Сурен Цормудян

Чаша Первобога

Книга 1

Боевой вестник

Мир есть чаша в руках Творца. Творец может испить его. Может вкусить. Может залить патокой иль кровью. А может просто взирать сверху.

Глава 1

Туман над Жертвенным морем, путник, всадник и человек на стене

Cолнце садилось над Жертвенным морем, омывающим северные берега Гринвельда. Туман над водой оно окрашивало золотом, сверкающим янтарными бликами, но день кончался, с востока широкой поступью шла ночь. Покорно преклоняя колени, солнце опускалось все ниже, золото сменилось сперва медью, потом бронзой, но вскоре миром завладеет мрак, чтобы на заре вновь уступить его светилу.

Спокойное море убаюкивало шелестом волн, ласкающих прибрежный песок, гладкие камни и крохотные перламутровые ракушки. Это спокойствие могло бы обмануть даже тех, кто знал о его суровом нраве. Медленно покачиваясь, из тумана выступил темный силуэт и стал приближаться к берегу. Это оказалась небольшая долбленка. Ткнувшись в песок отлогого берега, она еще раз качнулась и вместе с волнами поползла назад. Но похоже, морю лодка была не нужна, она не вписывалась в картину нынешнего умиротворения, и вода снова толкнула долбленку к берегу, на сей раз сильнее. Лодка оказалась на песке. Потом снова качнулась, но уже не от волны. Спавший на днище человек пошевелился, оперся руками о борта и поднялся. Это был мужчина лет тридцати, одетый в теплую черную тунику с кожаным дублетом и серые штаны, заправленные в ботфорты. Соломенные волосы до плеч были собраны в хвост, и лишь две вольные прядки полумесяцами обрамляли лицо с загорелой до бронзового оттенка кожей. Он хмурил темные брови, озираясь сонными глазами. Позади, в глубинах моря, пылал закат, впереди простирались футов двадцать песка, за ним начинались заросли жесткой прибрежной травы, о стебли которой легко порезаться. Дальше виднелись холмистые луга, кое-где поросшие кустарником. Справа к морю довольно близко подступал лес, черный и мрачный в это время суток. А слева… Путник вгляделся: с северной стороны туман с Жертвенного моря уже заливал берег, еще дальше виднелись подпирающие небеса пики горной гряды – Цитадели Богов.

Внимательно осмотрев их своими синими глазами, морской скиталец шагнул из лодки на берег. Взял с днища и надел широкий пояс, собранный из стальных колец подобно кольчуге, с висящими на нем ножнами, в которых прятался острый крис. Следом извлек большой, туго набитый мешок с ременными плечевыми лямками. И наконец, показалась пара загадочных предметов, обмотанных мешковиной, – длинных, широких и округлых на одном конце и сужающихся к другому. Водрузив мешок за спину и засунув под лямки эти два предмета, путник широким шагом двинулся вдоль берега на юг.

* * *

Через какое-то время ноги в ботфортах привели странного путешественника, пришедшего из волн Жертвенного моря – откуда никто не мог прийти, – на дорогу, за века утоптанную копытами коней и мулов, как подкованных, так и нет, укатанную тысячами телег и повозок. Шагал он долго; солнце давно утонуло где-то вдали, в океане Предела. Над лесной чащей, чернеющей слева, взошла растущая луна. До полнолуния оставалась еще пара ночей, но и сейчас ночное светило хорошо освещало дорогу. Позади путника робко серебрилась пыль, поднятая уверенными шагами, а впереди дорога взбиралась к горбу высокого холма.

Оказавшись на вершине, путник еще раз осмотрелся. Слабый ветерок едва колыхал прядки волос, свисающие по сторонам его лица, а заодно приносил запах пылающего в жаровнях угля и конского навоза. Впереди, еще довольно далеко, виднелись хижины, приютившиеся у моря. А дальше, на следующем холме, в свете луны ощерилась башнями внушительная твердыня из серого камня. Путник двинулся к замку.

Луна была уже почти в зените; запах жаровен окреп. Доносилось фырканье лошадей, мешающих друг другу спать, лаяли собаки, чем-то сильно недовольные. Несмотря на поздний час, в кузнице звенел молот. Вероятно, в феоде собралось много гостей, если подданные лорда до сих пор не улеглись. Теперь можно было различить и свет во многих окнах замка на холме. Балки вдоль стен были увешаны родовыми знаменами знатных гостей из множества домов королевства. Но чтобы разглядеть их, следовало подойти поближе.

Путник замедлил шаг: совсем рядом раздался топот копыт. Укрывшись за кустом на обочине, он осторожно выглянул. Шагах в тридцати неторопливо двигался конный разъезд: трое облаченных в доспехи стражников, один с арбалетом, двое с копьями. Очевидно, они совершали объезд замка и ближайшей округи. Всадники повернули на восток, затем на юго-восток. Проводив стражников взглядом, путник двинулся дальше. Но не успел он преодолеть те самые тридцать шагов и пересечь свежие следы копыт, как услышал, что один из всадников торопливо возвращается.

– Стой, оборванец! Назови себя! – потребовал всадник, остановив коня в пяти шагах и нацелив на незнакомца копье.

Путник пожал плечами: едва ли его можно было назвать оборванцем, вся одежда на нем была новая и чистая, лишь ботфорты слегка запылились. Бороды путник не носил, а значит, мог позволить себе услуги цирюльника или хороший нож для бритья, который стоил немало. Однако воин желал как-то показать свою власть, тем более что одиночка, бредущий по глухой дороге пешком, не может быть знатной особой. Это простолюдин, а значит, оборванец.

– Что вам скажет мое имя, рыцарь?

В лунном свете едва ли можно было различить кривую ухмылку путника. Он решил подыграть всаднику: тот его принизил, назвав оборванцем, а он в ответ его возвысил, нарекая рыцарем. Хотя очевидно, что рыцарем всадник не был: потускневшие доспехи, почти не способные отразить лунный свет, не имели узоров и знаков-символов, которые есть у каждого, посвященного в рыцари. На голове его был не шлем искусной работы, а лишь стальной шишак. Да и не служат рыцари в сторожевых разъездах, это унылое занятие ниже их достоинства. Короче, перед путником сидел в седле простой конный пикинер. Однако всадник не стал разъяснять бродяге его ошибку, а лишь горделиво задрал подбородок. Для обычного воина не так просто получить коня и право на нем ездить, а тщеславие присуще каждому. Однако лишь у слабых умом его можно разжечь одним словом, притупив тем самым бдительность.

– Не дерзи мне, оборванец. И назови свое имя. Знаешь ли ты, в чьих владениях находишься?

– Я знаю, что иду по дороге в королевстве Гринвельд. Разве возбраняется это вольному человеку?

Всадник злобно толкнул коня ногой в бок, и животное сделало пару шагов к путнику. Острие копья покачивалось прямо перед лицом незнакомца.

– Назови себя, или с этого мгновения все будут называть тебя просто мертвецом!

– Мое имя Олвин Тоот. Теперь я могу идти дальше?

– Куда ты направляешься по землям дома Брекенриджей и каковы твои намерения?

– Я направляюсь на юг. Это и есть мое намерение. – Олвин снова пожал плечами и добавил, заметив в лунном свете ярость на лице всадника: – А еще мне нужен конь, доспехи и меч.

– Однако! – Конный пикинер расхохотался. – Чего еще изволишь? Может, королеву к себе на ложе?

– Не этой ночью. – Путник невозмутимо дернул левым плечом.

– И чем же ты можешь заплатить за коня, доспехи и меч, оборванец, кроме своих дурацких шуток, на которые не купишь даже комок навоза моего скакуна?

– У меня с собой два мамонтовых бивня.

С этими словами Олвин повел плечами, качнув мешком и заставив шевельнуться свою удивительную ношу. Заметив наконец пару обмотанных мешковиной продолговатых предметов, всадник замер и даже раскрыл рот. Тщеславие всегда идет рука об руку с алчностью, а пара мамонтовых бивней стоили не меньше, чем пикинер получал за год службы.

– Доран! – издалека окликнул всадника товарищ. – Что там такое?

– Ничего! Тут никого нет, мне показалось! Поезжайте, я догоню! Оправлюсь только! – крикнул тот в ответ.

Алчность проснулась быстро, и он явно пожелал присвоить бивни, не делясь с сослуживцами.

– Положи свою ношу на землю, оборванец, и проваливай побыстрее, – тихо и угрожающе проговорил всадник.

– Только в обмен на твоего коня, доспехи и меч. Верхом я смогу исчезнуть очень быстро.

– А ты весельчак, я погляжу! – прорычал всадник и снова толкнул коня ногой.

– Постой, постой, рыцарь! – Тоот предупредительно поднял руки и развел в стороны, пятясь к густому кустарнику и деревьям. – Я сделаю, как ты скажешь.

Он неторопливо принялся снимать свою ношу, опустил мешок в дорожную пыль. Но, едва взяв в руки бивни, вдруг кинулся в заросли, ломая ветки и шелестя травой.

Доран зарычал и дернулся в седле от неожиданности, затем метнул копье вслед беглецу. Однако трудно попасть по человеку не самому рослому и крупному, да еще среди высокой травы и кустов. Всадник быстро спешился и вынул из ножен меч – тоже обычный, не из рыцарской стали, с зазубренным и заржавленным лезвием. Простая рукоять с кожаной намоткой, прямая гарда без изысков, примитивное навершие даже не отшлифовано. Однако убить этим мечом было вполне можно, и как раз это намеревался сделать Доран. Он шагнул в сторону кустов, остановился возле брошенного мешка, потыкал в него острием, а затем устремился в заросли, в свете луны выискивая смятую траву и кусты.

Конь равнодушно проводил хозяина взглядом больших черных глаз. Стражник быстро скрылся из виду, слышен был только шелест травы да похрустывание веток. Какое-то время возня в зарослях продолжалась, потом раздался сдавленный возглас и воцарилась тишина. Конь только дернул ухом, отмахиваясь от жужжащего рядом слепня, который отчего-то не спал и все пытался усесться на громадное животное и впиться в набухшую вену на жилистой гнедой голове.

Чуть позже один из скрывшихся в зарослях мужчин вновь вышел на дорогу. Конь лениво повернул голову в его сторону. Олвин Тоот тоже посмотрел на коня, но не спешил к нему подойти. Сначала полагалось стереть кровь с лезвия криса, и он торопливо чистил клинок пучком свежей травы. Запах крови возбуждает хищников, но очень пугает травоядных.

– Владения лорда Брекенриджа, – пробормотал Олвин и обернулся к чернеющему лесу. – Значит, это Брекенвуд. А замок – Брекенрок. Как же давно меня здесь не было. Но я иду верной дорогой…

Очистив наконец свое оружие от крови, он подошел к скакуну, взял за узду и повел через дорогу. На другой стороне привязал коня к ближайшему молодому дереву.

– Подкрепись пока, – тихо обратился к животному Олвин. – Нам предстоит долгий путь. А сейчас придется поспешить.

Вслед за тем путник, воровато озираясь, снова пересек дорогу, подобрал свой мешок и скрылся в зарослях, где лежало тело алчного копейщика. В этот раз Олвин отсутствовал долго, но конь не обращал на это внимания, лениво жуя сочную траву. Когда путник вновь показался на дороге, он уже был облачен в небогатые латы убитого. Ему достались и конь, и доспехи, и меч Дорана, лишь копье он оставил в кустарнике. И без того хватало поклажи: все тот же мешок за спиной и мамонтовые бивни.

Отвязав коня, Олвин взобрался в седло и неторопливо двинулся дальше на юг. Всадник пристально вглядывался в лунную ночь: ему нужно было повторить путь разъезда, не приближаясь к цитадели и окрестным строениям, однако при этом как-то избежать столкновения с двумя другими всадниками. Их нигде не было видно: похоже, скрылись за холмом, что слева. Олвин пустил коня чуть быстрее вверх по пологому склону, где пасущийся скот съел траву до самой земли. За холмом взору открывалась равнина, уходящая вправо, к морю, а слева упирающаяся в лес под названием Брекенвуд. А дальше виднелся величественный Волчий мыс, темной полосой врезающийся в море и уходящий дальним концом, как казалось, прямо в небо. До него было еще очень далеко, но блики лунного света на спокойных волнах четко очерчивали границу между землей и водой.

– Волчий мыс, – с благоговейной грустью шепнул Олвин. – Я помню твои скалы.

Из-за склона холма, что слева, показалась пара всадников. Пока видны были только их головы в стальных шишаках, тускло поблескивающих в свете луны. Это были товарищи Дорана. Двигались они не спеша, их мог бы обогнать и пешеход. Путник еще раз глянул вперед. Если как следует пришпорить коня и пустить галопом, можно проскочить холм раньше, чем они его заметят.

Так он и сделал. Повинуясь приказу, гнедой устремился вперед. На юг! Олвин повернул голову направо, бросил еще один взгляд на твердыню лорда Брекенриджа, чьим родовым символом являлись распахнутые акульи челюсти. Знамена, которыми были увешаны балки замка, вблизи стали видны лучше: здесь были стяги не только Брекенриджа, но и других знатных домов королевства. Очевидно, этой ночью в родовой обители Брекенриджа проходила ассамблея высоких лордов Гринвельда. Но не это озаботило скачущего на гнедом Олвина Тоота. Он готов был поклясться, что видел, как на стене одной из башен, в полукруглых окнах которой мерцал свет свечей и факелов, распластался человек – подобно пауку, что с одинаковой ловкостью бегает по ровному полу, стене или потолку. Человек висел недалеко от балки, расставив руки и ноги, и только богам было ведомо, как он умудрялся не падать с вертикальной глади серого камня. Верхолаз был весь в черном, и заметить его в ночи мог лишь взор Олвина Тоота, обладавшего особым даром.

Словно почувствовав пристальный взгляд всадника, спешащего на юг, человек на стене чуть повернул голову. Похоже, и он был одарен острым ночным зрением. Взгляды их встретились.

– Вестник! – выдохнул Олвин.

Он-то знал, что только лучшие из братства вестников способны распластаться на любой стене с той же легкостью, что и на ровной земле. Но какую цель тот преследовал?

Глава 2

Королевская чета, высокий лорд, принцесса детских сердец и старый волк

Тронному залу подобает быть большим, особенно если в нем находится престол Гринвельда – величайшего из королевств. Стены были украшены цветным мрамором с витиеватыми узорами, высокие двери сделаны из гранитного дерева с искусной золоченой резьбой. От дверей к двенадцати ступеням престола вела колоннада из белого мрамора с прожилками – синими, как воды Слезной бухты, тонкими, как девичий волос. Высокий кессонированный потолок украшали бронзовые позолоченные тяги и орнаменты из серебра. В центре потолка виднелся большой овал с изображением неба и дюжины белых пегасов, тянущих золотую колесницу богов.

Трон был исполнен из мамонтовых бивней, идеально подогнанных и отшлифованных, с изгибающимися над головой владыки остриями. По сторонам его стояли малые троны из обсидиана, все одинаковые. На большом троне сидел король Гринвельда – Хлодвиг Эверрет, владыка Змиевых земель, протектор Цитадели Богов, страж океана Предела и покровитель Триозерья. Это был высокий, статный мужчина тридцати восьми лет, с густыми каштановыми усами и короткой бородой. Высокая золотая корона почти доставала до верхнего края спинки из загнутых вперед острых концов бивней. Наряд его составляли остроносые сапоги, узорная красная далматика с двумя золотыми пегасами на груди, перехваченная широким поясом из кожи пеших драконов, работы мастеров Артаксаты. На поясе висели ножны с кинжалом из крепкого как сталь кабрийского стекла. Плечи укрывала белая меховая мантия с редкими черными перьями, с застежкой в виде когтистой лапы дракона из золота с рубинами.

Справа сидела его царственная супруга – Анриетта Эверрет из дома Кессаритов. Ей было тридцать шесть, хотя волею богов она осталась все той же, что была и много лет назад: строгое лицо с резкими стрелками бровей над ярко-зелеными глазами, пристальный взгляд, золотая коса, ниспадающая с правого плеча почти до колен. На голове королевы сияла серебряная тиара, украшенная рубинами и двумя подвесками золотистого жемчуга у висков. Одета она была в неподпоясанную далматику бордового цвета с золотыми кружевами и традиционным символом царственных особ на груди – коронованными пегасами, вставшими на дыбы. Поверх нее – бархатная мантия цвета слоновой кости с застежкой в виде подковы.

Слева от короля, на другом малом троне, расположилась та, ради которой и был устроен сегодняшний прием, – восемнадцатилетняя принцесса Элисса Эверрет, воплощение всех баллад о девах сказочной красоты. Нежное лицо сужалось к утонченному подбородку, изгиб тонких темных бровей был более мягок, чем у королевы. Немного припухлые алые губы напоминали спелый плод. Прямой носик был слегка вздернут, форма рта, всегда готового к улыбке, вызывала в памяти горлицу с расправленными крыльями, парящую в ясном небе. Глаза девушки сияли, будто драгоценные изумруды, добываемые в горах Цитадели Богов, но не были столь холодны. Во взоре Элиссы отражались играющие чувства – озорство, детская непосредственность, нежная доброта и, возможно, некоторая наивность, впрочем, не без хитринки. Облачена принцесса была в голубую далматику с длинными облегающими рукавами и полукруглым вырезом. На шее висел на тонкой серебряной цепи амулет: серебряные пегасы, держащие черный бриллиант. Хрупкую талию обвивал свободно завязанный поясок. Голову украшала серебряная диадема, богато отделанная жемчугом. Волосы, всех оттенков темного золота и пшеничных колосьев, были распущены и ниспадали по спине, лишь на висках были заплетены две тонкие косички, соединенные сзади.

За дверью раздался перезвон колокольчика. Двое гвардейцев из личной стражи Хлодвига, стоявшие по обе стороны от массивных дверей тронного зала, одновременно резко повернулись лицом друг к другу и потянули за массивные бронзовые кольца. Тяжелые створки распахнулись. Вошел придворный глашатай, делая такие широкие шаги, что, казалось, вот-вот сядет на шпагат. Как и подобает церемониальной прислуге королевского двора, он был одет в пестрые одежды с броским золотым шитьем на алом шелке и велюре. В одной руке он сжимал колокольчик полированной бронзы, в другой – большой свиток пергамента.

Сделав с дюжину рискованных шагов к центру тронного зала, глашатай остановился и развернул свиток на вытянутых руках:

– Вниманию вашего величества, короля Хлодвига Четвертого, владыки Змиевых земель, протектора Цитадели Богов, стража океана Предела и покровителя Триозерья! Вниманию королевы Анриетты Эверрет и ее высочества, принцессы Элиссы Эверрет! Его светлость лорд Родмар Хайдамар! Рыцарь Кабрийского ордена и хранитель земель и притоков реки Дамары.

Сказав это, он развернулся, сделал пять шагов к двери, затем пять шагов влево, к высокому и узкому оконному витражу. Отточенными единообразными движениями из-за колонн выступило двенадцать стражей королевской гвардии, доселе остававшихся в тени и практически невидимых царственному семейству. Выстроившись в два ряда лицом друг к другу, они склонили сверкающие полированной сталью алебарды, образовав свод, под которым должен был пройти к трону высокий гость.

