Я сидела в темноте на краю кровати, с телефоном в одной руке и бокалом в другой, а за стеной, на кухонном диванчике, храпел мой муж. Час сорок ночи. Номер на экране был незнакомый, голос в трубке сиплый, с присвистом, и человек на том конце дышал так, словно каждое слово ему приходилось сначала поднимать с пола.
— Я. Кто это?
— Артём. Отец Насти. Вы мне визитку давали в пятницу, помните?
Я поставила бокал на тумбочку мимо, и он чуть не упал. Помнила. Седой мужчина в хорошем пальто мял на коленях шапку и благодарил меня за дочь, которую я в понедельник, в девять утра, должна была класть на стол. За ту дочь, которая на фотографии у меня на кухне стояла под ёлкой, прижавшись к моему мужу.
— Что с ней? Ей плохо? Вызывайте скорую, я сейчас…
— Настя мертва.
Он сказал это без крика, словно диагноз, и закашлялся, и в трубке забулькало, и я, кардиохирург, встала с кровати раньше, чем поняла, что встаю. Так дышат, когда в лёгких кровь.
— Артём, где вы? Вы ранены? Назовите адрес, я вызову помощь!
— Я прошу… Ваш муж… Золотой Скиф… Дети… Алла и Макар… Дети…
— Артём! Какие дети? Артём, вы меня слышите?!
Гудки. Я перезвонила, и ещё раз, и женский голос без выражения сообщил мне, что абонент недоступен. Я набрала скорую, и девушка на том конце выслушала, что человек ранен, что он где-то в городе, и терпеливо спросила, куда ей посылать машину. Я не знала куда. Я положила трубку и пошла на кухню.
Макс спал на спине, поперёк диванчика, в рубашке, расстёгнутой до живота, и одна рука у него свешивалась до самого пола. Этой рукой он ещё вечером держал меня за горло у холодильника. На столе возле его головы стояла пустая бутылка, а рядом лежала она, та фотография, лицом вверх.
— Макс. Макс, проснись! Звонил отец Насти. Он сказал, что Настя мертва!
Муж промычал что-то и отвернулся к спинке.
Я села напротив и стала ждать, сама не зная чего. Ваш муж, сказал он. Что мой муж? Что такое Золотой Скиф, кто такие Алла и Макар, и какие дети? У Насти четверо детей, сказала мне вчера Алина, и девчонки с малым точно его. Это я уже знала.
Я сидела и смотрела на зелёные цифры на микроволновке и думала, что утром подниму в клинике её историю болезни, там будут адреса и телефоны, и что утром я разбужу этого человека, и он, начальник отдела полиции, объяснит мне, почему его любовница мертва и почему её отец, умирая, вспомнил его. Держись, Варя. Ты держишься двадцать лет, подержись до утра.
Прошло двадцать минут, и в дверь позвонили. Не коротко, по-соседски, а долго, с нажимом, а потом ещё раз.
Я посмотрела в глазок, и на площадке под жёлтой лампочкой стояли трое. Девочка, подросток, с огненно-рыжими кудрями из-под шапки, высокая, в куртке нараспашку. Рядом парень на голову выше её, черноволосый, плечистый, и он был так похож на Макса в молодости, на того Макса из нашего посёлка, за которым бегала половина девчонок, что я забыла, зачем стою у двери. На руках у парня спала малышка в розовой шапке с помпоном, и светлая прядка прилипла к её щеке.
Я открыла, не спросив, кто там.
— Здрасьте. — Огромные зелёные глаза девочки смотрели на меня в упор, без стеснения, как смотрят на продавщицу. — А где папа?
— Папа?
Парень шагнул вперёд, перехватил малышку повыше, и она во сне чмокнула губами.
— Наш папа Максим Александрович Кологривый. А вы кто? Его домработница?
ГЛАВА 1.
— Варвара Дмитриевна, вас Винтовкин ищет. Третий раз звонит и с каждым разом всё ласковее. Я бы на вашем месте не ходила.
Наташа стояла в дверях предоперационной с полотенцем наготове, а я держала руки под струёй и смотрела, как с пальцев стекает вода. Пять часов у стола. Мужчина пятьдесят два года, три шунта, сердце завелось с первого раза, и я до сих пор чувствовала его в ладони, упрямое, тёплое, живое. Мне хотелось сесть на пол в бахилах, прямо тут, у раковины, и посидеть минут десять с закрытыми глазами, и чтобы меня никто не трогал.
— Ласковее, говоришь? Значит, бумаги дочитал.
— Какие бумаги?
— Ту операцию на понедельник. Бесплатную.
Наташа подала полотенце и ничего не сказала, только поджала губы. Ей было около тридцати, у неё были тёплые спокойные руки и привычка не задавать вопросов, и за пять лет в моей операционной она ни одного моего слова не вынесла за дверь. Я знала это так же точно, как знала, что у неё в кармане халата всегда лежит шоколадка на случай, если я забуду поесть.
— Это та, которую с капельницы привозили? Анастасия?
— Она.
