его чар (Рябов 2024, 326–331). К мотиву с мнимым наводнением тоже можно подобрать соответствующие параллели. В русском фольклоре власть «знающего» человека над водной стихией особенно ярко представлена в рассказах о разбойниках, которым также приписывались колдовские способности. Так, разбойник мог напустить большие волны и потопить идущие по реке суда; плыть по реке, сидя «на войлоке как в лодке» (Власова 2015, 492–493); выйти из заточения «с водой», то есть выбраться из тюрьмы, нырнув в маленький ковшик (Криничная 1989, 82); или нарисовать на полу лодку, сесть в неё и тут же переместиться из запертого помещения на реку и скрыться (Минх 1890, 18).
Ещё один любопытный мотив, встречающийся в сказках про мороку, – это «игра со временем». Обмороченный персонаж переживает множество приключений, однако когда наваждение проходит, оказывается, что в реальности прошло несколько минут или даже мгновение. Этот мотив, с одной стороны, призван подчеркнуть иллюзорность всего произошедшего. С другой – напоминает «вывернутые наизнанку» рассказы о том, как человек, попавший на тот свет и проведший там, как ему казалось, одну ночь или даже несколько часов, возвращается домой и обнаруживает, что прошли годы (сюжетный тип № 470, 471 по СУС, см. тексты «Страна, где не умирают» и «Райская птичка» из раздела «Сказки о судьбе и смерти»). Можно предположить, что в своей архаической основе колдун-морока исполняет роль проводника в мир духов, где время течет иначе, чем в человеческом мире.
Двойственность мотива мороки (с одной стороны, обман или иллюзия, с другой – буквальная власть колдуна над людьми, стихиями и временем) соответствует законам мифологического мышления. В рамках мифологической картины мира субъективное (происходящее во внутреннем мире субъекта, существующее только в его восприятии и воображении) и объективное (происходящее во внешней реальности) не противопоставлены так жестко, как это привычно для рационального ума (Мелетинский 2006, 165). Например, специфическое смешение между тем, что внешний наблюдатель мог бы назвать «реально происходящим» и «мнимым», «происходящим в воображении», мы видим во время шаманских камланий. Камлающий шаман физически присутствует в чу́ме, где осуществляется ритуал; и в то же время он находится в мире духов, который отнюдь не считается носителями традиции «плодом воображения». Такого рода диффузность («и то, и другое») является неотъемлемым свойством архетипического ядра сюжета о мороке; понятая как неопределенность («или то, или другое»), она позволяет рассказчику сдвигать акценты в ту или иную сторону, использовать базовую повествовательную линию как основу для рассказа о чудесном или как фундамент для анекдотических историй о хитреце, который с выгодой для себя выдает мнимое за реальное и заставляет простаков плясать под свою дудку.
Змеиная уха
Ехал раз дорогой с кучером помещик, а помещик то из дошлых был; и увидал на дороге змею, взял её, велел в котел воды налить, развести огонь и кинул змею в воду. Сварил из неё первую уху, вылил кипяток на траву – вся трава словно выгорела. Во второй раз сварил и опять вылил – трава поблекла; сварил в третий раз и оставил простыть, а кучеру наказал не трогать. Только кучер и думает: «Что это барин запретил её трогать? Дай попробую!» Хлебнул ложки три и испугался: слышит: кругом него все травы заговорили, и цветы, и деревья; каждая трава о своём лопочет. «Что за диковина?» Поехали лесом, только он это слушает, а так маленькая травка стоить на опушке, кланяется да и говорит: «А я от ки-и-лы, а я от ки-и-лы!» Ему смешно показалось, он и засмеялся. Помещик спрашивает:
– Ты уху ел?
– Нет-с.
– Чего же ты смеешься?
– Да так-с.
– Ну, а не помнишь ли, как эту траву зовут, вот полынь словно?
– Чернобыльник, сударь.
Как сказал: «чернобыльник», так точно всё рукой сняло: опять в лесу тихо и ни деревья, ни трава не говорит.