– На сей раз старина Нэйрос неплохо их натренировал, – молвил король, чуть заметно улыбнувшись.

– Да, никто не стукнулся головой о колонну, – тихонько хихикнула принцесса.

Сорокалетний лорд Родмар Хайдамар был высок ростом. Когда глашатай тряхнул в очередной раз своим колокольчиком, рыцарь вошел в тронный зал, и ему пришлось склонить голову, дабы не задеть сомкнутые аркой алебарды королевской гвардии. Черные вьющиеся волосы лорда спадали на блестящие наплечники парадной брони, украшенной орнаментом в виде клыкастых голов вепрей на фоне перекрещенных мечей – таков был родовой герб Хайдамаров. Блестящие стальные боты, наколенники, латы и перчатки бряцали, пока он шел к трону короля Хлодвига, руки были сложены на гарде и яблоке огромного двуручного меча в ножнах из кожи пеших драконов, висевшего на поясе из колец черной стали. Стальные пальцы левой перчатки сжимали цветок: белую звездочку с ярко-желтой сердцевиной.

Оказавшись перед троном короля, лорд Хайдамар с грохотом преклонил железное колено и склонил голову, так что упавшие длинные волосы скрыли продолговатое суровое лицо.

Хлодвиг поднялся, за ним его супруга. Король повернулся и взглянул на принцессу. Элисса с интересом разглядывала ноготки на левой руке.

– Дочь, встань, ну что ты, как в первый раз… – слегка наклонившись, шепнул король.

– Ах да, – выдохнула Элисса, будто вовсе не заметила, что здесь происходит, и встала.

Королева нахмурилась, покосившись на дочь.

– Встань, благородный Родмар! – громогласно объявил король.

– А он не из «мыльных рыцарей» случайно? – шепнула Элисса, подавшись к отцу.

– Что ты! – чуть слышно прошипела королева. – Не смей!

– Ваше величество! – выпрямившись, произнес лорд Хайдамар, держа перед собой цветок. – Владыка Змиевых земель, протектор Цитадели Богов, страж океана Предела и покровитель Триозерья…

Элисса зевнула, прикрыв рот ладонью. Или сделала вид, что зевнула.

– Ваше величество! – продолжал лорд. – Королева Анриетта Эверрет! Смею ли я грезить о благосклонности царственной семьи и просить руки вашей дочери, прекрасной принцессы Элиссы Эверрет?

И уставился выпученными глазами на короля.

– Я здесь, лорд Хайдамар! – Элисса улыбнулась и слегка помахала ладонью.

Королева на миг зажмурилась, после чего устремила на дочь гневный взор.

Рыцарь покосился на девушку, затем снова взглянул на короля.

– Благородный Родмар! – Бас короля заполнил тронный зал. – Я принимаю ваше прошение. Но должен молвить, что это испытание не из простых. И сейчас я обращаю взор на мою прекрасную дочь и даю ей слово. Элисса?

– Да, отец? – пропела девушка.

– Спустись к нему, – прошептал Хлодвиг, – забыла, что ли?

Ножки принцессы неторопливо отсчитали двенадцать ступеней до мраморного пола, и она подошла к лорду.

– Моя принцесса, – без особого энтузиазма проговорил Хайдамар. Похоже, он был недоволен затянувшимся ожиданием. – Позвольте преподнести вам редчайший в мире цветок, кабрийский эдельвейс. – Он протянул руку с цветком в ее сторону. – Он произрастает на самых неприступных скалах и утесах горной гряды Кабры, что на юго-востоке Гринвельда, под Змиевыми лесами.

Элисса двумя руками приняла дар, медленно поднесла к лицу и, прикрыв глаза, вдохнула приятный аромат, отдающий горной прохладой.

– Как же он оказался в ваших руках, о благородный лорд, если растет только на неприступных скалах?

– Я рыцарь Кабрийского ордена, прекрасная принцесса, Родмар из древнего рода Хайдамаров. Первый лорд этого дома. Для меня не существует неприступных твердынь.

– Как сказать, – улыбнулась Элисса, неторопливо двинувшись в обход закованного в блестящую сталь рыцаря. – Значит, вы сами добыли этот цветок?

– Конечно сам, ваше высочество. – Хайдамар нахмурился, не понимая, к чему ведет юная дева.

«Каков жених! – подумала принцесса. – Еще не муж, но уже лжет невесте».

– Наверное, очень тяжело было штурмовать неприступные скалы в таких доспехах?

– Что? – Рыцарь недоумевал. – Я не… Существуют особые одеяния для гор.

Ему пришлось развернуться, бряцая железом, поскольку Элисса уже оказалась у него за спиной.

– А, понимаю, – кивнула она, снова вдохнув аромат цветка. – Особые одеяния для того, чтобы штурмовать неприступные горы?

– Да. Совершенно верно, моя принцесса… – Хайдамар продолжал крутиться на месте.

– Но для того, чтобы завоевать сердце хрупкой принцессы, вы все же облачились в тяжелые доспехи и вам понадобился большой меч.

– Э-э-эм… простите? – Тот снова повернулся, чтобы не терять Элиссу из вида.

– Скажите, – невозмутимо продолжала она, глядя то на цветок, то на узоры на потолке, то на прожилки в белом мраморе, но только не на гостя. – Почему вы решили просить моей руки, благородный рыцарь?

– Потому что… – Она снова ушла из поля зрения жениха, и он нервно дернулся, в очередной раз разворачиваясь. – Потому что мое сердце уже принадлежит вам, воспылав любовью к…

– Но как?! – с притворным восхищением воскликнула она, прижав к себе цветок и наконец удостоив высокого лорда взглядом. – Как вы могли меня полюбить, если ни разу не видели и совсем не знаете?

– Я… я видел вас, моя принцесса.

– Когда? Не припомню.

– Ну… вам тогда было всего пять лет от роду, – растерянно и недовольно проворчал Родмар. – Я был в этом замке и принимал участие в…

– Постойте, сударь! – Элисса снова двинулась вокруг лорда, но теперь в обратном направлении, и строго погрозила ему пальчиком. – Вы влюбились в пятилетнего ребенка? – Она бросила быстрый взгляд на короля. – Это нормально?

– Вы неверно истолковали мои слова. Легенды о вашей божественной красоте, моя принцесса, разошлись по королевству Гринвельд от гор Цитадели Богов на севере до берегов Срединного моря на юге! От побережья океана Предела и Жертвенного моря до восточных окраин Змиевых лесов!

– Ах! – Элисса склонила голову к правому плечу и прикрыла очи, изображая сладостную негу. Затем остановилась, выпрямилась и вперила строгий взгляд зеленых глаз в Хайдамара. – Вы верите слухам, рыцарь? – вымолвила она, уже без следа той наивности, что демонстрировала мгновение назад.

Королева Анриетта крепко сжала губы и нетерпеливо взглянула на мужа. Ей хотелось сделать замечание Элиссе, которая вела себя не самым подобающим образом, но первое слово должен был сказать король. Сам же Хлодвиг хранил невозмутимость, слегка прищурив глаза и пряча ухмылку в пышных усах. Похоже, поведение дочери забавляло его.

– Но при чем здесь слухи, ваше высочество? – Хайдамар уже чувствовал, что скоро у него начнется жуткое головокружение, но не от красоты Элиссы, а от того, что эта красота продолжала кружить вокруг его персоны, заставляя все быстрее и быстрее вертеться на месте и ловить взглядом ее лицо.

– Скажите, благородный лорд, а я вот слышала истории о прекрасной деве Эсмеральде, которые ходят в народе по всему королевству – от гор Цитадели Богов до берегов Срединного моря. Она простая дочь пастуха, живет где-то на ферме Триозерья, ниже Лютеции. Говорят, она настолько хороша, что благородные мужи обходят ту ферму стороной, ибо красота ее побеждает даже каменные сердца, сводит с ума даже самых преданных своим женам супругов. А еще она сочиняет баллады о возвышенной любви и благородных героях и сама их поет во время крестьянских празднеств. Причем поет настолько божественно и голос ее настолько волшебен, что даже сирены, живущие на островах Драконьего хребта, что далеко в океане Предела, стали бы сами выбрасываться на берег, если бы услышали ее, позволяя солнцу иссушить их нежные тела до полного изнеможения и гибели. Так вот, скажите, лорд Хайдамар, вы слышали о ней?

– Что-то такое слышал… Но простите, я не понимаю, к чему…

– Тогда скажите, благородный лорд, – перебила его принцесса. – Отчего вы не стали просить ее руки, ведь таких легенд, как о прекрасной Эсмеральде, я о себе не слышала.

Хайдамар бессильно развел руками, не зная, что сказать. В глазах его отразились недоумение, растерянность и раздражение.

– Или все дело в том, что она простолюдинка, а я принцесса величайшего из королевств? – обличающим тоном вопрошала дева.

Королева Анриетта снова бросила гневный взгляд на мужа. Но король оставался почти невозмутим, однако уже стало заметно, что он еле сдерживает смех, пряча его под ладонью, неторопливо разглаживающей усы.

Кажется, уловка Элиссы удалась: лорд Хайдамар вышел из себя и уже не мог этого скрывать. Лицо его, и так не излучавшее доброту и великодушие, стало еще более суровым, брови хмурыми, а взгляд злым. И нетерпение его взяло вверх.

– Принцесса, я пришел просить вашей руки и предложить мое сердце. Каков ваш ответ?

Его тон ясно давал понять, что он намерен прекратить этот разговор. К тому же он сказал просто «принцесса», а не «моя принцесса». И даже не «прекрасная принцесса». Возможно, он хотел произнести какое-то другое слово – например, «чертовка» или «взбалмошная бестия». И вероятно, Элисса поняла, что он имел в виду, однако ничуть не смутилась. Наверняка она именно этого и добивалась, и это понимал даже король. Лорд Родмар Хайдамар был уже далеко не первый высокий гость замка на берегу Слезной бухты, омывающей столицу королевства, который прибыл в великий город Артогно, чтобы просить руки прекрасной Элиссы Эверрет. И каждый раз она была непреклонна: сбивала просителей с толку, ставила в неловкое положение и отпускала ни с чем. Она упорно не хотела замуж, несмотря на настояния матери и уговоры высших советников. А вот король совсем не настаивал. Он единственный из родственников и домочадцев никогда не упрекал ее. Король холил и лелеял свою прекрасную дочь и всегда радовался тому, что она может принимать самостоятельные решения. И даже не злился на ее совсем уж неподобающие выходки. К примеру, когда Элиссе было двенадцать и она решила выучиться игре на флейте, ее няни и воспитательницы, да и мать тоже, стали яростно этому противиться. Дескать, негоже благородной леди подносить к устам флейту. Это некрасиво. Благородные леди играют на арфе. Только король не возражал, а, наоборот, велел изготовить с полдюжины флейт, отделанных драгоценностями и различно звучащих. Когда ей исполнилось шестнадцать и все вокруг стали говорить, что теперь Элисса должна готовиться к замужеству, она заявила, что у нее совершенно другие интересы. Она постоянно выскальзывала из цепкой хватки своих нянек, когда те пытались обучить ее весьма деликатным и интимным вещам. Однажды ей преподнесли специальную книгу, заказанную в далеких землях за Срединным морем и несущую на своих страницах массу красочных и весьма откровенных рисунков о таинствах интимной жизни. Принцессе велели изучить ее досконально, но она вскоре вернула книгу воспитательницам, и те пришли в ужас: на всех иллюстрациях любовникам были пририсованы ослиные уши, рога, хвосты, бороды, восседающие на голове жабы, а на паре рисунков принцесса умудрилась изобразить ослиные уши, выпученные глаза и смеющиеся пасти даже на любовных органах. Королева Анриетта принесла книгу королю и напомнила, сколько монет та стоила, не говоря уже о труде, который вложили великие заморские мастера в это пособие будущей супруге высокого лорда. Но в ответ королева услышала лишь оглушительный смех. Король Хлодвиг хохотал до слез, перелистывая страницы и разглядывая внесенные чернилами изменения, сделанные дочерью.

А Элисса в то время затеяла создать кукольный театр. Она сочиняла песни, короткие сказки, придумывала персонажи, сама шила и разукрашивала кукол. Очень часто можно было увидеть спешащую куда-то принцессу, перемазанную охрой различных оттенков, а порой отпечаток ее ладони оставался на блестящем панцире кого-нибудь из стражников. Пару раз она даже умудрилась схватить за обе щеки десницу короля – Нэйроса Вэйлорда, самого угрюмого и нелюдимого человека в замке. Это если не считать ужасного палача, сира Гильома Блэйда, о котором вообще старались не вспоминать, пока не возникало нужды лишить кого-то головы, что при нынешнем короле случалось крайне редко. Весело смеясь, принцесса быстро упорхнула от лорда Нэйроса, оставив на его щеках две красочные печати своих нежных ладошек: одна зеленого цвета, другая алого. Придворные не раз жаловались королю – кстати, Вэйлорд не жаловался, – но в ответ слышали только хохот. Однако Хлодвиг все же попросил дочь прекратить метить людей краской, и эту просьбу она выполнила. Но вот о замужестве и слышать не хотела. Сейчас, когда Элиссе было уже восемнадцать, она стала еще краше и еще желаннее для неженатых лордов. Однако по-прежнему не думала о браке, увлекаясь музыкой, танцами и, конечно, своим театром, где ей помогали дочери придворных служащих. В комнате Элиссы собралась целая армия различных зверушек, сказочных дев, рыцарей и причудливых существ ее собственного изготовления. Это были куклы, надеваемые на руку подобно перчаткам. Элисса с подругами сама разыгрывала спектакли, исполняя роль то старой злой колдуньи, то наивного и доброго зеленого дракончика. Роли прекрасных дев и принцесс она отчего-то не любила и охотно уступала подружкам. Ее театр предназначался для детей простолюдинов, у которых было не так много развлечений. Естественно, никакой платы с них не требовалось, для Элиссы было важно, чтобы дети смотрели ее спектакли, радовались и смеялись. Недаром в народе Элиссу называли принцессой кукол и детских сердец. Простой люд любил ее за доброе и нежное сердце и радость, которую она несла детям. А смех детей и их искренняя любовь к тому, что она делала, для принцессы были куда важней дорогих подношений и елейных слов, что оставляли в тронном зале вереницы богатых и знатных женихов.

Воспитательницы и няньки наперебой твердили королю, что увлечение Элиссы театром – баловство, неприличное для взрослой девушки и мешающее замужеству. Однажды король переоделся стражником и вдвоем с Нэйросом Вэйлордом, своим другом детства, отправился на очередное представление, что Элисса давала на малом ристалище у стены замка. Стоя позади скамеек, усыпанных детворой, они смотрели сквозь опущенные забрала, а когда представление закончилось, аплодировали вместе с простым людом.

– Ну, что скажешь? – спросила королева, когда узнала, что Хлодвиг присутствовал на спектакле дочери.

Рядом с королевой стояла внушительная толпа ворчливых воспитательниц и занудных нянек принцессы, надеявшихся, что он посулит провести с Элиссой серьезный разговор.

– Что я скажу? – Король широко улыбнулся. – Я скажу, что несказанно горд за нашу дочь. И рад за то, что она делает. Чего, увы, нельзя сказать о ее брате…

Такова была Элисса, очень не любившая строгие правила и условности жизни в королевском замке. Она, казалось, самим своим существованием вносила яркий свет в огромную королевскую твердыню из бурого камня, что казалась издали мрачным гигантским стражем, нависшим над городом Артогно. Однако она не спешила покинуть замок, обвенчаться с каким-нибудь лордом и переехать в его феод. Не хотела оставлять свой театр, смех детворы, подружек и возможность в очередной раз кинуть из окна покоев виноградину в седеющую голову угрюмого Нэйроса, тренирующего во внутреннем дворе молодых стражников. Шутить над Нэйросом ей нравилось. Он никогда не гневался и не жаловался, даже в лице не менялся, только поднимал черную бровь над одним из своих волчьих глаз. Однажды он умудрился поймать брошенную ягоду на лету, даже не глядя вверх, и отправил в рот.

– Благодарю за угощение, – с поклоном произнес он тем же вечером во время ужина, подойдя к столу.

При этом вид его был настолько суров и невозмутим, что Элисса решила больше не кидаться ягодами. Но через несколько дней, услышав звон мечей на тренировочном дворе и злые реплики Нэйроса, недовольного скромными успехами рекрутов, она все же выглянула из окна. Нэйрос, облаченный в черные доспехи, стоял на обычном месте, подбоченившись, и рассуждал о кривизне рук и пустоте головы кого-то из новобранцев. Дескать, ему не меч держать, а коровам на ферме хвосты крутить. Принцесса даже подумала тогда, что столь снисходительный к ней Нэйрос – все же очень жестокий человек и глупо над ним шутить. Вдруг он поднял голову, взглянул на Элиссу и помахал рукой:

– Выше высочество, сегодня ягоды будут?

– У меня арбуз! Сейчас кину! – недовольно отозвалась принцесса.

– Внимание! Осадные катапульты! – заорал Нэйрос молодым рекрутам, и те бросились искать укрытие, как он их учил.

Раздосадованная Элисса вдруг залилась смехом, поняв, что это он поддержал ее шутку. Но свою команду он выкрикнул так, что переполошилась даже стража на крепостных стенах замка, почти поверив, что главная твердыня королевства атакована при помощи катапульт.

– Сир, не могли ли вы быть мягче с юными рекрутами? – обратилась она к Вэйлорду вечером, за ужином.

– Моя принцесса, – поклонился тот в ответ, – я прекрасно понимаю ваше великодушие, но они кандидаты в королевскую гвардию. Если я буду мягок с ними, то и они станут мягкими, как ваши прелестные куклы. И тогда они будут вызывать только смех детворы, но не страх врагов вашего отца и всего королевства.

Сейчас Элисса отчего-то вспомнила тот эпизод и взглянула на гвардейцев, неподвижно стоящих со своими алебардами. Затем на Родмара Хайдамара. Какие у него блестящие доспехи, однако! Нет, истинный воин носит другие – черные, неброские, без вензелей искусной работы. В таких доспехах, как у Родмара, не защищают королевство, а красуются перед впечатлительными девицами. Конечно, Элисса понимала, что она, натура тонкая и чувствительная, тоже весьма впечатлительна. Но не настолько, чтобы разомлеть от груды блестящего железа.

– О благородный лорд, – сказала она ему, – мне не требуется доказательств вашей доблести, ибо нет для меня сомнений в том, что вы ею обладаете сполна. Я благодарна вам за прекрасный цветок и тронута вашим вниманием. Но мое сердце – не та цитадель, какую вам следует брать штурмом, ибо нечего этой цитадели вам предложить. Простите меня, благородный Родмар Хайдамар. Мой ответ – нет.