— Варвара Дмитриевна, я не лезу. Только вы с ним поосторожнее. Он у Дениса Игоревича вчера полдня просидел, а потом Денис Игоревич ушёл домой с давлением, а у него давления отродясь не было.
Я вытерла руки, сняла шапочку, и волосы, слежавшиеся за пять часов, упали на шею мокрыми прядями. Хоть бы одна операция в этой клинике обошлась без разговора о деньгах. Ладно, Варя. Пошли, послушаем, сколько стоит человеческое сердце по его прейскуранту.
* * *
Два месяца назад в этом кабинете стояли цветы в горшках и висела фотография первой нашей операционной, где мы с Денисом, оба молодые, худые и глупые, стоим в зелёных костюмах и улыбаемся так, будто нам подарили весь мир. Теперь на той стене висел телевизор во всю ширину, а за столом сидел Артём Сергеевич Винтовкин, новый главный врач, тучный, румяный, в костюме, который на нём сидел как на вешалке.
— Варвара Дмитриевна! Садитесь, садитесь.
Он протянул руку через стол, и я её пожала, и он тут же достал из кармана платок и вытер пальцы. Каждый раз одно и то же. Я сначала думала, что это он мной брезгует, а потом увидела, как он вытирает руки после всех, после пациентов, после главного бухгалтера, после инвестора, который приезжал смотреть наше оборудование.
— Я по вашей бесплатной. Вы понимаете, что эта операция не может пройти даром? И браться за неё вы тоже не можете.
— Аортокоронарное шунтирование, три сосуда. Если её не взять на стол в ближайшие дни, следующий приступ она не переживёт. Я смотрела снимки, Артём Сергеевич. Там всё плохо.
— У нас платная клиника!
— Раз в год мы делаем одну операцию бесплатно. Это записано в уставе. Я сама писала эту строчку, когда клиники ещё не было, а был подвал на Петроградской и два стола.
Он постучал по столешнице пальцами, толстыми, розовыми, как сардельки из детского сада, и улыбнулся мне так, как улыбаются двоечнику, который принёс дневник и ждёт похвалы.
— Вы наш лучший доктор. Бриллиант! Я вас ценю, поверьте. Но поймите и вы: это не тот человек, кому надо помогать. Анастасия алкоголичка. Она пьёт водку, как вы воду, её на той неделе опять снимали с капельницы. Ей ничего не поможет. А её сердце, мягко говоря…
— Обречено?
— Обречено. И когда она умрёт на вашем столе, а она умрёт, это будет ваша смертность и наша репутация. Мы ещё и заплатим за то, чтобы нас потом полоскали по всему городу. Даром! Вы понимаете?
Я молчала. Я всегда думала, что врачи для того и есть, чтобы лечить, а не решать, кому жить, а кому нет, и что если человек пришёл к тебе с больным сердцем, то пьёт он водку или кефир, это уже второе дело. Только говорить это Винтовкину было всё равно что объяснять холодильнику, почему он гудит. Он пришёл к нам считать деньги и считал хорошо, и Денис мне уже дважды говорил, что ещё год, и нас купят целиком, вместе со стенами и моими руками.
— Она не бедная, раз обратилась к нам.
— Была не бедная. У отца долги, бизнес разваливается, я узнавал.
— Тогда тем более.
Он откинулся в кресле, и кресло под ним жалобно скрипнуло.
— Решать вам, конечно. Только я вас предупредил. И в понедельник, если что, я у себя в кабинете, а не в операционной, запомните.
Я встала и забрала со стола папку с её историей. Назначение на понедельник уже было подписано моей рукой, и спорить дальше я не стала.
— Я вас поняла, Артём Сергеевич.
* * *
В моём кабинете меня ждали. Мужчина лет шестидесяти, седой, в хорошем пальто с меховым воротником, сидел на стуле для посетителей и мял обеими руками шапку. Когда я вошла, он поднялся так торопливо, что уронил её.
— Варвара Дмитриевна? Простите, что без записи. Я отец Анастасии. Мне сказали, вы её берёте.
— Беру. В понедельник, в девять утра.
Он взял мою руку в обе свои и не отпускал. Ладони у него были сухие и горячие, а на безымянном пальце белела полоска от кольца, которое он, видно, недавно снял.
— Спасибо вам. Вы не представляете… У меня сейчас с бизнесом совсем беда, сами понимаете, всё решается деньгами, а денег нет. Пока были, ваш главврач передо мной чуть ли не ковёр стелил. А сейчас я ему никто.
— Садитесь. Чаю?
— Нет, нет, я на минуту. Я только хочу, чтобы вы знали. Настя правда очень больна. Пьёт, да, я не скрываю, я сам виноват, недоглядел, жена рано умерла, а я всё работал и работал. Но у неё дети. Трое. То есть… теперь четверо.
Я налила ему воды из кулера, и он выпил весь стакан залпом, и кадык у него ходил под седой щетиной.