Текст из сборника Д. Н. Садовникова (Садовников 1884, 168), записан в Симбирске, относится к сюжетному типу № 672D* «Чернобыльник» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Согласно распространенным мифологическим представлениям, пресмыкающиеся (в народной терминологии – «гады»; к этой категории относятся также амфибии, насекомые, пауки, черви и мелкие грызуны) обладают рядом магических характеристик. Среди прочего считается, что употребление в пищу этих животных является условием обретения колдовских способностей. Например, согласно северорусским поверьям, чтобы стать колдуном, нужно проглотить лягушку или ящерицу (Мороз 2021, 50–51). Похожие мотивы встречаются также в средневековом скандинавском эпосе, где герой Зигфрид пробует кровь из сердца дракона и начинает понимать язык птиц (Скандинавский эпос 2008, 117), и даже в булле Римского Папы Георга IX (1234), содержащей, среди прочего, описание принятия в сообщество колдунов новичка: он должен поцеловать лягушку или выпить её слюну (Фреймарк 1994, 100). Представление о том, что человек, отведавший кушанье из змеиного мяса, будет понимать всё, что говорят животные и травы, узнает, какими целебными свойствами обладают те или иные растения, станет ясновидящим, известно в боснийском, хорватском, сербском, польском и украинском фольклоре (Гура 1997, 327). В ряде восточнославянских мифологических рассказов колдунам также приписывается особая власть над змеями: они не боятся их укусов, своей волей прогоняют или, наоборот, насылают змей на чужой покос или дом (Зиновьев 1987, 230–236; НДП (3), 195), делают так, что внутри человеческого тела селится змея (НДП (3), 191), могут вырастить из куриного яйца чудесного «огненного змия» (Рябов 2024, 147).
Связь змеи с целебными растениями отражена в белорусском фольклорном рассказе: человек, проводивший ночь у тела умершей жены, увидел гадюку и отрубил ей хвост. Раненая змея скрылась, оставив хвост на месте, но через некоторое время вернулась с некой травой во рту. Змея приложила траву к ране, и хвост прирос. Человек отобрал у гадюки зелье, погладил ими свою жену, и она ожила (Гура 1997, 326). Похожий эпизод присутствует в русской былине о Михайле Потыке (Калугин 1986, 71–75) и в сборнике братьев Гримм (сказка «Три змеиных листика», Гримм 2010, 98–103). Уместно вспомнить также народные названия растений, многим из которых приписываются лекарственные свойства: змеиная трава (чистец лесной, Stachys sylvatica), змеевик (кошачья лапка двудомная, Antennaria dioica), змеевец (очанка, Euphrasia officinalis), ужовник (Ophioglossum) и др. (Даль 1, 687). Возможно, с тем же кругом мифологических представлений связаны и изображения змей на древнерусских амулетах-змеевиках, хотя более существенным здесь может быть греческое (византийское) влияние.
В общем виде и некоторых деталях сказка о змеиной ухе напоминает рассказы о цветке папоротника, где человек вольно или невольно завладевает цветком папоротника и становится всеведущим, затем, согласившись на уговоры или испугавшись угроз, показывает цветок чертям, явившимся в облике людей (например, господ на тройке или барина). После этого нечистый дух отнимает предмет у человека, а вместе с ним и волшебное всеведение. И в том и в другом случае человек обретает магическое знание, демонстрирует свой дар в неподходящий момент, поддается на провокацию другого персонажа, совмещающего в себе черты демонического существа и социального «чужака» – носителя власти, и утрачивает приобретенную способность (см. текст «Цветок папоротника» из настоящего раздела и комментарий к нему).
В оригинале сказка имеет заголовок «Дошлый барин»; дошлый – вообще опытный человек, мастер своего дела, хитрец (Даль 1, 488); здесь – «знающий», обладающий особыми колдовскими способностями. Как в настоящей сказке, так и в более широком контексте традиционной культуры сверхъестественное «знание», прозорливость всегда носит прикладной характер, то есть практически неотделима от магических способностей: возможности лечить болезни, обнаруживать пропавшие вещи или скрытые в земле клады, предсказывать будущее (см. комментарий к сказке «Хитрая наука»).