Лицо лорда, и без того неприветливое, сделалось совсем серым. Он поджал губы и, вспомнив об этикете, поклонился ей. Чувствовалось, что ему уже не терпится покинуть этот дворец и лорд крайне раздосадован из-за времени, напрасно потраченного как на саму аудиенцию, так и на путь до столицы Гринвельда. А ведь еще предстояла обратная дорога.

Элисса протянула ему эдельвейс, подтверждая отказ.

– Он ваш, принцесса. Как бы то ни было, это мой дар. – Лорд снова поклонился и резко повернулся к выходу.

– Родмар, останься, – произнес Хлодвиг, сделав шаг вниз по ступенькам. – Желаю, чтобы ты поведал мне о нуждах Кабрийского ордена, о новостях с южных окраин Змиева леса… И какая в ваших заповедных лесах нынче охота.

Король улыбнулся, подойдя к лорду, и коснулся его блестящего наплечника. Расстроенного гостя нужно было приободрить и отвлечь недолгой беседой.

Тем временем королева Анриетта взяла принцессу под руку и повела к велюровым занавесям, собранным в складки позади тронного помоста и прикрывающим всю стену от потолка до самого пола. Занавеси были расшиты золотыми коронованными пегасами, вставшими на дыбы. Эти занавеси скрывали дверь, а за ней находилось небольшое помещение, через которое можно было попасть в коридор. Обычно ее держали запертой, так что в тронный зал входили только через главные двери. Запасной выход появился во времена короля Атолла Эверрета, точнее, после его бесславной кончины во время аудиенции, когда посетитель кинулся к королю с кинжалом и нанес ему три удара в сердце, а стража у дверей не успела ничего предпринять. Помещение позади трона могло послужить укрытием, а заодно являлось арсеналом: вдоль стен стояли алебарды, висели мечи, поднесенные лордами и иноземными посланцами, искусной работы луки, стрелы и арбалеты. И конечно, боевые топоры. Правда, за сто лет, прошедших после покушения на Атолла Первого, подобных случаев не повторялось, а убежище царственных особ служило королю оружейной.

– Дочь моя! – строго проговорила королева, прикрыв за собой дубовую дверь. – Я молилась всем двенадцати богам и даже Первобогу, хоть клиры и говорят, что обращение к первому творцу напрямую есть святотатство. Я умоляла их, чтоб они наконец вложили немного разума в твою прелестную головку и ты повзрослела не только телом, но и душой. А что ты делаешь?

– И что же я делаю, матушка? – вздохнула Элисса, отворачиваясь и без всякого интереса разглядывая отделанные благородными металлами секиры, полученные в дар ее предками.

– Не дерзи! – Затем Анриетта вздохнула и коснулась темного золота волос принцессы. – Послушай, Эли. Наше происхождение и титулы… Наше положение… Все это не просто так. Боги милостивы к нам. Но все это возлагает на нас обязательства. Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я уже была супругой принца Хлодвига и даже подарила ему двоих детей, тебя и твоего брата Леона. Судьба распорядилась так, что новым королем стал не Горан, старший брат твоего отца, павший в бою на Мамонтовом острове, а Хлодвиг. И так же волею судьбы после той войны твой отец более не может иметь наследников…

– И боги милостивы? – с вызовом спросила Элисса, взглянув на мать.

– Не перебивай меня. Когда боги призовут Хлодвига в иной мир, твоему брату предстоит стать королем. Ты – принцесса, и тебе надлежит стать женой знатного лорда. Такова твоя обязанность перед королевством и королем.

– Матушка, но ведь ты говоришь о замужестве, словно о торговой сделке. Тысячи баллад воспевают песнь сердца, охваченного чувством. А тут приходит какой-то сверкающий щегольскими доспехами лорд и намеревается увезти меня в свой замок навсегда. Я его совсем не знаю, матушка, и он меня тоже. И так было всегда, сколько бы их ни приходило.

– Все эти баллады и любовные элегии, дочь моя, как бы они ни нравились тебе, лишь плоды искусства, служащие для развлечения.

– Развлечения? – воскликнула принцесса. – Какая потеха в том, что от иных песен текут слезы и щемит сердце? И отчего я не слышала ни одной оды о том, как благородная дева и знатный рыцарь вступили в брак лишь ради исполнения долга перед своими домами?

– Говорю тебе еще раз, Эли, все это лишь песни. Наше королевство состоит из множества феодов, которыми владеют те или иные фамилии. Брачные узы представителей разных знатных домов служат делу укрепления державы. И чем более могущественный лорд станет твоим мужем, тем сильнее будет власть твоего отца и крепче страна. На востоке огромные земли скифариев. За Срединным морем мощное царство Тассирия. И наконец, когда сменится течение в океане Предела, к нашим берегам снова приблизится Странствующее королевство. И если твой отец задумал установить с Тассирией и Скифарией прочный мир, то со Странствующим королевством так не выйдет. И война всегда будет угрожать нам. На том стоит наш мир. Мы – женщины, нам не суждено сжимать рукояти мечей и пускать стрелы. Но у нас есть иные обязанности: мы становимся женами тех, кто будет защищать королевство, и дарим им наследников, новых сынов и дев. Мы продолжаем династии, что являются скрепами нашего царства. Я тебе это говорила не единожды. Тебе следовало принять подходящее предложение еще в шестнадцать лет, ведь первыми к тебе сватались представители наиболее знатных, богатых и крупных домов. Но ты отвергала их всех. Я это терпела. Твой отец этому попустительствовал. Но тебе уже восемнадцать, это возраст, в котором я родила мужу наследников. А ты продолжаешь свои детские забавы. Самые могущественные лорды ушли отсюда обиженными. Все последующие женихи будут все менее и менее достойными. Что дальше, Элисса? Будем принимать странствующих рыцарей, а затем их оруженосцев и конюхов? Ты подводишь отца. А значит, и все королевство.

– Если богам угодно, чтобы знатные леди выходили замуж лишь ради долга и нужд королевства, то тогда зачем эти боги вкладывают в наши тела трепетные сердца, которые противятся обману и желают истинных чувств?

– О боги, Элисса! Ты влюбилась в кого-то? Отвечай мне честно! – Анриетта с тревогой взглянула в зеленые глаза дочери.

Королева действительно забеспокоилась. Ее волновал не только душевный покой принцессы, но и воспоминания, пробудившиеся при мысли о том, что Элисса воспылала к кому-то чувствами.

– Нет! – Принцесса резко отвернулась. – И не собираюсь, – сказала она тише. – Но это ведь само приходит. Никто не властен над своим сердцем. Все другое обман, притворство. А ты знаешь, как я не терплю этого. Но я доверяю своему сердцу. И если оно полюбит, значит полюбит. А если нет, то и ответ мой будет – нет. Разве ты не любила отца, когда вышла за него замуж?

– Я любила его, ибо так подобает любить принца, царственную кровь и…

– Вот это и есть притворство, мама! Подобает любить – это язык долга и обязанностей, но не сердца и чувств.

– Сначала мы скрепили брачные узы, Элисса. То есть заложили фундамент, подобно тому как это делают при строительстве замка. И когда появилась твердая опора, мы вместе с твоим отцом стали возводить цитадель нашей любви. По крупицам. По кирпичику. День за днем. Год за годом. И вы, наши дети, стали краеугольными камнями нашей любви, построенной кропотливым трудом. Так будет и у тебя…

– Я не хочу, матушка. Не хочу притворяться и лгать. И еще больше не хочу, чтобы лгали мне.

– Послушай, в твоих словах лишь девичья наивность, вскормленная всеми этими романтическими балладами о любви. Но слепая любовь… Это всего лишь форма безумия. Если забывать о том, кто ты есть, о своем предназначении, о долге, то полюбить можно даже самого недостойного из недостойных. Такие чувства враждебны нам. Сердце с легкостью может предать своего носителя. И погубить его. Может статься, что сердце воспылает любовью к сыну простого кузнеца…

Сказав это, Анриетта вдруг смолкла и тоже отвела глаза от расстроенной Элиссы, со странным выражением глядя на оружие, выстроенное вдоль стен.

– И что тогда? – шепнула королева после долгой паузы.

– Когда люди влюбляются, они и радуются, и страдают. Люди – они живые, матушка.

– И тебя не страшит мысль, что ты полюбишь нищего и безродного? – Анриетта снова взглянула в глаза дочери.

– Я не ищу любви, матушка. Любовь сама находит человека. Тебе не о чем беспокоиться. Просто я вообще не хочу выходить замуж.

Тон прекрасной девы стал совсем отрешенным. Она словно давала понять, что очень устала от этого разговора и вскоре он может довести ее до слез.

– Я выйду через эту дверь, – продолжила она. – Не хочу возвращаться в тронный зал и опять встречаться с Хайдамаром. Свое последнее слово я ему уже сказала.

Не дожидаясь ответа матери, Элисса открыла засов второй двери и выскользнула в коридор.

* * *

Лестничный пролет уходил ввысь бесконечной вереницей ступеней песчаного цвета, плавно сворачивая влево и ведя к большому холлу перед тронным залом. Стена с одной стороны была увешана расписными щитами королевской стражи – алое поле с серебристой каймой и золотыми пегасами. Часть стражи в замке ходила без щитов, и в случае тревоги их снимали со стен. Между щитами располагались бронзовые держатели для факелов. Сейчас факелы не горели, ибо солнце только начало свое отступление в сторону заката. Противоположная стена состояла почти из одних арочных проемов, через которые открывался дивный вид на рыбацкую деревню, поставляющую в королевский замок дары моря. А позади деревни сверкала бликами Слезная бухта, что омывала с запада город Артогно, названный в честь основателя, первого короля, который объединил земли и дал имя королевству Гринвельд. Было это восемь веков назад. Справа от рыбацкой деревни виднелся высокий серый утес, почти вровень с окнами замка. То был утес Плачущей Девы. Когда-то, еще до появления королей, рыцарей и феодов, в этих краях привольно жил простой народ. Но потом с моря пришли охотники за рабами, нужными для строительства Странствующего королевства. Им требовалась также древесина, чтобы вечно продолжать скитания по океану Предела. И разумеется, женщины. Молодой землепашец отдал единственного коня своей возлюбленной и велел скакать на восток, пока конь не выбьется из сил, потом двигаться дальше пешком. А сам взял мотыгу и пошел с ополчением воевать против поработителей. Дева сделала все, как он велел. Она добралась почти до Змиева леса, когда конь упал замертво. Тогда она пошла пешком и увидела белоснежного пегаса, попавшего в ловушку дикого лесного народа. Она освободила его и отправилась на нем обратно. А вернувшись в родную деревню, обнаружила лишь выжженные руины, опустошенные поля и вырубленные леса. И ни одной живой души, кроме умирающего старика, лишенного глаз: он не был нужен поработителям, и они ослепили его, после чего оставили умирать на пепелище родной деревни. На последнем издыхании старик поведал деве, что враги забрали всех в океан. Тогда пегас принес девушку сюда, на этот утес. Она стояла на краю несколько суток, кричала, взывая к небесам и произнося имя возлюбленного. Звала его и плакала. Слезы ее заполнили равнину у подножия высокого утеса, а потом она бросилась вниз, не в силах стерпеть боль потери. Волны новой Слезной бухты приняли ее и унесли прочь. Говорят, от этой девы произошли все сирены, что обитают нынче далеко в океане, у Драконьего хребта. И они продолжают стенания в волнах океана Предела, увлекая моряков песнями в безжалостные глубины. А ее верный пегас стоял на том же утесе и ждал возвращения спасительницы. Он был настолько верен деве, что не сдвинулся с места, да так и окаменел. И теперь на утесе видна была глыба, похожая на подогнувшего передние ноги коня с распростертыми крыльями. Одни верили, что это и есть тот самый пегас, но другие считали, что лишь ветер так причудливо обточил камень.

Нэйрос Вэйлорд стоял на нижней половине лестницы возле арки и смотрел то на утес, то на дальний край бухты, слушая крики чаек над рыбацкой деревней. Он часто коротал здесь свободное время. Иногда наблюдал за работой рыбаков: как они смолят на берегу лодки, растягивают сети на козлах для просушки, чинят те, что уже высохли. Как пристают к деревянным причалам маленькие парусные шхуны и оттуда выгружают свежую рыбу, мидий, лангустов. Люди кричат, суетятся, прогоняют обнаглевших чаек, пытающихся стащить что-то из свежего улова. Рыбаки бранятся с женами, которые говорят им, что рыбы для замка и казарм вполне достаточно и надо побольше забрать домой. А вон ялы, шхуны и маленькие лодки медленно скользят по спокойной глади бухты: они еще без добычи, им рано возвращаться к причалу.

Вэйлорду было тридцать шесть лет. Его черные короткие волосы и такую же бороду уже тронула седина, усы были не так пышны, как у короля, – Нэйрос подстригал их, чтоб не мешали при еде. Облачен десница короля был, как всегда, в легкие черные доспехи со стальными наплечниками, украшенными чеканкой в виде оскаленных волчьих пастей. Он единственный в замке не носил геральдический символ в виде коронованных пегасов, предпочитая им знак тех мест, откуда был родом. Черная кожаная кираса с левой стороны груди была украшена белым отпечатком волчьей лапы. Длинный двуручный меч ему, при его среднем росте, приходилось носить за спиной, а на поясе его висел булатный клинок. Пара метательных ножей покоилась в крепких наручах, укрывающих руки от запястий до локтя. Его называли старым волком, ибо он был родом из простолюдинов с Волчьего мыса. Свой титул он получил по милости короля Хлодвига, и его прозвали возведенным. Многие знатные особы, даже те, кто ниже его ростом, по этой причине смотрели на него свысока, как на бродягу и самозванца. Однако все помнили, что Вэйлорд был другом детства нынешнего короля и состоял с ним в более тесных отношениях, чем все высокородные лорды. Когда-то они плечом к плечу сражались на Мамонтовом острове, и Нэйрос не единожды спасал Хлодвигу жизнь, будучи готов отдать за него свою. Вместе они вытащили Гильома Блэйда из адского пламени в ловушке проклятых колдунов Мамонтова острова, едва не сгинув сами. Впервые они повстречались, когда Хлодвигу исполнилось десять лет, а Нэйросу только восемь, но он тем не менее казался старше принца и был даже выше ростом. Все, кто сражался с принцем на деревянных мечах, быстро сдавались и проигрывали, опасаясь гнева короля в случае победы. Юному Хлодвигу это быстро наскучило, и он приметил чумазого сына придворного кузнеца, служившего отцу заодно и подмастерьем. Король Дэсмонд Эверрет велел мальчугану биться с принцем на малом ристалище деревянными мечами. Но маленький Нэй, в чьих жилах текла кровь волчьего народа, даже в помыслах не мог уступить нарочно и одержал решительную победу. Разгневанный Дэсмонд кинулся на сына кузнеца, обнажив меч, и Нэй преклонил колено:

– Вы вправе убить меня, ваше величество. Но казнь ребенка-бедняка вам славы не прибавит. Пусть это будет честный бой. Дайте мне настоящий меч и зарубите меня в поединке. – Он поднял свои волчьи глаза на короля и добавил: – Если одолеете.

Он и сейчас помнил изумленный взгляд покойного ныне Дэсмонда, застывшего от слов нахального мальчишки. Затем король вдруг расхохотался, взлохматил могучей ладонью волосы мальчугана и отвесил заодно подзатыльник.

– Отныне, маленький засранец, только с тобой мой младший сын будет учиться бою! И когда научится, я вложу в ваши руки настоящее оружие, и вот тогда мой сын и заколет тебя!

Но Хлодвиг не сделал ничего подобного. Вэйлорд стал для него ближе родного брата. Вместе они впервые напились вдрызг, впервые добрались до женских прелестей, спьяну нагрянув в бордель и устроив дебош. У короля довольно часто находились причины гневаться на простолюдина, с которым его младший сын стал неразлучен. Но и Хлодвиг, и его мать-королева всегда заступались за сына кузнеца. А потом Дэсмонда сковала болезнь. И начались две войны. Одну король благословил сам, когда Кабрийский орден провозгласил злополучный и бесславный поход на восток, в скифарийские земли. Пользуясь тем, что огромная армия покинула королевство, Мамонтов остров, подначиваемый, возможно, Странствующим королевством, пошел войной на северные берега Гринвельда. Тогда угасающий Дэсмонд решил, что нельзя отрывать Нэйроса от Хлодвига. Нэй хороший воин, и лучше пусть он будет живым рядом с принцем во время войны, чем мертвым и бесполезным. Боги прибрали короля и старшего принца Горана в один день: Горан пал в бою на рассвете, Дэсмонд умер ближе к закату, еще не получив эту весть, но почуяв утрату сердцем. И совсем неожиданно для себя Хлодвиг Эверрет стал властителем величайшего из королевств. Тогда ему было двадцать лет. После войны он вернулся домой обладателем этого титула, а супруга встречала мужа с огромным животом, готовая вот-вот подарить миру наследника. Нэйроса Вэйлорда ожидала торжественная церемония посвящения в рыцари и лорды. Вслед за тем король без колебаний провозгласил новоявленного сира своей десницей. Конечно, все это не могло не породить в королевстве массу недоброжелателей, число коих не уменьшилось и по сей день.

До слуха Нэйроса долетел звук легких шагов – будто некто едва касался ногами ступеней.

– Нэй! – послышался радостный возглас юной девы.

Вэйлорд повернул голову влево. Словно порхая, придерживая длинную юбку, по ступенькам торопливо спускалась принцесса Элисса. Ее лицо было озарено улыбкой, но прелестные зеленые глаза источали тоску и покраснели от сдерживаемых слез. Она знала, что застанет его здесь – как всегда, когда в тронном зале принимали очередного жениха. В это время Нэйросу полагалось находиться вблизи короля, но когда-то он попросил избавить его от необходимости присутствовать при подобных церемониях. Хлодвиг не возражал. Сейчас, после далеко не самого приятного разговора с королевой, Элиссе было радостно видеть угрюмого старого волка – единственного, кто стоически терпел ее шутки и никогда не жаловался. Возможно, она любила шутить над ним именно потому, что он не жаловался. А может, и потому, что хотела своими шутками наконец разбить его каменную невозмутимость и вызвать либо смех, либо гнев. Ну хоть что-то!

Ураганом слетев по ступенькам, принцесса описала возле Нэйроса несколько кругов – примерно так, как недавно с лордом Хайдамаром. Но была существенная разница: там она заставляла Родмара вертеться и доводила до исступления, не удостаивая взгляда и улыбки, но здесь Элисса вихрем кружила возле Нэя, водя ладонями по его доспехам и звонко смеясь.

Вэйлорд тоже вел себя не как Хайдамар. Он не крутился на месте, а просто немного поворачивал голову, провожал принцессу взглядом и ожидал, когда она снова появится в поле его зрения.

– Старый волк ждет ночи у окна, дабы повыть на полную луну? – со смехом воскликнула она.

Он не отвечал, только слегка улыбнулся уголками рта, прячущимися в черных усах, и продолжал неподвижно стоять, чтобы не лишить кружащую девушку точки опоры.