— Палату, лекарства, всё, что вокруг операции, мы оплатим, вы не думайте. Мы нашли замечательного человека. Отца Настиных детей. У него, правда, другая семья, жена, всё как положено, но они всё равно сходились, понимаете? Всю жизнь: сойдутся, разойдутся. И вот в прошлом году родился маленький Дима. Он деньги дал, не отказал. Хоть так.
Я кивала. Мне было жаль эту неизвестную Анастасию, жаль её отца с его пальто из хороших времён, и почему-то жаль ту женщину, которая сейчас сидит где-то в своей правильной семье и не знает, что её муж оплачивает операцию любовнице. Я видела таких жён у себя в коридоре, ухоженных, в шубах, с сумками дороже моей машины, и каждый раз думала с тихим облегчением: ну хоть меня это не касается. Мой Макс приходит домой и двадцать лет спит со мной в одной постели.
— Можно ваш телефон? На всякий случай. Если ночью ей станет плохо. Она же меня не слушает, меня никто не слушает.
Я достала из ящика визитку клиники и написала на обороте свой мобильный. Он поднёс её к глазам, прочитал и перестал улыбаться.
— Кологривая?
— По мужу.
— Редкая фамилия.
— Редкая.
Он смотрел на карточку дольше, чем нужно, чтобы прочитать одно слово, потом убрал её во внутренний карман, туда, где у мужчин лежат паспорт и деньги, и застегнул пуговицу.
— Спасибо вам, Варвара Дмитриевна. Дай вам Бог.
Он ушёл, а я ещё постояла у окна. Внизу, на парковке, он долго не садился в машину, стоял у открытой дверцы, держась за крышу, и смотрел вверх, на окна клиники, на мои окна.
* * *
Домой я приехала в начале девятого с двумя пакетами из магазина у подъезда, потому что в холодильнике у нас со среды жили горчица и Максов кефир. Пятница. Два выходных впереди, а в понедельник та операция, и всю дорогу я думала, правильно ли сделала, что взялась. Сосуды у неё были плохие, и в одном Винтовкин был прав: исход мог быть любым.
У подъезда стояла служебная машина Макса, и его водитель грел руки у открытой дверцы. Увидел меня и подхватил пакеты.
— Варвара Дмитриевна, давайте донесу! Максим Александрович уже поднялся.
— Сама донесу. Езжай домой, пятница.
Он засмеялся и всё равно дотащил до лифта.
Я открыла дверь своим ключом, поставила пакеты в прихожей и выдохнула.
— Привет, я дома!
Из кухни вышел мой муж. Высокий, широкий в плечах, в рубашке с закатанными рукавами и с полотенцем через плечо, будто это он тут весь вечер стоял у плиты. Максим Александрович Кологривый, начальник отдела полиции, уважаемый человек, которого боятся подчинённые и любят их жёны, первый парень нашего посёлка, за которым я бегала девчонкой, как все, и за которого вышла, когда все говорили, что я ему не пара.
Я тут же оказалась у него в руках. Он умел обнять так, что все тревоги отходили за стенку, к соседям.
— Малышка моя, ты чего такая? Устала? Зачем тяжести таскаешь, позвонила бы, я бы спустился!
— Я пять часов у стола простояла, Макс. Мне эти пакеты как пух.
— Героиня моя.
Мне тридцать шесть лет, Максу тридцать восемь. Двадцать лет он в моей жизни. В восемнадцать он приехал за мной на электричке и увёз в город, и его мать, когда узнала, сказала на весь двор, что сын привёл в дом лимиту из пьющей семьи, и смотрела на мои туфли так, что я их потом выбросила. Мы два раза расходились и два раза сходились. Оба раза уходила я, и оба раза из-за одного и того же: я не могла больше видеть, как он берёт на руки племянников, детей Жени, кружит их, ставит на пол и потом долго молчит.
Детей у нас не было. Я врач, я обошла всех, кого знала, и все они разводили руками. Женя однажды при всех за столом назвала меня пустым орехом, и Макс промолчал, а я ушла на балкон в одном платье, в мороз, и стояла там, пока не перестала чувствовать пальцы, а за стеклом они ели холодец и смеялись.
И оба раза он приезжал за мной, стоял под дверью и говорил, что ему никто не нужен, кроме меня.
Я подняла на мужа глаза и прижалась крепче.
— Я тебя очень сильно люблю, Макс.
— И я тебя люблю, девочка моя.
— Посидим сегодня? Я вина купила, хорошего, красного. Сделаю мясо, как ты любишь. Телефоны выключим. Хочешь?
— Хочу.
Он провёл пальцами по моим волосам, от виска к затылку, медленно, как делал когда-то в самом начале, когда мы снимали комнату у бабки на Васильевском и спали на одном узком диване, и ничего у нас не было, кроме этого дивана. Мне стало тепло до самых пяток. Я уже видела нас в спальне, его тяжёлые руки, его голос, который становится ниже, когда он меня хочет. Всю осень он приходил поздно и спал, отвернувшись к стенке, и я списывала всё на работу, на новую должность, о которой он говорил шёпотом, на усталость. Мужики тоже устают.