Кила – болезнь, грыжа или опухоль. Согласно народным поверьям, кила может возникнуть у человека в результате злого колдовства, порчи (Даль 2, 108).
Солдат и ведьма
Служил в Саратове один солдат на службе. Состоял на квартире у одной старухи. У ней была дочь уже невеста, красивая собой. Вот солдат и слюбился с ней. Потом через несколько месяцев женился на ней. Теща-старуха померла. Он и жил вдвоем со своей женой; военную службу исполнял, а жил на квартире у себя дома, так как в то время солдаты более стояли по квартирам, а не в казармах. В летнее время раз он после обеда лег отдыхать. Жена его прибрала всё в комнате и стала наряжаться. Он смотрит: «Куда же она собирается?» – думает. Нарядилась совсем, подходит к полочке, взяла маленькую скляночку и чем-то из неё намазала себе нос. Обернулась сорокой и вылетела в трубу на волю, и улетела. Солдат, немного думая, стал с лавки, подошел к полочке и помазал себе нос. Вдруг, и сам не знает почему, обернулся сорокой и выскочил в трубу и полетел. Летел да летел, долетел до какого-то острова на море. И стал спускаться на землю. Только коснулся земли, и, сам не зная почему, сделался опять солдатом. Идет по острову, вдруг ему вовстречу попала жена.
– Ты куда? – спросила она.
– А я сам не знаю, как попал сюда.
– Убирайся поскорей отсель, а то прилетят мои подруги-ведьмы, и тебя съедят!
– Как же я пойду, когда кругом море?
– Да вот, я дам тебе коня.
Она начертила на земле пальцем рисунок коня, и вдруг перед ней очутился вороной жеребец. Посадила она мужа на этого жеребца и наказала ему: «Смотри не тпрукай, а то плохо будет!»
Он сел на коня и поехал. Смотрит: у коня под ногами вода, а бежит он воды не касаясь. Переехали море. Доехал солдат до лесу, конь стал подниматься выше, и лес уже образовался у него под ногами. Солдат увидел свой город (Саратов) и думает: «Непременно меня конь увезет неладно». Посмотрел ещё: город даже стал оставаться позади. Взял солдат да и стпрукал: «Тпру!» – говорит. Вдруг очутился в огромном лесу: кое-как и вышел. Полгода вокурат шел только до городу Саратова! Вот сколь далеко не доехал!
Текст сказки из сборника Д. К. Зеленина (Зеленин 1915, 67–68), записан в Котельническом уезде Вятской губернии. Сюжет относится к типу № 832** «Солдат и ведьма» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Представление о колдовских сборищах, шабашах, широко известное в первую очередь благодаря средневековой западноевропейской книжной мифологии, присутствует и в восточнославянской фольклорной традиции. Считается, что сборища ведьм происходят на новолуние (Мороз, Петров 2016, 131), накануне Пасхи (Иванов 1891, 160), в ночь на Ивана Купалу (НДП (1), 133). В мифологических рассказах описывается, как ведьма собирается покинуть человеческое жилище и необыкновенный способ, которым она это делает (мажется особой мазью, превращается в сороку, вылетает через печную трубу, сидя верхом на кочерге или березовой палке). Ряд текстов содержат также указания на те места, где проходят собрания ведьм: Киев, особая гора (Асиянская, Лысая, Березовая) (НДП (1),133), баня, кладбище, особые деревья, например, необыкновенно прочные старые дубы, в ветвях которых «играют» ведьмы (Власова 2015, 446). В отличие от европейских «книжных» версий (см. напр. Лозинский 2007, 21–22, Шкунаев 1991, 618), русские фольклорные рассказы не содержат подробных описаний ритуала «черной мессы», поклонения Дьяволу, оргий, пиров ведьм и демонов и т. п., однако могут содержать краткие указания на то, что ведьмы на своих собраниях пляшут с чертями (Мороз, Петров 2016, 131), выясняют, кто и какие злые чары должен навести (НДП (1),137), устраивают совместную трапезу, блюдом на которой может оказаться извлеченный из утробы матери младенец или случайный свидетель их встречи.