– О чем ваши лунные песни, волк? Не расскажешь? Ну и ладно! – продолжала веселиться она. – Не смотри в мои очи, Нэй! Они раздражены от ярких бликов Слезной бухты! Я знаю, что ты лишишь головы любого, кто обидит пташку, правда?

– Истинно так, моя принцесса, – тихо проговорил Вэйлорд.

– Так вот, меня никто не обидел! Это все солнце в волнах! – хохотала она. – А я снова отказала!

– Я уважаю ваше решение, моя принцесса. – Нэйрос невозмутимо кивнул.

– Хотя бы ты уважаешь его, Нэй! – С этими словами Элисса бегом бросилась вниз по ступеням и крикнула, не оборачиваясь: – Подари миру улыбку, милый волк!

Проводив ее взглядом, Нэйрос покачал головой.

– Когда-нибудь ты все же выйдешь замуж и упорхнешь из отчего дома, пташка, – вздохнул он, когда девушка скрылась за поворотом коридора. – И тогда в этом замке можно будет спокойно умереть от тоски.

Повернувшись снова к Слезной бухте, он устремил взор на горизонт. В воздухе еще ощущался нежный аромат. Вдруг Нэйрос опустил голову и заметил, что Элисса оставила не только запах розовых лепестков, но и кое-что еще. Из верхней левой застежки его кирасы торчал удивительный белый цветок с желтой сердцевиной. Кабрийский эдельвейс. Нэйрос осторожно извлек цветок и поднес к лицу, вдыхая аромат.

Вверху на ступенях снова послышались шаги – на сей раз тяжелая поступь закованного в железо рыцаря. Лорд Родмар Хайдамар спускался из тронного зала. Был он темнее тучи, длинные волосы наполовину скрывали лицо. Поначалу он лишь бросил мимолетный взгляд на стоящего внизу черного лорда, однако заметил в его руках цветок, замедлил шаги и остановился, нависая над Вэйлордом, – помимо преимущества в росте, он еще стоял выше на несколько ступеней.

Нэйрос усмехнулся и снова понюхал эдельвейс.

– Хорошо ли пахнет, а, возведенный? – громко и злобно спросил Родмар, с особым презрением подчеркнув последнее слово.

– Лучше, чем мыло, – подмигнул ему Нэйрос.

Кулаки в железных перчатках сжались, на лице Хайдамара появилась ярость. Нэйрос оскорбил его и знал это: все знали, что лорд Хайдамар являлся одним из «мыльных рыцарей», опозоренных бесславным походом на восток.

Высокий лорд что-то прорычал и быстро заторопился дальше по ступеням, желая уйти раньше, чем угроза для чести заставит его обнажить меч. Скрещивать клинки с десницей короля – дурная затея. Нэйрос проводил и его взглядом и на сей раз таки подарил миру улыбку. Только совсем не добрую.

И снова сверху донесся звук шагов: спускался сам король, уже без мантии и короны.

– О боги, весь высший свет сегодня решил почтить меня визитом! – недовольно проворчал Нэйрос.

– Не рычи, волк! – усмехнулся король и взял из его рук эдельвейс. Понюхал, поморщился и вернул: – Тысяча чертей, какая вонь! Послушай, Нэй, мне нужно с тобой пошептаться. Зайди ко мне за час до ужина.

– Как скажете, ваше величество. – Вэйлорд слегка поклонился.

– Да перестань ты, ишь, ершистый какой, – снова поморщился король. – Тут нет никого.

– Хорошо, Хлодвиг. Приду.

– Ну, вот то-то же. И подготовь почетный караул для встречи иноземных посланцев. Мне сообщили, что к городским воротам приближаются три скифарийских лорда.

– У них нет лордов, государь. Там они называются князьями.

– Да невелика разница. Одним словом, надо их достойно встретить.

– Так, значит, к городу приближаются три скифарийских князя? – Нэйрос по привычке поднял бровь. – Разумно ли допускать их сюда? Что, если они встретятся с «мыльным» Хайдамаром?

– Война давно закончена. – Король тихо засмеялся.

– Но не для заносчивого и заклейменного позором лорда, которого обменяли на мыло.

– Вот поэтому нужно поскорее отправить к главным воротам двух всадников. Пусть встретят гостей и проследят, чтобы те не столкнулись с Хайдамаром, когда он будет уезжать.

– Сию минуту сделаю, государь, – кивнул старый волк.

– И не забудь, что нам надо пошептаться.

Глава 3

Ассамблея лордов и человек на стене

Ночь, вторгавшаяся в высокие окна серого замка, нещадно изгонялась из огромного зала светом факелов и лампад. Сам замок был окружен, как и подобает, крепостным рвом, однако на эту ночь ров накрыли большими деревянными щитами. Обилие гостей заставило пойти на такую меру, чтобы кто-нибудь, особенно в подпитии, не упал и не захлебнулся. То же могло случиться и с лошадью.

В центре просторного главного зала вытянулось множество столов на козлах, образующих один большой стол, который был заставлен разнообразными яствами и отборными винами да элем. Запахи жареного мяса, копченостей, рыбы, свежих овощей и сочного винограда вперемешку с ароматами дорогих вин заполняли зал Брекенрока, помогая свету факелов изгонять саму мысль о сне. За огромным столом сидело множество лордов, чьими родовыми знаменами были украшены балки замка. Лорд Роберт Брекенридж, сюзерен прибрежных областей Жертвенного моря, восседал на хозяйском стуле с высокой спинкой, увенчанной акульей челюстью, знаком его герба. Невысокий, несколько тучный и ссутулившийся, лысеющий и седой, он выглядел куда старше своих пятидесяти двух лет. Немного отвернувшись от стола и гостей, он устремил взор серых потухших глаз к большому камину, расположенному позади стула, протянул озябшие ладони к огню. Руки его мерзли часто, впрочем, как и ноги. Это началось восемнадцать лет назад, когда сир Брекенридж, в составе армии Кабрийского ордена, оказался в ледяной ловушке, устроенной молодым скифарийским князем Высогором на замерзшем озере. Много славных воинов, облаченных в тяжелые доспехи, ушли тогда под треснувший лед вместе с конями. Оказался в воде и Роберт. Ледяная вода, ставшая алой от крови, вонзала в него мириады острых игл, а крепкие доспехи из защитника превратились в злейшего врага. Цепляясь за льдину онемевшими пальцами и проклиная тех, кто хватал его за ноги, он подумал вдруг: через несколько мгновений он из этого ледяного ада отправится в преисподнюю, в ад огненный. И жаждал этого – он хотел огня, много огня, лишь бы согреться, пусть даже и в пекле. С тех пор прошло немало лет, но, глядя на пламя, он всегда вспоминал те мгновения. А на огонь ему приходилось смотреть часто, ведь с тех пор его конечности постоянно зябли. Еще ныло правое плечо в том месте, куда вонзился крюк багра, которым несколько вражеских латников вытащили его из воды. Вместо огненного ада он попал в ад двухлетнего плена.

Некоторые из собравшихся ныне гостей были с ним в том бесславном походе. Но говорить об этом не любил ни он, ни другие лорды, выжившие в ледяной сече и прошедшие позор плена, после чего их обменяли на мыло.

Гости продолжали есть и пить, разговоры за столом становились все громче. Многие прибыли из таких отдаленных уголков королевства, что знали друг о друге лишь понаслышке, особенно молодые, но сейчас все уже перезнакомились, каждый выразил хозяину чертога свое почтение и благодарность за гостеприимство. Много часов назад были подняты первые обязательные тосты во славу двенадцати богов небесных колесниц и за здравие королевской семьи, а также за нерушимость Гринвельда, величайшего из королевств. Ну а потом гости навалились на угощение: иные проделали долгий путь и питались либо тем, что свита приготовит в походных условиях, либо в придорожных харчевнях. И все это не шло ни в какое сравнение с яствами, которые подают в чертогах великих домов, особенно в урожайный год.

Однако не за тем они все здесь собрались. Еще весной вестники принесли Брекенриджу письма с просьбой принять ассамблею высоких лордов. А значит, для собрания имелись весьма серьезные причины.

– И к чему хорошему это приведет! – послышался громоподобный бас лорда Эродина Тандервойса. – Облагать налогами своих вассалов ради чего? Ради черни?

– Но что в том дурного? – отозвался молодой и улыбчивый лорд Тристан Тенси, сделав глоток душистого темного эля из серебряного кубка. – Отчего не построить в каждом феоде школу для простолюдинов?

– А резон какой? – ответил, кажется, лорд Тиодор Свон. – Вот у меня есть каменотес. Он обучен сызмальства своему ремеслу. И у него есть юный подмастерье, которого он научит тому же. Что мне нужно от моего каменотеса? Да чтоб он хорошо знал свое дело и передал знания молодому каменотесу, который будет работать для моих наследников. Зачем мне нужно, чтоб он умел читать, писать, считать? Какой прок от этого?

– Разве в ремесле человек образованный и грамотный не будет лучше невежды? – послышался хмельной смешок сира Ханте Уорна.

Да, точно он. Старина Уорн хмелел быстро: странно, что он еще в разуме, ведь застолье продолжается не один час.

– Чушь какая! – воскликнул Тандервойс. – Если в голове, скажем, у кузнеца только кузнечное дело, то и ковать он будет во сто крат лучше, нежели тот, чья голова забита мыслями об алфавите, цифрах, счете и всяких книгах. Это же неоспоримо!

Рыжебородый сир Ханте Уорн, известный тем, что во хмелю не стесняется отпускать самые колкие шутки в адрес не очень расположенных к этим шуткам людей, аж подпрыгнул на стуле и торопливо выпил еще вина, после чего вытер лицо рукавом расшитой золотом темно-зеленой туники.

– Вот, значит, как?! – заголосил он, видимо найдя очередной повод для шутки. – Следовательно, если бы славных воинов ордена с малых лет так опрометчиво не учили грамоте, счету и прочим наукам, что преподаются детям знатных особ, то они не попали бы так глупо на весенний лед Черного озера? Знали бы, что он имеет обыкновение весной ломаться, особенно под тяжестью бронированных коней и рыцарей?

Это уже была не просто шутка – особенно если учесть, что слышал ее Эродин Тандервойс, один из тех, кого скифарии взяли в плен на роковом озере. Князь Высогор знал, как унизить захватчиков после плена, и без того позорного: ведь в королевстве Гринвельд, особенно в Кабрийском ордене, скифариев считали варварами. Однако князь не стал четвертовать пленных, поджаривать на вертелах или делать сбрую для верховых медведей из кожи благородных рыцарей, как об этом болтали в Гринвельде. Он два года заставлял их трудиться в каменоломнях и на лесоповале, во имя восстановления того, что они разрушили во время своего бесславного захватнического похода, а потом, узнав о появлении в Гринвельде нового короля, послал ему предложение поменять пленных на мыло. После того Тандервойса и Брекенриджа с товарищами по несчастью стали втихую называть «мыльными рыцарями». Иные предпочли бы смерть такому унижению, однако Высогор казнил всего десять пленных, включая магистра ордена, – тех, кто был особо жесток к простым скифариям во время неудачного завоевания. Не менее унизительно было и то, что простых латников и кнехтов, которых силой погнали в зимний поход, скифарийский князь просто отпустил, сказав, что они вольны идти домой, ежели чувствуют в себе силы добраться до далекого Гринвельда. Многие понимали, что им придется пересечь выжженные нашествием земли, где озлобленные крестьяне могут просто изрубить их серпами да мотыгами. На лесных дорогах их могли поработить лихие люди или задрать свирепые хищники. А ведь дальше, на западе, за Змиевым валом, им предстояло пересечь бескрайний Змиев лес, где водилось не меньше зверья и встречались племена диких язычников. Однако многие решили рискнуть. Говорят, кто-то даже добрался до дома. А иные из кнехтов, понимая, какой путь им предстоит, попросились в подданные князя Высогора.

– Придержи свой беспечный язык, Уорн! – воскликнул, вскакивая, оскорбленный лорд Тандервойс.

– Что ты вообще знаешь о той битве, проклятый рыжебородый болтун? – злобно проговорил длинноволосый Матиас Губерту.

Это был еще один «мыльный рыцарь», которому, ко всему прочему, скифарии оставили на лице глубокий шрам. Когда вражеские латники доставали его багром из воды, то не проткнули плечо, как Роберту, а разорвали рот, лишив при этом еще и с полдюжины зубов. Едва ли это было сделано умышленно. Когда стало ясно, что предательский лед внезапно положил конец битве, а с ней и всему нашествию, скифарийские воеводы отдали команду спасать из ледяной воды тех врагов, кто не оказывает сопротивления. И теми же баграми, коими еще недавно стаскивали рыцарей с их коней, скифарии стали вылавливать тонущих. Кому-то при этом не повезло ко всем грядущим унижениям получить еще и увечья. Так и Губерту с тех пор приходилось прятать безобразный шрам за длинными черными волосами.

– Что я знаю? – продолжал сир Ханте Уорн. – Битву вашу я не видал, ибо дрался с другим врагом, который решил вторгнуться в оголенное вашим бездумным походом королевство с моря. Но наслышан, что вы рванулись клином по весеннему льду прямо в объятия огромного скифарийского медведя, распростершего свои могучие лапы по берегам того озера, к тому же разъяренного всеми бесчинствами, что вы творили в его берлоге! На его земле!

– Довольно! – прогрохотал лорд Тандервойс, и в его руках блеснул малый клинок. – Как я вижу, чертов шут, твоему языку тесно в хмельной голове! Так высунь его, и я отрежу лишнее!

«Чертов шут» – весьма обидное для высокородного человека оскорбление. Однако Ханте имел обыкновение лишь смеяться в ответ на такие реплики, особенно во хмелю. Что он сделал и сейчас, отпив еще вина.

Роберт Брекенридж нахмурился: очевидно, было пора вмешаться. Оружие гости сдали по прибытии, и теперь оно хранилось под замком, однако малые поясные клинки лордов были частью их одеяния, и их не принято было снимать на время застолья. Исключение составляли лишь визиты к королю, но там разрешалось иметь при себе двуручный меч, если не было особого запрета на всякое оружие. В великом чертоге Брекенвуда, наоборот, гости были лишены больших мечей, но в хмельных ссорах малый клинок куда опаснее. Не всякий заметит, как тот покинет ножны, и не всякий успеет что-то понять, прежде чем клинок вонзится в горло.

Роберт Брекенридж поднялся со своего почетного места, повернулся к гостям и трижды ударил серебряным кубком по столу, требуя внимания. Гости притихли: этикет обязывал слушать хозяина.

– Благородные лорды и рыцари! – воскликнул он своим хриплым голосом. – Я призываю вас к порядку и достоинству! Внемли моей просьбе, Эродин, сядь и верни свой клинок в ножны!

Тот недовольно взглянул на Роберта, однако повиновался.

– Вас же, сир Уорн, – Брекенридж устремил взор на Ханте, – я попрошу впредь наложить узду на ваше остроумие. Не забыли ли вы в хмельной неге, что и я, лорд великого дома Брекенриджей, являюсь тем, кого подобные вам величают «мыльными рыцарями»? Меня тоже восточный князь обменял на мыло, оценив мою жизнь и честь в сорок лавандовых кусков.

– Простите, Роберт, – замялся Ханте. – Я совсем иное…

– Я не держу зла и ваших извинений не требую, однако сейчас прошу не перебивать. Слова мои обращены ко всем и каждому. – Он окинул взглядом собрание. – Итак, несколько месяцев назад ко мне обратились с просьбой принять в замке ассамблею лордов. Это весьма почетная роль для любого дома. Мои земли уже третий год приносят небывало богатый урожай, леса дают много дичи, а рыбацкие сети доставляют даров от морского бога больше обычного. Следовательно, мне не в тягость прокормить собравшихся в моем доме благородных гостей, и я с удовольствием делю с вами пищу и вино. Однако вам не следует забывать, что ассамблея лордов – это не пьяный балаган в придорожном трактире. Мы здесь собрались ради обсуждения насущных дел, которые беспокоят вас, а значит, и меня. Ассамблея, конечно же, невозможна без споров, однако спорить подобает ради отыскания истины, а не ради оскорблений, ведущих к кровопролитным поединкам. Не забывайте о разнице между спором и склокой. Если вы не примете это простое правило, то я, по праву хозяина дома и сюзерена земель, на которых вы находитесь, эту ассамблею закрою.

Эродин Тандервойс снова поднялся:

– Мы чтим правила ассамблеи, и я прошу прощения у радушного хозяина. Даю слово, что если я и извлеку свой клинок вновь, то лишь для того, чтобы отрезать изрядный кусок от задницы вон того чудного кабанчика.

И лорд указал пальцем на крупную тушу жареного вепря с большим красным яблоком во рту. До этого блюда гости еще не добрались.

Все собравшиеся за столом засмеялись, и за смехом назревавший конфликт был забыт. Однако Роберт Брекенридж по опыту знал: ничто не проходит бесследно, и ссора Ханте с Эродином лишь отложена.

Тандервойс уселся на место, смех поутих, и тогда поднялся лорд Майрон Хонор. Он был еще не стар, лет тридцати с небольшим, но поседел еще в юности, и густые ослепительно-белые волосы обрамляли молодое, круглое и довольно-таки суровое лицо, ниспадая почти до плеч.

– Досточтимые лорды, – начал он. – Полагаю, необходимо обсудить перечень тревожащих нас вопросов и составить письмо на имя короля Хлодвига. Каждый из нас поставит подпись, чтобы государю было ведомо, сколько знатных домов королевства это беспокоит.

Люди снова оживились, чертог наполнился голосами.

– Отлично! – воскликнул Тиодор Свон. – Как раз составим для Гильома Блэйда список тех, кому надо отделить голову от туловища!

– С чего бы это? – послышался другой голос, обладатель которого Брекенриджу не был виден. – Ассамблеи лордов на то и проводятся, чтобы составить общее прошение в письменном виде для короля. Или мы посудачим тут, аки заговорщики, да разбредемся по своим поместьям?

– Здесь не просто обсуждение насущных проблем, – подал голос Тиодор Свон. – Нас всех здесь собрало недовольство реформами, которые замыслил Хлодвиг. Не думаю, что он обрадуется такому приему их со стороны своих вассалов.

– Это не повод лишать головы владык знатных домов, – заговорил Тристан Тенси. – Вам известен характер нашего короля – это не Дэсмонд Эверрет, Хлодвиг не жесток. Он разумный и великодушный человек.

– И поэтому решил обложить нас налогами?! – послышался злой голос откуда-то с дальнего конца стола.

– Да не поэтому! Король Хлодвиг находит, что простолюдинам не повредит быть грамотнее. Это впоследствии может положительно сказаться на делах всего королевства.

– Это как же? Каким образом?

– Послушайте! – Ханте Уорн поднял ладони. – Вспомните, где были лучшие ремесленники в государстве – лучшие кузнецы, каменщики, конюшие, плотники, врачеватели, сапожники и портные. На Волчьем мысу. И ведь там каждый крестьянин был грамотен. Волчий народ всегда стремился к образованию.

– Вот именно! – рявкнул Тандервойс. – И оттого они во все времена были непокорными и своенравными. Оттого они не признавали королевских наместников на своей земле! Оттого мятеж, после которого король Леон Эверрет отменил в Гринвельде рабство, начался именно с Волчьих земель! Мы этого хотим? Чтоб всякая чернь от берегов океана Предела до Змиева леса стала походить на этих заносчивых оборотней?

– Да где теперь этот волчий народ? – послышался смешок. – Сгинули все, один возведенный и остался.

– А не потому ли они сгинули, что, когда Мамонтов остров высадил на мыс своих корсаров и мангусов, кто-то из вас и ваших латников был далеко на востоке, в скифарийских землях, а большинство оставшихся дожидалось, пока вражеские орды перережут жителей мыса? – нахмурился Уорн. Поводов для шуток он более не находил.

– Да и поделом им! Они сполна ответили за свой мятеж!

– От свидетелей мятежа, положившего конец рабству, на тот черный день осталась лишь горстка древних стариков! К чему надо было дать врагу извести их потомков?

– Поделом!

– А при чем тут новый налог?

Роберт стоя наблюдал за спором. Теперь голосили практически все, и сложно было уследить, кому какая реплика принадлежит. Однако крупной ссорой пока не пахло. И то хорошо…

– Да как при чем? Он хочет обобрать знатные дома и на эти средства прикармливать чернь! Чья лояльность ему нужна? Великих лордов или оборванцев?

– Дело не в лояльности, а в том, что он хочет поднять общий уровень культуры в государстве. Вы слышали об Артаксате? Там не только имеются бесплатные школы для простого люда, там каждый обязан обучиться грамоте! И лучшие шелка, фарфор, стекло и много чего еще делают они.

– Что нам Артаксата? Мы в Гринвельде живем! Кому не нравится, пусть отправляются в тот знойный край!

– Мы не о том говорим, лорды! Да, для нас вводится налог. Но разве мы мало даем подданным в своих землях? Если мои крестьяне потрудились на славу и собрали богатый урожай, то и их доля с этого урожая больше! Своим простолюдинам я позволяю в зимние месяцы бить дичь в моих лесах и отдавать мне лишь треть добычи. Я позволил им заключать браки по своему усмотрению. Перед началом и после конца полевых работ устраиваю для них праздник возле замка. Дни летнего и зимнего солнцестояния, Дни Новой Чаши они справляют на моей площади с моего позволения. Неужто этого мало?

– И я со своими поступаю так же!

– Но речь совсем о другом! В каждом феоде должна быть школа для простолюдинов.

– Зачем чернь грамоте учить? Чтоб они могли читать мои письма? Нет уж.

– Непонятная любовь короля к простолюдинам не знает границ! – Голос Тандервойса можно было узнать и среди тысяч. – Достаточно того, что он сделал лордом одного оборванца, да еще объявил его своей десницей!

– Я видел сира Нэйроса Вэйлорда в бою и дрался с ним плечом к плечу! Этот оборванец носит свой титул по праву! Он достоин его даже больше, чем иные высокородные болваны, которые заслужили отличия лишь тем, что вылезли между ног у знатной бабы от семени знатного франта!

– Кого ты имеешь в виду, черт возьми?

– Отчего ты так заершился, если считаешь себя достойным лордом?

– Что?

Брекенридж нахмурился. Кажется, опять назревает серьезный конфликт.

– Тише! – воскликнул он, воздев руки. – Я сказал, тишина!

Гости быстро замолкли и устремили взоры на хозяина.

– Слушайте меня, досточтимые лорды, – продолжал он тише. – Я не спорю с тем, что сир Вэйлорд доказал делом, мечом, отвагой и честью свое право называться лордом. Я не полагаю дурным, когда крестьянин или кузнец умеет читать, считать и писать. Также я не думаю, что новый налог станет непосильным бременем. Но каждый вправе рассуждать по-своему. Не будет ничего дурного в том, что вы составите письмо королю. Введет он новый налог – и все смолчат. Потом последует другой налог, и еще. Потому что молчим. Нет, я не считаю, будто король спит и видит, как бы побольше монет содрать со своих лордов. Но мнение своих вассалов на это счет Хлодвиг вправе знать. Как и мы вправе его высказать в официальном документе сегодняшней ассамблеи.

– Это еще не все, благородный Роберт. – Матиас Губерту поднялся. – Мы знаем, что Хлодвиг направил в Скифарию посланника, лорда Стоунтри Вудмара. Более того, три скифарийских князя едут в Артогно в качестве ее представителей в нашем королевстве. Не плевок ли это в лицо всем благородным рыцарям, что стерпели унижение плена? Не унижен ли ты, Роберт?

– Они варвары, но напали на них отчего-то мы, – снова раздался смешок Уорна. – Тогда кто мы?

– Я не с тобой говорю, рыжебородый! – рявкнул лорд Губерту.

– Меня не унижает решение короля забыть былую вражду со скифариями и утвердить мир. Что в том дурного? Наш зимний поход был роковой ошибкой. И король старается эту ошибку исправить.

– Он позволил их князю унизить нас и пошел на сговор с ним! – зашипел Матиас.

– Хлодвиг не преследовал цели унизить нас, когда согласился на этот обмен. Он хотел лишь вернуть лордов и рыцарей Гринвельда к родовым очагам.

– Мы вернулись униженными!

– Благородный Губерту, если тебе это настолько невыносимо, отчего ты не бросился на свой меч, как лорд Элиас Форрестол?

– К чему ты это, Роберт?

– Та война давно окончена. Но всем вам известно, что несколько раз за столетие холодные течения в океане Предела меняют направление и Странствующее королевство приближается к нашим берегам. А это неминуемая война. Странствующее королевство никогда не оставляло нам другого выбора. Последний раз течение менялось восемнадцать лет назад. Грядет новая война. Заручиться миром на востоке – весьма дальновидный шаг со стороны короля.

Великий чертог Брекенрока снова наполнился голосами спорящих: одни ругали короля без оглядки, другие горячо поддерживали, третьи были более осторожны в оценках. Были и такие, что не осуждали короля, лишь опасаясь доноса. И хотя времена Дэсмонда Эверрета давно прошли и Хлодвиг не унаследовал лютого и безжалостного нрава отца, многие хорошо помнили торчащие на пиках головы лордов, казненных по обвинению в измене.

А еще один человек находился за окном, там, где властвовала тьма, лишь слегка посеребренная ночным светилом. Он не был приглашен на ассамблею лордов, ибо не принадлежал к знати королевства. Однако он умел то, чего не умели все эти благородные особы: карабкаться по отвесным стенам с той же легкостью, как и ходить по ровной земле. Сейчас человек, одетый в черное, находился довольно высоко, у одной из дубовых перекладин, с которой свисало родовое знамя. Даже лицо его, вымазанное сажей, не выделялось в темноте. Он умело распределил вес и держался за серый камень Брекенрока буквально кончиками пальцев.

Таких, как он, учили не только бесшумно передвигаться, лазать по стенам, сливаться с мраком ночи или зеленью лесной чащи. Их еще учили четко запоминать все услышанное. И он слушал, ловя каждое слово, доносящееся из великого чертога. Сонм голосов сливался в сплошной гул, но он различал важные слова, запоминал названные имена.

Обостренное чутье вдруг заставило его повернуть голову. По ближайшему холму двигался одинокий всадник – похоже, стражник из ночного разъезда. Однако отчего-то он покинул товарищей и торопился куда-то на юг. В данный момент всадник смотрел именно на него – человека на стене. Неужели заметил? Человек на стене в мгновение ока оценил свой путь наверх, к этому окну, и уже знал, как в случае необходимости быстрее попасть вниз и дальше в лес. Ведь если его здесь застанут, то головы не сносить. И едва ли ему удастся избежать пыток и вопросов, кто он, откуда, зачем подслушивал.

Однако, как ни странно, всадник не поднял тревоги, хотя и продолжал пристально смотреть на человека на стене. Похоже, сам торопился убраться восвояси, словно ему тоже грозили пытки, неудобные вопросы и отсечение головы.

Глава 4

Три князя, шепот братьев по мечу, юный принц и полнолуние

Двенадцать стальных подков звенели по мощенной камнем улице. Похоже, сей звук был приятен даже самим жеребцам невиданной в Гринвельде породы, которые то и дело с усилием стукали передними копытами по камню, изредка высекая искры. Кони были крупны и могучи, темно-рыжего окраса, с ногами заметно толще, чем у обычных скакунов. Нижняя часть ног казалась одетой в белые меховые чулки. Белоснежные хвосты, гривы, даже ресницы вокруг выразительных, умных черных глаз тоже поражали длиной и пышностью. Грива среднего жеребца была заплетена в семь кос с золотистыми лентами.

Всадники были под стать коням – рослые, плечистые, бородатые. На них были остроносые высокие сапоги, подвернутые у колен, белые бриджи, красные кафтаны, прикрытые черными кольчужными жилетами с золочеными дисками на груди, с изображением коловрата. Головы их венчали островерхие шлемы с козырьками и искусной чеканкой, за спинами висели двуручные мечи. На сетчатых попонах крепились щиты, тоже неизвестной в королевстве формы: они походили на перевернутую каплю и могли закрыть своих владельцев на две трети роста. Нижний край щитов был обит сталью и позволял при необходимости запросто заколоть даже медведя – вроде тех, что были изображены на этих щитах, черные, стоящие на двух лапах свирепые звери на серебристом поле. В правой руке каждый всадник держал копье с алым вымпелом у острия, также украшенным изображением медведя.

– Государь, у скифариев не бывает оруженосцев? – тихо спросил Вэйлорд у короля.

Они стояли на верхней ступени высокой лестницы, ведущей в главные ворота королевского замка. Ниже этих двоих на каждой из полусотни ступеней вытянулось по два гвардейца – слева и справа. Вот под арку, украшенную сверху бронзовыми пегасами, въехали три могучих гостя, а вслед за ними пять капитанов стражи, которым сир Вэйлорд поручил сопровождение скифариев.

– Как видишь, друг Нэй, с ними никого нет. Быть может, они их съели по дороге? – Хлодвиг тихо засмеялся в каштановые усы.

– Не думаю, что скифарии этим грешат, государь.

– А ты грешишь тем, что совершенно не понимаешь шуток. – Король осмотрел гвардейцев почетного караула: в изумрудного цвета плащах, с алыми щитами, украшенными золотыми коронованными пегасами. – Надеюсь, все стражники отобраны тобой лично?

– Нет нужды тревожиться. Никто из присутствующих здесь гвардейцев не состоит в родстве с участниками зимнего похода. И я отбирал их лично. Здесь нет людей, которые могли бы питать мстительные чувства к скифарийским князьям.

– Рад это слышать, друг мой. Хотелось бы обойтись без недоразумений.

– Уже одно то, что в столице Гринвельда оказались три вооруженных скифария, может привести к большим сложностям.

– Знаю. Но нам нужен прочный мир на востоке. И как прикажешь его достичь? Обмен послами – очень серьезный жест, говорящий о крепости уз.

– Государь, – Вэйлорд вздохнул и покачал головой, – восемнадцать лет – недостаточный срок, чтобы позабылись обиды и унижения. Как с их стороны, так и с нашей. Это внушает тревогу.

– Я знаю, восемнадцати лет мало, чтобы забыть ту войну. – Хлодвиг нахмурился. – Но Странствующее королевство не ждет. И колдуны Мамонтова острова тоже не будут ждать, когда перемрут все участники той войны с обеих сторон, чтобы их потомки смогли спокойно глядеть друг другу в глаза. Нам нужен этот мир.

– Что ты так распинаешься предо мной, государь? – тихо усмехнулся Вэйлорд. – Ты же король, а я лишь слуга.

– Ты как был чумазым кузнецом, так им и остался, думается мне порой, и башка у тебя что наковальня. Так и хочется иной раз двинуть по ней скипетром.

– По наковальне молотом бьют, ваше величество.

– Невероятное откровение…

Стоявшие у ворот горнисты затрубили в витые медные рога. Скифарии спешились: одновременно, одинаковыми движениями. Затем передали поводья своих великолепных коней подбежавшим пажам. Послы приблизились к ступеням лестницы, на вершине которой стояли два самых могущественных человека Гринвельда; держа левыми руками копья, скифарии прижали правые ладони к золотым коловратам на груди и слегка поклонились. Горнисты тут же смолкли.

– Здравствовать тебе желаем долгие лета, король Зленомира, – зычно проговорил тот, что в центре, с сильным акцентом.

– Что он сказал? – шепнул Вэйлорд. – Зленомира?

– Они так называют Гринвельд, – тихо пояснил Хлодвиг.

– Отчего так?

– Вот выпьешь с ними позже, так и спросишь. Не приставай. – Вслед за тем Хлодвиг развел руки и широко улыбнулся: – Рад приветствовать вас в столице Гринвельда, славном городе Артогно, благородные лорды.

Все трое скривились.

– Не лорды мы, король, – проговорил тот, что в центре. – Князья.

– Как вам угодно, друзья мои. Но и у нас не Зленомир, а Гринвельд.

Король стал неторопливо спускаться по ступеням, мантия зашелестела следом. Нэйрос проводил его взглядом и вспомнил, как однажды, еще когда Хлодвиг был принцем, он, его оруженосец, не удержался и наступил на мантию. После этого они крепко подрались, а потом долго смеялись, прикладывая кружки с холодным элем к подбитым скулам. В этот раз, наверное, не стоит наступать на мантию. Вэйлорд стал спускаться следом, сложив руки на рукояти и гарде меча, висевшего на поясе. Двуручный меч, который обыкновенно носил за спиной, он на сей раз оставил в покоях, выбрав оружие полегче и поудобней. К тому же здесь могло статься, что ему придется повернуться спиной к гостям. Конечно, король Хлодвиг вознамерился заключить прочный и долговечный мир со скифариями, но нельзя забывать, что всего один сарос[1] тому назад королевство Гринвельд и князья Скифарийских земель сошлись в жестокой схватке. Никто не поручился бы, что три гостя не вознамерятся убить нынешнего короля, сына того самого Дэсмонда, что благословил поход восемнадцатилетней давности.

– Легок ли был ваш путь, благородные князья? – спросил Хлодвиг, спустившись к гостям.

Вэйлорду это не нравилось. Не стоило, наверное, подходить к ним так близко. Он сжимал рукоять меча, готовый в любое мгновенье обнажить его.

– Легок, но долог, – кивнул тот, что в центре, самый высокий и самый старший.

По виду ему было за сорок – наверняка один из тех, что пустил войско ордена под лед. Волосы его, как и борода и брови, были цвета каштана, большие внимательные глаза черны как смоль. На левой высокой скуле виднелся глубокий рубец от старой раны – возможно, след гринвельдского оружия.

– Мое имя князь Добромеч. Я брат великого князя Высогора Черноозерного, владыки объединенных княжеств центральной Скифарии, – молвил он, строго глядя на короля Хлодвига.

Правитель Гринвельда был весьма высок, однако Добромеч возвышался над ним на полголовы. Выходит, это брат того самого князя, который восемнадцать лет назад устроил небывалый для Гринвельда погром на весеннем льду Черного озера. Того, кто затем менял плененных высокородных особ на мыло. Глядя на него, Вэйлорд понял, отчего скифариев постоянно отождествляют с медведями. Дело не только в их геральдической символике – Добромеч и сам напоминал свирепого зверя.

– Могу ли я считать, что титул вашего брата Высогора равен королевскому? – задал следующий вопрос король.

– Он верховный конунг скифарийской гардарики. Можешь величать его королем, если тебе так проще. – Добромеч продолжал пристально смотреть на Хлодвига, и Вэйлорду это совсем не нравилось. Как и речь скифария. Он, кажется, намекает, что титул короля ниже, чем его брата…

– Представьте мне своих спутников, князь, – предложил Хлодвиг, не уделяя внимания тем деталям, что так беспокоили Вэйлорда.

Правда, король уже был не столь беспечен, как в молодости, и, может быть, подмечал неприветливость старшего скифария, однако старался обойти тот камень преткновения, что давно лежал между их державами.

– Они и сами способны назваться. Чай, языки на месте, – хмыкнул Добромеч и поочередно взглянул на своих спутников.

– Я князь Вострогор, – кивнул королю человек лет тридцати трех, с черными как смоль волосами, такой же окладистой бородой и серыми глазами. Говорил он на языке Гринвельда значительно лучше Добромеча.

– Я князь Славнозар, – широко и открыто улыбнулся самый молодой из этой троицы. Ему, похоже, и тридцати еще не было, и на ту войну, что так хорошо помнилась их старшему, он мог попасть разве что отроком. Борода его была коротка и темнее соломенных прямых волос, ниспадающих до больших голубых глаз. – Я средний из сынов великого князя Высогора Черноозерного.

«Однако! – Левая бровь сира Вэйлорда поднялась. – Неужто Высогор так же жаждет этого примирения, как и Хлодвиг, если прислал сюда не просто высокородных особ своего государства, но самую близкую кровную родню? И это при том, что в Скифарию поехал лишь лорд одного из периферийных феодов, Стоунтри Вудмар с немногочисленной свитой».

– Что ж, друзья мои, добро пожаловать. Я – король Хлодвиг Четвертый, как вы уже поняли. Это, – он указал на спустившегося следом Вэйлорда, – моя правая рука и главный советник, благородный лорд Нэйрос Вэйлорд.

– Тот, что из простого люда? – Добромеч прищурился и бросил на Вэйлорда пристальный взгляд, лишь слегка кивнув. – Наслышаны мы о тебе от Вудмара.

– Любопытно, что он рассказывал обо мне? – тихо произнес Вэйлорд.

– Ничего такого, что помешало бы мне подать тебе руку, черный лорд, – хмыкнул Добромеч и выставил свою огромную, поросшую тонким волосом длань.

Оставив левую руку на гарде меча, Вэйлорд протянул правую, и они обменялись рукопожатием.

– Значит, вы встретили нашего доброго лорда Стоунтри по пути в Артогно? – спросил король.

– Аккурат на меже. В главной цитадели Змиева вала разделили мы с ним трапезу и побеседовали душевно.

– Лорд Стоунтри Вудмар – из наиболее просвещенных и ученых людей моей знати, – улыбнулся Хлодвиг. – Надеюсь, он оставил о себе добрые впечатления и придется по нраву вашему великому князю.

– Пить он не умеет совершенно, – усмехнулся злорадно старший князь. – После третьего жбана ячменного захмелел безмерно. А так добрый малый. Но за нутро его опасаемся. Кубки в трапезной великого князя Высогора поболее будут, нежели в корчме главной цитадели.

– Авось справится! – засмеялся Хлодвиг.

– Авось, – кивнул князь.

Король вздохнул и в очередной раз осмотрел гостей. Как видно, пора переходить к более деликатной теме разговора.

– Полагаю, лорд Вудмар известил вас о некоторых сложностях, – начал он. – Не было бы для меня большей радости, чем устроить пир в честь визита благородных князей…

– Однако мы понимаем, что вам это не с руки, – усмехнулся Добромеч и погладил бороду. – На пир ведь придется пригласить и свою знать. И наверняка найдутся среди них те, что по нелепой случайности выжили после удара кистенем, что нанесла вот эта рука. – И он поднял могучий кулак. – За вашего Вудмара опасаться не стоит. Мы победили в той войне, вы проиграли. А вот вашим обиженным и оскорбленным неудачей лордам будет весьма неприятно видеть нас. Нам на их неприязнь плюнуть да растереть. Но на тебя, король, они потом будут смотреть косо.

– Так я могу надеяться, что с вашей стороны не будет обиды, если от пира придется воздержаться?

– Не тревожься, Хлодвиг. Ни к чему нам пир. Тем паче, как Стоунтри поведал нам, у вас знать не знают, что такое борщ, окрошка и квас. А что за стол без этих яств и напитков?

Вэйлорд нахмурился: эти названия подошли бы для каких-нибудь неведомых недугов.

– Признаться, не слыхивал, – улыбнулся Хлодвиг.

– Тогда пусть твои люди укажут нам путь к кухне и представят поваров. А мы уж их сами научим.

Добромеч панибратски похлопал государя по плечу; Нэйрос хотел сделать замечание и осадить не знакомого с придворным этикетом князя, однако Хлодвиг наступил ему на ногу, предупреждая попытки хмурой десницы выплеснуть свое недовольство.

– Я очень дорожу обслугой дворца, друзья мои, – улыбаясь, произнес правитель Гринвельда. – И поварами в том числе. Надеюсь, учить вы их будете без помощи кистеня?

– Не привез с собой! – залился смехом Добромеч, и его спутники подхватили.

– На том и порешим. В таком случае сегодня вы ознакомитесь с кухней, поведаете моим поварам о ваших предпочтениях и отдохнете с дальней дороги. А завтра я представлю вас своей семье и советникам. Лорд Вэйлорд проводит вас на кухню и покажет вам ваши покои.

Сказав это, Хлодвиг развернулся и, вперив взгляд в Вэйлорда, почти беззвучно прошептал:

– Будь почтительным, Нэй.

– Да, государь. – Он кивнул и добавил громче: – Ступайте за мной, князья.

Он зашагал вверх по ступеням, не забывая при этом держать руку на мече и краем глаза присматривать за тенями гостей: жаркое летнее солнце светило в спину. Нет, скифарии спокойно идут следом и, похоже, ничего не замышляют. Он слышал разное о далеком восточном народе, который многие считали варварским, – и хорошего, и плохого. Рассказывали, что им не чуждо понятие чести, благородство и благоразумие. Самому Вэйлорду не довелось участвовать в той войне, и он был рад этому. Но не из-за страха, а просто он не понимал ее смысла. Зачем ордену вздумалось отправить войска на восток, когда с запада, из-за Жертвенного моря, в любое время могли нагрянуть враги с Мамонтова острова или из Странствующего королевства корсаров? Зачем рыцарям покорять земли за Змиевым лесом, тогда как сам Змиев лес и его многочисленные племена были частью Гринвельда лишь номинально, а на деле жили сами по себе и даже провозглашали собственных варварских королей? Ответа он не знал и оттого считал всю ту войну неимоверной глупостью как магистров Кабрийского ордена, так и покойного короля Дэсмонда Эверрета. К скифариям он никогда не питал неприязни, а к многочисленным историям об их жутких нечеловеческих обычаях относился с немалым сомнением. Но сир Нэйрос Вэйлорд не был бы собой, если бы позволил себе расслабиться и не ждать подвоха. Он правая рука короля и несет ответственность за сохранение мира в королевстве и тем более в Артогно. Он должен быть готов ко всему, даже к тому, чего практически не может быть.

– Благородные князья, могу ли спросить вас кое о чем? – произнес Вэйлорд, продолжая наблюдать за качающимися тенями идущих следом.

– Конечно, черный лорд, вопрошай, о чем пожелаешь, – отозвался глубокий голос князя Добромеча.

Однако как он подхватил это прозвище – «черный лорд», данное кем-то давно Нэйросу за его обыкновение носить черные одеяния и доспехи? Неужто во хмелю добродушный старик Вудмар поведал им? Конечно, не так оскорбительно, как «возведенный», но все же…

– Благодарю. – Он слегка кивнул теням. – Во время вашего пути от Змиева вала, через Змиев лес, не досаждали вам тамошние племена?

– Не было никаких племен, лорд. Мы шли по Белому тракту с отрядом ваших латников, что сопровождал до межи Стоунтри Вудмара.

Что ж, это было разумно. Еще во времена Албоина Шестого, деда нынешнего короля, вырубили лес на полмили по обе стороны Белого тракта, даже пни выкорчевали и сожгли, землю посыпали солью и поставили частокол, наклоненный к лесу. Засады там не устроить. Король Албоин некогда собирался покорить тот лес, размерами почти не уступающий самому Гринвельду. Вождей племен он намеревался титуловать и назначить королевскими наместниками, дать начало строительству городов. Однако сделать этого он не успел, а Дэсмонд, его сын и наследник, по причине жестокого нрава не желал даже думать о том, чтобы сделать лесных дикарей лордами королевства. Белый тракт Албоина так и остался недостроенным, а ведь он должен был достигать самого вала, за которым начинались скифарийские земли. Сто лиг глухого леса им все же пришлось пересечь, пока не появилась та самая дорога, стрелой пронзающая гущу многовековых деревьев.

– Что ж, дорогие гости, я этому рад. Но я слышал, что с некоторых пор в окрестностях Белого тракта орудует некая банда, до того прославившаяся, что менестрели о ней уже баллады слагают.

– Что же это за разбойники такие, если менестрели поют не о наградах за их головы, а об их славных делах? – усмехнулся Добромеч.

– Простой люд любит такие истории, а менестрели поют то, что от них желают услышать.

– Простой люд? – В голосе старшего князя снова послышалась усмешка. – А как же ты? Ты разве не из простого люда?

– Я чту закон. – Вэйлорд замедлил шаг и обернулся. – И закон представляю, – строго добавил он. – Не думаю, что князья скифариев похвалят банду, попирающую законы, даже если ваши песенники будут слагать о ней многостишия для развлечения ваших подданных.

– Да ты не серчай, черный лорд, – засмеялся Добромеч, положив ему руку на плечо. – Никаких разбойников мы не встречали. Но попались нам два странника-пилигрима, отец да отрок. Аккурат когда мы привал устроили, на перепелов поохотиться. Пригласили мы и путников к нашему костру да угощенью. Поведали они, что тремя днями ранее, на западе, где посыпанная солью земля все же проросла молодыми соснами, напали на них разбойники. Но крови не пролили – окружили, луками да стрелами похваляясь. Насмехались и говорили, что за проход по сей дороге надобно платить лесному королю Роберту, что вместо короны носит зеленый капюшон…

– Роб в капюшоне? – нахмурился Вэйлорд.

Это прозвище он уже слышал. И не раз.

– Да, так они сказали. – Князь кивнул. – Путники спросили разбойников, кто же из них тот король? Каждый из двух дюжин лихих людей по очереди ответил, что это он. И смеялись при этом. Старший путник заявил, что денег у них нет и платить нечем. Тогда один из разбойников сказал, что если бы каждое слово каждого человека было правдивым, то не было бы в мире места разбою и палачам. А сам Первобог спустился бы на землю и обнял бы всех на радости такой. Они обыскали путников и никаких ценностей не нашли. Убедились, что не лгут пилигримы. Тогда разбойники завязали им глаза и куда-то повели. Те уж подумали, что на смерть. Но оказались в пещере обжитой, где даже плач младенцев слышен был и песни матерей.

– Вот как?

– Да. И как думаешь, что сделали разбойники потом?

– Коль уж вы разговаривали с путниками три дня спустя, то явно не убили.

– Верно глаголешь, лорд! – засмеялся Добромеч. – Они путников накормили, дали им испить вина, умыться в горячем источнике и оставили ночевать. А на другой день снова завязали им глаза, и оказались путники на том самом месте, откуда их увели, но уже не было вокруг никаких разбойников. А в своих мешках дорожных они нашли свежую солонину и пригоршню монет. Потом свист услышали из леса и окрик: «Восславьте, люди добрые, великодушие и щедрость лесного короля Роберта, что вместо короны носит зеленый капюшон!» А ты говоришь, разбойники и беззаконие!

– Эта история скорее о благочестивых клирах, но не о лихих людях с большой дороги, – с сомнением проговорил Вэйлорд.

Хотя известное имя все же настораживало.

– Может, и так, черный лорд. Только где ты видел клиров, что носят на поясах мечи, за спиной колчаны стрел, а сами играют на тетиве луков, что те менестрели на лютнях?

– Так-то оно так. Но куда направлялись те путники? Не были ли они лазутчиками разбойников, не стремились ли выведать вашу силу и численность?

– Поди их разбери. На лбу ведь рунами не выведено, кто они есть. Сказали, что путь держат на восток, в Скифарию.

– А зачем?

– Я же сказал, пилигримы они. А этим босоногим бездельникам все одно, куда путь держать. Лишь бы по миру ходить.

– Что ж, благодарю за любопытную историю. Кстати, откуда вам язык наш так хорошо известен? Кто обучал вас гринвельдской речи?

– Да вот твои намыленные рыцари и обучали, пока в полоне нашем отдыхали! – громко засмеялся Добромеч, и его спутники снова поддержали веселье.

Они уже достигли верхней ступени, и Вэйлорд резко развернулся. Теперь он мог взирать на трех великанов сверху вниз.

– Благородные князья, должен ли я напомнить вам, что война, неразумная с нашей стороны, окончена уже очень давно? Что вы посланники мира? Что ваши упоминания о «мыльных рыцарях» и радости победы никоим образом не смогут послужить делу мира, но обильно удобрят землю для новых всходов старой вражды?

Старший князь перестал смеяться. Сделав серьезное лицо, он поднялся на верхнюю ступень и теперь высился над Вэйлордом, будто громадный медведь.

– Не должен, черный лорд. Память у нас, хвала небесам, отменная. Мы помним, для чего мы здесь. Как помним разорение и запах мертвечины там, где прошли ваши лорды. Помним поруганных дев и затравленных да забавы ради разорванных охотничьими мастифами детей. Мы все помним.

– Ваши страдания не отомщены? – Вэйлорд не спасовал перед рослым скифарием и холодно смотрел волчьим взглядом в глаза Добромеча. – Да или нет?

– Отомщены, – после некоторого молчания молвил князь.

– Так мы будем ворошить прошлое или строить будущее?

– А этот ваш Стоунтри Вудмар правду сказал. – Кривая ухмылка исказила лицо скифария.

– О чем? – Нэйрос не сводил с него взгляда.

– О том, что благородное происхождение не способно наделить благородством, но благородное сердце боги могут вложить и в грудь простолюдина.

– Это ты к чему, князь?

– Это я о тебе, лорд. – Сказав это, Добромеч вдруг засмеялся, приобнял огромной рукой Вэйлорда за плечи, развернул и двинулся с ним вместе дальше, приговаривая: – Давай уже, мой угрюмый брат, покажи нам кухню. Жрать охота, мочи нет!

Кажется, лорд Брекенридж рассказывал, что если скифарий назовет кого-то братом, это значит очень много…

* * *

Провожая взглядом гостей и свою десницу, как всегда мрачного и настороженного Нэйроса, король Хлодвиг жестом подозвал капитана стражи. Мартиан Ариперт, старший сын лорда Дориана Ариперта, был еще молод, всего двадцати шести лет, и хорош собой: с густой золотистой шевелюрой и заметным издали родимым пятном над правым уголком рта. Одно время король косо на него поглядывал, опасаясь, что принцесса Элисса воспылает к нему страстью. К тому же при дворе ходили слухи об интересе некоторых особ к Мартиану. Однако чересчур официальные манеры сира Ариперта никак не могли понравиться Элиссе, которая всегда высмеивала этикет. Принцессе этот молодой человек казался глупым, а глупость, выдаваемую за благородное воспитание, она особенно не выносила. Однако Хлодвиг вовсе не считал Мартиана глупым: обладая безупречной исполнительностью, трудно проявить самостоятельность.

– Что скажешь, Ариперт? – Король кивком указал в спину уходящих.

– Варвары, ваше величество, – коротко отозвался Мартиан.

– Отчего же? – нахмурился король.

– Они совсем не такие, как мы, ваше величество.

– М-да, убедил. – Хлодвиг потер ладонью лоб. – А не думал ли ты, молодой рыцарь, что они сами нас считают варварами?

– Но почему, государь? – Лицо Мартиана отобразило почти детское недоумение. Может, Элисса права, отказывая ему в наличии ума?

– Потому что у нас знать не знают, что такое борщ, окрошка и квас.

– Простите, не понял… – Бедный капитан гвардии аж вспотел.

– Да и кем еще им нас считать после того нашествия и всех бед, которые мы принесли их земле?

– Ваше величество, я…

– Ты мне лучше доложи, где Леон? Твои люди нашли его? Сегодня он имел наглость пропустить и прием лорда Хайдамара, и встречу скифарийских князей. Доколе это будет продолжаться? Где он? – Голос и взгляд Хлодвига выдавали явное раздражение.

– Ваше величество, мои люди обыскивали весь город с самого утра. Потом…

– Говори!

– Потом слух дошел, что в тупике улицы Роз происходит небывалое веселье.

– Улица Роз! – прорычал Хлодвиг.

– Мои люди наведались туда. Выяснилось, что его высочество там был и покинул… заведение… мамаши Сиргаритки… – Ариперт стал запинаться.

– Прекрати мямлить, капитан, будто юнец, впервые увидавший голую девицу. Будто вы не вылезли именно оттуда и не кормили вас во младенчестве именно такими титьками! Если ты опасаешься обмочиться при произнесении таких слов, как «бордель» и «шлюхи», что с тобой станется в бою, когда, о боги, кто-то чем-то попытается тебя проткнуть?!

Тут, конечно, правитель Гринвельда погорячился и понимал это. Молодой Ариперт не бывал, правда, в настоящем бою, но уже снискал славу в дюжине турниров, где проявил отвагу и доблесть.

– Да, ваше величество, простите, ваше…

– Где сейчас принц?!

– Мы продолжаем искать.

– Уже пора не искать, а найти, черт вас всех раздери! Клянусь каждым из двенадцати бестолочей, что рухнули с небес на своих колесницах, если во время ужина Леон не будет сидеть в трапезной напротив меня, я вам всем напомню, что я сын того самого короля Дэсмонда Эверрета, который частенько развешивал головы тех, кто его прогневал, на пиках вокруг дворца!

* * *

Солнце, колесница Первобога, держало путь на закат. Дневная жара миновала, сменившись ласковым теплом. По земле протянулись тени, а Слезная бухта, спокойная в безветрии, мерцала мириадами бриллиантовых бликов на мелкой ряби. Вдали на фоне заката темнели рыбацкие лодки. Колокол дворцовой башни вестников прозвонил восемь раз, разогнав собравшихся в колокольне чаек, что свысока наблюдали за приближающимися к пристани шхунами. Их сменили голуби, твердо намеренные не уступить это место чайкам – пока те не вернутся, конечно. Итак, уже восемь часов вечера. Король Хлодвиг бросил нетерпеливый взгляд на лысеющего стольника, следящего за сервировкой ужина. Тот тихо отдавал распоряжения чашникам, которые торопливо раскладывали блюда и периодически подавали их трем придворным пробникам. Из-за этих пробников и затягивалась всегда подготовка к трапезе. Эти три человека должны были отведать от каждого из блюд и напитков, а затем уйти из трапезной живыми, чтобы королевская семья могла начать прием пищи. Хлодвиг некогда хотел упразднить их должность, но лорд Нэйрос Вэйлорд упорно противился этой идее.

– Упраздни тогда и меня, наивный легковерный дурак! – воскликнул он тогда в сердцах.

– Ты забываешься, волчья твоя душа! – рявкнул в ответ король.

– Отчего бы мне не назвать дураком короля, который думает, будто никто в этом мире не желает его смерти? – продолжал Вэйлорд. – Даже боги когда-то передрались!

В итоге Хлодвиг согласился оставить при себе пробников пищи, пообещав тем не менее врезать Нэйросу по уху, если тот снова назовет его дураком. На это Нэйрос ответил, что способность короля дать по уху говорит о том, что король еще жив, а это все, что ему нужно. А потом добавил, что ежели король его ударит, то и он королю всыплет, как в старые добрые времена. На том и порешили.

Раздраженный король, раскачиваясь с пяток на носки у окна и глядя на закат, не выдержал и подошел к столу.

– Долго еще, черт вас дери? – проворчал он, взяв серебряную тарелку с оливками.

– Еще два блюда и три напитка, государь, – кивнул пожилой стольник, бывший на этой должности еще при Дэсмонде. – А потом надо выждать четверть часа и убедиться, что пробники живы.

Хлодвиг отправил в рот оливку и уставился на троицу пробников.

– По их виду можно сказать, что они с неделю как померли. В чем дело, любезные?

– Ваше величество, они объелись. Сегодня много блюд.

– Ну, званый обед по случаю намечавшейся помолвки моей дочери с лордом Хайдамаром не состоялся. – Король пожал могучими плечами, поедая очередную оливку. – Не пропадать же всему тому добру, что приготовили.

– Простите, государь, но вы ведь все это не съедите.

– Да что ты? Ну конечно, не съем. Сегодня с нами ужинает сир Вэйлорд. А после нашей трапезы позовешь сюда прислугу.

– Но это королевская трапезная, ваше величество! – запротестовал стольник.

– Ну, они же не гадить здесь будут, черт тебя дери! Или я заставлю тебя все это слопать и тем трем мясным бочонкам тоже велю присоединиться!

Пробники действительно были толсты. Даже чрезмерно, все как один. Наверное, в ближайшее время следует отправить их на заслуженный отдых и поискать других, помоложе, еще не превратившихся в ходячий монумент пороку чревоугодия.

Окинув всех недовольным взглядом, король вернулся к большому арочному окну и снова устремил взор на Слезную бухту. Отправив в рот еще одну оливку, стал тихо напевать:

Мы простые рыбаки,

От престола далеки.

Нам бы двух сирен добыть

И с друзьями разделить…

– Я пришел, государь, – послышался голос за левым плечом.

Нэйрос появился, как это он умел, совершенно неожиданно и беззвучно. А еще пахнуло крепким вином.

– Опаздываешь, волчья душа. – Король обернулся.

– Прости. Князья. – Нэй пожал плечами. Доспехи он снял и был сейчас в черной рубахе, с поясом из кожи пеших драконов, с кинжалом в ножнах.

– Что за вид у тебя, словно у разбойника?

– Жарко и душно, государь.

– Допустим. Но отчего так вином разит? Ты пьян, что ли?

– Хлодвиг, помилуй, когда ты меня пьяным видел?

– Видел, представь. Ты просто не помнишь. И ты не ответил, Нэй. Почему так разит вином?

– Ну, отвел я скифариев на кухню. Они принялись поварам объяснять, что предпочитают к столу. Учить новым рецептам. Их Добромеч даже сам взялся шинковать и варить. А потом этот… Вострогор который, увидал в углу бочку старого доброго вина. И тут началось…

– Пострадавших нет? – Король ухмыльнулся и поднял левую бровь.

– Нет. Они потом песни горланили свои. А затем я отвел их в покои.

– Ясно. Оливок хочешь? – Хлодвиг качнул перед Нэйросом тарелкой.

– Благодарю, государь, но нет. Ты же знаешь, не люблю я оливки.

– Вот и славно. Мне больше достанется. – Король выплюнул косточку в окно. – Леон объявился?

– Да. – Вэйлорд кивнул. – Он в конюшне сейчас. Ругается с конюхом.

– Отчего же?

– Кобыла принца в охоте, как оказалось. А конюх не предупредил. И пока принц предавался беспутству на улице Роз, его кобыла находилась в стойле дома Сиргаритки. Ну и за то время три жеребца на нее запрыгнули. Породу попортили.

Очередная косточка полетела в окно.

– А этот царственный жеребец на скольких запрыгнул за то время, пока его кобыла утоляла свою охоту, он не упомянул? – зло проговорил король.

– Об этом умолчал. – Смешок вырвался из уст Нэйроса. – Но как встречу Сиргаритку, спрошу и об этом.

Хлодвиг взглянул на него сверху вниз:

– Ты думаешь, меня это веселит, волчья душа? – Еще одна косточка полетела в окно, прямиком в яблоневый сад, что разбил под окнами трапезной еще Албоин Шестой.

– Послушай, Хлодвиг. Мы ведь тоже были молодые. И тоже совершали массу поступков, коими гордиться и тогда не могли, а теперь и подавно.

– Но не до такой степени. В его годы я уже вернулся с войны и был женат.

– И стал женат, – вздохнул Вэйлорд как-то мрачно. – Я помню. Но сейчас войны, хвала богам, нет.

Хлодвиг снова взглянул на своего собрата по мечу, но промолчал.

– Тогда другое время было, государь.

– Как думаешь, может, в свете задуманных мною реформ запретить публичные дома? Ну, хотя бы в столице. Или народ мне этого не простит? – Последнюю фразу король сопроводил смешком и чуть не проглотил косточку.

– Я так точно не прощу, – хмыкнул черный лорд, потирая подбородок.

– Вот от тебя-то он и набрался дурного, волчья душа.

– Я учил его только владеть мечом и арбалетом, государь.

Король снова сплюнул и хотел было еще что-то сказать, но снизу послышался жалобный старческий окрик:

– Ваше величество! Что же вы делаете! Это ведь яблоневый сад! Зачем вы здесь сеете оливковые косточки?

Два собрата по мечу глянули под окно. Футах в тридцати внизу стоял королевский садовник Мортимер Фиш в своем неизменном сером балахоне. Древний старик с остатками длинных седых волос вокруг блестящей плеши опирался на сучковатый посох и смотрел на коротко остриженную траву, усыпанную оливковыми косточками.

– Это не я, Мортимер. Это все лорд Вэйлорд! – Король глянул на товарища. – Что ж ты делаешь, пьяница.

– Очень смешно…

– Ваше величество! – заскулил внизу Фиш. – Зачем вы так говорите? А то я не знаю, что сир Вэйлорд терпеть не может оливок!

– Ты не помнишь, сколько ему лет? – тихо спросил Хлодвиг.

– Не помню, государь, но думается мне, он бродил тут, будучи седым, еще в те времена, когда сам Артогно верхом на своем белом мамонте объезжал земли Гринвельда в поисках места для столицы нового королевства.

– Эй, Мортимер! – крикнул король вниз.

– Да, ваше величество! – отозвался старик.

– Расскажи про царствование короля Сигиберта!

Мортимер Фиш задумчиво уставился в небо, потирая костлявой рукой лысину. Затем растерянно проговорил:

– Ваше величество, но последний король Гринвельда, носящий это имя, царствовал три века назад.

– Я знаю, Мортимер! Оттого и спрашиваю про него у тебя!

– И ты еще упрекаешь принца Леона? – фыркнул Нэйрос. – Сам все никак не повзрослеешь.

– Ваше величество, даже ваш отец, Дэсмонд, не позволял себе так смеяться надо мной. – Поняв шутку, старик разобиделся. – Уж его-то я помню.

– Я тоже помню, Мортимер! – крикнул король и добавил уже тише: – Он не шутил. Он рубил головы. И ты бы с ним не бранился из-за косточек. Ладно! Ступай! Я больше не буду!

Садовник поковылял прочь, что-то тихо бормоча себе под нос и стеная от шутки короля.

– О чем ты пошептаться хотел, государь? – Вэйлорд уселся на подоконник, подставив спину лучам заходящего солнца.

Хлодвиг обернулся, жуя оливку. Обслуга трапезной достаточно далеко, и можно вести разговор о делах сокровенных, без опаски, что кто-то подслушает.

– Вообще, старый друг, я рассчитывал, что при нашем разговоре ты будешь трезвым.

– Я трезв, как уже говорил. Итак, что за дело?

– Ты ведь знаешь, Нэй, об этой забавной черте династии Эверретов?

– Темный и светлый? – Вэйлорд усмехнулся. – Кто не ведает об этом? Такого больше нигде не сыскать.

– Верно. Мой отец, Дэсмонд, был жестоким королем. И это все хорошо помнят. Две войны, множество казней. Может, сейчас и побаиваются писать о нем в летописях как о кровавом деспоте, но знают-то это все. А вот его отец и мой дед, Албоин Шестой, был человеком просвещенным. Он хотел узаконить власть вождей лесных племен, проложить Белый тракт до Скифарии и установить с ней прочный мир и торговлю. И простой люд его любил. Царствование Албоина было долгим и мирным. Отец его, Леон Второй, был характера иного: жесток, высокомерен. При нем бремя простого народа стало непосильным, а когда он попытался закрепостить твое волчье племя, вспыхнул мятеж.

– Я помню, государь.

– Не сбивай меня с мысли. Так вот. Мятеж окончился уступками, и рабство отменили. Но, по большому счету, лишь слово «раб» перешло в разряд ругательных, а для простолюдинов мало что изменилось. Их стало нельзя покупать и продавать, но один лорд по-прежнему может передать своих подданных другому, нельзя лишь разлучать тех, кто состоит в родстве и браке. Вроде и должны запомнить Леона Второго как избавителя от оков рабства, но помнят его как жестокого тирана. А тот, что предшествовал тирану, был светел и благороден – Хлодвиг Третий, отец Леона Второго. Он построил Дом Наук в Артогно и королевскую библиотеку в каждом из больших городов. Велел вырыть под столицей систему сточных каналов, чтоб нечистоты сразу уходили в море. И с тех пор как его замысел был воплощен, в городе не случилось ни одной эпидемии.

– Однако рабство он отменять и не думал. – Нэйрос горько усмехнулся.

– Какой король способен направить против себя мечи собственной знати? Только безумец. Я благодарю своего предка, злобного Леона Второго, что избавил меня от этой ноши. Но вот ведь какая штука мне не дает покоя. Ты же знаешь, что королем после Дэсмонда должен был стать не я, а принц Горан, мой старший брат.

– Благородный Горан пал в бою на Мамонтовом острове, – вздохнул Нэйрос. – И с ним сложили бы головы и мы, если бы он не приказал нам с тобой взять отряд латников и вызволить из ловушки сира Гильома Блэйда с его людьми. А может, и нет. Возможно, если бы мы тогда остались с Гораном, то выжили бы все. Но, как бы то ни было, трон по праву наследования перешел к тебе, государь.

– Это все я знаю. Но ведь королем должен был стать Горан. А каким бы он был? Мне он приходился братом. Мне сложно судить. Он мог стать славным, добрым и великим королем? Ведь после нашего отца, обагрившего руки в крови казненных, должен был прийти именно такой.

– Твой брат был смел без меры. Отчаян и силен. Но он был жесток, если ты не заметил, хоть и не настолько, как Дэсмонд. И ко мне он относился не так сурово, как твой отец. Но я думаю, что ты истинно добрый и мудрый правитель.

– Льстец, – фыркнул Хлодвиг.

– В этом меня никто и никогда не упрекал.

– Ну, будет тебе. Однако каким я останусь в памяти потомков? Я хочу дать простому люду школы, насытить их жажду знаний. Завоеватели всегда угоняют в рабство самых искусных ремесленников или убивают их. Трудно восполнить такие потери после войны. А война близка.

– Ты одержим мыслями о войне. Не всегда смена течения в океане Предела приводила к открытому вторжению.

– Не всегда, – кивнул король. – Однако стычки были каждый раз, так или иначе. Но кто сказал, что этого не случится вновь? Мы пожгли и разрушили верфи на острове, уничтожили боры корабельных сосен, нанесли немалый урон колдунам. Но прошло восемнадцать лет, а течение уже поменяло направление.

– С чего ты взял, государь?

– А вот послушай. Ты ведь помнишь лорда Брекенриджа?

Нэйрос кивнул. Конечно, он помнил лорда одного из больших домов королевства. Когда Кабрийский орден, а с ними многие из прочей знати, отправился завоевывать Скифарию, молодой Роберт Брекенридж состоял в его рядах. Его сыновья, Гай и Вилор, были совсем детьми, и управлять родовыми землями остался его младший брат Эдвин. И Эдвин Брекенридж оказался единственным из лордов ближайших к Волчьему мысу территорий, который собрал войско и двинулся на мыс отражать нашествие корсаров Мамонтова острова, пока было еще не поздно. Другие лорды, питая нескрываемую неприязнь к так называемому волчьему народу, выжидали. Пусть корсары убивают свободолюбивых жителей мыса, и пусть они, в свою очередь, проливают кровь корсаров. Но Эдвин не стал ждать – двинулся на помощь и погиб в неравной схватке. И тогда король Дэсмонд в очередной раз позволил себе разгневаться. Его супруга-королева, носящая имя Эолинн, мать Хлодвига и Горана, являлась родной теткой Роберта и Эдвина Брекенриджей. Гибель племянника глубоко поразила королеву. А Дэсмонд, при всех своих недостатках, обладал тем не менее такой добродетелью, как безмерная и страстная любовь к супруге. После гибели Эдвина король приказал лордам снаряжать войско и идти на Волчий мыс отражать нашествие, а затем плыть на Мамонтов остров, пока это позволяло течение, и нести туда возмездие. Однако для волчьего народа и для Эдвина уже было поздно.

– Отчего мне его забыть? Он один из немногих, кто не считает возведение в лорды кузнеца чем-то постыдным.

– А тех, кто с презрением обзывает тебя возведенным, ты тоже помнишь? – Хлодвиг усмехнулся.

– Будь уверен, государь. Я должен помнить тех, кто относится ко мне дружелюбно, чтобы знать, на кого можно опереться в трудный час. А врагов я должен помнить, чтобы по возможности предотвратить приход этого трудного часа.

– Умно. Однако не об этом речь. Сегодня вестник принес пару грамот из Брекенрока. Одна из них – петиция ассамблеи лордов.

– Вот как? О чем речь?

– Чуть позже, Нэй. Вторая бумага содержит информацию иного рода. Несколько дней назад пропал конный латник из стражи Брекенрока. Подумали, дезертировал. Хотя с чего бы: у Роберта добрые земли и хорошие урожаи уже третий год. Его латники живут сытно и тепло, несмотря на близость моря, из которого нам постоянно приходится ждать беды. Латника начали искать – прочесывали окрестности, расспрашивали людей. И нашли в нескольких милях севернее замка, прямо на берегу Жертвенного моря, лодку-долбленку из краснолистого тиса.

– Краснолистый тис? – Нэйрос нахмурился. – Но такое дерево в Гринвельде не растет уже лет четыреста.

– Как и мамонты более здесь не водятся, – кивнул Хлодвиг. – Но все это еще есть на Мамонтовом острове. Ты и сам видел эти могучие деревья, которые начали расти за много тысяч лет до войны богов. Следовательно, лодка с острова.

– И каковы ее размеры? Не указано в письме?

– Указано. На одного человека.

– Но позволь, государь, даже если течение сменилось и благоприятствует движению флота к нашим берегам, нельзя на лодке просто взять и пересечь Жертвенное море. Это же одноместная долбленка, не парусный ял и не двадцативесельная галера.

– А кто сказал, что лодка самостоятельно пересекла море? Под покровом ночи или тумана мог приблизиться корабль и спустить эту лодку с одним человеком на воду, дабы он достиг берега незамеченным. Но даже галера на две сотни весел не способна преодолеть течение, что идет с океана Предела в море, а затем огибает Мамонтов остров. Она не смогла бы приблизиться и спустить лодку на воду, если бы течение не изменилось. Эта лодка – знак нам. Война близка.

Нэйрос повернул голову и уставился на закат, пылающий над Слезной бухтой. За ней начинался океан Предела. Алые краски, заполнившие небо, казались сейчас зловещим предвестием большого и долгого кровопролития.

– Возможно, это вражеский лазутчик… Не он ли повинен в исчезновении латника из Брекенрока? – задумчиво проговорил Нэйрос.

– Ты, как всегда, проницателен, мой друг. Латника нашли в кустах неподалеку, к северу от замка. У него перерезано горло, а доспехи, оружие и конь исчезли. Если на той лодке кто-то прибыл сюда и направился на юг, то это, несомненно, его рук дело. А куда лазутчику податься, как не на юг? На севере лишь неприступные горы Цитадели Богов. И даже к ним идти придется много дней по малообжитым землям, кишащим зверьем.

– Я понимаю, это не простая задача, но нужно заняться поисками того человека. Ведь известно, какие у него доспехи и конь.

– На месте лазутчика, Нэй, я бы сменил это все при первой же возможности, – покачал головой король.

– Я бы тоже. Но это пока единственный признак.

– Я уже поручил барону Глендауэру заняться этим. Можешь не сомневаться.

– И к войне скорой нам готовиться надо. – Нэйрос вздохнул.

– Безусловно, мой друг. Но пока в нашем королевстве мир, я должен кое-что успеть. Есть очень важное дело.

– Поведай уже, государь, что за дело.

– Помнишь легенду о том, что король Сигиберт частенько наряжался странствующим рыцарем и неузнанным участвовал в турнирах? Или как он переодевался крестьянином и посещал праздники урожая, веселясь с простым людом?

– Помню, Хлодвиг. На одном из таких праздников ему даже зуб выбили, и об этом баллада сложена. Даже не одна.

– Правда? Не слыхивал что-то.

– Ну, кто ж будет петь такую песнь государю об одном из его прародителей?

– Дерзкий бард в подпитии, быть может? Ну, не важно. Когда-то давно, еще только став королем, подумал я, что неплохо бы переодеться простолюдином и пойти в народ – узнать, как и чем он живет и какие чаяния носит в сердцах. Что для него благо, а что нет.

– Помню, – покачал головой Нэйрос. – Но ты тогда пьяный был, и я не думал, что ты всерьез.

– А вот представь себе, я это говорил всерьез, и мысль эта не отпускала меня все годы. В петиции лордов, что пришла из Брекенрока, явно сквозят недовольство и опасения знати. Лорды боятся реформ. Они ропщут. Выходит, я могу остаться в памяти потомков как деспотичный король, а не светлый и славный, каким должен быть преемник моего жестокого отца. Но я не могу отступиться от задуманного из-за одной бумаги, пусть на ней и поставили подписи десятки лордов. У нас в Гринвельде столетиями ничего не меняется – кроме королей. В иных землях, в той же Артаксате, уже научились делать зеркала из стекла, а не из полированного серебра или стали. И зеркала эти столь чисты и ясны, что с их помощью можно даже самому бриться, видя каждый волосок. Даже ресницы свои пересчитать можно! В Торнае давно придумали механический хронометр, указывающий время с точностью до шестидесятой доли минуты. И не нужен человек, чтоб выкрикивать часы или бить в колокол. В Артаксате делают стекло такой чистоты и прозрачности, что даже птицы бьются в окна, не замечая преграды. Конечно, мы можем покупать все эти творения. И покупаем. Но что умеем делать мы? Лучшие мечи? Возможно. Крепкие доспехи? Не спорю. Но все это мы производим уже много столетий. А те же Торнай и Артаксата развиваются. Мы делали свои мечи и доспехи, когда Торнай еще был построен из глины и его жители не знали железа. И вот мы все еще куем свои доспехи, а в Торнае уже изобрели механические часы с пружинами и зрительную трубу, приближающую звезды в сотни раз. Я говорю советникам, что мы столетиями топчемся на месте, а мне отвечают, что это стабильность. Но я вижу лишь застой. Нам нужна всеобщая грамотность, чтоб из народа, коему доступны науки, могли выходить мыслители, готовые создавать свои изобретения и проникать в тайны чужих. Мы должны развиваться и идти вперед. Иначе пройдет еще пара сотен лет, и та же Артаксата научится делать колесницы, способные бороздить небесный свод, а мы все будем хвалиться своими мечами и доспехами.

– Я что-то совсем запутался, государь. А при чем тут посещение крестьянских гулянок, ассамблея лордов и выбитый зуб короля Сигиберта?

– Мне необходимо узнать простой народ. Но как я могу это сделать? Призвать людей к себе? Но они будут твердить то, чему научат их лорды. Посещать народные сборища? Но сюзерены тех мест опять-таки подготовятся. Куда бы ни отправился король, там выкрасят стены, обновят заборы, приоденут чернь и представят обученных простолюдинов, которые будет говорить, как они любят короля и как они довольны своим великодушным лордом. Лет через пятьсот они, наверное, даже дороги новые за один день мостить научатся к приезду короля. А где истина? Под слоями свежей краски, коей вымазаны дома, под новыми одеждами крестьян, в кои их вырядили для услады глаз государя. И государь будет доволен: все хорошо в королевстве. А мне истина нужна, а не красивая картинка и хвалебные оды. Мне надо одеться простолюдином и пойти в народ. Говорить с ним и слушать его не как король, но как один из них.

– Но это опасно, государь.

– Именно поэтому мы пойдем с тобой вместе. Тебе куда проще. Ты сам из простых людей, и ты, ежели что, сумеешь обеспечить мне защиту. Пойми, петиция лордов – это важно, но я должен знать мнение и другой стороны. И я не из простого тщеславия, дабы оставить о себе добрую память, хочу сделать сие. Мне важно будущее королевства, коим правит мой род уже сотни лет.

– Слух о том, что ты рядишься в простолюдина, имея намерение пойти в народ, разойдется быстрее, чем ты сменишь далматику на поношенную тунику конюха, государь. И тогда весь замысел пойдет прахом.

– Мне это известно, волчья душа. Мы не скажем никому. Людей, осведомленных об этом, можно будет пересчитать по пальцам одной руки.

– А как в таком случае объяснить твое отсутствие? К тебе постоянно кто-то с визитом является.

– Мы оставим во дворце моего двойника, – прошептал Хлодвиг. – Я обучу его кое-каким азам, и этого вполне хватит, чтоб он продержался несколько дней в качестве короля. Мы постараемся не покидать своих постов на более долгое время, чем трое суток подряд. Я ведь тоже не могу оставить дела. Как и ты твои обязанности. Но твое отсутствие легче может остаться незамеченным, ты так нелюдим. Нелюдимей тебя во дворце только Гильом Блэйд.

– Мне не нравится эта затея, государь.

– Да тебе постоянно что-то не нравится, – нахмурился Хлодвиг.

– Где ты найдешь человека, как две капли воды похожего на тебя?

– Он уже найден. Я это давным-давно поручил барону Рональду Глендауэру. И он сыскал такого человека. Скоро ты его увидишь.

– Ваше величество! – воскликнул стольник. – Все готово! Простите великодушно за долгое ожидание!

– Ну, наконец-то! Что, и никто из пробников не отдал концы? – Хлодвиг засмеялся. – Ладно, ступай и пригласи наконец к ужину королеву и мою дочь.

– И принца, – шепнул Вэйлорд.

– Ах да. И этого беспечного мальчишку Леона тоже!

* * *

Восемнадцатилетний наследник престола, принц Леон, был строен, высок и красив: густые вьющиеся черные волосы, юношеский пушок, обрамляющий волевой подбородок, еще не знакомый с бритвой. Улыбчивый, громкоголосый Леон был не похож ни на Хлодвига, ни на златовласую Анриетту из дома Кессаритов – разве что большие глаза с холодным взглядом взял от нее. Еще ребенком Леон много времени проводил на малом ристалище, особенно когда Нэйрос тренировал там рекрутов гвардии. Тяга к оружию и способности к воинским искусствам проявились в принце с малых лет и радовали Хлодвига. Но с годами в нем проснулось еще и влечение к вину да беспутным женщинам. В юные годы принц постоянно увязывался за Вэйлордом, который и научил его владеть мечом, метать боевой топор или копье, а также другим премудростям боя. Юный Леон перенял от мрачного Вэйлорда любовь к черной одежде, так подходящей к его темным волосам. Доспехи он тоже любил черные. Даже кобыла, обесчещенная беспородными жеребцами в стойле мамаши Сиргаритки, была вороной масти. За прежнюю привязанность принца к Нэйросу король в шутку называл его волчонком, но в последние годы воспитанник стал много дерзить бывшему наставнику. Словно тот кудрявый мальчишка, радостно когда-то восклицавший «Дядя Нэй!», и этот нахальный юнец, именовавший Нэйроса старым волком, были совершенно разными людьми.

Леон вошел в королевскую трапезную последним. Тяжело дыша и слегка пошатываясь, он направился к столу и поцеловал сначала мать, сидящую рядом с королем, затем сестру, расположившуюся напротив Нэйроса. От принца разило вином, потом и духами девиц из дома терпимости. Мерзкое, одним словом, сочетание, запах самого порока. Когда он приветствовал родственниц поцелуями, королева нахмурилась, а Элисса поморщилась. Леон был облачен в измятую длинную котту с множеством серебряных пуговиц даже на рукавах, от локтя до запястий – для красоты.

– Ба! Сам черный лорд решил отужинать с нами! Какая честь! – воскликнул принц, смеясь и обходя стол, чтобы сильно хлопнуть ладонью Нэйроса по спине.

Тот не обратил на это внимания и продолжил неторопливо поедать мясной пирог, запивая легким вином из золотого кубка.

Леон наконец сел на свое место – напротив родителей и слева от Вэйлорда. Принц тут же схватил несколько жареных куриных крылышек и небрежно бросил в серебряное блюдо перед собой. Туда же полетели пирожки с луком и яйцом.

– Сестрица, будь добра, подай вина, – улыбнулся он Элиссе и кивнул на штоф, стоявший перед королем.

Элисса взглянула на отца. Король все это время сидел молча, не притрагиваясь к еде, и буквально сверлил сына суровым взглядом. Теперь он слегка мотнул головой, запрещая Элиссе выполнить просьбу брата.

– Чашник! – громко сказал Хлодвиг. – Подай принцу яблочный сок. Вина его высочеству на сегодня достаточно.

– Сок? – Леон скривился. – А отчего столь осуждающий взгляд, отец?

– Тебе разумения не хватает понять? – строго проговорил король. – Неужто ко всем твоим порокам прибавилась еще и глупость?

– Ко всем моим порокам? Не очень ли громко сказано, всемилостивый государь? – Улыбка сползла с лица принца, хотя подобный упрек был ему не в новинку и уж точно не стал неожиданностью.

– Придержи язык! – Хлодвиг повысил голос. – Церемонию сватовства к твоей сестре ты пропустил! Это неуважение ко мне, к Элиссе, к лорду Хайдамару!

– К чему мне там надо было находиться, отец? – воскликнул принц. – Я ничуть не сомневался, что Элисса откажет ему и вся эта церемония пустая! К чему надо было, чтоб Хайдамар стерпел унижение не только в глазах твоих и матушки, но еще и будущего короля?

– Будущего короля? – Хлодвиг зло рассмеялся. – Однако, каков ты!

– Что смешного тут, отец? Так уж вышло, что мне твой трон из мамонтовой кости наследовать.

Нэйрос бросил на принца мимолетный взгляд. Когда Леону было восемь лет, он как-то спросил, правда ли, что трон сделан из бивней того белого мамонта, на котором ездил Артогно Эвер, прародитель Эверретов. Нэйрос тогда заверил, что это чистая правда, как и было принято считать. Тогда маленький Леон с сомнением заметил, что на трон ушло по меньшей мере четыре десятка бивней, а то и более полусотни. Что же это был за мамонт? Нэйрос еще тогда отметил, что наследник престола вырастет мудрым и прозорливым. Сейчас, глядя на этого полупьяного юношу, он чувствовал лишь разочарование и печаль.

– В том и беда, что ты единственный наследник, – продолжал король.

– Моя ли в том вина? – нагло усмехнулся Леон.

– Придержи язык! – послышался строгий голос королевы.

– Матушка! – С тяжелым вздохом Леон покачал головой. – Сколько лет лорду Хайдамару? Сорок? Отец, он даже старше тебя. Кому из вас, дорогие родители, пришло в голову выдать мою юную сестру за это древнее изваяние?

– Молодые и более знатные лорды уже давно кончились. – Королева Анриетта сурово взглянула на дочь.

– Матушка, ты так говоришь, будто я их всех с утеса сбросила, – тихо отозвалась принцесса, не поднимая глаз.

– Не дерзи мне, Элисса. Я тебе еще два года назад говорила: будешь привередничать, останешься без подходящей партии. А ведь в былые годы короли даже не думали спрашивать своих детей, хотят они вступать в брак или нет.

Последнюю фразу она сопроводила осуждающим взглядом, брошенным на Хлодвига. Ей было за что осуждать мужа. По ее мнению, он разбаловал не только подданных, но и собственных детей. И теперь приходилось расплачиваться.

– Ты мне сейчас упреки станешь высказывать? – Король нахмурился.

– Ну, будет вам, – насмешливо фыркнул Леон. – Есть еще в королевстве неженатые лорды помоложе Хайдамара.

И смеющийся принц взглянул на Вэйлорда.

– Болван, – беззлобно откликнулся Нэйрос.

– Сир Вэйлорд! – Королева резко повернулась в его сторону. – Уместно ли напомнить вам, что вы разговариваете с наследным принцем Гринвельда?

– Ни к чему напоминать, моя королева. Я это прекрасно помню и оттого сказал «болван», а не что-нибудь покрепче.

Леон расхохотался. Хлодвиг лишь покачал головой, ухмыляясь. Элисса посмотрела на Нэйроса: странное дело, говоря с королевой, он даже не взглянул на нее. Казалось, он избегал смотреть на Анриетту.

– Ничего, ничего, дружище, можешь даже всыпать ему для науки. – Король, похоже, шутил, но невесело. – Мне-то негоже бить собственного наследника.

– Берегись, старый волк! – вновь засмеялся Леон, жуя мясо. – Я уже владею мечом лучше тебя.

– Сильно сомневаюсь, ваше высочество.

– Может, проверим? – Принц не на шутку раззадорился.

– Брат, ну что ты такое говоришь? – вмешалась Элисса.

– Не волнуйтесь, моя принцесса, ваш брат шутит, как и я. Мы постоянно так делаем. Верно, принц?

– Это ведомо лишь нам двоим и самому Первобогу, – со смехом продолжал Леон.

– Не кощунствуй, принц! – Анриетта снова повысила голос.

Похоже, она была сердита на весь мир: очередной жених ушел обиженный, принц явился с опозданием и в подпитии, а король своими ухмылками поощряет дерзость Вэйлорда в адрес наследника престола.

– Довольно! – Хлодвиг вдруг хлопнул ладонью по столу. – Пошутили, и хватит. Теперь я буду говорить серьезно, и ты, Леон, будешь очень внимательно меня слушать.

– Я же всегда тебя слушал внимательно, отец…

– Я не велел тебе говорить. Я велел тебе слушать! – повысил голос король. – Твоя матушка тут сказала, что в былые времена короли не спрашивали своих чад, каким образом им желательно выполнять свой долг перед троном и королевством. Быть по сему. Ты достаточно развлекался, и молодость твоя проходит среди всех возможных радостей жизни. Теперь пора тебе вспомнить, что когда-нибудь, надеюсь, не очень скоро, ты займешь мой трон. Это значит, что твоей вольной жизни пришел конец. Через четыре дня тебе надлежит прибыть в Золотую Гавань. Там будет ждать галера, на которой ты пересечешь Срединное море.

– Что? – Беспечное выражение слетело с лица принца, словно осенний лист от сильного ветра.

Все, включая Нэйроса, с удивлением уставились на Хлодвига. Похоже, сие известие для каждого было полнейшей неожиданностью.

– Что это значит, муж? – тихо спросила Анриетта.

– Я еще не договорил! – строго и громко сказал государь. – Итак, Леон, с тобой надлежит отправиться твоему сквайру, Кристану Брекенриджу, а также двум охранителям. Ты поедешь в Тассирию в качестве королевского посланника от Гринвельда. Одним из охранителей пусть будет сир Харольд Нордвуд. Он немного умеет говорить и даже писать по-тассирийски.

– Ты отправляешь меня в ссылку?! – с обидой, горечью и гневом воскликнул Леон.

– В ссылку? – Король скривился. – В своем ли ты уме, сын? Я поручаю тебе дело государственной важности, достойное наследного принца. Возмужаешь, познаешь новый для себя мир. Уму-разуму научишься. Заодно и делам политическим. На пользу будет как тебе, так и королевству, которым тебе предстоит управлять.

– Не хочу я ни в какую Тассирию, – угрюмо проворчал принц, растерянно глядя на отца.

– А я разве спрашиваю, хочешь ты или нет? Когда-то я вместе со своим старшим братом, наследным принцем Гораном, отправился на войну. На Мамонтов остров. Ни я, ни брат даже не думали, хотим ли мы этого. Мы просто понимали: в этом состоит наш долг. И мы свой долг выполнили. Теперь настал твой черед. К тому же ты не едешь на войну, а станешь посланником мира. Будешь жить при дворе императора. Чем плоха такая доля? И уговаривать я тебя не собираюсь. Ты поедешь, и это моя королевская воля. И все двенадцать богов мне не помешают, даже если захотят.

– И как давно ты это решил? – тихо, но строго спросила Анриетта мужа.

– Достаточно давно. В переписке с Тассирией мы обсуждали обмен послами. Сегодня пришла весть, что их посол с дарами и обслугой направился в Артогно. Прочный мир с Тассирией нам нужен не менее, чем со Скифарией. Нужна и торговля, а не контрабанда, которой занимаются нынче наши негоцианты. А большая торговля даст стимул росту флота. И на том флоте будут морскую науку постигать моряки, мы начнем строить боевые корабли для борьбы со Странствующим королевством. Течение изменилось, война не за горами. И уже в следующем году Странствующее королевство может приблизиться к нам настолько, что войны избежать не удастся. Флот мы построить не успеем, морским наукам людей обучить – тоже. Но мы успеем наладить дружбу с двумя державами – на юге и востоке, а это уже немало.

– Отчего я узнаю об этом только сейчас, Хлодвиг? – Тон королевы выражал беспредельное изумление и недовольство.

– Не хотел долгих споров. Теперь на них есть всего четыре дня.

– Но так поступать неправильно!

– Я король. Делаю что хочу. – Хлодвиг усмехнулся. – И не спорь со мной, женщина. Пожалуйста.

– Ты отправляешь его в совершенно чужой мир…

– Это не Мамонтов остров и не Скифария, с которой мы не так давно воевали. Это древнейшая империя. И с их воинами в последний раз мы скрещивали мечи больше ста лет назад.

– Но иные нравы…

– Он уже не мальчик, и ему пора бы свой, – король сделал упор на последнем слове, – нрав обуздать.

– А тропические болезни, о них ты подумал?

– Подумал, но у блудниц в тупике Роз он может подцепить и чего похуже. И довольно. Я, кажется, сказал, чтобы ты более не спорила со мной. – Король взглянул на супругу. – Когда он вернется возмужавшим и поумневшим, ты только благодарить меня будешь.

– И на сколько? На какой срок ты меня отсылаешь туда, отец? – растерянно спросил Леон.

– Если ты оправдаешь мои чаяния, то уже через два года я пришлю тебе замену.

– Два года?! – воскликнул принц, поднявшись.

– Но если ты меня разочаруешь, то можешь там и состариться. – Хлодвиг строго взглянул на сына.

Тот некоторое время стоял молча, бросая растерянные взгляды на всех сотрапезников. Затем покачал головой:

– Благодарю за чудесный ужин. Но что-то аппетит у меня пропал совершенно.

Сказав это, он резко развернулся и пошел прочь.

– Ты доволен? – прошипела Анриетта, когда Леон удалился, хлопнув дверью.

– Задай мне этот вопрос через два года.

– Государь, могу я молвить слово? – спросил Вэйлорд.

– Попробуй. – Хлодвиг пожал плечами, возвращаясь к еде.

– Дозволь мне отправиться с ним вторым охранителем. Кристан Брекенридж молод и малоопытен. Сир Харольд Нордвуд хороший воин и достойный рыцарь, однако не из лучших бойцов. И тебе, и королеве будет спокойнее при мысли, что рядом с принцем я. Ведь ты же сказал, что сопровождающих должно быть трое.

– Так я сказал. – Хлодвиг медленно кивнул. – Но не ты один умеешь держать меч и метать топоры. А ты мне нужен здесь. Или позабыл уже? Твое место у трона!

– Да, но…

– Волк! Ты слово молвил, я дал ответ. И покончим с этим.

* * *

Вдоль малого дворцового парка, где иногда тренировались рекруты гвардии, росли тисы – еще молодые, даже юные по меркам этой долговечной породы: им было всего по три сотни лет. Они не доросли до покоев Нэйроса Вэйлорда, и луна беспрепятственно заглядывала в его окна на третьем этаже.

Сегодня полнолуние. В такие ночи Вэйлорда всегда мучила бессонница. Со временем он научился извлекать из нее пользу: расположившись на подоконнике, он сейчас старательно приводил в порядок свой треугольный щит. Для начала надо было натереть стальную окантовку с островерхими клепками. Кое-где стала проступать ржавчина, и Вэйлорд старательно полировал сталь жесткой тряпицей с мелким песком. Затем обычным сукном убирал возникавшую при полировке пыль, потом натирал куском войлока, зализывая царапины и придавая блеск. Дальше на очереди было черное поле щита, в центре которого красовался большой белый отпечаток волчьей лапы. Таков был незамысловатый герб лорда Вэйлорда, первого в своей династии, бывшего кузнеца и оруженосца принца Хлодвига Эверрета.

Щит он изготовил сам, сам и нанес выбранную эмблему. Местами краска уже облупилась, и Вэйлорд водил ножом по щиту, сдирая хлопья. Затем протирал уксусом, обезжиривая поверхность под новую покраску. Его труды освещали полная луна и пара лампад на тумбе. Из окна этажом выше доносилось мягкое и ласковое звучание флейты – там жила принцесса Элисса. Отчего-то ей тоже не спалось сегодня. Возможно, после отвергнутого сватовства у нее вышел неприятный разговор с королевой, и теперь юная дева пытается унять расстройство. «Не смотри в мои очи, Нэй! Они раздражены от ярких бликов Слезной бухты!» – так она сказала ему сегодня днем. И вот теперь он трудился над своим щитом, при свете полной луны слушая игру принцессы. Это так успокаивало после всех тревог минувшего дня: встреча скифариев, неприятный разговор за ужином… Последнее, пожалуй, хуже всего. И дело было не в беспечности принца или перебранке царственной четы, свидетелем которой он поневоле стал. Сир Нэйрос Вэйлорд уже много лет старательно уклонялся от встреч с королевой. При его положении они были почти неизбежны, но черный лорд стремился свести их к минимуму.

Левая нога затекла, и Вэйлорд переменил позу. Однако при этом он задел склянку с уксусом, и та полетела вниз, во двор. Нэйрос попытался подхватить ее уже в полете, но вышло еще хуже: щит с грохотом рухнул на пол. Вэйлорд вжал голову в плечи и зажмурился от досады: вот тебе и лунная ночь с пением флейты.

– Тринадцатый! – выругался он вполголоса.

Слышали бы его сейчас придворные клиры. Поминать имя тринадцатого обладателя небесной колесницы считалось страшным грехом, будто от этого он мог вернуться из преисподней и задать всем жару. Рожденный смертной женщиной (от кого родились прочие двенадцать богов, вообще оставалось неизвестным), он вообще не имел имени, и ему не нашлось места в календаре, где каждый месяц был назван в честь бога с колесниц. Тринадцатый считался проклятым, поскольку спровоцировал войну богов, ревнуя Первобога к братьям. Молва людская все же наделила его различными прозвищами: Дьявол, Черт, Мазарил, Азазель, Сатануил и так далее. Это клиры тоже осуждали, но не так резко, чем когда его называли просто тринадцатым.

Музыка наверху смолкла. Неужто грохот и брань достигли слуха принцессы и потревожили ее? Вэйлорд сокрушенно вздохнул и вернулся к своей работе. Вдалеке, на стене замка, раздавались неторопливые шаги стражника. Под слабым ветерком со стороны Слезной бухты шелестели тисы. Вэйлорд все думал о замыслах Хлодвига. Король был прав: Нэйрос почти всегда и ко всему относился с настороженностью. Таков уж был его нрав. Иногда это шло на пользу, иногда ставило в неловкое положение. Стоит ли тревожиться по поводу замыслов короля сходить в народ, а сына отослать за Срединное море? Безусловно, молодому наследнику нужен опыт для будущего правления. Нужна дисциплина, понятие о чести и благочестии. Но обязательно ли для всего этого отправлять его в Тассирию? С другой стороны, кто способен обучить его этому в Гринвельде? В детстве с ним постоянно был Вэйлорд, но теперь и он для Леона не указ. Интересно, почему? Когда именно «дядя Нэй» превратился в «старого волка», извечный объект насмешек, пусть и беззлобных по сути, но все же говорящих о совершенно другом отношении?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания