Читать онлайн книгу «Секрет каллиграфа» автора Рафик Шами

ИБН МУКЛЕ (886–940) – величайшему архитектору букв и своего несчастья

Слухи, или Как начинаются истории в Дамаске

Старые кварталы Дамаска еще дремали под серым покровом сумерек, а среди первых посетителей уличных трактиров и пекарен уже пронесся невероятный слух: Нура, жена всеми уважаемого и состоятельного каллиграфа Хамида Фарси, сбежала от мужа.

Апрель 1957 года выдался жарким, но в этот час в воздухе еще витали ночные ароматы пряностей, влажной древесины и цветущего жасмина. Прямая улица еще лежала окутанная темнотой, только в окнах кофеен и хлебных лавок уже горел свет. Наконец тишину прорезал голос муэдзина, отозвавшийся в узких переулках многократным эхом.

И когда над Восточными воротами поднялось солнце, разогнав остатки ночного мрака, а в воздухе запахло маслом, дымом и лошадиным пометом, все мясники, зеленщики и бакалейщики уже знали о бегстве Нуры.

К восьми утра улица дышала испарениями кумина, фалафелей[1] и стирального порошка. Столяры, парикмахеры и кондитеры только что приступили к работе, побрызгав водой тротуары перед дверями своих заведений, а в городе уже говорили о том, что Нура была дочерью известного ученого Рами Араби.

Когда же аптекари, часовщики и антиквары открывали свои мастерские и лавки, никуда не торопясь и не ожидая от этого дня больших прибылей, слухи о Нуре уже достигли окраины города. Теперь это был огромный комок догадок и сплетен. Он так разросся, что не прошел в Восточные ворота и, отскочив от каменной арки, разлетелся на тысячи мелких кусочков, которые, подобно крысам, боящимся дневного света, шныряли теперь по переулкам и проникали в дома.

Злые языки говорили, что причиной бегства Нуры стали жаркие любовные признания, которые писал ей супруг. В этом месте опытный дамасский сплетник всегда делал паузу, словно для того, чтобы дать слушателям время заглотить приманку.

– Как? – возмущенно восклицали слушатели. – Жена оставила мужа только потому, что тот признавался ей в любви?

– Не совсем, – отвечал со спокойствием победителя сплетник. – Он сочинял эти послания по поручению известного бабника Назри Аббани. Тот хотел с их помощью соблазнить красавицу. У этого прощелыги денег куры не клюют, хотя ничего вразумительного, кроме собственного имени, он написать не может.

Назри Аббани был известным дамским любимчиком. Он унаследовал от отца дюжину домов и прекрасный сад в окрестностях Дамаска. Оба его брата, Салах и Мухаммед, славились как честные труженики и благочестивые мужья. В противоположность им, Назри развратничал, как только мог. Кроме четырех законных жен, проживавших в четырех отдельных домах и рожавших ему в год по ребенку каждая, он навещал в городе трех проституток.

С наступлением полдня, когда палящий зной выжег все запахи, а тени редких прохожих сократились больше чем вполовину, слухи о бегстве Нуры распространились не только среди мусульман, но и среди жителей христианского и иудейского кварталов. Богатый дом каллиграфа находился неподалеку от Римских ворот и греческой церкви Девы Марии, в том месте, где встречаются все три части города.

– Одних мужчин мучает арак или гашиш, других губит их ненасытный желудок. А вот Назри болен женщинами. Это как простуда или туберкулез: кого-то эта напасть минует, а кого-то почему-то настигает, – так говорила повитуха Худа и подчеркнуто медленно, словно намекая на то, что и сама страдает подобным недугом, выставляла на стол изящные кофейные чашки.

Худа была доверенным лицом всех четырех жен Назри: хранила их тайны и принимала у них роды. Пять ее соседок, затаив дыхание, кивали.

– И это заразно? – с напускной серьезностью спросила самая тучная из них.

Повитуха покачала головой, а женщины смущенно заулыбались, как будто вопрос показался им неприличным.

Одержимый неутолимой похотью, Назри не пропускал ни одной юбки. Он не делал разницы между крестьянками и дамами из высшего общества, старыми развратницами и юными девушками. Шестнадцатилетняя Альмас, самая молодая из его жен, как-то сказала:

– Назри не может видеть дырку без того, чтобы не вставить туда палку. Не удивлюсь, если однажды он воткнет ее в пчелиное гнездо.

Отказ воспламенял в нем настоящую страсть, как это обычно бывает с мужчинами такого типа. Нура сводила его с ума уже тем, что и слышать о нем не хотела. И Назри на несколько месяцев забыл всех своих шлюх.

– Он совсем потерял голову, – доверительно сообщала Альмас повитухе Худе. – Теперь он редко спит со мной, а когда приходит, я чувствую, что душой он с другой. Но до сих пор я не знала, кто она.

И вот каллиграф стал сочинять для Назри письма, которые могли бы расплавить и камень, однако гордая Нура посчитала их верхом бесстыдства. Она показала письма отцу, и ученый суфий, являвший собой образец невозмутимости, поначалу не поверил дочери. Он решил было, что некий злой дух покушается на семейное благополучие его зятя. Однако доказательства были неоспоримы.

– Дело даже не в том, что они написаны почерком каллиграфа, – продолжала повитуха, понизив голос до шепота. – Прелести Нуры воспеты в них в таких подробностях, о которых, кроме самой Нуры, могли знать разве что ее мать да супруг. Ведь только им известно, как выглядит ее грудь, живот и бедра и какие места на ее теле отмечены родимыми пятнами.

Худа говорила так, будто сама читала то, о чем рассказывала. А потом одна из соседок добавила, что в ответ на обвинения каллиграф не нашел лучшего оправдания, как только сказать, что понятия не имел, кому именно Назри собирается отнести его работу, и что поэт всегда пишет, опираясь на собственный опыт.

– Что за беспринципный человек! – весь следующий день, словно не имея других забот, повторяли жители Дамаска. А потом, если поблизости не было детей, добавляли, качая головами: – Позор на голову каллиграфа, если Нура ляжет в постель с Назри.

– Но она не ляжет с Назри, – поправляли другие, – она сбежала, оставив их обоих, и это самое удивительное.

Истории с известным началом и концом живут в Дамаске недолго. Но в данном случае начало казалось слишком загадочным, а конец оставался непонятным. Поэтому слух о красавице Нуре распространялся среди мужчин, из одной кофейни в другую, и среди женщин, из одного внутреннего двора в другой, раз от разу меняясь и обрастая новыми подробностями.

Злые языки говорили об алчности каллиграфа и о немыслимых суммах, которые платил ему Назри за письма. Он якобы платил за них золотом и ценил по весу. И поэтому каллиграф писал огромными буквами, да так размашисто, что из одного послания делал пять. Все это и заставило наконец молодую женщину принять роковое решение.

Зерно истины оставалось скрытым от всех. И этим зерном была любовь.

А началось все за год до описываемых событий, в апреле 1956 года. Тогда жизнь Нуры зашла в тупик. Но явилась любовь, и стена, преграждавшая ей путь, рухнула. Нура обнаружила себя стоящей на перекрестке и поняла, что пришло время действовать.

Потому что истина, в отличие от абрикоса, имела два зерна, о чем и сама Нура тогда еще не догадывалась. И вторым была история каллиграфа.

Часть первая

Первое зерно истины

Любовь – моя религия и вера. Ибн Араби, ученый суфий (1165–1240)

Под крики и улюлюканье группы юношей, спотыкаясь, вышел из крупяной лавки человек. Тотчас на него посыпались удары. Он отчаянно вцепился в дверь, но его оторвали от нее и стали бить по рукам. Молодежь смеялась, как будто получала удовольствие от его страданий. Мучители распевали странную песню, в которой хвала Господу Богу перемежалась с непристойными оскорблениями в адрес истязуемого. Это были рифмованные частушки – из тех, что сочиняет неграмотная чернь.

– Помогите! – закричал мужчина хриплым от страха голосом.

Вокруг молодежи, обступившей несчастного плотным кольцом, словно осы, роилась детвора в лохмотьях. Мальчишки ныли и попрошайничали, но между делом всячески стремились задеть человека из лавки. Они падали, теснимые старшими ребятами, снова вставали, шумно и далеко плевали, как взрослые, и перемещались по улице вместе с толпой.

Стоял март 1942 года. После двух лет засухи вот уже больше недели беспрерывно шли дожди. Наконец-то жители Дамаска могли спать спокойно. Их ночные кошмары остались позади.

Предвестники несчастья появились уже в сентябре 1940-го. Это были стаи копыток, искавших воды и пропитания в зеленых садах Дамаска. С незапамятных времен люди знали, чтó несут с собой эти пестрые степные голуби – засуху. И та осень не стала исключением. Крестьяне ненавидели этих птиц.

И стоило появиться степным копыткам, как оптовики тотчас подняли цены на пшеницу, чечевицу, бобы, сахар и турецкий горох.

Имамы с декабря молились о ниспослании дождя. С ними были толпы юношей и детей, ходивших с песнопениями из одной мечети в другую. Но небо словно проглотило все тучи до единой. Его синева подернулась пылью. В сухой земле посевы ждали воды. А пробившиеся на поверхность всходы – тонкие, как волос ребенка, – быстро умирали от жары, державшейся до конца октября. Крестьяне из ближайших к Дамаску деревень за кусок хлеба нанимались на любую работу. И были довольны, потому что знали: скоро явятся еще более голодные земледельцы с высохшего юга, которые согласятся и на меньшую плату.

Шейх Рами Араби, отец Нуры, совсем выбился из сил. Кроме положенных пяти молитв в своей маленькой мечети, он должен был всю ночь водить зикры[2], чтобы умилостивить Бога и выпросить у Него дождя. А днем в промежутках между намазами[3] к шейху устремлялась молодежь, чтобы вместе с ним тянуть печальные гимны, призванные смягчить сердце Всевышнего. Он терпеть не мог эти раздирающие душу песнопения, порожденные предрассудками.

Суеверие подобно колдовству. Не какие-нибудь уличные бродяги, а уважаемые в городе мужи всерьез полагали, что во время молитвы шейха Хуссейна Кифтароса, этого полуграмотного выскочки с длинной бородой и огромным тюрбаном на голове, каменные колонны соседней мечети источают слезы.

Рами Араби знал, что колонны не плачут. Просто из пара, выдыхаемого молящимися, конденсируются капельки воды. Но он не должен был никому об этом говорить. «Предрассудки нужны для того, чтобы и неграмотные не забыли Аллаха», – повторяла его жена.

Первого марта с неба упали первые капли. Шейх помнил, как в мечеть вбежал мальчик. В это время там пели сотни детей, но он закричал так пронзительно, что все разом смолкли. Ребенок испугался внезапной тишины, но главные слова, тихие и застенчивые, сами собой пришли на язык:

Вздох облегчения прокатился по мечети, а потом со всех сторон послышались слова благодарения: «Аллах акбар!» И даже взрослые заплакали, как будто вдруг собственными глазами увидели то, о чем сказал мальчик.

Снаружи действительно шел дождь. Первые робкие капли вскоре превратились в настоящий ливень. Пыльная земля поначалу, казалось, содрогалась от восторга. Однако потом напиталась, почернела и успокоилась. Через несколько дней заблестели очищенные от пыли мостовые Дамаска, а желтые поля за городом покрылись нежно-зеленым пухом.

Особенно радовались бедняки. Крестьяне сразу потянулись из города в свои деревни, к женам и семьям.

И только шейх Рами расстроился, потому что его мечеть сразу опустела. Теперь на молитву приходили лишь несколько стариков. «Бог для них все равно что официант в ресторане, – ворчал шейх. – Они заказывают Ему дождь и забывают о Нем, едва только получат желаемое».

Дождь почти перестал, и теплый ветер высушивал последние капли на лицах молодых людей, все еще глумящихся над человеком из крупяной лавки, теперь уже посреди улицы. Окружив несчастного плотной стеной, они дружно протянули к нему руки – и вот над их головами взметнулась рубашка, которую беснующаяся детвора тут же принялась топтать, словно змею или паука, а потом разорвала в клочья.

Мужчина прекратил сопротивление: очевидно, град пощечин парализовал его волю. Его губы беззвучно двигались. Наконец взлетели и приземлились в луже на мостовой его очки с толстыми стеклами.

Пение продолжалось. Правда, теперь один из юношей, охрипший от возбуждения, выкрикивал вместо куплетов лишь отдельные бранные слова. Время от времени толпа с возгласом «Господь услышал нас!» поднимала руки к небу.

Между тем глаза несчастного беспомощно блуждали, пока наконец не остановились на Нуре. Ей было тогда лет шесть или семь, и она укрылась от дождя под цветным тентом кондитерской лавки, стоявшей на повороте в ее переулок. Нура как раз собиралась насладиться красным леденцом, который купила у продавца Элиаса за один пиастр, когда ее внимание привлекла сцена избиения. Сейчас молодые люди срывали штаны со своей жертвы, которой так никто и не решился прийти на помощь. Лицо мужчины побледнело и словно окаменело. Казалось, он не чувствовал сыпавшихся на него ударов. Он никого не проклинал и не просил пощады, а просто в поисках очков шарил рукой по асфальту под тощими ногами своих мучителей.

К лежавшему на мостовой мужчине направился какой-то пожилой господин в сером, как у чиновника, пиджаке, однако человек в национальной одежде грубо схватил его за руку. Это был мускулистый крепыш лет тридцати, обутый в туфли без задников, гладко выбритый, с пышными вощеными усами и изящной бамбуковой тростью под мышкой. Его костюм состоял из белой рубашки под пестрым жилетом и черных шаровар, подпоясанных широким шелковым поясом. Узорчатая черно-белая куфия – арабский мужской платок – складками ниспадала на плечи. Любой житель Дамаска с первого взгляда признал бы в нем местного задиру из тех, кого называли здесь турецким словом «кабадай», что значит «сорвиголова». Это были бесстрашные и ловкие бойцы, которые часто искали драки. Средства к существованию они добывали себе шантажом или выполнением за деньги разнообразных сомнительных поручений. Сейчас кабадай с нескрываемым удовольствием наблюдал за действиями молодежи.

– Не мешай детям разбираться с неверным, отнимающим у них последний кусок хлеба, – сказал он, хватая старика левой рукой за шею и хлопая его бамбуковой тростью пониже спины.

Человек в сером пиджаке принялся хныкать, как наказанный школьник, чем вызвал смех наблюдавших за сценой прохожих.

Теперь неверный лежал посреди улицы, съежившись в комок, совсем голый, и беззвучно плакал. Толпа молодежи, оставив наконец несчастного в покое, потекла по улице, не прекращая пения и танцев. Маленький бледный мальчик с изрытым оспинами лицом вернулся к лежавшему, чтобы нанести ему последний удар в спину, после чего, раскинув руки в стороны и изображая таким образом самолет, побежал догонять своих товарищей.

– Нура, иди домой. Здесь нечего смотреть девочке, – с мягкой укоризной заметил торговец Элиас, наблюдавший сцену избиения из окна своей лавки.

Нура вздрогнула, однако не двинулась с места, не сводя глаз с голого мужчины. Тот медленно сел и огляделся, прикрываясь оставшимися от штанов лохмотьями. Проходивший мимо нищий подобрал очки, которые, несмотря ни на что, остались целыми, и поднес их сидевшему. Не обращая внимания на нищего, мужчина нацепил очки на нос и, поднявшись, удалился в свою лавку.

Когда за обедом, задыхаясь от волнения, Нура рассказала обо всем этом матери, та выслушала ее равнодушно. А толстая соседка Бадия, едва ли не каждый день заходившая к ним в гости, громко рассмеялась, стукнув кофейной чашкой о стол.

– И поделом бессердечному поклоннику креста! Будет знать, как взвинчивать цены, – зашипела мать.

Развеселившаяся гостья сообщила, что неподалеку от мечети Омейядов молодежь избила одного еврейского торговца и также бросила его голым посреди Прямой улицы.

Отец вернулся поздно и очень расстроенным. Нура слышала, как они спорили с матерью по поводу сегодняшних расправ. Отец горячился, именуя распоясавшихся юнцов безбожниками, и успокоился только за ужином.

Позже Нура вспоминала, что в тот вечер чувствовала себя стоящей на перекрестке двух дорог, одна из которых вела к отцу, а другая – к матери. И окончательно выбрала первую. И с тех пор день ото дня отношения с матерью становились все прохладнее.

А на следующее утро Нура задалась вопросом: как человек в очках может вообще жить без сердца? К тому времени прояснилось, лишь небольшая флотилия белых облачков пересекала небо. Девочка выскользнула в открытую дверь и побежала по переулку. Потом она повернула налево и прошла мимо той самой крупяной лавки, конторское помещение которой выходило окнами на главную улицу. Рядом находился просторный зал, где рабочие взвешивали и складывали один на другой тяжелые мешки с зерном. Там Нура и увидела вчерашнего мужчину, который как ни в чем не бывало сидел в элегантном темном костюме за заваленным бумагами столом. Оторвавшись на мгновение от толстой тетради, мужчина поднял голову и посмотрел в окно. Девочка тут же отвернулась и побежала по улице. Через несколько домов, возле мороженщика, она остановилась, перевела дух и пошла обратно. На этот раз Нура избегала смотреть в окна крупяной лавки.

Однако образ лежащего на земле голого человека еще много лет преследовал ее. Он снился ей ночами, и тогда она просыпалась в ужасе.

Через несколько лет Нура смогла прочитать вывеску над входом в его лавку: «Иосиф Афлак. Зерно, крупы». Незадолго до того она узнала, что этот человек – христианин. Мать Нуры называла его, как и всех немусульман, неверным.

Продавец сладостей со смешными рыжими волосами тоже верил в Христа. Его звали Элиас, и он любил шутить с Нурой. Он единственный называл ее принцессой. Как-то раз она спросила Элиаса, почему тот не заходит к ней в гости. Девочка надеялась увидеть его как-нибудь на пороге своего дома с большим пакетом конфет. Однако Элиас только рассмеялся.

Магазинчик, где продавали мороженое, тоже принадлежал христианину Римону. Когда у него не было посетителей, он брал со стены лютню и начинал завлекать народ пением. А потом спрашивал у собравшихся слушателей, не желают ли они мороженого.

«Мать не любит христиан за то, что они такие веселые и всегда продают самое вкусное», – так одно время думала Нура. Ее мать была тощая как щепка, редко смеялась и ела только по необходимости.

Отец часто говорил, что, если так пойдет дальше, его жена скоро перестанет отбрасывать тень. Дородная соседка Бадия опасалась, что когда-нибудь мать унесет порывом ветра. На старых фотографиях мать Нуры действительно выглядела румяной и пухлой и была гораздо красивее.

Незадолго до окончания девятого класса Нура узнала от отца, что Иосиф, торговец зерном, умер и что перед смертью он вспоминал тот день, когда его избивала толпа молодых людей. Тогда, потеряв на мгновение сознание, Иосиф якобы видел, словно в кадрах кинохроники, как его дочь Мария и сын Михель принимали ислам.

Никто не отнесся к этим откровениям всерьез, поскольку перед смертью старик лежал в горячке. Его дочь действительно вышла замуж за мусульманина, влюбившись в него без памяти, чего отец так и не принял. Брак этот оказался неудачным.

Что же касается сына Михеля, который подался в политику, не пожелав продолжать отцовское дело, то Иосиф злился на него до конца жизни. Однако и в этом пункте видение сбылось: через полвека Михель, к тому времени старый, ожесточенный жизнью политик в багдадском изгнании, объявил о своем переходе в ислам. Вскоре после этого он умер и был похоронен в Багдаде под именем Ахмада Афлака. Но это уже совсем другая история.

Тупиковый переулок Айюби расположен в квартале Мидан, что на юго-западе Старого Дамаска, однако уже за пределами городских стен. Весь пропахший анисом, он давно наскучил Нуре. В нем жили всего четыре семьи, и дом родителей Нуры замыкал этот каменный мешок. Сплошная стена склада, где хранился анис, составляла его правую сторону.

В первом доме по левой стороне жила Бадия с мужем, чья крупная, бесформенная фигура напоминала старый платяной шкаф. Бадия – единственная подруга матери Нуры. Ее девятерых детей Нура знала лишь взрослыми. Они всегда вежливо здоровались, но сторонились соседки. Одна только дочь Бадии Бушра с детства осталась в памяти девочки. Она любила Нуру, целовала ее и называла «моя красавица». От Бушры исходил аромат экзотических цветов, поэтому Нура с удовольствием позволяла ей обнимать себя.

Второй дом населяла пожилая бездетная пара, также не отличавшаяся общительностью. А рядом с ними жила большая христианская семья, с которой мать Нуры за всю жизнь не перекинулась ни словом. Ее глава имел привычку сердечно приветствовать соседей-мужчин всякий раз, когда сталкивался с ними в переулке. Мать при этом бормотала нечто похожее на заклинание от нечистой силы.

В семействе христиан было семь или восемь сыновей и ни одной дочери. Мальчики постоянно играли в мяч или бабки или просто носились по улице, как озорные щенки. Нура часто наблюдала за ними с порога своего дома, готовая в любую минуту захлопнуть дверь. Двое из них, что были постарше, любили подразнить девочку, жестами изображая объятия и поцелуи. Тогда Нура быстро скрывалась в доме и продолжала наблюдения уже через замочную скважину. Сердце ее бешено колотилось, и она весь день не высовывала на улицу носа.

Однако порой братья действительно досаждали ей. Когда Нура возвращалась из лавки со сладостями или мороженым, мальчики могли, встав стеной, преградить путь и заявить, что не пустят ее домой, пока она не даст им попробовать лакомства. Они исчезали лишь после того, как Нура начинала плакать.

Как-то раз свидетелем такой сцены стал мороженщик Элиас, случайно проходивший мимо их переулка. И он немедленно пришел девочке на помощь с огромной метлой в руке. Отругав одного из хулиганов, он повернулся к Нуре:

– Если будут еще приставать – только скажи. – А потом добавил, повысив голос: – Моей метле не терпится попробовать чьей-нибудь задницы.

И это возымело действие. С того самого дня, завидев Нуру, братья выстраивались по сторонам переулка, словно почетный караул. И только один не сдавался.

– Ты красивая, – шептал он вслед девочке. – Я хочу на тебе жениться.

Он был толстый, белокожий, краснощекий и младше Нуры.

– Тогда я тоже стану мусульманином! – отчаянно закричал карапуз.

Толстяка звали Морис, другого Гиоргиос. «Смешные имена», – подумала Нура. Ей стало жаль малыша, который теперь ревел белугой.

– А я все равно стану мусульманином! – упрямо вопил он. – И я люблю Мухаммеда больше, чем тебя!

Он заработал еще одну оплеуху и сильный удар по ноге. Морис всхлипывал, не сводя глаз с дома Нуры, как будто ждал оттуда поддержки.

Вскоре раздался голос его матери, и мальчик, повесив голову, поплелся домой. Прошло еще немного времени, и Нура услышала крики, ругань и отчаянные детские мольбы.

С этого дня Морис прекратил все разговоры о женитьбе и стал избегать соседки, как чумной. Как-то раз мальчик сидел возле своего дома и всхлипывал. Завидев Нуру, он отвернулся к стене. Девочка остановилась. Она увидела его опухшие, красные уши и поняла, что малыш только что получил взбучку. Нуре стало жаль его. Она подошла и осторожно тронула Мориса за плечо. Он сразу перестал плакать и повернул к ней улыбающееся сквозь слезы лицо, по которому тут же принялся тщательно размазывать рукавами слезы и сопли.

Девочка покраснела и убежала домой. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, когда она отдавала матери бумажный пакет с луком, купленным в лавке зеленщика Омара.

– Продавец тебе сказал что-нибудь? – спросила, глядя на нее, мать.

– Нет, – ответила Нура, направляясь к двери, чтобы посмотреть на Мориса.

– На тебе лица нет. Натворила что-нибудь? – продолжала допытываться мать.

– Подойди-ка, – велела мать, – я все прочту у тебя на лбу.

Дрожа от страха, Нура приблизилась и встала перед матерью в ожидании ее приговора.

– Иди, ты ничего плохого не сделала, – наконец разрешила мать.

И в течение нескольких лет после того случая Нура верила, что мать может прочитать на лбу все ее злодеяния. Поэтому каждый раз после встречи с толстым мальчиком она смотрелась в зеркало и терла лицо оливковым мылом, которое потом тщательно смывала водой.

Мать вообще казалась ей странной женщиной. Она как будто чувствовала на себе ответственность за весь мир. Однажды отец взял их обеих на праздник, где танцевали дервиши, и Нуре редко бывало так хорошо, как в тот день. Один дервиш крутился на месте с закрытыми глазами, а остальные ходили вокруг него, словно планеты вокруг Солнца. Но мать заметила только грязные пятна на платье старика.

На праздники родители Нуры, как и все мусульмане города, украшали свой дом цветными тканями. С балконов и окон свешивались нарядные ковры, в дверях стояли горшки и вазы с цветами. По улицам ходили процессии с песнями и танцами, фехтовальщики с саблями и бамбуковыми палками в руках демонстрировали свое искусство. Вспыхивали фейерверки, из окон на головы прохожих лилась розовая вода.

Нура давно заметила, что христиане отмечают свои торжества куда скромней, без знамен и шумных процессий. Разве колокола в их церквях били в такие дни громче обычного. Правда, некоторые из них тоже любили наряжаться. Однако никогда не устраивали ни ярмарок, ни аттракционов.

И еще Нура заметила, что христианские праздники каждый год повторялись в одни и те же дни. Рождество всегда приходилось на конец декабря, Пасху отмечали ранней весной, а Троицу в начале лета. С мусульманскими все было иначе: Рамадан мог выпасть на любое время года. В середине лета он переносился особенно тяжело. Каково при сорока градусах в тени продержаться с раннего утра и до позднего вечера без глотка воды и крошки хлеба во рту! Морис жалел Нуру. Как-то раз он открыл ей, что тоже постится втайне от всех, чтобы терпеть те же муки, что и она.

Нура навсегда запомнила тот день, когда Морис из любви к ней вызвал маленький переполох в мусульманской общине.

Тогда ей было четырнадцать, и Рамадан в тот год пришелся на август. Нура постилась и страдала. Внезапно раздался голос муэдзина, и все дружно набросились на еду. И только мать Нуры удивилась:

– Этого не может быть! Отец еще не вернулся со службы, да и пушка не выстрелила.

Через полчаса муэдзин запел снова, на этот раз под аккомпанемент пушечного выстрела. Потом появился отец, который сообщил о неправильном сигнале муэдзина, раньше времени выгнавшем людей из мечети. Нура уже знала, кто за всем этим стоит. Через час в ворота христианского дома постучались двое полицейских, а потом послышался детский крик.

Из всех праздников Нура больше всего любила двадцать седьмое число месяца Рамадан. «Это время, – говорил отец, – когда небеса раскрываются и Всевышний выслушивает желания людей». Всю свою сознательную жизнь Нура напряженно готовилась к этому дню и думала над тем, чего бы ей попросить у Бога.

Однако ни одно из ее желаний так и не исполнилось.

Похоже, Богу она не нравилась. Толстый Морис объяснил Нуре, что красивые девушки Господу точно по душе, просто Он не слышит ее голоса.

– В эту ночь взрослые взывают к Богу так громко, что у Него болит голова и Он закрывает ворота в Небо прежде, чем туда долетят молитвы детей, – объяснил Морис.

И действительно, двадцать седьмого числа месяца Рамадан отец в окружении родственников и друзей во весь голос вымаливал счастье, здоровье и прощение грехов. Наблюдая за собравшимися во дворе, Нура мысленно соглашалась с Морисом. Когда же она во весь голос попросила у Господа ведро ванильного мороженого с фисташками, взрослые только рассмеялись и потом так и не смогли сосредоточиться на молитве.

И только мать Нуры оставалась серьезной, опасаясь гнева Всевышнего. И она оказалась единственной, кто весь следующий день мучился поносом. Мать недоумевала, почему Господь наказал именно ее, ту, которая сдерживала смех посреди всеобщего неуместного веселья? Мать вообще была очень суеверна. Например, она никогда не стригла ногтей по ночам, чтобы нечистый не поразил ее кошмарными снами. И не сливала горячую воду в раковину без упоминания имени Аллаха. Иначе, полагала мать, злые духи, гнездящиеся в водопроводных трубах, будут мстить за то, что она их ошпарила.

Тем не менее с того самого дня Нуре запретили молиться вместе со взрослыми. Теперь она могла обращаться к Богу только из своей комнаты. Хотя чаще всего девочка просто лежала на кровати и смотрела в звездное небо.

Нура с детства заметила, что по праздникам ее отца охватывает какая-то непонятная грусть. Тот, чьим словам внимали в мечети сотни верующих, кого приветствовали на улицах самые уважаемые люди города, а иногда даже прерывали свои разговоры, чтобы спросить его совета, – этот человек каждый раз после праздничной молитвы чувствовал себя несчастным. Нура видела, как после службы отец ковылял к дивану, согнувшись в три погибели, потом опускался на мягкие подушки и всхлипывал, будто ребенок.

Несчастье, как тень, следовало за Салманом с той самой морозной февральской ночи 1937 года, когда он имел неосторожность появиться на свет. Повитуха Халима торопилась. Файза, непоседливая жена дорожного полицейского Камиля, разбудила ее тогда ради своей подруги Мариам и ее первенца. Халима прибыла в маленькую квартирку в плохом настроении и, вместо того чтобы поддержать худенькую двадцатилетнюю роженицу, принялась ворчать и пенять ей на несвоевременные схватки. А потом, словно черт решил вдруг выложить все свои козыри, появилась Ольга, старая служанка богатой семьи Фарах. И маленькая, крепкая Файза перекрестилась, потому что боялась ее дурного глаза.

Усадьба Фарахов находилась сразу за пыльной стеной Двора милосердия, где теснились убогие жилища бедняков.

Здесь дозволялось жить бесплатно несчастным со всего света. Когда-то Двор милосердия представлял собой часть огромного домовладения с роскошным господским особняком и садом. Обширные территории были застроены мастерскими, сараями, амбарами и жильем для прислуги. Более тридцати человек трудились на полях, в коровниках и в господском доме. После смерти бездетных владельцев особняк с садом унаследовал их племянник Мансур Фарах, состоятельный торговец пряностями. Остальные родственники обогатились земельными угодьями и породистыми лошадьми. А Двор милосердия, со всеми его постройками, был передан католической общине, взявшей на себя обязательство принимать туда обездоленных христиан, чтобы, согласно пафосному завещанию, «не осталось в Дамаске ни одного брата по вере, не имеющего крыши над головой». Однако не прошло и года, как торговец пряностями воздвиг необозримую стену, отделившую его дом с садом от остальной части имения, дабы вид голодранцев не травмировал его утонченную господскую душу.

Католическая община была рада заполучить столь обширную территорию в самом центре христианского квартала, однако не дала ни пиастра на ремонт квартир. Поэтому жилье, кое-как залатанное самими обитателями досками, глиной, картоном и листовым железом, с каждым годом все больше ветшало. Кто-то пробовал подретушировать убожество аккуратными горшочками с цветами, однако сквозившее за всем этим уродливое лицо нищеты обнаруживало лживость показного благополучия.

Сам Двор находился в переулке Аббара, неподалеку от Восточных ворот. Тем не менее горожане рассматривали его как особую, изолированную часть Дамаска, словно над ним тяготело проклятие. Деревянные ворота бедняки давно уже пустили на дрова, оставив только каменную арку, однако ни один житель переулка не входил добровольно в эти владения нищеты. Их обитатели оставались в Дамаске чужаками. Двор милосердия походил на деревушку, перенесенную бурей в город со своего законного места где-нибудь на краю пустыни, со всей ее пылью и грязью, убогим населением и тощими бездомными псами.

Отец Салмана прибыл в Дамаск из Хабаба, маленького христианского селения на юге. Он искал здесь работу, и дальний родственник помог ему получить большую комнату во Дворе милосердия. Вторую, меньшую, отец Салмана отвоевал в кулачном бою с конкурентами, которые хотели занять помещение еще до того, как тело его бывшей владелицы предали земле. Каждый из претендентов явился со своей историей и неуклюжими доказательствами того, что именно его умершая хотела видеть своим единственным наследником, дабы душа ее упокоилась с миром. Иные называли ее своей дальней родственницей. Другие утверждали, что она осталась им должна. Однако одного взгляда на руки этих проходимцев было достаточно, чтобы понять, что они никогда не прикасались к деньгам. Когда же все истории слушатели признали лживыми, страсти накалились и в ход пошли кулаки. И здесь уж отец Салмана не знал себе равных. Одного за другим отправил он соперников в нокаут, а потом и обратно домой с пустыми руками.

– Ну а дальше твой отец сделал дверь между двумя комнатами, и теперь у вас есть двухкомнатная квартира, – рассказывала Салману Сара.

Дочери Файзы было известно все, недаром называли ее Сарой Всезнающей. На голову выше и на три года старше Салмана, она еще в детстве имела репутацию умной девочки и танцевала лучше всех своих сверстниц.

С Салманом она познакомилась случайно. Ему было восемь или девять лет, когда он пришел к ней домой, чтобы позвать на улицу поиграть, и впервые увидел, как она танцует. Салман так и застыл в дверях, а девочка долгое время ничего вокруг не замечала, занятая своим делом. И лишь смущенно улыбнулась, поймав наконец взгляд соседа.

Позже она часто танцевала для него, когда ему бывало грустно.

Тогда они с Сарой отправились на Прямую улицу, где девочка купила себе эскимо за пять пиастров. Она разрешила и Салману лизнуть лакомство, но запретила откусывать. Так они и стояли на повороте в свой переулок, лизали мороженое и наблюдали за кучерами, грузчиками, лошадьми, ослами, нищими и лоточниками, которые в этот час толпились на Прямой улице.

Наконец, когда от эскимо осталась лишь голая деревянная палочка да приятный холодок во рту, дети заторопились домой. И тут дорогу им преградил рослый мальчишка.

– Я хочу поцеловать тебя, – сказал он Саре, не замечая Салмана.

– Пошел прочь! – закричал Салман, встав между ней и верзилой.

– Уйди, комар, не то раздавлю! – ответил мальчишка, отодвигая его в сторону и хватая Сару за руку.

Но Салман прыгнул ему на спину и укусил за правое плечо. Великан завопил и отбросил его к стене. Тут Сара тоже закричала, да так громко, что привлекла внимание прохожих. Мальчишка скрылся в толпе.

У Салмана кровоточил затылок. Его отвели в аптеку Иосифа, что на перекрестке Кишле. Иосиф закатывал глаза, осматривая место удара, а потом перевязал пострадавшему голову, не взяв с него ни пиастра.

Рана, вообще-то, оказалась пустяковой. Но, провожая Салмана из аптеки, Сара смотрела на него влюбленными глазами. Так они и шли до самого дома, взявшись за руки.

– Завтра я обязательно дам тебе откусить, – пообещала Сара на прощание.

Ему же больше всего на свете хотелось, чтобы она еще хоть раз станцевала только для него одного. Но попросить об этом Салман так и не решился.

А теперь вернемся в ту злосчастную февральскую ночь 1937 года, когда старая служанка Ольга, словно по велению дьявола, появилась в квартире роженицы. Она прибежала в халате и тапочках, чтобы срочно позвать повитуху к своей госпоже, у которой уже отошли воды. Миловидная акушерка, не утратившая к сорока годам свежести лица, вот уже несколько месяцев пользовала болезненную супругу торговца пряностями, получая за каждый визит больше, чем могли бы дать ей и десять семей бедняков. Ольга непозволительно громко кричала, что повитуха хочет бросить ее госпожу в самый ответственный момент, а потом повернулась и, шаркая ногами, побрела прочь, бормоча себе под нос проклятия в адрес «неблагодарной черни». Файза послала ей вслед парочку заклинаний, из тех, что очищают воздух после визита подобных персон.

Однако проклятия старой служанки, как видно, оказались сильнее, потому что настроение у повитухи испортилось еще больше. Две роженицы, да еще и среди ночи – это для нее было слишком. Кроме того, она ненавидела работать во Дворе милосердия.

Муж Ольги, садовник Виктор, помимо всего прочего, дарил ей после каждого посещения полную корзину фруктов и овощей. Чего только не произрастало в саду богачей Фарахов! Сами они, правда, предпочитали мясные блюда, а сладости, овощи и фрукты пробовали только из уважения к гостям.

Ходили слухи, что загорелый, жилистый садовник и рано овдовевшая повитуха состояли в любовной связи. Действительно, Виктор выглядел гораздо моложе своих шестидесяти лет. Ольга же, напротив, уже состарилась и вечером добиралась до постели только для того, чтобы уснуть. В саду стоял небольшой павильон для экзотических растений с выходом непосредственно на улицу. Поговаривали, что там садовник и принимает своих многочисленных любовниц. Он якобы даже угощал их плодами одного бразильского дерева, от которых женщины совершенно теряли голову. Однако Халима любила садовника уже за то, что он один мог ее рассмешить.

В то холодное февральское утро повитуха, видя, что возни с молодой роженицей предстоит еще много, тем не менее оставила ее и поспешила в богатый дом. У ворот Двора милосердия женщину попыталась задержать соседка Файза.

– У Мариам девять жизней, как у кошки. Так просто она не умрет, – заверила соседку повитуха.

Этим она хотела успокоить и свою совесть. Потому что вид роженицы, которую Халима оставила на грязном матрасе, как и всего того, что ее окружало, оставлял желать лучшего.

Файза отпустила повитуху и проводила ее глазами, пока та не свернула направо, в направлении церкви Булос. Именно там и находился дом Фарахов.

Утро уже занималось, но пыльные фонари в переулке Аббара еще горели. Файза вдохнула свежего воздуха, собрала длинные черные волосы в конский хвост и снова поспешила к своей подруге Мариам.

Когда около восьми утра Халима снова заглянула в маленькую квартирку во Дворе милосердия, Салман уже лежал, завернутый в старые платки. От повитухи пахло водкой. Заплетающимся языком она сообщила Файзе радостную новость: у Фарахов родилась чудесная девочка. Потом, бросив взгляд на Салмана и его мать, еще раз прокряхтела Файзе на ухо: «Кошки так просто не умирают» – и, пошатываясь, удалилась.

На следующий день каждый из жителей переулка получил в подарок по фарфоровой миске с розовыми конфетками из засахаренного миндаля. Все молились о здоровье и счастье новорожденной дочери Фарахов Виктории. Супруги якобы долго не могли прийти к согласию по поводу имени ребенка и в конце концов согласились на вариант, предложенный повитухой. Угощение также запомнилось, и еще много лет спустя люди называли девочку Виктория Засахаренный Миндаль. На рождение ее братьев Георга и Эдварда отец уже не дарил соседям никаких сладостей, вероятно, потому, что в переулке пронесся слух о связи жены Фараха с его младшим братом. Злым языкам не давал покоя тот факт, что оба мальчика сразу после рождения обнаружили поразительное сходство с дядей, бравым золотых дел мастером, и так же, как он, косили.

Мать Салмана не умерла при родах, однако несколько недель пролежала в горячке, а когда очнулась, не на шутку испугала домашних. Женщина то выла, как собака, то смеялась без причины, то бросалась в слезы. Лишь когда к ней подносили сына, она успокаивалась. «Салман, Салман, он Салман», – повторяла она, имея в виду, что младенец получился здоровым и спокойным. И вскоре окружающие стали звать мальчика Салман[4].

Отец, бедный слесарь, сразу возненавидел ребенка, из-за которого его жена потеряла рассудок. В конце концов он запил. От дешевой водки отец Салмана делался злым, в противоположность мужу Файзы Камилю, полицейскому, который, нализавшись, всегда орал песни, пусть ужасным голосом, зато в прекрасном настроении. Камиль утверждал, что каждые сто граммов арака избавляют его от килограмма смущения, а после нескольких стаканов он становится беззаботным, как соловей. Файзе нравилось пение мужа, хоть и фальшивое, зато исполненное поистине пламенной страсти. Иногда она даже подпевала ему. Салману их дуэт казался странным. Как будто ангел, нанявшись свинопасом, решил подпевать хрюканью своих подопечных.

Шимон, зеленщик из евреев, тоже много пил. Однако утверждал, что он никакой не пьяница, а последователь Сизифа. Ему невыносим вид полного стакана, поэтому он немедленно опорожняет его. А потом вид пустого стакана навевает на него меланхолию. Дом Шимона был первый справа от Двора милосердия. Он стоял на пересечении Аббара с Еврейским переулком. Из окон его террасы на втором этаже хорошо просматривалась квартира Салмана.

Шимон напивался до беспамятства каждую ночь, беспрестанно смеялся и рассказывал разные неприличные истории, в то время как в трезвом состоянии всегда бывал угрюм и малообщителен. Говорили, что днем он постоянно молится, потому что его мучает совесть за ночные выходки.

И только отца Салмана арак превращал в животное. Он изрыгал проклятия в адрес жены и сына, даже бил их, пока кто-нибудь из соседей не урезонивал разбушевавшегося пьяницу и не уводил его в постель.

Поэтому Салман рано понял, о чем ему надо молиться. Он просил Деву Марию не оставить его в трудный момент без помощи и как можно скорее прислать соседа. Сара учила мальчика, что к остальным святым обращаться в таких случаях бесполезно.

Сара была костлявая и тоненькая, как и Салман. От отца она унаследовала красивое лицо, а от матери – деятельную натуру и острый язычок. Волосы собирала на затылке в конский хвост, оставляя на виду маленькие, аккуратные ушки, которым Салман всегда завидовал. С другой прической он ее не помнил. Но главное, Сара много читала. Она посвящала книгам все свободное время и привила Салману уважение к знаниям.

Однажды они вместе пускали привязанных за нитку майских жуков, и Салман неудачно пошутил в адрес Девы Марии. Тотчас его жук рванулся, и к ногам мальчика упала нитка с привязанной к ней безжизненной лапкой. Подопечный же Сары по-прежнему весело жужжал в небе, насколько позволяла длина поводка, в то время как девочка шепотом просила Деву Марию сохранить ему лапки. Наигравшись, Сара накормила насекомое листьями тутового дерева и посадила его в спичечный коробок, после чего, исполненная гордости, поспешила в свою квартиру, отделенную от дома Салмана лишь дровяным сараем.

Сара была первой, кто рассказал Салману о мужчинах, которые ходят к соседке Самире, когда ее мужа, бензозаправщика Юсуфа, нет дома. Они жили на другом конце Двора милосердия, между домом пекаря Бараката и курятником. Когда же Салман спросил подругу, почему мужчины ходят к Самире, а не к ее мужу, та рассмеялась:

– Дурачок! Потому что у женщины есть дыра, а у мужчины иголка. И он зашивает дыру, но все расходится снова, и тогда приходит следующий мужчина.

– А почему Юсуф сам не зашивает ей дыру? – поинтересовался Салман.

– Наверное, ему не хватает ниток, – пожала плечами Сара.

Потом она объяснила Салману, почему его отец, напившись, теряет над собой контроль. Это произошло в воскресенье, когда отец вдоволь набушевался, а потом, не без помощи Шимона и других мужчин, улегся наконец в кровать. Сара села рядом с Салманом и погладила его по руке. Потом подождала, пока мальчик перестанет плакать, вытерла ему нос и сказала:

– В его сердце поселился медведь. – Она похлопала Салмана пальцами по груди. – Вот здесь. И когда твой отец напивается, медведь начинает буйствовать, а отец становится для него чем-то вроде покрывала.

– Да, покрывала, – кивнула девочка. – Представь, что ты набросил на себя простыню и танцуешь. Все видят только простыню, но ведь танцуешь ты, а не она.

– Ворон, но он считает себя соловьем. Поэтому и поет так ужасно. А в сердце Шимона поселилась обезьяна, поэтому он так веселится, когда напивается.

– Я слышу воробья. Он осторожно клюет зернышки и все время чего-то боится.

– Ангел-хранитель одного маленького мальчика. Кого – угадай с трех раз, – ответила Сара и убежала, потому что мать позвала ее домой.

Вечером, ложась в постель, Салман рассказал матери о медведе. Та удивилась и, подумав, кивнула.

– Это опасный зверь. Не становись у него на пути, мой мальчик, – сказала Мариам и уснула.

Мать оправилась от своей болезни только через два года после рождения Салмана, однако пить отец все равно не бросил. Женщины из соседних квартир боялись приближаться к нему, потому что он был силен как бык. Только мужчины могли его успокоить.

Иногда Салман пытался загородить мать своим телом. Напрасно. Отец в ярости отбрасывал сына в угол и кидался на жену. С тех самых пор, как мальчик стал молиться Деве Марии, кто-нибудь обязательно спешил ему на помощь. Однако для этого надо было кричать изо всех сил, лишь только отец поднимет руку. Сара говорила, что однажды от его крика у них в квартире случилось короткое замыкание.

Для матери это стало настоящим спасением. Стоило шатающемуся на нетвердых ногах супругу появиться в дверях, как она шептала сыну: «Пой, моя птичка», и тот голосил так, что отец порой не осмеливался войти в квартиру. Много лет спустя Салман вспоминал, как счастлива была мать, когда он в первый раз избавил ее от побоев. Мариам взглянула на сына веселыми, округлившимися глазами, чмокнула и погладила по лицу, а затем, довольная, улеглась спать в своем углу на потертом матрасе.

Иногда отец приходил ночью и на руках, как маленькую девочку, уносил мать в другую комнату. А потом Салман слышал, что он извинялся перед ней за свое поведение и тихо смеялся. Мать же взвизгивала в ответ, как счастливая собачонка.

И такие перепады случались изо дня в день, пока в одно из весенних воскресений отец после крестного хода не напился до положения риз и не набросился на мать с кулаками. Тогда на помощь поспешил Шимон, который успокоил соседа и уложил его в кровать.

Оставшись с матерью в маленькой комнате, Шимон устало прислонился к стене.

– А знаешь ли ты, что дом покойного ткача возле церкви Булос вот уже полгода как пустует? – спросил он.

Разумеется, матери это было известно, как и всем вокруг.

И зеленщик Шимон вышел, не дожидаясь ответа.

– Пойдем же, пока он не пришел в себя! – торопил Салман мать, так и не поняв, куда надо идти.

Мать огляделась, встала, сделала пару кругов по комнате и, посмотрев на Салмана, кивнула со слезами в глазах:

В тот вечер на улице дул ледяной ветер, и над Двором милосердия нависали темные тучи. Мать надела на Салмана два свитера, а себе на плечи накинула пальто. Снаружи соседи Марун и Баракат ремонтировали водосточную трубу. Они видели, как уходила Мариам с мальчиком, но ничего не заподозрили. Зато Самира, жена бензозаправщика, что жила в другом конце Двора милосердия и была в тот вечер занята готовкой, стиркой и прослушиванием радионовостей, поняла все.

– Мои тетрадки! – спохватился Салман, когда они уже подошли к воротам Двора.

Но мать как будто не слышала. Она молча шла вперед, держа сына за руку.

В тот холодный вечер переулок был пуст, поэтому они быстро добрались до дома ткача. Мать толкнула дверь, и они оказались в кромешной темноте, пропахшей плесенью и сыростью.

Мать до боли сжала руку Салмана, и он понял, как она боится. Этот дом и ему показался странным. Длинный коридор заканчивался выходом во внутренний двор под открытым небом. На первом этаже от комнат остались только груды мусора. Окна и двери были выломаны. Погруженная в темноту лестница вела на второй этаж, где и обитал раньше владелец дома.

Помещение оказалось большим, но для жилья непригодным. Повсюду лежали кучи хлама, валялась сломанная мебель, газеты и остатки еды. Мать села, прислонившись к стене под окном, покрытым слоем сажи, пыли и паутины и потому пропускающим только тусклый серый свет, и заплакала. Она рыдала так долго, что мальчику стало казаться, будто воздух в доме стал еще более влажным.

– А девушкой я мечтала… – начала она, проглотив конец фразы. Некоторое время мать молча всхлипывала, а потом предприняла еще одну попытку высказаться: – Куда я попала? Я хотела…

Однако и на этот раз она не договорила. Прогремел гром, будто камни посыпались на железную крышу. Перед самым заходом солнца робкий луч пробился сквозь щель между домами и исчез, так и не найдя себе места в этой обители нищеты.

Мать обхватила колени, положила на них голову и улыбнулась:

– Я глупая, правда? Вместо того чтобы ободрить тебя, разогнать страх, я… реву.

Железный желоб под порывом ветра стукнулся о стену, и снова полил дождь.

Салман хотел спросить мать, чем он может ей помочь. Но она снова ударилась в слезы. Потом протянула руку и погладила его по голове.

Мальчик быстро уснул на матрасе, пропахшем прогорклым маслом. Когда он проснулся, темнота вокруг была полной, а снаружи шумел ливень.

– Мама, – испуганно позвал Салман, потому что ему показалось, что ее рядом нет.

– Я здесь, не бойся, – прошептала мать сквозь слезы.

Он сел, положил ее голову себе на колени и тихо запел песню, которую знал от нее.

Мальчику очень хотелось есть, но он не смел сказать об этом матери, чтобы не расстроить ее еще больше. На всю жизнь запомнил Салман этот голод. Он стал для него мерилом долгого ожидания и вошел в поговорку. «Это тянулось дольше, чем мой голодный день», – иногда, уже будучи взрослым, повторял Салман.

– Завтра я вымою окно, – сказала мать и почему-то рассмеялась.

– Да, и об этом тоже нужно позаботиться, – внезапно оживилась она, как будто ей на ум пришла какая-то идея. – У тебя хорошая память?

Салман кивнул, и мать продолжила, хотя не видела его в темноте:

– Тогда поиграем. Итак, завтра мы принесем старые тряпки…

– Мы принесем старые тряпки, свечи и коробок спичек, – подхватила мать.

И уже поздно ночью, лежа на ее руке и не в силах открыть глаза от усталости, он слышал сквозь сон ее смех и голос:

– …И для всего этого нам понадобится грузовик.

Дождь ритмично стучал в оконные стекла. Салман прижался к матери. От нее пахло луком. Мариам каждое утро готовила мужу луковый суп.

Мать Нуры, порой державшая мужа за неразумного мальчишку, безропотно повиновалась ему, когда дело касалось дочери. Казалось, в этих случаях она трепетала перед ним больше, чем ее маленькая Нура. Любое ее решение имело силу лишь при условии, «если папа не против». А без благословения отца все всегда кончалось плохо.

Так случилось и в тот день, когда Нура в первый и последний раз сопровождала дядю Фарида, сводного брата матери. Это был красивый мужчина. Лишь много лет спустя Нура узнала, что именно в те дни дядя Фарид стал банкротом. Но тогда ничто не выдавало в нем человека, пережившего катастрофу.

Три магазина текстиля, которые он унаследовал от отца, разорились и были проданы с молотка. Фарид обвинял родителя в неправильном ведении дела, говорил, что тот постоянно вмешивается в процесс производства со своими старомодными идеями и тем самым препятствует прогрессу. Отец Фарида, великий Махаини, лишил его за это наследства. Но разве настоящему жизнелюбу можно испортить настроение такой мелочью?

Поскольку дядя Фарид учился в лучших школах страны, имел хорошо подвешенный язык и изящный почерк, он освоил редкую профессию ардхальги – составителя прошений. В Дамаске середины двадцатого века больше половины жителей не умели ни читать, ни писать, а современное бюрократическое государство даже для самого ничтожного запроса требовало строго установленной формы. Любая бумажка принималась, только если была составлена надлежащим порядком и заверена множеством обязательных штемпелей и печатей, словно власть таким образом стремилась завоевать уважение граждан, склонных к анархии и беззаконию из-за своих бедуинских корней.

В Дамаске шагу нельзя было ступить без заявления, ходатайства или прошения. «Если твой сосед – чиновник, здоровайся с ним в надлежащей письменной форме, может, тогда получишь ответ», – шутили горожане.

Им отвечали, что бюрократия необходима для лучшей работы государственного аппарата. Позволь речистым сирийцам подавать запросы в устной форме, и любое прошение разрастется до бесконечной истории, с многочисленными вставками и лирическими отступлениями. И помимо всего прочего, такую историю не заверишь печатью.

У входа в любое учреждение можно было видеть раскладные столики под выцветшими зонтиками, за которыми работали писцы. Полиция не дозволяла им иметь больше одного стола и одного стула, поэтому клиентам приходилось стоять. Они излагали ардхальги суть дела, и тот принимался за работу. Ардхальги всегда писал от руки и крупными буквами, чтобы лишний раз убедить заказчика, каких усилий и затрат потребовало от него именно его прошение.

В этом деле важно было иметь хорошую память, потому что заявления в суд в целом отличались от прошений в министерство финансов, а те, в свою очередь, от бумаг службы регистрации гражданских актов. Иной ардхальги держал в голове больше полусотни шаблонов, которые ловко воспроизводил один за другим, день-деньской лавируя между разными кабинетами.

Дядя Фарид сидел под изящным красным зонтиком у входа в Семейный суд. Он выглядел элегантнее своих коллег и поэтому не имел недостатка в заказах. Люди думали, что он на короткой ноге с адвокатами и прокурорами, и дядя Фарид не разуверял их.

Ардхальги не только писал, но и консультировал клиентов, в какое учреждение им лучше обратиться со своим делом, где лучше заверить бумагу и сколько заплатить. Он утешал отчаявшихся и вселял мужество в протестующих, подбадривал робких и охлаждал пыл не в меру оптимистичных, тех, кто ожидал от своего ходатайства слишком многого.

Ардхальги приходилось выслушивать много историй, смешных и трагических, которым не находилось места в документах. Не будь дядя Фарид так ленив, он мог бы написать большую книгу.

Дядя Фарид составлял не только официальные бумаги, но и личные письма. Особенно часто люди заказывали послания родственникам за границей. И здесь дяде Фариду было достаточно сообщить имя и место проживания адресата – и текст длинного письма сам собой складывался у него в голове. Со временем Нура поняла, что это были совершенно пустые послания, все содержание которых уместилось бы в нескольких строчках. Суть их выражалась в одной простой просьбе: пришли, пожалуйста, денег. Но эти три слова люди прятали за многословными хвалебными одами, пространными заверениями в верности и любви, преувеличенными описаниями своей тоски и цветистыми выражениями об отчем доме и материнском молоке. Любой слезоточивый прием был здесь к месту. Позже Нуре довелось прочесть несколько таких произведений дяди Фарида, и они показались ей смешными. Но вообще-то, дядя не любил говорить о своих письмах. Большинство их осталось его личной тайной.

Люди побогаче приглашали дядю Фарида к себе домой и там в спокойной обстановке излагали, что хотели бы передать адресату. Такие письма стоили дороже, но и составлялись тщательнее.

Однако самые состоятельные жители Дамаска обращались не к ардхальги, а к каллиграфу. И тот выводил текст изящными буквами, пересыпая его цитатами из классиков, которые только он мог найти в своей обширной библиотеке. И такие послания были уникальны, в отличие от поточной продукции уличных писак.

Каллиграфы возвели процесс написания письма в ранг настоящего искусства, со своими тайнами и ритуалами. Для посланий жен к мужьям и мужей к женам полагалось использовать медные перья, в то время как для переписки друзей брали серебряные, а в особых случаях и золотые. Для любовных признаний существовали перья из клюва аиста, а для объяснений с недругами – вырезанные из древесины граната.

Дядя Фарид любил мать Нуры, свою сводную сестру, и навещал ее при каждом удобном случае, вплоть до своей гибели в автомобильной аварии через два года после свадьбы Нуры. Позже Нура узнала, что именно сплотило их: общая нелюбовь к старику Махаини.

Нуре нравилось общаться с дядей, потому что он был веселым и щедрым. Однако она не должна была рассказывать об этом отцу, который называл дядю Фарида «лакированным барабаном» и говорил, что его письма так же пусты и аляповаты, как и он сам.

В тот день дядя Фарид появился у них рано, еще до обеда. Как всегда, в безупречно элегантном костюме и красных туфлях из тонкой кожи, которая скрипела при ходьбе. Такая обувь особенно ценилась, потому что считалось, что только благородные туфли могут издавать приятные слуху звуки. Открыв дяде, Нура увидела большого белого осла, привязанного к кольцу входной двери.

– Ну что, малышка, хочешь прокатиться на этом звере? – спросил ее дядя Фарид.

Дядя Фарид объяснил матери, что должен съездить к одному богатому клиенту, заказавшему ему важный документ. Он щедро платит, уверял дядя. А потом попросил разрешения взять с собой Нуру, чтобы мать могла хоть немного от нее отдохнуть. Матери его предложение понравилось.

– Хоть ты оторвешь ее от книг. Весь день глаза портит! – И тут же добавила, загадочно усмехаясь: – Но пусть вернется до того, как прокричит муэдзин. Его превосходительство должен застать ее дома, когда придет обедать.

Дядя взял Нуру на руки и посадил на спину осла. У девочки от страха сердце упало. Дрожащими руками вцепилась она в рукоятки, торчащие из прикрытого ковром седла.

Этих животных хорошо знали в Дамаске. Неподалеку от дома Нуры находилась одна из многочисленных станций, где такого осла можно было взять напрокат.

Лишь несколько богатых семей в городе имели свои автомобили. Трамваи, два или три автобуса да несколько повозок составляли весь общественный транспорт Дамаска. А этого было недостаточно. Животных со станций проката узнавали сразу, по хвостам, выкрашенным в ярко-красный цвет. Согласно правилам, очередной клиент забирал осла, как только тот освобождался. Если предыдущий наниматель не собирался лично возвращаться на станцию проката, хозяин сразу давал ему в сопровождение мальчика, который бежал рядом с ослом, пока тот был занят, а потом приводил его назад.

Вот на таком животном и ехала Нура вместе со своим дядей по улицам Дамаска. Сначала они двигались по центральной улице, потом свернули в какой-то переулок и оказались в окружении низеньких одноэтажных строений. Однако в самом конце этого глинобитного лабиринта стоял красивый каменный дом, возле которого дядя и остановил осла. Он привязал его к фонарному столбу и постучался в ворота. Вскоре показался приветливый мужчина, который, после недолгих приветствий, пригласил гостей во двор, а сам снова поспешил на улицу забрать животное. Дядя отговаривал его, стараясь не причинять лишних хлопот, но мужчина настоял на своем. Он привязал осла к тутовому дереву во дворе и поставил перед ним чашу из дынной кожуры, наполненную свежими кукурузными листьями.

Нуре налили лимонада. Вскоре она познакомилась с детьми этого дома. Вместе с ними она гладила и кормила осла. Это были очень необычные дети. Они угощали девочку пирожными и абрикосами и ничего не требовали взамен. Нуре захотелось остаться с ними жить.

Дядя Фарид устроился на тенистой террасе и стал писать то, что диктовал ему хозяин дома. Время от времени он останавливался, чтобы подумать, а потом снова принимался за работу. Так продолжалось до тех пор, пока не раздался голос муэдзина, тогда они пустились в обратный путь.

Папа ругал и Нуру, и ее мать, стоило девочке переступить порог своего дома. Дядя любезно извинился у дверей и быстро исчез.

Почему отец так ругался? Нура заткнула уши, чтобы не слышать его. Есть она не хотела, поэтому сразу ушла в свою комнату и легла на диван.

– Ты заметила, как счастливы эти люди? – спросил ее дядя на обратном пути.

– Этот человек – резчик по камню, – пояснил дядя. – Он не голодает, но и отложить на черный день ему нечего. Тем не менее он живет как король. Почему?

– Ни деньги моего отца, ни книги твоего никому не принесли счастья, – сказал дядя. – Счастливым делает человека только его сердце.

Дяде было позволено и в дальнейшем навещать мать Нуры. Однако к его клиентам девочка больше не ездила.

Осенью 1945 года, будучи восьми лет и семи месяцев от роду, Салман впервые вошел в низенькие ворота школы Святого Николая, где учились дети бедных христиан. Он не хотел в школу. Но даже то, что он уже умел читать и писать, ему не помогло.

Сара давно уже занималась с Салманом. С тех пор как девочка начала открывать ему тайны букв и цифр, он называл ее не иначе как «госпожа учительница». Когда он бывал прилежным учеником и давал умные ответы, она целовала его в щеки, лоб и, в случае особого успеха, в губы. Когда он ошибался, Сара качала головой и грозила указательным пальцем у самого его носа. Если же Салман не слушался ее или шалил, Сара несильно дергала его за мочку уха или давала подзатыльник, приговаривая:

Салман не хотел идти в школу, но пастор Якуб убедил его отца в том, что только там мальчик сможет стать настоящим католиком.

– Иначе могут возникнуть проблемы с первым причастием, – пригрозил он.

Отец понимал, что это значит. Могут возникнуть проблемы с квартирой, в которой они живут лишь по милости католической общины.

И вот Салман ступил в темный школьный двор, оставив солнечное октябрьское утро за воротами. Здесь пахло плесенью, сыростью и мочой. Жирная крыса, ища спасения от преследовавших ее мальчишек, нырнула в подвальное окно с выбитым стеклом.

Здесь был ад. На уроках Салмана немилосердно били учителя, а во дворе, из-за его щуплого телосложения и оттопыренных ушей, не давали проходу школьники. Его дразнили «тощим слоном», и даже педагоги не упускали случая посмеяться над мальчиком.

Однажды они проходили глаголы движения. «Человек…» – кричал учитель, обрывая фразу на полуслове. И ученики заканчивали: «…идет». Рыба плывет, птица летит – это знали все. Насчет змеи, посовещавшись между собой, дети решили, что она ползет. О скорпионе же большинство знало только, что он жалит. «А Салман?» – спросил учитель. Ученики засмеялись и принялись перечислять все известные им способы передвижения. Однако ни один из ответов не удовлетворил учителя. Салман опустил голову, его уши стали красными.

– Он плывет под парусами, – подсказал учитель.

И засмеялся, а вместе с ним и весь класс. Только один мальчик не разделил всеобщего веселья, Беньямин, сосед Салмана по парте. «Лысая задница», – шепнул он Салману на ухо. И тот рассмеялся, потому что у учителя на голове была большая плешь.

Салман ненавидел школу, здесь он задыхался, но Беньямин вовремя показал ему путь к свободе.

Товарищ Салмана уже второй раз учился в первом классе. Это был рослый мальчик с самым длинным носом, какой только Салман видел в жизни. Несмотря на свои двенадцать лет, он еще не прошел церемонию первого причастия. От Беньямина пахло прогорклым маслом, потому что его отец день-деньской жарил шарики фалафели в забегаловке на углу, неподалеку от католической церкви. Как и отец Салмана, он не хотел посылать сына в школу. И ни за что не сделал бы этого, если бы не Якуб, новый фанатичный пастор католической общины. Это он настроил против отца Беньямина всю округу, намекая, что тот нечист на руку, и выражая сомнения в его преданности христианской церкви. Все это пастор делал втихую, так что отец Беньямина только через месяц узнал, почему постоянные клиенты вдруг предпочли ему лицемера Георга, чьи фалафели воняли несвежими носками, но в забегаловке которого крестов и икон было навешано больше, чем в иной церкви.

И вот однажды, после того как школьный надзиратель задал Салману во дворе хорошую трепку, Беньямин открыл ему одну важную тайну.

– В этой проклятой Богом школе учителя не следят, кто из учеников ходит на уроки, а кто нет, – шепнул он. – Только по воскресеньям они проверяют, все ли идут в церковь. Иногда они даже не помнят, в каком классе находятся, и только к концу урока узнаю`т, что приняли второй класс за четвертый.

Салман очень боялся прогуливать школу. Габриэль, сын портнихи, рассказывал ему, что за это на весь день сажают в подвал, где одному мальчику голодные крысы обгрызли уши, которые предусмотрительные учителя смазали прогорклым жиром.

– А от тебя крысам будет чем поживиться, – противно засмеялся Габриэль.

Незадолго до Рождества он на собственном примере показал, как можно четыре дня не появляться в школе, чтобы этого никто не заметил.

Только тогда Салман решился, и вскоре, в один из холодных, но солнечных январских дней оба приятеля провели несколько незабываемых часов на рынке – даже сладостей попробовали, воспользовавшись рассеянностью продавцов.

Дома никто ничего не узнал, поэтому со временем такие рейды стали повторяться все чаще.

Зато в воскресенье Салман, вымытый и причесанный, демонстрировал учителю свои чистые ладошки и коротко остриженные ногти. Грязнуль били по рукам палкой, но Салман редко оказывался в их числе.

– А я все равно уйду из школы после первого причастия, – сказал ему Беньямин. – Отец говорит, что мне здесь последние мозги вышибут. И ничего не прибавится, кроме шрамов на заднице. У меня девять братьев и сестер, лучше я пойду зарабатывать деньги.

– А я перейду в школу Сары, – отозвался Салман.

Беньямин подумал, что он имеет в виду лучшую школу, но уточнять не стал.

Из всех одноклассников Салман и Беньямин завидовали только сыну каменщика Гирги. Его отец, великан ростом под два метра и метр в плечах, сумел завоевать уважение приятелей.

Как-то раз учитель по имени Кудси побил мальчика, который стащил бутерброды из преподавательской, в то время как Кудси, по его словам, «вел борьбу с темными силами за детские души». Эту фразу Кудси повторял так часто, что коллеги прозвали его Рыцарем Тьмы.

Отец Гирги Ибрагим в это время ремонтировал стену особняка богачей Сихнави, которые жили напротив школы. Неподалеку от него двое молодых людей чистили канализацию. Работали они медленно, как и все служащие государственных компаний, поэтому успели испортить не только воздух в переулке, но и настроение каменщику. Парни вычерпали из ямы зловонную черную жижу, оставили ее на обочине дороги, а сами отправились в ближайшую кофейню перекусить.

Тут к Ибрагиму подбежали две девчушки и, задыхаясь от волнения, сообщили ему, что видели собственными глазами, как учитель бил бамбуковой тростью его сына Гирги да еще ругал при этом его родителей, называя их прислужниками дьявола. А потом учитель принудил Гирги повторить эти слова.

Ибрагим про себя восхитился девочками, которые хоть и сильно волновались и говорили наперебой, а все же обстоятельно изложили суть дела, чего у Гирги никогда не получалось.

Каменщик на секунду зажмурился, потому что перед глазами у него заплясали цветные искры. Опережая девочек, он устремился в направлении школы, и, прежде чем достиг низеньких деревянных ворот с изображением святого Николая – освободившего, кстати, в свое время детей из соляной кадки, – к нему присоединились: цирюльник, который в это время дня гонял мух да в сотый раз фабрил свои и без того безупречной формы усы; чистильщик ковров, работавший на улице; двое молодых людей, что чинили канализацию; продавец овощей да пара случайных прохожих, которые сразу поняли, что зрелище обещает быть интересным.

Ибрагим ударом ноги распахнул деревянные ворота и с воплем Тарзана выбежал на середину школьного двора.

– Где этот сукин сын! Мы не пособники дьявола, мы честные католики! – кричал он.

Навстречу ему вышел директор школы, коренастый человек в очках. Однако не успел он выразить свое возмущение происходящим, как получил такую оплеуху, что был сбит с ног и отброшен на несколько метров. При этом с головы у него слетел парик, что сильно напугало каменщика, решившего было, что он одним ударом скальпировал директора, как в фильмах про индейцев.

Поверженный заскулил и тут же получил еще один удар в живот. При этом Ибрагим держал его за правую ногу, как будто набивал мешок хлопком. Директор умолял возмущенного родителя отпустить его. Ведь он-то никогда не сомневался в том, что Ибрагим – добрый католик. И вообще, у него болит зуб.

– Где тот сучий сын, что обидел Гирги? – зарычал каменщик.

Ученики выбежали во двор, уроки были сорваны.

– Кудси… в туалете. Он спрятался в туалете… – задыхаясь от возбуждения, сообщил один из них.

Тут каменщик увидел в толпе своего сына, бледного и с растерянной улыбкой на лице.

Возмущенный отец бросился в указанном направлении. Дети устремились следом. Сначала из туалета доносились удары, которые были слышны даже во дворе, потом Кудси стал молить о пощаде, повторяя при этом: «Вы хороший христианин… Добрый католик… Нет… Гирги хороший ученик, а я…» А потом все стихло.

Наконец взмокший от пота Ибрагим снова появился во дворе.

– И так будет с каждым, кто тронет Гирги или скажет, что мы плохие христиане, – провозгласил он.

Но была еще одна причина, по которой Салман завидовал сыну каменщика. У этого бледного мальчика, чей отец был беден как церковная мышь, всегда водились деньги. На переменах он покупал сладости в школьном киоске, а потом аппетитно лизал, сосал и грыз содержимое разноцветных пакетов и ни с кем не делился.

Салману отец не давал ни пиастра, даже когда бывал пьян.

У их соседей тоже не водилось денег, и когда Салман помогал им, с ним расплачивались в лучшем случае свежими фруктами или цукатами. Только продавец овощей Шимон мог заплатить монетой, но такое случалось лишь тогда, когда он получал достаточно заказов. Конечно, давал он мало, но были еще чаевые, а потому Салман всегда соглашался помогать Шимону, когда тот его звал.

Салман мог весь день носить фрукты и овощи в дома, где готовились свадьбы или какие-нибудь другие торжества, чтобы заработать несколько пиастров. А в перерывах сидел на корзине и наблюдал за торговлей Шимона. Иногда даже давал ему бесплатные советы.

Шимон был превосходным кулинаром, в противоположность своей жене – маленькой, бледной женщине, умершей от внутреннего кровотечения. Она мало ела и в плохом настроении весь день беспокойно шастала по квартире. Шимон любил жену и сказал как-то, будто она что-то потеряла, но никому не говорит, что именно. Действительно, эта женщина с тех самых пор, как умерла ее мать, вечно что-то искала. И каждый вечер ложилась в постель с твердым намерением наутро продолжить поиски.

Шимон часто консультировал своих покупательниц. Ему было известно, какие именно овощи, пряности и травы возбуждают мужчин в определенное время года, а какие усмиряют. Не в меру пылким он прописывал помидоры, морковь, инжир, бананы, укроп, мяту и шалфей. Инжир, кориандр, перец, артишоки, гранат и абрикосы рекомендовал, напротив, недостаточно активным. И постоянно советовал дамам использовать вместо духов масло нероли, которое лично перегонял из цветков померанца.

Обычно его лечение давало немедленный результат, и дамы горячо благодарили Шимона. Однако случались и промахи. Салман сам слышал, как одна расстроенная женщина говорила зеленщику, что ее супруг стал еще слабее от его снадобий. Тот внимательно выслушал ее и задумался.

– Значит, у твоего мужа неправильная печень, – наконец сказал он и рекомендовал женщине подходящий для таких людей овощ.

В случае повторного обращения денег он, как правило, не брал.

Салман плохо представлял себе, чем неправильная печень отличается от обычной, однако соседок диагноз Шимона привел в восторг.

Иногда, когда в лавке выдавалась спокойная минутка, зеленщик доставал из корзины какой-нибудь овощ – баклажан, артишок или головку сельдерея, – гладил его ладонью и доверительно наклонялся к Салману:

– Знаешь, что можно приготовить из него одного? – И продолжал, не дожидаясь ответа: – Двадцать два блюда, мы с Софией подсчитали недавно. Двадцать два совершенно не похожих друг на друга блюда. Представь себе стол, крытый белоснежной скатертью, а на нем множество разных чаш и мисок – узких и широких, плоских и глубоких, прямоугольных и круглых. И в каждую положено по доброй порции закуски из баклажана, артишока или, скажем… картофеля. И по всему столу рассыпаны лепестки роз, красных и желтых. А возле моей тарелки стоит бокал сухого ливанского вина. Что еще может предложить мне Господь в раю, а?

И Салман не нашел ничего лучшего, как сказать ему в ответ:

Шимон засмеялся, погладил Салмана по голове и несильно дернул за ухо:

– Ах, мальчик, мальчик… С тобой все в порядке, это я тебе говорю. И если отец не убьет тебя по пьяни, из тебя выйдет толк, попомни мои слова.

Работать у Шимона было нетрудно, однако зеленщик настаивал, чтобы мальчик всегда являлся к нему вымытым, причесанным и в чистой одежде.

– Фрукты и овощи услаждают глаза и нос, прежде чем доставить удовольствие желудку, – повторял он.

Сам зеленщик отличался безупречной аккуратностью, в чем превосходил, пожалуй, даже аптекаря Иосифа. Один раз он отправил Салмана домой, когда тот пришел в лавку потный после футбольного матча.

– Ты лицо моего магазина. Что подумают обо мне люди, если увидят тебя грязным?

И это было справедливо, потому что Салман носил корзины только в богатые дома. Их внутренние дворы походили на райские кущи, которые расписывал пастор Якуб на уроках Закона Божьего. Именно поэтому Салману больше нравилось разносить покупки, чем помогать в лавке.

Салману щедро платили все заказчики, кроме одного известного скряги. Им был университетский профессор, который всегда давал деньги только в конце месяца.

– Есть вещи и поважнее монет, – учил мальчика Шимон. – Такие покупатели – украшение моего магазина.

– Почему вы не женитесь? – спросил однажды Салман профессора.

– Я так уродлив, – рассмеялся тот, – что дал бы развод самому себе, если б мог.

Среди постоянных покупательниц были женщины, которые каждый раз благодарили Салмана то конфеткой, то кусочком шоколада, то поцелуем в щеку. Но особенно нравилось ему относить овощи вдове Марии, которая жила в богатом доме одна. Ее двор походил на джунгли, где водились даже три попугая.

Вдова Мария покупала много и сразу платила. Часто она брала себе лишь малую часть заказанного, а остальное приказывала отнести в соседний двор.

– Мария передала овощи, чтобы у ваших детей были красные щеки! – радостно объявлял Салман, доставляя корзину беднякам.

Но главная причина, по которой Салман любил навещать дом вдовы, все-таки состояла в другом. Мария каждый раз ставила под старым апельсиновым деревом стул для него и угощала экзотическим вареньем, какого ему больше нигде не доводилось пробовать. Померанцевое, айвовое, сливовое, из розовых лепестков, с добавлением разных других фруктов и пряностей. Она варила его сама. Часами напролет колдовала Мария над новой смесью, хотя сама не могла попробовать ни ложки, потому что страдала диабетом.

Ей нравилось смотреть, как люди наслаждаются ее стряпней. Каждый раз, намазывая Салману булку, она просила его есть не спеша и интересовалась, каково варенье на вкус. А потом давала следующую.

И Салман подавлял в себе желание проглотить угощение в один присест. Ему очень хотелось отнести что-нибудь Саре и матери, но мальчик стеснялся попросить вдову дать ему варенья с собой.

Стоило Салману насытиться, и Мария принималась рассказывать ему о своей жизни. Только о покойном муже никогда не говорила ни слова, в отличие от большинства вдов. И всегда все вокруг нее дышало печалью.

Когда Салман попытался расспросить о ней Шимона, тот только вздохнул. Муж Марии оставил глубокую рану в ее душе, но говорить она об этом не любит. Так или иначе, ребенку этого не понять, добавил Шимон. Потом сбрызнул водой редис и поправил выложенные в коробке яблоки.

Лишь годы спустя Салман узнал, что Мария происходила из богатой и очень известной семьи. В двадцатые годы она была в числе первых девушек в Дамаске, сдавших экзамены на аттестат зрелости.

Но уже на второй день после свадьбы она застала мужа в объятиях кухарки. Тогда Мария простила его, однако вскоре он «отблагодарил» ее новой изменой. До шестидесяти лет волочился ее супруг за каждой юбкой, пока наконец его не доконал сифилис.

С тех пор Мария жила одна и в свои шестьдесят выглядела на восемьдесят.

Пока Салман дремал, насытившись ее сладостями, вдова делилась с ним секретами их приготовления.

– Может, и мне стоит зайти к ней, – рассуждала Сара. – Я скажу Марии, что очень бедна и скоро умру, и что мне приснилось, будто у нее большое сердце и много-много банок разного варенья, и что мне хотелось бы напоследок скушать хотя бы десяток ее сладких булочек.

Салман рассмеялся. А Файза, слышавшая через открытое окно, о чем говорила дочь, немедленно спустилась к детям и обняла девочку.

– Тебе не нужно никуда идти, – сказала она. – Завтра я сварю тебе варенье из лепестков розы.

– А послезавтра сделаю желе из айвы, – пообещала мать.

Тут во Двор милосердия на велосипеде въехал полицейский. Завидев Сару и Салмана, он коротко усмехнулся, а затем спросил, где находится квартира некоего Аднана. Этот Аднан, сказал он, подлежит аресту за поломку множества дорогих лимузинов, из которых он демонтировал с целью продажи те или иные части: сиденья, радиоприемники, а один раз даже рулевое колесо.

– Ага, – кивнула Сара и показала в направлении дома Самиры, матери Аднана, которая жила в другом конце Двора милосердия.

– С такими способностями он мог бы стать известным автомехаником или гонщиком, – добавила девочка, когда полицейский ушел.

– Ты шутишь? – удивился Салман. – По-моему, он пропащий тип.

Время от времени у Аднана случались припадки ярости, и тогда он мучил кошек, щенков, крыс и мышей. Аднан хватал несчастного зверька за хвост, крутил его над головой, а потом бросал на землю. Бедняги шатались, как пьяные, иногда их рвало. А соседи только смеялись, чем поощряли его жестокие выходки. Салман находил все это отвратительным.

Это Аднан в свое время заставил Салмана тренировать мускулы. Как-то в воскресенье Сара решила в очередной раз угостить Салмана мороженым, и они отправились в лавку на перекрестке Кишле. Девочка выбрала лимонное эскимо. И на обратном пути, как раз на повороте в свой переулок, они повстречали этого омерзительного типа. Он стоял в окружении приятелей и противно скалился вместе с ними.

– Беги, если боишься, – шепнула Салману Сара. – Я выкручусь.

– Ешь мороженое, не отвлекайся, – ответил Салман, ощущая в себе невесть откуда взявшуюся силу. – Я разделаю его под орех.

– Эй, ты, парусник – ослиное ухо, – выдавил сквозь зубы Аднан, и ребята засмеялись.

Потом он вцепился Саре в плечо. Она же, как сумасшедшая, лизала свое эскимо и тяжело дышала.

– Убери свои грязные руки от моей подруги, – ответил Салман.

И, прежде чем тот успел опомниться, ударил его в пах.

Хулиган согнулся, Сара успела убежать, а Салману преградили путь приятели Аднана. Мороженщик Римон увидел драку из окна своей лавки и велел мальчикам прекратить, однако те не слушали. Тогда Римон выскочил на улицу с метлой и принялся изо всех сил колотить по их спинам и задницам. Приятели оставили Салмана и бросились врассыпную.

В тот день и решил Салман накачать мускулы. Ночью ему приснилось, как он одной рукой выбрасывает Аднана из окна овощной лавки. Вскоре Салман нашел на улице длинный железный шест, словно Небо услышало его молитвы. Салман знал, что с ним делать: он налил в ведро бетон, воткнул туда шест и оставил застывать. А потом проделал то же самое с другим концом. Бетон он попросил у каменщика Михаила. Для одного конца штанги Салман нашел возле курятника ржавое ведро. Для другого, за неимением второго ведра, пришлось взять помятую оловянную кадку. В результате готовая штанга имела довольно странный вид: с одной ее стороны висело цилиндрическое бетонное копыто, с другой – нечто похожее на кусок колбасы. Внешний вид снаряда не имел для Салмана никакого значения: ему был нужен вес. Однако отжимать эту штуку оказалось неудобно, поскольку вторая сторона на несколько килограммов перевешивала первую. Салман мог удерживать штангу всего несколько секунд, после чего терял равновесие и бросал ее в сторону. Снаряд с грохотом падал на пол. Сару это забавляло.

Мальчик не оставлял своих тренировок, хотя большого успеха они не имели. Как-то раз Сара застала приятеля лежащим на полу, уставившись в потолок, с валяющимся неподалеку снарядом.

– С этой штуковиной мускулов ты не нарастишь, – покачала она головой. – В лучшем случае научишься ходить боком, как краб, или падать на кровать, как мой отец, когда бывает пьян в стельку.

Тогда Салман отбил бетонные концы молотком и сдал штангу в пункт приема металлолома. Там за нее дали целых тридцать пиастров.

– Шесть порций мороженого! – объявил он, хвастаясь своим богатством.

Три из них он отдал Саре. Благодарностью ему стал влюбленный взгляд девочки, от которого – Салман почувствовал это точно – в груди у него прибавилось и мускулов, и силы.

Квартал Мидан лежит к юго-западу от Старого города. Отсюда караваны паломников отправлялись в Мекку, здесь же их встречали по возвращении. Поэтому на главной улице квартала, которая носит то же название, что и он, Мидан, так много мечетей и лавок, где можно купить все необходимое для хаджа, а также общественных бань, складов пшеницы и другого зерна. От этой улицы расходится множество меньших улочек и переулков. В их числе и Айюби, где стоят всего четыре дома и большой анисовый склад, вход в который расположен на параллельной улице.

Переулок назван в честь клана Айюби, который раньше занимал все четыре дома и глава которого, Самих Айюби, отличился в восстании 1925 года против французов. Преследуемый властями, он бежал вместе с семьей в Иорданию, где нашел приют у англичан. Позже, когда Иордания стала королевством, Самих Айюби получил должность личного секретаря его величества и шпионил при дворе в пользу Британской короны. В Дамаск он так и не вернулся.

Вскоре после его бегства эти дома за относительно небольшую сумму купил богач Абдулла Махаини, чьи предки, выходцы из Центральной Сирии, поселились в Мидане еще в семнадцатом веке. Теперь магазины Махаини, торговавшие текстилем, кожей, оружием, строительными материалами и ценными породами древесины, были разбросаны по всей стране. Махаини имел представительства нескольких иностранных компаний: одной голландской фирмы, производящей электронику, немецкой – швейные машины, и французского автоконцерна.

Переулок заканчивался тупиком. Небольшой дом, образующий дно этого каменного мешка, по праву считался жемчужиной архитектуры старого Дамаска. Махаини преподнес его своей дочери Сахар, матери Нуры, на свадьбу. Остальные три дома он с большой выгодой продал.

В отличие от первой жены Махаини, подарившей ему четырех сыновей, вторая, мать Сахар, была, судя по всему, способна производить на свет только девочек. Все они отличались крепким здоровьем, и ни одна не задержалась в родительском доме дольше необходимого срока: к пятнадцати годам каждой нашелся супруг. Злые языки говорили, что их отца смущала разница в возрасте некоторых его жен и дочерей, потому что чем больше старел Махаини, тем моложе выбирал себе невест.

Сам он до самой смерти проживал в своем дворце неподалеку от мечети Омейядов. Женихи день-деньской обивали его порог, потому что заполучить в жены дочь Махаини было все равно что крупно выиграть в лотерею.

То же касалось и Сахар, не умеющей, как и все ее сестры, ни читать, ни писать, зато одаренной миловидностью. Многие искали ее руки: торговцы и портные, аптекари и учителя – и уходили ни с чем. Махаини только сочувственно улыбался матери Сахар, когда та сожалела об отказе.

– Я нашел для Сахар особого мужа, – повторял Махаини спокойно, как говорят люди, уверенные в своих словах. – И для нас большая честь иметь такого зятя.

Абдулла Махаини был начитанный человек и не без чувства юмора.

– Все мои силы уходят на поддержание мира среди моих девяти боевых жен, сорока восьми детей, десятерых слуг и двухсот пятидесяти работников. Наполеону приходилось легче.

Он был консервативен, но в меру. Взял себе девятерых жен, но ни одна из женщин его семьи не закрывала лицо на улице. Когда же кто-нибудь из ортодоксальных мусульман спрашивал его о причине столь странного решения, Махаини отвечал ему словами своего любимого ученого суфия:

– Бог дал нам лица, чтобы мы видели и узнавали друг друга. А благочестие надо блюсти в сердце.

А своим женам и дочерям Махаини объяснил, что паранджа – не изобретение ислама. Обычай закрывать женщинам лица существовал на территории Сирии за тысячу лет до пророка. В те времена это считалось признаком богатства и знатности. Только самые высокородные женщины могли публично носить паранджу. Крестьянок и рабынь за это наказывали.

Махаини любил компанию и остроумных собеседников. Он приглашал их к себе домой и в хамам[5], где порой заключались торговые сделки. В числе его лучших друзей были два иудея и три христианина.

Купец восхищался всеми уважаемым, но небогатым суфием шейхом Рами Араби и не пропускал ни одной из его проповедей в квартале Мидан, предпочитая их помпезным службам Великого муфтия в ближайшей к его дому мечети Омейядов.

Так тщедушный шейх стал зятем великого Махаини, а потом и отцом Нуры.

Мать шейха Рами Араби так и не нашла общего языка с невесткой, в то время как его отец любил ее до безумия. Однако он был малообщителен и жил закрыто, в прямом смысле этого слова. Дедушка никогда не приходил без крайней необходимости, но уж тогда-то мать Нуры привечала его как желанного гостя. Бабушка же Нуры по отцовской линии, напротив, часто баловала их своими визитами. Это была энергичная и бесцеремонная старушка.

– Дайте мне только одним глазком взглянуть на благословенную Нуру – и я уйду, не то прислуга меня обворует, – говорила она, только переступив порог их дома. – И чем скорей мне подадут здесь приличный кофе, тем скорей я исчезну.

Ни для кого мать Нуры не готовила кофе так быстро, как для нее.

Сам Махаини навещал их каждую пятницу после праздничной молитвы. Он утверждал, что только по пятницам и может спать спокойно, не мучаясь никакими проблемами. Потому что молодой суфий, словно по наущению свыше, дает во время проповеди ответы как раз на те самые вопросы, которые волнуют старого торговца в течение всей недели. Сахар, мать Нуры, пошутила как-то, что шейху было бы лучше жениться не на ней, а на ее отце. «Они так подходят друг другу», – сказала она соседке.

Однако и эти приятели нередко спорили, стоило им только остаться друг с другом наедине. Махаини советовал юному шейху во время проповеди не витать в облаках и время от времени оглядываться на паству, не поспевающую за его мыслью. Иначе он даст хорошую фору своим врагам и, вместо того чтобы стать муфтием Сирии, будет до конца своих дней наставлять неграмотную чернь да глухих стариков.

– Что вы такое говорите? Разве вы неграмотный? – поинтересовался у тестя Рами Араби.

– Что?! – громко переспросил тот и захохотал.

– Сирийцы громко храпят, пока мимо них мчится поезд цивилизации. Со спящим можно вытворять что угодно. Но храпун громко вскрикивает, если его разбудить, – продолжал отец Нуры, всплескивая руками.

После таких встреч старик Махаини всегда бранил себя за то, что слишком жестко раскритиковал своего ученого зятя. Тот же, напротив, каждый раз решал для себя следовать мудрым советам тестя и впредь давать людям неудобоваримое лекарство не ведерными дозами, а по чайной ложке.

Нуре запомнился один случай, хорошо выявивший суть отношений между ее отцом и дедушкой Махаини.

Однажды отец чинил ящик, в котором она хранила игрушки. Тут появился дедушка, которому, по всей видимости, не давали покоя какие-то важные вопросы. Отец строгал и стучал молотком, словно не замечая старика, в то время как тот, глядя на него, беспокойно ерзал на стуле.

Когда же Махаини принялся рассуждать о неуемном чадолюбии и неразумной трате времени на детей, шейх удалился в свой кабинет и вскоре принес оттуда ножницы и два листа бумаги.

– Можете ли вы сделать из этого ласточку, которая умеет парить? – спросил он.

– Это то, чего я могу только пожелать и вам, и себе, – ответил отец Нуры, возвращаясь к ящику для игрушек.

Тут появилась мать с кофе, который она приготовила для своего отца, и немало удивилась, когда старик, опустившись на корточки, с блаженной улыбкой на лице стал складывать из бумаги птичку.

Это была первая бумажная ласточка в жизни Нуры. Девочка пускала ее из окна второго этажа, и она медленно кружила над двором, иногда застревая в кроне дерева, или стремительно пикировала на землю.

Дом родителей стоял, погруженный в тишину, несмотря на близость главной улицы. Все городские звуки умирали в длинном темном коридоре, соединявшем ворота с внутренним двором, небольшим, тенистым и выложенным цветной мраморной плиткой, которая образовывала узор, продолжавшийся на полу в ближайших комнатах. В центре двора был небольшой фонтан, чье журчание в жаркий день услаждало слух лучше любой музыки.

Бывало, отец часами сидел возле него, прикрыв глаза. Поначалу Нуре казалось, что он спит, но она ошибалась.

– Вода – райское утешение, поэтому при мечетях обязательно должны быть фонтаны. Эти звуки словно возвращают меня в утробу матери, к самому моему началу. Или еще дальше, в глубины моря, чьи волны бьются в такт ударам материнского сердца, – так сказал однажды отец, заметив, что Нура за ним наблюдает.

Узкая лестница вела на второй этаж, плоская крыша над которым была огорожена красивыми коваными перилами. Здесь развешивали белье, занимавшее большую часть ее площади. Тут же сушились на солнце фрукты и размазанный по бумаге джем. Примерно четверть крыши занимала освещенная мансарда, служившая отцу кабинетом.

Под лестницей размещался туалет. А вот ванной не было, как и в большинстве арабских домов. Мылись в фонтане или на кухне и раз в неделю ходили в расположенный поблизости хамам.

Летом здесь было особенно хорошо. Ближе к вечеру солнце не так палило, довольная мать приходила от соседки Бадии, с которой пила кофе после обеда, сбрызгивала водой растения во дворе, а затем протирала мраморную плитку, возвращая замысловатому узору яркие краски.

– Вот и вечер расстилает ковер прохлады, – каждый раз повторяла она.

Это был своего рода ритуал. Она надевала свежее домашнее платье и открывала кран фонтана. Вода из крохотных дырочек устремлялась вверх и с шумом падала в бассейн, где плавала огромная дыня. Мать брала тарелку с солеными орешками и садилась на край бассейна. К возвращению отца дыня успевала охладиться и пахла свежестью.

Однако с появлением супруга настроение Сахар мгновенно менялось, и она сразу становилась резкой и злой. Отношения между родителями Нуры были, мягко говоря, прохладными. Девочка видела, как обнимаются другие пары, шутят или даже целуются, как соседка Бадия с мужем. Ее удивляло, когда женщины, не смущаясь, обсуждали в своем кругу вопросы интимной жизни. Они давали друг другу советы и делились секретами соблазнения мужчин, обсуждали белье, напитки, духи и с увлечением описывали разные виды поцелуев. И это были те самые женщины, которые на улицах кутались в платки и шарахались от прохожих.

Нура ни разу не видела родителей целующимися. Их словно разделяла невидимая стена. Однажды девочка через приоткрытую дверь наблюдала, как они вместе пили кофе у фонтана. Ни мать, ни отец не замечали дочь и оба находились в прекрасном настроении: шутили, вспоминая свою свадьбу, и обсуждали родственников. Стояла жара, и на матери была только легкая ночная сорочка. Внезапно отец встал, подошел к жене и хотел погладить ее оголившееся плечо. Но та отшатнулась, стоило ему только прикоснуться к ней.

– Оставь, тебе же скоро в мечеть! – возмущенно прошептала она и пересела на другой стул.

Кроме этого холода в отношениях между родителями, красной нитью через детские воспоминания Нуры проходили книги.

– Книги, везде эти вонючие книги, – ворчала мать.

Книги не воняли, но они действительно лежали повсюду. Ими были доверху заполнены обе комнаты первого этажа и мансарда, где они громоздились кучами и штабелями на полках и даже на полу. Стул возле письменного стола оставался единственным свободным местом. Там Нура сидела допоздна и читала.

Родительская спальня и кухня также считались свободными от книг территориями. Таково было желание матери, которому отец скрепя сердце подчинился. В конце концов, дом принадлежал ей, даже после свадьбы.

– Все имущество твоего отца – три десятка вшей да три тысячи этих пропахших плесенью томов, – усмехалась мать.

Она не преувеличивала. Как ученый суфий, Рами Араби невысоко ценил мирские блага и всем земным удовольствиям предпочитал умную литературу.

В отличие от его первой жены, Сахар, мать Нуры, не умела читать. Она была на семнадцать лет моложе мужа и вышла за него тоже в семнадцать. От первого брака Рами Араби имел троих сыновей, теперь уже ровесников Сахар. Все они давно обзавелись своими семьями и редко навещали отца, потому что Сахар не любила ни их, ни их покойницу-мать. Она презирала пасынков за то, что те не только так и остались нищими, как и их отец, но и, в отличие от него, так и не набрались мудрости. Отца Нуры это сильно печалило. Он любил дочь и говорил, что хотел бы иметь такого умного сына, как она.

– Будь ты мужчиной, – повторял Рами Араби, – из тебя получился бы замечательный проповедник.

Отец не отличался ни внушительным видом, ни голосом, что у арабов считается очень важным. Хотя сыновья продолжали разочаровывать его, о своей первой жене он отзывался только хорошо, и это особенно злило мать.

– Не имею ничего против того, чтобы курить фимиам покойникам, – говорила она. – Однако здесь уж очень попахивает тлением.

Несмотря на все это, мать Нуры оставалась верной и послушной женой. Она готовила и стирала мужу, гладила его одежду, сочувствовала и утешала в неудачах, хотя и не любила его ни секунды.

Дом принадлежал матери, но последнее слово всегда оставалось за отцом. Следуя обычаю, Сахар предпочла бы носить чадру, чего, однако, не делала, повинуясь желанию мужа.

– Бог наградил тебя красотой, чтобы доставлять людям радость, – повторял он и до, и после брака.

Однажды незнакомая женщина, восхитившись лицом Нуры, намекнула отцу, что такую прелесть выставлять напоказ рискованно, зачем лишний раз вводить людей в искушение? Но тот только рассмеялся в ответ:

– Если бы все было так, как вы говорите, мужчинам тоже полагалось бы носить чадру. Ведь их красота соблазняет женщин не меньше, или я ошибаюсь?

И тогда женщина вскочила, будто ужаленная, и спешно покинула дом, потому что поняла отцовский намек: все, кроме ее мужа, знали, что она крутит любовь с красавчиком-соседом. Матери Нуры поведение мужа показалось тогда непозволительно бесцеремонным, и она еще два дня не находила себе места. Она вообще постоянно пребывала в каком-то напряжении. После стирки всегда старалась вешать нижнее белье на средних веревках, чтобы загородить его от любопытных взглядов соседей. Она стыдилась его, будто белье было сделано не из хлопка, а из ее собственной кожи.

Соседка Бадия тоже не носила чадру. Ее муж хотел даже, чтобы она сама принимала гостей. Дом этого богатого торговца тканями часто навещали и европейцы, и китайцы. Но Бадия сторонилась их, потому что полагала, что общение с неверными может ее осквернить.

В противоположность Бадии, не особенно трепетавшей перед своим супругом, Сахар боялась и уважала шейха Рами, как и мужчин вообще. Вероятно, не последнюю роль здесь сыграла трепка, которую когда-то в детстве задал ей отец. Тогда Сахар при гостях, без всякой злобы, назвала его петухом в курятнике и посмеялась над ним. Дождавшись, пока все разойдутся, Махаини велел прислуге принести палку и крепко держать дочь. Пока он бил, Сахар должна была повторять: «Муж – голова жене». Она захлебывалась от слез, но отец оставался глух к ним так же, как и к мольбам прислуги.

Муж тоже мог вспылить. Он никогда не бил ее, но его язык бывал острее ножа из дамасской стали. У Сахар сердце замирало, лишь только губы его начинали дрожать, а лицо бледнело.

Сахар очень хотела сына, но после Нуры все ее дети умирали либо до, либо вскоре после рождения.

Позже Нура вспоминала, как ходила с матерью на старое кладбище у ворот Баб-аль-Сагир. Кроме простых могил, там были увенчанные куполами гробницы основателей ислама, родственников и сподвижников пророка. Мать всегда навещала могилу его жены Ум Хабибы и правнучки Сакины. Возле них постоянно толпились одетые в черное женщины, в основном паломницы-шиитки из Ирана. Они старательно обтирали памятники платками и лентами, чтобы увезти домой предметы, касавшиеся святыни. И хотя мать Нуры причисляла себя к суннитскому большинству, а шиитов сторонилась больше, чем иудеев и христиан, она вместе с ними молилась о сыне. Сахар гладила надгробие, а потом прикладывала руку к животу. Принести с собой платок она так и не решилась, потому что знала об отношении своего мужа к подобным суевериям и боялась, что разгневанные покойницы накажут ее выкидышем.

Вообще Нура чаще помнила мать на кладбищах, чем в окружении живых людей. В определенные дни священных месяцев Раджаб, Шабан и Рамадан в Дамаске устраивались праздничные шествия. Сахар была их неизменной участницей и вместе с сотнями верующих поднималась на гору Квассиун, чтобы возложить веточки мирта на могилы великих мудрецов и подвижников ислама. Нура не любила эти рейды, которые начинались ранним утром и заканчивались только с полуденной молитвой муэдзина. Но она должна была сопровождать мать, в то время как отец всегда отлынивал, считая подобные ритуалы суеверием.

Каждый раз, когда процессия достигала наконец ворот мечети у подножия горы Квассиун, сотни, если не тысячи верующих принимались выкрикивать свои пожелания Всевышнему. Далее все происходило в ускоренном темпе: посещение кладбища, возложение цветов и миртовых веточек и молитвы. Потому что и ангелы, и пророк выслушивают просьбы людей только до обеда, говорила мать. И действительно, стоило муэдзину подать сигнал, как все разом замолкали. Когда-то ворота той мечети украшало множество бронзовых колотушек и металлических колец, которыми верующие, согласно обычаю, стучали во время молитвы. Однако, не выдержав шума, тамошний шейх в конце концов велел их убрать.

– Если Аллах и Его пророк не слышат ваших молитв, то и греметь ни к чему, – так объявил он людям.

Мать Нуры любила эти шествия и всегда стояла в толпе, словно загипнотизированная действом. Она лучше отца знала, когда какую могилу следует посещать и какое время суток больше для этого подходит.

– Кто из нас шейх, наконец, ты или я? – вздыхал раздраженный отец.

Он категорически запретил супруге обращаться к знахарям, предпочитая им толковых врачей, и слышать не хотел о паломничестве к мертвым или живым святым. Поэтому Нура никогда не рассказывала ему о посещении кладбищ. Она сочувствовала матери. Дело дошло до того, что девочка тоже стала молить Аллаха о ниспослании Сахар сына.

Восемь раз набухал живот Сахар, и все безрезультатно. Так Нура узнала слово «выкидыш». Но никакие муки не могли сломить упорство матери. Последний случай оказался особенно тяжелым. Врачам чудом удалось спасти жизнь Сахар. С тех пор она не беременела. А муж обвинил во всем шарлатанов, доведших ее до бесплодия.

Этот последний, восьмой выкидыш Нура запомнила на всю жизнь. Мать вернулась из больницы постаревшей на несколько лет.

Как-то в хамаме она впервые заметила, что у дочери набухает грудь.

– Ты стала женщиной! – воскликнула она, восторженно и как будто с упреком.

С этого момента Нура в ее глазах перестала быть ребенком, и Сахар все чаще стала замечать устремленные на девочку похотливые взгляды мужчин.

Когда Нура рассказывала отцу об опасениях матери, тот только смеялся. Однако со временем и он стал относиться внимательнее к происходящим в дочери переменам. Мать же с некоторых пор на каждого молодого мужчину смотрела с подозрением, словно видела в нем насильника, готового наброситься на Нуру в любой момент.

– У меня в подвале припасена веревка, – как-то раз сообщила она. – Если с тобой что-нибудь случится, я повешусь.

Нура бросилась в подвал, но обнаружила там только тонкие шпагаты для белья. Однако с тех пор она стала бояться за мать и многое от нее скрывать.

Как лицу публичному, отцу Нуры часто приходилось принимать дома гостей. Люди шли к нему за советом. Он терпеливо выслушивал всех и редко раздражался, даже когда его спрашивали, зачем Аллах создал мух и почему положил человеку тратить время на сон. При этом неизменно приветливый с посетителями, шейх не терпел, когда его спрашивали о женщинах. В таких случаях он нередко прерывал гостя словами: «Это не ко мне. Обратитесь лучше к повитухе или собственной матери». Создавалось впечатление, что он просто боялся подобных тем.

Отец не раз вспоминал, что еще пророк предупреждал о женском коварстве. Он рассказывал притчу о мужчине, которому фея пообещала выполнить любое его желание. Когда тот захотел мост от Дамаска до Гонолулу, фея вытаращила глаза и сказала, что это для нее слишком сложно. Нет ли у него желания попроще? И тогда мужчина сказал, что хотел бы понимать свою жену. Тут фея задумалась, а потом спросила, какой именно мост он имел в виду, с односторонним или двухсторонним движением.

И как могла Нура при таких обстоятельствах рассказать матери о молодом кузнеце, который вечно подкарауливал ее на улице и спрашивал, не нужно ли ей зашить дырку между ног? У него якобы есть подходящая для этого иголка. Дома Нура подолгу разглядывала себя в зеркало. Действительно, в этом месте есть нечто похожее на дырку. Но зашить?..

Конечно, она видела в хамаме голых мальчиков. Женщины брали с собой маленьких сыновей. Лишь при появлении первых признаков взросления их отправляли мыться с отцами. Но до сих пор девочка верила тому, что как-то сказала ей в хамаме одна соседка: мальчики с рождения отличаются неаккуратностью и постоянно писаются, поэтому Господь дал им эту трубку специально для того, чтобы облегчить мочеиспускание.

Она вообще многому научилась в хамаме, где люди не только мылись и ухаживали за своим телом, но и отдыхали и веселились. Здесь, в пропахшем лавандой, амброй и мускусом зале, ей приходилось слышать истории, каких не прочтешь ни в одной книге. Как будто вместе с одеждой женщины оставляли в предбаннике и свой стыд.

Здесь девочка перепробовала много экзотических напитков и изысканных блюд. Заботясь о своей репутации, женщины щеголяли друг перед другом кулинарным искусством и все лучшее приносили в хамам. Они садились в кружок и пробовали собственноручно приготовленные яства, запивая их сладким чаем. Каждый раз Нура возвращалась домой, полная впечатлений.

Когда Нура рассказала о навязчивом кузнеце своей однокласснице Самие, та назвала его обманщиком.

– У мужчин не иголка, а резец, – сказала она. – И они сделают твою дырку еще больше. Лучше скажи ему, чтобы для начала зашил дырку своей сестре. А потом и матери, если нитки останутся.

Нуре также хотелось спросить у матери или у отца, почему она каждый раз выдумывает себе тысячу причин, по которым ей непременно нужно увидеться с этим бледным большеглазым юношей, который той осенью 1947 года, когда она перешла в пятый класс, поступил на обучение к обойщику.

Мастерская обойщика находилась неподалеку от их дома. Увидев Нуру в первый раз, мальчик застенчиво улыбнулся. Когда она в следующий раз проходила под окнами мастерской, он стоял на своем коврике на коленях в углу и молился. Так было и на следующий день, и потом. Нура удивилась и спросила родителей, что бы это могло значить. Но те только пожали плечами.

– Вероятно, просто совпадение, – ответил отец.

– А может, он замаливает какой-нибудь грех? – предположила мать, налив себе супа.

Увидев мальчика и на следующий день в углу на коленях, Нура не выдержала и спросила обойщика, не совершил ли его ученик какое-нибудь преступление.

– Что ты, бог с тобой! Это хороший мальчик, – ответил мастер с короткой белой бородкой. – Но прежде чем работать с хлопком, шерстью, текстилем и кожей, ему надо научиться обхождению с людьми. Мы сами развозим свою продукцию клиентам. Нередко дома при этом оказывается только хозяйка или старая бабушка. А случается, наших людей вообще оставляют в доме одних, чтобы они ремонтировали там кровати, матрасы и диваны, пока заказчики ходят за покупками, работают или болтают с соседями. Репутация мебельщика должна быть безупречна, иначе пятно ложится на всю гильдию. Поэтому нам предписано воспитывать в своих работниках благочестие.

В этот момент подмастерье театрально округлил глаза и возвел их вверх. Нура улыбнулась, уловив красноречивый намек.

Она решила дождаться, когда он выйдет к уличному фонтану набрать для мастерской воды. Как и многие дома в городе, мебельная мастерская не была подключена к водопроводу. Поэтому подмастерье приходилось носить воду ведрами, обеспечивая нужное ее количество лишь за несколько ходок.

Один раз девочке удалось его выследить. Мальчик снова встретил ее улыбкой.

– Если хочешь, я тебе помогу, – предложила Нура, показывая ему ведерко, которое принесла с собой.

– Я бы с радостью, – ответил он, – но, боюсь, тогда мне придется молиться на полчаса дольше. Если ты не против, я могу немного поболтать с тобой.

К этому фонтану люди подходили не так часто и подолгу возле него не задерживались.

Этого юношу Нура вспоминала каждый раз, когда слышала стихи или песни об ангельской красоте. Она не понимала, почему люди воспевают прелести непонятных существ с огромными крыльями, не замечая Тамима, с которым не сравнится ни один мальчик из их квартала. А когда Тамим начинал говорить, сердце отзывалось на каждое его слово.

Один знакомый шейх научил мальчика грамоте. Тамим занимался у него всего два года, а потом пошел работать, потому что его родители были бедны. Собственно говоря, он хотел стать капитаном корабля, а не обивать матрасы, стулья и кровати.

– И при этом молиться всякий раз, когда выпадает свободная минутка, – добавил мальчик. – У меня уже ссадины на коленях.

Однажды Тамим сообщил подруге, что на следующий день собирается на рынок Сук-аль-Хамидия, чтобы по поручению своего мастера закупить ниток и цветной пряжи у одного оптового торговца. Нура решила встретиться с ним там и в нужное время подошла к лавке «Бакдаш», где продавали мороженое.

Уже утром девочка объявила матери о своем плохом самочувствии, и та, как всегда в таких случаях, не хотела пускать ее в школу, однако вслух об этом сказать не решилась, опасаясь разозлить мужа. Сахар вообще не любила школу, в то время как шейх Рами непременно хотел, чтобы дочь окончила среднюю ступень.

Собственно, тогда отец тоже нашел Нуру бледной.

– Если тебе станет хуже, отпросись с уроков и поезжай домой на трамвае, – разрешил он.

Однако уже через час она, бледная как смерть, постучалась к директрисе и дрожащим голосом сообщила ей о своем недомогании. Но стоило девочке отойти от школы на десять шагов, как на ее щеках снова заиграл румянец, а походка стала увереннее и тверже. Школа располагалась не так далеко от рынка Сук-аль-Хамидия, и Нура предпочла сэкономить десять пиастров и пройтись пешком.

В десять часов подошел Тамим. Он принес огромную корзину для покупок и был сейчас еще красивей, чем в мастерской.

– Если кто-нибудь спросит, почему мы гуляем вместе, отвечай, что мы брат и сестра, – предложила она.

Над решением этой проблемы Нура билась всю ночь.

Когда Тамим взял ее за руку, ей показалось, что она умирает от счастья. Так они и шли вместе по оживленному рынку.

– Мне нравится твоя рука, – сказал он. – Она такая же теплая и сухая, как у моей матери, только намного меньше.

– У меня есть десять пиастров, – сообщила девочка. – Мне не надо тратить их на трамвай, потому что домой я пойду пешком. Какое мороженое ты любишь?

– А я «Дамасские ягоды». От него язык становится синим.

– А у меня от лимонного мороженого бывает гусиная кожа, – мечтательно облизнулся Тамим.

Они купили по эскимо и продолжили прогулку. В весеннем воздухе витали цветочные ароматы. Нура поймала себя на том, что насвистывает свою любимую песенку, как это делают мальчики, хотя девочке такое не к лицу.

Теперь они уже не держались за руки, потому что Тамиму надо было нести и корзину, и эскимо. От удовольствия он громко причмокивал, и Нуре захотелось высмеять его. Вскоре на рынке стало так многолюдно, что они разделились и были вынуждены пробираться друг к другу сквозь толпу. Рядом запел слепой нищий, и девочка заслушалась. Она спросила себя, почему у слепцов такие красивые голоса, и тут снова почувствовала свою ладонь в руке Тамима. Нура еще не съела и половины мороженого, а он уже управился! Она повернулась и встретила его улыбку.

У входа на рынок мальчик взял ее за обе руки, и они остановились. Глядя Тамиму в глаза, Нура почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Он привлек ее к себе.

– Брату положено целовать сестру на прощание, – сказал он, прикасаясь губами к ее щеке. – Когда я стану капитаном, обязательно заберу тебя отсюда.

С этими словами Тамим быстро исчез в толпе, словно застыдившись слез, которые текли по его лицу. А месяц спустя на коленях в углу мебельной мастерской стоял уже другой мальчик.

– А где… – Нура прикусила язык, не решаясь произнести имя, которое целый месяц шептала ночами в подушку.

– Ах тот! – догадался мастер. – Он убежал от меня, а несколько дней назад передал своим родителям, что нанялся на греческое грузовое судно. Сумасшедший мальчик!

В ту ночь Нуре вызвали врача. Ее лихорадило еще целую неделю.

А через два года после бегства Нуры к ним в дом постучался видный мужчина в форме. Капитан дальнего плавания, как говорил потом отец. Мать Нуры лежала тогда в больнице с аппендицитом.

Услышав о бегстве Нуры, мужчина улыбнулся и крепко пожал шейху руку.

– Она всегда тосковала по морским просторам, – сказал он.

Эти слова так запали отцу в душу, что он, к большому огорчению матери, часто потом повторял их, даже на смертном одре.

Но это случилось лишь спустя несколько десятилетий.

Когда Салман после многодневного отсутствия появился на занятиях, никто не спросил, где он был. Из сотни учеников и пяти учителей школы лишь один встретил его радостной улыбкой: Беньямин, сосед по парте. Вернувшись домой, Салман застал мать за уборкой их убежища. Напрягаясь из последних сил, Мариам приводила помещение в порядок. Она чистила, мыла, выносила мусор во внутренний двор и складывала его в здании бывшей ткацкой мастерской.

С утра Мариам приготовила еду для мужа, а затем снова вернулась в свое укрытие. От Шимона она узнала, что может прятаться в нем спокойно по крайней мере несколько лет. Наследники ткача судятся друг с другом. Выяснилось, что этот домишко из-за своей близости к исторической церкви Булос стоит немалых денег.

Мариам быстро перестала плакать, и вскоре в комнатах запахло не плесенью, а луком и тимьяном. Электричества не было, но пламя свечей разгоняло и мрак, и холод. Даже туалет и ванна работали: за разбирательствами и спорами наследники забыли отключить в доме воду.

Вскоре мать и сын стали смеяться, представляя, какую глупую физиономию скорчит отец, когда вечером ему, пьяному, некого будет побить.

Как-то ночью отец Салмана появился в доме покойного ткача. Пламя свечей задрожало при его появлении, поэтому тень на стене заплясала и задергалась. Все его тело насквозь было пропитано араком. Почувствовав знакомый запах разложения и смерти, Салман затаил дыхание.

Позже Салман узнал от Сары, что Самира, жена бензозаправщика Юсуфа, чей дом находился между курятником и квартирой пекаря Бараката в другом конце Двора милосердия, выдала отцу тайну их убежища за одну лиру. Из своего окна Самира видела все, что происходит в восьми квартирах, двух туалетах, двух сараях и одном курятнике Двора милосердия. Салман так и не смог простить ей предательства. С тех пор он никогда больше не произносил в разговоре имени Самиры, заменяя его словом «доносчица».

В ту ночь отец Салмана, схватив жену за волосы, поволок ее вниз по лестнице и дальше, на улицу, и если бы не Шимон с Камилем, преградившие ему путь, дотащил бы несчастную женщину до самого Двора милосердия. Мужчины вызволили Мариам из его цепких рук. И пока Шимон помогал ей встать на ноги, полицейский Камиль урезонивал разбушевавшегося пьяницу.

– Будь умником, не принуждай меня надевать форму, – говорил он, толкая отца в сторону Двора милосердия. – Ты знаешь, куда я тебя отведу в этом случае.

Глядя из окна на залитое слезами лицо родителя, Салман больше всего на свете боялся, что завтра тот вернется уже за ним и за волосы потащит домой. А потом, успокоившись, мальчик захотел одного: к матери. Но в этот момент на первом этаже раздался лай, перешедший затем в скулеж и повизгивание, как будто собака чего-то сильно испугалась или хотела есть.

Салман поднял свечу над головой, пытаясь разглядеть происходящее во внутреннем дворе, но мрак поглощал отсвет робкого пламени до того, как тот успевал достигнуть земли. Когда любопытство пересилило страх, мальчик робко ступил на лестницу, и, прежде чем дошел до последней ступеньки, под ноги ему подкатилось нечто похожее на мохнатый черный клубок. Пара сверкающих глаз уставилась на Салмана.

Собака была большой, хотя неуклюжая щенячья игривость выдавала ее молодой возраст. У нее была красивая голова и большая пасть. Лишь запекшаяся кровь обратила внимание мальчика на рану на ее шее. Создавалось впечатление, будто кто-то оставил умирать недобитое животное в заброшенном доме.

А сам поднялся на второй этаж, достал чистые тряпки, которые мать хранила в ящике шкафа, и осторожно перевязал ими собаку, которая сразу пошла за ним и вела себя на удивление спокойно.

– Ты не умрешь, – сказал Салман, обнимая ее. – Ты совсем как моя мама.

Но тут животное снова взвыло от голода, и Салман вспомнил о бараньих костях, которые подарил им мясник. Мать сварила суп, а кости отложила, чтобы Салман, как проголодается, мог обгладывать с них остатки мяса. Мальчик принес кости собаке, которая, беспрерывно виляя хвостом, с нескрываемым удовольствием проглотила их. Она успокоилась, лишь когда Салман снова погладил ее. А потом они сидели и смотрели друг на друга, словно два изгоя, и мальчику на всю жизнь запомнился этот собачий взгляд.

Затем Салман выскочил на улицу, не забыв тщательно закрыть за собой калитку, будто боялся, что собака убежит.

Утро уже занималось, когда он проскользнул в квартиру родителей. Мать все еще дремала на матрасе в углу, а отец громко храпел в соседней комнате.

– Скоро он прекратит тебя пугать, – шепнул Салман на ухо матери. – Теперь у меня есть большая собака и, когда она станет еще больше, сожрет любого, кто будет тебя обижать.

Мать улыбнулась, взяла его за руку и тут же снова погрузилась в глубокий сон. Салман провел остаток ночи без движения, хотя и не спал. Наконец отец крикнул из соседней комнаты: «Кофе!» – и мать проснулась. Когда она поднималась, направляясь на кухню, мальчик многозначительно кивнул ей.

Салман задремал, и ему привиделось, как они втроем – он, мать и Сара – летают над христианским кварталом на спине крылатой белой собаки, огромной и сильной, как жеребец. Мать испуганно обнимает сына, а Сара уверяет ее, что пес – заколдованная ласточка, и потому он знает свое дело и никогда не сбросит их. А потом Сара закричала Салману, что он должен дать собаке имя, а иначе она исчезнет.

– Как же мне ее назвать? – громко спросил Салман, перекрывая ветер.

Собака сделала круг над церковью Девы Марии, и Салман впервые посмотрел на этот храм сверху. Потом пес полетел вдоль переулка Аббара и достиг ворот Двора милосердия. Салман увидел, как соседи выходят из своих домов, тычут пальцами в небо и кричат: «Пилот!»

Тут Салман вздрогнул и проснулся. Отец как раз закуривал вторую сигарету и собирался уходить на работу. «Мою собаку зовут Пилот», – пробормотал Салман, вскакивая с матраса.

На Пасху 1948 года Салман принял первое причастие.

Теперь, когда он учился во втором классе и уже успел вкусить свободы, школа стала для него еще более невыносимой. Салман избегал ее. И только зимой, когда на улице было холодно, он иногда заходил на уроки, каждый раз заново убеждаясь, что в этом Богом забытом заведении с тюремными порядками ему делать нечего. Весной же их с Беньямином манили зеленые поля за городской стеной. Там пахло жизнью, воздух имел привкус абрикоса и горького молодого миндаля, который мальчишки срывали с дерева еще зеленым.

Они много смеялись и играли с собакой. Пилот сразу полюбил крепкого Беньямина и позволял ему носить себя на плечах, словно меховой воротник. За шесть месяцев пес вырос в красивое и большое животное. Наступил день, когда Беньямин уже не смог взвалить его на плечи.

– Это не пес, а осел в собачьей шкуре, – простонал он, падая под тяжестью Пилота.

– Сам ты осел, – заступился за пса Салман. – А мой Пилот – замаскированный тигр.

В начале лета отец Якуб, из-за своего фанатизма окончательно утративший популярность в Дамаске, был переведен епископом в какую-то горную деревушку на побережье. Незадолго до этого, к окончанию второго класса, Беньямин оставил школу навсегда. Теперь он работал с отцом, симпатичным невысоким человечком с изрытым морщинами и оспинами лицом. Тот восхищался сыном, который возвышался над ним на целую голову и мог поднять его одной рукой, когда в лавке не было посетителей.

Через два дня после ухода Беньямина и Салман вышел за ворота с изображением святого Николая, чтобы никогда уже больше в них не войти. Никто из соседей так ни разу и не поинтересовался, почему он не ходит в школу, как другие дети. Во Дворе милосердия образование ценилось невысоко. Здесь боролись за выживание. Случай Салмана тем более не вызывал никаких сомнений: он сидел дома с больной матерью, которая только в его присутствии переставала плакать и причитать.

– Почему ты не в школе? – спросила его как-то Сара.

– Моя мать… – Он подыскивал подходящие слова, но под взглядом Сары ложь умерла у него на языке. – Я ненавижу школу… Это ужасно… Я больше не хочу учиться, – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

– Хочешь, я почитаю тебе, как раньше? – предложила Сара, которая знала, почему Салман так ненавидит школу.

– Я вообще не хочу больше книг, – ответил Салман. – Лучше расскажи мне что-нибудь.

– Не будь дураком, книги – это чудесно! – воскликнула Сара. – Никто так не расскажет, как книга.

И она стала читать ему вслух. С каждой новой книгой это увлекало Салмана все больше. Как-то раз Сара принесла учебник с хитроумными математическими задачами, и Салману очень понравилось их решать. Девочку удивила скорость, с какой Салман выполнял в уме сложные арифметические действия. В тот день она наградила его тремя поцелуями в лоб и одним в губы.

Но особенно восхитила Салмана книга о Земле. Он терпеливо изучал карту и вскоре безошибочно мог показать, где находится та или иная страна и как текут крупнейшие реки. Вот только с чтением у него возникли проблемы. Салман слишком торопился, проглатывая буквы, а то и целые слова.

– Не спеши, нас никто не гонит, – успокаивала мальчика Сара, гладя по голове.

Через год Салман мог читать вслух без ошибок и с правильной интонацией. Сара занималась с ним почти каждый день и была в восторге от его успехов.

Со стороны картина выглядела довольно умилительно.

Разумеется, соседи подшучивали над ними, а Самира уже болтала о свадьбе. Это-то и вывело из себя мать Сары, которая отправилась к жене бензозаправщика, чтобы дать ей хорошую отповедь.

– И не забывай, мой муж работает в полиции, – сказала соседке на прощание Файза. А потом прошла с гордо поднятой головой мимо всех сплетниц, что сидели в тот день на скамейках перед домами.

Тем временем Сара продолжала соблазнять Салмана историями о дальних странах и разных народах. Она не давала своему ученику расслабиться, уроки не прекращались даже во время каникул. Последний раз занимались незадолго до ее свадьбы. В тот день они много смеялись, а когда закончили обсуждать последние страницы романа Ги де Мопассана «Сильна как смерть», Сара сказала:

– Я долго ждала момента, когда же наконец все это тебе наскучит.

Салман молчал. Он не знал, как выразить ей свою благодарность.

Сара подготовила и аттестат об окончании школы, на котором написала по-арабски и по-французски: «Салману – лучшему ученику». Она поставила дату и заверила документ своей подписью и тремя штемпелями: красным, зеленым и синим. Салман узнал печати, которыми пользовался ее отец.

Но все это случилось лишь девять лет спустя.

Вернемся в лето 1948 года, когда Салман навсегда покинул школу Святого Николая.

Когда потеплело, он часто совершал длительные прогулки по полям лишь в обществе Пилота, потому что Беньямин в это время работал с отцом в закусочной. Собака освежалась в протекающей в окрестностях города речушке и на обратном пути метила каждое деревце.

Пилот ел все, что давал ему Салман, и понимал каждое его слово. В отсутствие хозяина пес смирно сидел во дворе, поэтому сажать его на цепь было излишне. Он жалобно стонал, когда Салман оставлял его одного, но повиновался. Однажды в августе Пилот обратил в бегство двух крепких крестьянских парней, которые напали на Салмана во время прогулки. Оба были сильными и хотели, как видно, подшутить над городским слабаком. Услышав крик хозяина, Пилот выскочил из реки и примчался на помощь. Щеки Салмана раскраснелись от гордости. В тот день он дал Пилоту большую миску мясных объедков, а сам ушел в дом родителей во Дворе милосердия.

– Пойдем в убежище. Сегодня мы под надежной охраной, – сказал он матери.

– Бесполезно, – ответила та. – Он заберет меня среди ночи.

– Никто тебя не заберет. Пилот справился с двумя такими, как отец, – настаивал Салман.

Он не отстал от матери, пока та не согласилась уйти с ним в дом ткача. Увидев Пилота, Мариам удивилась, что пес так вырос. А когда Салман рассказал ей, как двое верзил удирали от него с дырками на задницах, рассмеялась.

– Они даже кричали какие-то заклинания, чтобы остановить Пилота, – говорил Салман.

– Эта собака не понимает по-арабски, – ответила мать.

Потом они ели хлеб и маслины, пили чай. Много лет спустя Салман вспоминал, что никогда маслины не казались ему такими вкусными, как в тот день.

Салмана разбудили отчаянные крики и ругань отца. Взяв свечу, мальчик спустился с лестницы посмотреть, что случилось. Отец лежал в коридоре на животе и скулил от страха, а над ним в позе победителя стоял Пилот.

– Никогда больше не приходи сюда, – пригрозил Салман отцу и свистнул собаку.

Отец исчез прежде, чем его проклятия достигли ушей сына. Мальчик никогда не видел его удирающим так быстро.

Не прошло, однако, и года, как наследники покойного ткача поладили друг с другом и сговорились продать «убежище» за хорошие деньги католической церкви. В ближайшее время на его месте планировалось построить современный Дом престарелых.

Собаке не нашлось места во Дворе милосердия. Не только отец, но и ближайшие соседи высказались против Пилота, опасаясь за своих детей. Напрасно Сара и Салман доказывали им, что пес не трогает маленьких. Особенно старалась Самира, боровшаяся с собакой со всей неутомимостью своего языка.

– Самира боится за мужчин, которые к ней ходят, – предположила Сара.

– Это не для маленьких мальчиков, – ответила Сара и отвела в сторону полный значения взгляд.

Прибежище для Пилота дети отыскали в полуразрушенном здании бывшей бумажной фабрики, неподалеку от Восточных ворот. Там стояла маленькая сторожевая будка. Увитая плющом, она хорошо сохранилась. В ней и жил Пилот до самого своего таинственного исчезновения семь лет спустя. В течение этого времени в жизни Салмана произошло много важных событий, о которых мы не вправе умалчивать.

В свободное от занятий с Сарой, помощи матери по дому, случайной работы и прогулок с Пилотом время Салман играл на улице. Каждый раз компанию ему составляло с десяток мальчишек. Он охотно водился с ними, но так и не примкнул по-настоящему, всегда оставаясь немного в стороне.

Пятеро ребят, как и он, жили во Дворе милосердия и происходили из нищих семей. Однако, оказываясь в компании сытых и хорошо одетых ровесников, они всегда делали вид, что один только Салман беден как церковная мышь. Особенно часто предметом насмешек становились его оттопыренные уши. Сын Самиры Аднан рассказывал о них душераздирающую историю:

– Повитуха торопилась, а Салман все никак не хотел появляться на свет. Он боялся жизни. И тогда она схватила его за уши и вытащила наружу.

Позже Аднан называл его «сыном сумасшедшей», и тогда у Салмана холодело внутри. Да, мать болела. Сильно болела. Но при чем здесь этот недоумок?

У Салмана на языке так и вертелось «сын шлюхи». Однако страх загонял эти слова обратно в глотку, потому что Аднан был большой и сильный.

Позже Салман не мог точно сказать, когда именно он пристрастился к кулинарии. По всей видимости, это случилось в тот год, когда они с матерью окончательно ушли из дома ткача. Файза вспоминала, какой потерянной была тогда Мариам. Она боялась пускать ее на кухню одну и стала готовить и на себя, и на семью подруги. Иногда матери помогала Сара, и вот однажды к ним присоединился Салман.

– Твое дело играть с ребятами. Кухня не для мужчин.

Делать нечего. Мальчик стал исподтишка наблюдать, как она моет рис, режет лапшу, чистит лук, толчет чеснок и раскалывает баранью ногу, чтобы добраться до костного мозга. Не прошло и года, как Салман научился множеству несложных блюд. Файзе и Саре нравилась его стряпня. А отцу? За пять лет он так и не заметил, что еду ему давно уже готовит не жена. Но теперь, когда Мариам становилось хуже, он не кричал и не бил ее. Однажды Салман, притворившись спящим, видел, как отец гладил мать по голове и что-то тихо напевал ей.

– Все у вас не так, как у людей: женщина валяется в постели, а мужчина убирается, – сказал однажды сосед Марун, когда Салман мыл окна.

Марун ютился с женой и десятью детьми в крохотной двухкомнатной квартирке напротив.

– Он спит одними только глазами, в то время как его задница музицирует так, что я слышу ее через свой матрас, – подмигнула Салману Сара, когда сосед удалился.

Марун работал билетером в «Аиде». Лучшие времена этого кинотеатра давно миновали, сейчас там шли только старые фильмы. Вход стоил двадцать пиастров. Салман был достаточно наслышан об этой вонючей дыре, чтобы никогда в нее не заглядывать. Публика там обыкновенно состояла из мужчин, тоскующих по мальчишеским задницам, а также голодных, драчливых и зачастую пьяных парней. Марун нередко возвращался с работы с подбитым глазом или в порванной рубахе.

Его жена Мадиха была маленькая, симпатичная и воспитанная женщина. Она часто рассказывала Салману, за кого вышла бы замуж, если бы не совершила самую большую ошибку в своей жизни.

– Однако жизнь так ничему ее и не научила, – смеялась Сара.

Каждый год на Пасху Мадиха приносила по ребенку, но ни один из ее детей не унаследовал и малой толики красоты и интеллигентности матери. Все они удались в недоумка-отца, который только и знал, что проверять на входе билеты, отрывая один конец и возвращая остальное зрителю.

– Нельзя сказать, что их мучает голод, – говорила Файза. – Они сами – воплощение голода.

Салман безуспешно искал работу. День его тянулся бесконечно долго, потому что Сара приходила из школы только во второй половине дня. А отсутствие меди в карманах угнетало его еще больше, чем скука. Отец оставлял соседке Файзе ровно столько денег, сколько требовалось на продукты. Не последней причиной было и желание избегать общения с родителем, который после их окончательного возвращения домой настолько лучше стал относиться к жене, насколько хуже обращался с сыном. Салман не хотел больше видеть этого крупного, грязного мужчину с темным, небритым лицом. Он не желал больше слышать его окрика: «Вставай, ленивый сучий сын!», сопровождаемого пинком в спину, который настигал Салмана прежде, чем тот успевал сквозь сон осознать всю серьезность ситуации.

Салман завидовал соседским детям, слыша их сердечные прощания с родителями, и сам всей душой отвечал на каждое обращенное к нему во дворе приветствие. Но в то же время он сочувствовал им, потому что каждое утро они отправлялись в школу Святого Николая. Все, кроме одного, Саида, который уже имел работу и потому считался взрослым. Им Салман восхищался.

Саид был сиротой, его родители погибли при крушении автобуса. Он жил у старой вдовы по имени Лючия в маленькой квартирке напротив ворот, между комнатами пекаря Бараката и большой общей кухней. Лючия приютила Саида, потому что была бездетна, а на содержание этого мальчика, чей отец десять лет проработал кастеляном в элитной католической школе, церковь давала деньги. Эта школа находилась неподалеку от той, где учился Салман, но предназначалась для детей богатых христиан.

Ровесник Салмана, Саид был миловиден, как дочки пекаря, и ограничен, как дети билетера Маруна. После гибели родителей – он учился тогда в четвертом классе – Саид ни дня не задержался в школе. Он пошел работать в хамам неподалеку от площади Баб Тума помощником банщика. Жалованья Саид не получал, однако его заменяли чаевые, которые давали мужчины, когда оставались им довольны. Все до пиастра мальчик отдавал своей приемной матери, которая этим очень гордилась.

Когда Салман попросил Саида узнать у своего начальника, не нужен ли в хамам еще один мальчик, тот так удивился, словно слышал эту просьбу впервые. Прошел год, прежде чем банщик вызвал Салмана к себе. В тот день мальчик почти до крови натер свои бледные щеки пемзой.

– У тебя свадьба? – спросила Сара, увидев, как ее приятель моется и прихорашивается на кухне.

– Банщик хочет на меня посмотреть, – засмеялся Салман. – Я должен выглядеть здоровым.

В одной майке и с полотенцем, обвязанным вокруг бедер, банщик походил на японского самурая и выглядел действительно устрашающе. Придирчиво оглядев Салмана, он покачал головой.

– Ты сказал, что он сильный мальчик, но я этого не вижу, – обратился он к Саиду. – Он похож на зубочистку. Здесь баня, а не больница для особо тяжелых случаев истощения.

– Араби, – говорила бабушка, – это фамилия моего мужа и, соответственно, твоего отца. А имя мое Карима. Поэтому называй меня бабушка Карима, а не бабушка Араби. А понимаешь ли ты, малышка, о чем говорит мое имя? – (Нура покачала головой.) – Карима означает «благородная», «драгоценная» и «щедрая». Женщине щедрость особенно к лицу. И мужчинам это нравится, потому что они вечно трясутся над каждым куском хлеба, словно боятся голодной смерти. Щедрость давно вошла у меня в привычку, поэтому проси у меня чего хочешь, и я тебе дам. Даже если это будет воробьиное молоко. – Так говорила бабушка, складывая из разноцветной бумаги змея.

Когда Нура поинтересовалась у отца, каково воробьиное молоко на вкус, тот засмеялся и ответил:

– Это одна из выдумок твоей бабушки. Хотя не исключено, что она его когда-нибудь пробовала.

– Что за чушь болтает твоя мать? Воробьи откладывают яйца и не дают молока. Стыдно морочить голову ребенку! – И закатила глаза.

В следующий раз девочка попросила у бабушки воробьиного молока. Та удалилась на кухню и принесла оттуда миску с какой-то лиловой жидкостью.

– Этот воробей сегодня клевал ягоды, – объяснила она.

Молоко оказалось сладким и пахло мороженым «Дамасские ягоды».

В переулке, где жила бабушка Карима, всегда стоял вкусный аромат. Он доносился из пекарни, располагавшейся неподалеку от ее дома. Там продавали особенный хлеб: тонкие лепешки до полуметра в диаметре. Стоили они дешево, и бедняки покупали их в большом количестве. Однако родителям Нуры они не нравились, потому что, по их мнению, отдавали гарью и были пересолены.

Но бабушка покупала эти лепешки каждый раз, когда Нура приходила к ней в гости. И они ели их вместе за большим столом, просто так, без всего, а дедушка смеялся:

– Как будто в доме больше есть нечего. Сидите здесь, как индийские факиры, и жуете сухой хлеб.

– Девочку надо приучать радоваться в жизни любой малости, – отвечала ему бабушка. – Мужчины этого не умеют.

Нура хотела бы навещать бабушку как можно чаще, но, пока она была маленькой, должна была ждать, когда отец сможет ее сопровождать. Сахар редко ходила к свекрови. Каждый раз, когда девочка просилась к бабушке Кариме, у матери начиналась мигрень и Нуру отводил отец.

Девочка долго потом вспоминала бабушку и ее маленький дом. Внутренний двор представлял собой сплошные джунгли. Стулья и скамьи были скрыты в зарослях вьющегося жасмина, миниатюрных померанцевых деревьев, олеандра, роз, гибискуса и других цветов, которые росли в горшках на выкрашенных в зеленый цвет деревянных подставках. И каждый раз бабушка сплетала для внучки жасминовый венок, который тут же надевала ей на голову.

Дедушка был маленьким тихим старичком, который в это время сидел где-нибудь в «джунглях» или молился. Лицом и оттопыренными ушами он напоминал Нуре отца, только голос у дедушки был еще выше и пронзительнее.

Как-то раз Нура при нем стала читать газетные заголовки.

Нура еще до школы читала бегло. Она уже не помнила, когда именно этому научилась.

И каждый раз бабушка мастерила для нее бумажного змея. Ее змеи были красивее, чем те, что продавались в лавке Абдо, торговца разной мелочью. Они летали, и при каждом запуске Нуру со всех сторон окружали мальчишки, умоляя дать им подержать веревку, чтобы нарисовать в небе петлю развевающимся бумажным хвостом.

Матери это не нравилось, потому что змей считался мальчишеской забавой. Отец же только смеялся, однако, когда Нуре исполнилось десять лет, запускать змея запретил.

– Теперь ты молодая дама, и тебе не нужны детские игрушки, – сказал он.

Однако самой большой страстью бабушки было приготовление варенья. Она варила его не только из абрикоса, сливы или айвы, что делали в Дамаске все, но и из всего того, что попадалось ей под руку: розовых лепестков и апельсинов, померанца и разных трав, а также винограда, инжира, фиников, мирабели, яблок и опунции.

– Вареньем можно подсластить языки и друзьям, и недругам, чтобы они говорили о тебе меньше плохого, – повторяла она.

Как-то раз Нура долго разыскивала дедушку, чтобы похвастать перед ним своим новым платьем, но его нигде не было. Тут на память девочке пришли слова ее матери, которая ни разу не пробовала сладостей бабушки Каримы и однажды сказала соседке Бадии, что ее свекровь – ведьма и, должно быть, варит варенье даже из лягушек, змей и пауков.

– Где дедушка? – подозрительно спросила девочка бабушку Кариму. – Ты и из него сварила варенье?

– Нет, он отправился в дальнее путешествие, – ответила та и ушла на кухню.

Когда же Нура пошла за ней, то заметила, что бабушка плачет. Долго еще у Нуры в голове не укладывалось, что дедушка умер. Так незаметно прошла мимо нее его смерть.

Когда Нуре исполнилось десять, она почти перестала играть на улице с ребятами. Все они были хорошие и воспитанные дети, однако мать каждый раз звала ее домой.

Нура начала проявлять интерес к книгам. Еще раньше, вернувшись из мечети, отец читал ей вслух то, что она хотела. Он же учил ее азбуке. Грамоту Нура усвоила на удивление быстро. Вскоре она уже сидела в отцовской библиотеке, где проглатывала книгу за книгой, рассматривала иллюстрации. А потом поразила отца, продекламировав ему наизусть стихотворение, воспевавшее красоту мироздания.

– Аллах благословил меня. О таком ребенке я мог только мечтать, – сказал он, обнимая дочь и царапая ей щеку своей щетиной.

Раньше, когда Нура поднималась в мансарду, мать всякий раз останавливала ее вопросом, что дают девушке эти пыльные фолианты. Однако с тех пор, как отец назвал страсть дочери к чтению благословением Господним, она прикусила язык.

Нура читала медленно, громко и с интонацией. Она будто пробовала на вкус каждое слово, вслушиваясь в ту мелодию, которую оно обретало у нее на языке. С годами она развила в себе особый музыкальный слух к звучащей речи. Поэтому, если верить ее отцу, еще до поступления в школу Нура читала стихи из Корана лучше любого пятиклассника.

Она ждала начала занятий с таким нетерпением, с каким узник считает дни до выхода на свободу.

Лучшие из немногочисленных женских школ Дамаска принадлежали христианским общинам. Одна из них, находившаяся в ведении монахинь, располагалась неподалеку от их дома. Однако мать пригрозила оставить семью или покончить с собой, если ее дочь пойдет учиться к неверным. Она вывела из себя отца, было много шума и слез. Наконец Нуру решили отдать в престижную мусульманскую школу в довольно отдаленном фешенебельном квартале Сук-Саруя.

Итак, к августу было решено, что Нура будет учиться именно в этой школе. А потом отец принес из мечети неожиданное известие: Надия, дочь его друга и правоверного мусульманина Махмуда Хумси, тоже записана в эту школу и будет ездить туда на трамвае.

Мать чуть удар не хватил. Со слезами на глазах она принялась обвинять мужа, столь легкомысленно игравшего жизнью Нуры. Как можно доверить нежную девушку этому железному монстру? Что, если водитель ее похитит, она ведь такая красивая!

– Водитель трамвая никого не может похитить, он всегда ездит по одному и тому же маршруту, – ответил отец. – А остановка семьдесят второго находится на главной улице, в двадцати шагах от нашего дома и на таком же расстоянии от дома Махмуда Хумси.

Нура готова была летать от счастья. Вечером они с родителями пошли на церемонию обрезания в богатой семье Хумси, где девочка должна была познакомиться со своей будущей одноклассницей Надией.

Дом был полон гостей, и Нура крепко держала мать за руку. Незнакомые люди целовали и гладили ее по голове. Девочка узнала только соседку Бадию с мужем.

Надия в красном бархатном платье походила на принцессу. Взяв новую подругу за руку, она отвела ее в угол, где громоздилась целая пирамида сладостей.

– Бери, а то после взрослых одни крошки останутся, – сказала Надия и сама взяла со стола фисташковый рулет.

Нура очень волновалась. Ей никогда еще не доводилось видеть такого большого дома и многолюдного торжества. Все радовались, обстановка была праздничной. В тот день Нура впервые услышала о ритуале тахур – церемонии обрезания, хотя не вполне понимала, что это такое. Надия сказала только, что сегодня ее брат станет настоящим мусульманином.

Столы ломились от яств, как будто хозяева собрали здесь умирающих от голода. Уже один вид пирамиды из слоеных пирожных с орехами пробудил в Нуре волчий аппетит. Но она стеснялась взять что-нибудь, в то время как Надия пихала в рот одну сладость за другой.

Наконец по толпе пробежал взволнованный шепот: «Идет, идет…», и Нура увидела Салиха, парикмахерская которого находилась неподалеку от лавки Элиаса, торговца сладостями. Это был высокий, худой мужчина, всегда аккуратно выбритый, с напомаженными и зачесанными назад волосами. На работе он носил белый халат и держал в своем салоне пять канареек, которые хором выводили трели. Нура видела, как в отсутствие посетителей он изображал дирижера своей маленькой капеллы.

Почтительно кивая в ответ на приветствия мужчин, господин Салих с чемоданчиком в руке прошел в конец внутреннего двора. Только теперь Нура заметила там бледного мальчика в разноцветной одежде. Дети в толпе гостей пытались пробиться вперед, чтобы лучше видеть его. Он был не намного старше их.

– Оставайся здесь, – велела мать Нуре, которая вместе с Надией протискивалась сквозь ряды взрослых, двигавшихся степенно и на почтительном расстоянии друг от друга.

Однако вскоре девочка оказалась в первом ряду.

Какой-то мужчина, вероятно дядя мальчика, попросил детей отойти на несколько шагов, чтобы не мешать работе парикмахера.

– Не бойся, – сказал Салих мальчику. – Я просто хочу посмотреть, какой ты стал большой, чтобы сшить тебе рубашку и брюки.

– Почему шить рубашку и брюки должен господин Салих, а не портниха Далия? – спросила Нура Надию.

Но та не слышала ее вопроса, направив свое внимание на человека, которому парикмахер, как видно, поручил снять мерку для обуви. Это был тот самый мужчина, который только что просил детей немного разойтись. Сейчас он подошел к уже плачущему мальчику, наклонился и обеими руками ухватил его за ноги, так что теперь тот не мог сдвинуться с места. Взрослые, как по команде, принялись громко петь и хлопать в ладоши, чтобы заглушить его крики. Нура слышала только, как несчастный звал мать.

Салих достал из чемоданчика острый нож. Мальчик рядом с Нурой застонал, обеими руками схватился за пах, как будто почувствовал там боль, и отступил в задние ряды. Что именно отрезал Салих, Нура так и не поняла, но истязуемый жалобно стонал. Оглянувшись, она увидела, что из детей в первом ряду остались только она да еще один побледневший юноша. Даже Надия ушла назад.

Вскоре две женщины возложили на голову мальчика венок и одарили его деньгами. Тот стоял бледный как смерть посреди всеобщего ликования. Нура погладила мальчика по руке, когда его уносили отдохнуть на второй этаж. Страдалец взглянул на нее мутными глазами и чуть заметно улыбнулся.

В первый день занятий девочек провожала мать Нуры. Потом они добирались до школы самостоятельно. В трамвае Надия обычно безучастно смотрела в окно. Для Нуры же каждая поездка оборачивалась незабываемым приключением.

Надия была тихая, полноватая девочка с рыжими волосами. Она не любила ни книг, ни школу. Уже в семь лет Надия мечтала выйти замуж и родить тридцать детей. Она никогда не принимала участия в развлечениях одноклассниц, считая их слишком детскими. Нура же, напротив, никогда не упускала возможности поиграть.

Кроме прыжков через скакалку, ей нравились прятки. Ее отец считал, что эту игру изобрели Адам и Ева, когда прятались от Всевышнего, отведав запретного плода. И когда Нура пряталась, она всегда воображала себя Евой, которую ищет не кто иной, как сам Господь Бог.

Еще одну любимую Нурой игру придумала Ханан, умная девочка из их класса. Двое играющих становились друг против друга. Один защищал женщин, другой – мужчин. Первый перечислял, что есть плохого и злого в мужчинах, второй парировал каждую реплику контраргументом о женщинах.

– Черт и гроб – слова мужского рода, – говорила первая девочка.

– Вина и чума – женского, – отзывалась вторая.

– Зад и вонючий газ из него – мужского рода.

И так продолжалось, пока одна из играющих не ошибалась или слишком медлила с ответом. За соблюдением правил следила третья девочка, судья. Если в течение достаточно долгого времени победительницы не выявлялось, судья поднимала руку и поворачивала ладонь тыльной стороной. Это означало начало следующего раунда, в котором перечислялись только хорошие качества.

– Луна и звезды – женщины, – говорила первая.

– Добродетель тоже женского рода, – объявляла первая.

И так продолжалось до победы одной из сторон или очередной смены светлых красок на темные.

Надия не находила в этом состязании никакого удовольствия. Она с трудом дотянула до пятого класса, а потом ушла из школы, еще больше располнела и в шестнадцать лет вышла замуж за своего кузена, адвоката, который на сумму выкупа, заплаченную за Надию его богатым отцом, мог бы открыть новый современный офис. Впоследствии Нура узнала, что детей у Надии не было. Однако муж не хотел с ней разводиться, как того требовал обычай. Он любил ее.

С шестого класса Нура стала ездить в школу одна, почти не ощущая отсутствия Надии.

Ей нравились кондукторы в великолепных серых мундирах и с ящичками для билетов. Контролер, появлявшийся на маршруте раз в неделю и вежливо спрашивавший у пассажиров проездные документы, носил темно-синюю форму. Он выглядел как король и сверкал золотыми кольцами на пальцах, поэтому Нура долгое время принимала его за владельца трамвая.

Через две остановки после Нуры в трамвай входил пожилой господин благородной наружности в черном костюме. На вид ему было за семьдесят. Всегда аккуратно одетый, высокий и худощавый, он имел при себе изящную трость с серебряным набалдашником. Вскоре Нура узнала, почему ни кондуктор, ни контролер не требовали билета у барона Грегора. Он был сумасшедший. Старик не сомневался в том, что ему суждено открыть тайну царя Соломона. И как только он узнает ее, станет королем Вселенной. А пока все должны звать его просто бароном. Барон Грегор был армянин и жил один, без жены и сына, известного в Дамаске часовщика и ювелира.

День-деньской барон носился по городу и раздавал направо и налево должности в государствах, которые со временем перейдут в его руки. Если кто-нибудь из прохожих кланялся ему и называл «ваше превосходительство», старик расплывался в улыбке.

– Жалую тебе Египет и Ливию в придачу, – объявлял он, хлопая притворщика по плечу.

С него не требовали денег ни в ресторанах, ни в кафе, а в киосках он просто так брал самые дорогие сигареты.

– Для вас, господин барон, совершенно бесплатно. Но не забудьте и о моей скромной персоне, когда выведаете эту тайну, – говорил ему продавец.

– Разумеется, дорогой, – отвечал ему старик. – Вы будете печатать деньги. А вечером после работы сможете и для себя состряпать пару лишних купюр.

Позже Нура узнала от отца, что сын-ювелир каждую неделю оплачивал эти подарки. При этом продавцы и хозяева ресторанов и кафе часто предъявляли ему заниженные счета, потому что уважали безумца за доброту и вежливость.

– Да, он не в себе, – говорил как-то кондуктор одному пассажиру, который вздумал смеяться над стариком. – Но он живет так, как другие могут только мечтать. На такую жизнь кладут годы тяжелого труда.

Барон вышел на остановке перед школой, где училась Нура, попрощавшись с пассажирами исполненным достоинства жестом. Кондуктор в его честь дважды ударил в колокол, после чего старик повернулся и помахал ему рукой. Белизна ладони и медлительность придавали каждому его движению поистине королевское величие.

Иногда Нура просто так доезжала до кольца, а потом возвращалась к школе.

– Неужели мы забыли ударить в колокол на твоей остановке?

Нура беззаботно смеялась, хотя сердце колотилось от волнения. Теперь она побывала в тех районах, о которых даже ее мать не имела представления. Но девочка не должна была ей об этом рассказывать, ведь та всегда ожидала самого худшего. Поэтому Сахар и встречала дочь каждый день на остановке возле дома. И так продолжалось с первого дня занятий и до последнего.

Школа Нуры располагалась в престижном районе Сук-Саруя, в здании, которое по праву считалось жемчужиной арабской архитектуры. Увенчанное шпилем строение имело при себе внутренний двор, украшенный роскошным фонтаном. Окна окаймляли наличники из цветного стекла, а многочисленные аркады давали во время перемен приют от дождя и палящего солнца. В школе училось порядка двухсот девочек, с первого по девятый класс.

Вскоре после того, как Нура сдала экзамены за курс средней ступени, это здание снесли, а на его месте воздвигли безликий торговый центр, где разместилось множество магазинов и большой склад бытовой техники.

В классе Нуры учились восемнадцать девочек. Каждая из них жила в своем мире, но все держались вместе, как сестры.

В школе Нура обнаружила, что у нее красивый голос. Она стала много и с удовольствием петь, и даже матери нравилось ее слушать. Отец же не только восторгался ее даром, но и учил контролировать дыхание. Его собственный голос никак нельзя было назвать хорошим, но в искусстве постановки дыхания он считался специалистом.

Особенно любила Нура уроки религии. Ей нравился преподаватель. Молодой шейх, ученик и страстный поклонник ее отца, он, ко всему прочему, был красивым мужчиной. Его восхищала манера Нуры декламировать стихи, и поэтому он часто просил ее цитировать Коран. И девочка пела суры с таким чувством, что на глазах одноклассниц выступали слезы. В качестве поощрения учитель гладил ее по голове, и это прикосновение Нура воспринимала как воспламеняющий удар молнии. Позже Нура узнала, что не одна она потеряла тогда голову от молодого учителя, по которому сох весь класс.

Нура на долгие годы сохранила добрую память о школе. Лишь одно неприятное происшествие омрачало ее.

Это случилось в седьмом классе, когда Нура была первой ученицей по всем предметам, кроме математики. Она не любила нового учителя Садати, а каждая задача по геометрии оборачивалась для нее настоящей катастрофой. Простейшие расчеты углов и сторон треугольника заводили девочку в лабиринт, из которого она никак не могла найти выход. Математика всем давалась с трудом, но для Нуры каждый урок становился тяжким испытанием и стоил немалых нервов.

Наконец случилось то, что должно было случиться. В один прекрасный день учитель Садати, который, как видно, встал в то утро не с той ноги, вызвал ее к доске и велел изложить все изученные до сих пор теоремы, пояснив каждую конкретным примером.

В тот момент Нура пожелала себе немедленной смерти, а на учителя Садати обрушила про себя все мыслимые проклятия.

Она стояла у доски и молчала, пока первый удар бамбуковой тростью не вывел ее из оцепенения. Потом трость снова взметнулась со свистом. Удары сыпались ей на спину, ноги, пока она наконец не сообразила, что должна вытянуть вперед руку. Нура не чувствовала боли. Сквозь пелену слез она видела, как остолбенели одноклассницы. Некоторые из девушек тоже заплакали и стали просить учителя прекратить. Но тот не остановился, пока не выбился из сил.

Дома мать отругала девочку. Отец же, напротив, взял ее сторону.

– Садати – осел, – сказал он. – Он не учитель. Я знаю его отца и дядю. Стадо ослов.

– Я ненавижу его, – прошептала она. – Ненавижу…

– Успокойся, дитя, – отвечал отец. – Господу не по душе ненавистники, и только любящие достойны Его защиты и безграничной милости. Имей сострадание к несчастному. Он занимается не своим делом и тем самым уже наказан достаточно.

Через год учитель Садати исчез. Он учинил расправу над одной шестиклассницей, не подозревая, что ее отец – старший офицер спецслужбы. По приказу министерства культуры Садати был переведен куда-то на юг. Должно быть, для него это стало настоящей катастрофой, поскольку он особенно ненавидел все связанное с югом и его крестьянами.

В Сук-Саруя Нура училась только до окончания средней ступени. Для продолжения образования отец выбрал другую школу. Но тут мать не выдержала. Заливаясь слезами, она пала перед мужем на колени и грозилась свести счеты с жизнью, если ее и дальше будут разлучать с Нурой.

– Все, что нужно женщине, – это не науки, а мужчина, от которого она родит детей, – причитала мать. – И если Нура будет хорошо готовить и шить и сумеет воспитать своих сыновей правоверными мусульманами – чего лучшего ей можно пожелать?

И отец сдался. Это стало первой трещиной в их отношениях. В дальнейшем, вплоть до самого бегства Нуры, они множились и углублялись. Доверие подобно стеклу: оно хрупко и никому не под силу вернуть ему первозданный вид.

Мать вдохновилась идеей сделать из дочери портниху. Так в возрасте пятнадцати лет Нура поступила на обучение к Далие, которая жила в их квартале, в переулке Роз.

Примерно в это же время у них появился новый сосед. Бывший владелец второго, считая с начала переулка, дома вот уже два года как умер. Его жена переехала к племяннице куда-то на север, а дом продала. Новый его хозяин работал в энергетической компании. У него была маленькая и очень приветливая жена и четверо сыновей – веселых ребят, часто смешивших соседей своими шутками. Семья исповедовала ислам, однако открыто общалась и с христианами.

С Нурой новые соседи с самого начала обращались приветливо и поэтому сразу ей понравились. Девочка подружилась с сыновьями и с удовольствием слушала их захватывающие истории об Африке. Семья долгое время прожила в Уганде. Когда же их болезненной матери стал совсем невмоготу африканский климат, отец бросил там высокооплачиваемую работу и нашел место в Дамаске. Мать выздоровела сразу, как только ступила на сирийскую землю.

Особенно пришелся по сердцу Нуре второй по старшинству брат Мурад. От него всегда приятно пахло, и, когда он начинал смеяться, Нуре хотелось заключить его в объятия.

Полгода спустя Мурад признался, что влюбился в нее с первого взгляда. Он был лет на пять старше Нуры и почти такой же красивый, как Тамим. Впервые за долгое время Нура почувствовала, как под взглядом молодого мужчины пляшет в груди сердце.

Однажды, оставшись дома одна, Нура решилась встретиться с ним у ворот. Она взяла с собой две луковицы и положила их в бумажный пакет. В случае внезапного появления родителей юноша должен был взять лук, за которым якобы пришел, поблагодарить хозяйку и уйти. В темном коридоре, соединяющем ворота с внутренним двором, каждый шаг отдавался эхом. Нура дрожала от возбуждения, когда впервые почувствовала его поцелуй на своих губах. Мурад оказался опытным любовником. Он ласкал Нуре грудь, уверяя при этом, что не собирается заниматься с ней ничем непристойным.

– Это нельзя делать до свадьбы, – объяснил он.

В следующий раз он расстегнул ей платье и потрогал губами соски. Нура дрожала и едва держалась на ногах.

– Не бойся, это безопасно… – только и шептал Мурад.

Как-то он спросил, любит ли она его и согласна ли ждать, пока он закончит учиться на парикмахера. Если да, то потом они поженятся и откроют в этом квартале салон. «Суперсовременный», – так сказал Мурад.

Нуру удивил его вопрос. Она ответила, что согласна не только ждать, но и умереть за него.

– Что за египетская сентиментальщина! – рассмеялся Мурад. – Лучше оставайся жить и дай от ворот поворот следующему жениху. Такие красавицы в девках не засиживаются.

Чем могла она доказать ему свою любовь? Нура сказала, что готова прийти к нему ночью, пренебрегая всеми правилами приличия.

– Сегодня, лишь только часы на церковной башне пробьют полночь, я буду на крыше твоего дома, – сказала она.

Мурад ответил, что она сошла с ума. Но если она действительно придет, он займется с ней любовью на плоской крыше.

– Я не сошла с ума, – возразила Нура. – Я люблю тебя.

Перешагнуть с крыши на крышу было совсем не сложно, домá разделял лишь узкий проход. Ночь выдалась довольно холодная, но внутри Нуры все горело.

Мурада на месте не оказалось. Нура отказывалась это понимать. Ведь ему было достаточно просто подняться по лестнице из своей спальни на первом этаже. Девушка стояла у выкрашенной темной краской бочки, где днем под палящими лучами солнца грелась вода. Она присела на корточки, прижавшись к ней всем телом, и ждала.

Мурад не шел. Время тянулось медленно. Каждые четверть часа, провожаемые ударом колокола на часовой башне, казались ей вечностью. Лишь когда пробило два, Нура встала. Колени ее болели, руки окоченели. Та мартовская ночь была ветреной. В окне спальни мелькнула тень Мурада. Он махнул рукой, и сердце Нуры затрепетало. Не сразу поняла она, что он велит ей уйти. Беспросветная, давящая темнота вмиг сгустилась вокруг девушки. Босые ноги стали тяжелее свинца. Нура побежала к своему дому и вдруг оказалась на краю бездонной пропасти, разделявшей обе крыши. Где-то далеко внизу, в бесконечной глубине двора слабо мерцала лампа.

Она собиралась прыгнуть, но остановилась, парализованная страхом.

Нуру нашли на следующее утро и принесли домой. Мать беспрерывно причитала:

– Что подумают о нас люди? Что о нас подумают?

– Прекрати ныть! – оборвал ее отец. – Что здесь думать, если девушка в лихорадке ночью вышла на улицу?

– Как бы там ни было, – продолжала мать, – твоя дочь нуждается в опеке сильного мужчины, и как можно скорее.

Отец возразил, что для этого Нура слишком молода. Но когда мать напомнила ему, что Нуре уже семнадцать, а в таком возрасте девушку никак нельзя считать слишком юной для брака, он согласился.

Через две недели Нура снова увидела Мурада. Когда он, улыбаясь, спросил ее, нельзя ли занять у них пару луковиц, девушка в сердцах плюнула в его сторону.

– Ты сумасшедшая, – испуганно прошептал Мурад. – Чокнутая!

И много лет спустя помнил Салман то утро во всех подробностях. Незадолго до Пасхи Беньямин принес ему, как всегда, две фалафели и в первый раз сигарет. Вместе с Пилотом они отправились к реке, где Беньямин закурил. Сделав пару глубоких затяжек, он прокашлялся, сплюнул и передал сигарету Салману. Тот втянул в себя дым, после чего его охватил такой сильный приступ кашля, что казалось, глаза вот-вот выкатятся из орбит. Салмана тошнило. Пилот сочувственно смотрел на хозяина и вилял хвостом.

– Это не для меня, – сказал Салман, возвращая Беньямину сигарету. – Слишком пахнет отцом.

– Как же ты собираешься стать мужчиной? – удивился Беньямин.

– Не знаю, но курить в любом случае не буду, – ответил Салман, продолжая кашлять.

Он поднял с земли маленькую веточку и бросил ее в реку, чтобы отвлечь внимание Пилота от своих страданий.

Беньямин пребывал в тот день в скверном настроении, так как недавно узнал, что его детство почти закончилось: в ближайшее время ему предстояло жениться на своей кузине. Сам он ненавидел эту девчонку. Однако она была богатой наследницей, а отцу не терпелось рассчитаться со всеми своими кредиторами.

Но Салман понятия не имел, почему его приятель так раздражен, что принуждает его курить, да еще и издевается над ним.

– Терпеть не могу таких пердунов! – бурчал Беньямин. – На прошлой неделе ты отказался дрочить со мной наперегонки, а теперь не хочешь курить. Трус ты вонючий!

У Салмана от этих слов комок к горлу подступил. Он чувствовал, что теряет своего единственного друга.

В этот момент раздался неистовый лай Пилота.

Каждую весну на этой реке было половодье, и она из невзрачного ручейка превращалась в бурлящий поток, уносящий целые деревья и остатки разрушенных хижин. Даже размывала мост возле огромного абрикосового сада, принадлежавшего семье Аббани.

Салман побежал на берег и увидел Пилота, отчаянно борющегося с волнами. В пасти он держал человеческую руку, и Салман понял, что это утопленник. Пилот плыл под углом к направлению течения, только так и можно было пересечь бурный поток. Тем не менее он все больше удалялся от берега. Крикнув Беньямина, Салман побежал туда, куда относило собаку и человека. У разрушенного моста Пилот вытащил свою ношу на берег. Когда подоспел Салман, пес уже стоял на мелководье и вилял хвостом. Маленький, худой человек, по-видимому крестьянин, лежал на спине. Похоже, он разбил голову.

Однако тот не приближался, предпочитая наблюдать за происходящим со стороны.

– Пойдем, – сказал Беньямин. – Он все равно мертв, а у нас будут неприятности.

– Помоги мне, придурок! – возмутился он. – Он еще жив!

Пилот прыгал вокруг и лаял, словно тоже призывал Беньямина. Однако тот уже исчез в зарослях плакучей ивы, чьи ветки, подобно занавесу, склонялись к самой воде.

И это были последние слова, которыми обменялись Салман с Беньямином. С этого дня Салман стал избегать бывшего приятеля. Со временем он узнал, что Беньямин женился на своей кузине и переехал в Багдад. Но это случилось лишь два или три года спустя.

Итак, Салман в одиночку вытащил спасенного на берег и попытался пробудить его к жизни. Он массировал ему грудь и хлопал по щекам. Внезапно мужчина открыл глаза и закашлял.

– Где я? Кто вы? – растерянно спросил он, глядя на Салмана с Пилотом.

– Вы тонули в реке, а собака вас спасла, – с гордостью ответил Салман. – Она у меня прекрасно плавает.

– Они чуть не убили меня, – прошептал человек.

Позже Карам – так звали спасенного – сказал Салману, что в то утро началась его вторая жизнь. И если первую ему подарила мать, то вторую – Салман с Пилотом.

С того самого дня Салман всю неделю без выходных работал у Карама в его маленькой, уютной кофейне в престижном квартале Сук-Саруя. Карам так и не рассказал ему, за что его избили до бесчувствия и бросили в реку. Только один работник кафе как-то обмолвился, что за всем этим стоит какая-то история.

– Это значит, – сделала вывод всезнающая Сара, – что здесь замешана одна женщина и несколько мужчин, которым не нравилось, что твой спасенный спит с ней под одним одеялом.

– Ой, только не говори мне, что понятия не имеешь о том, что делают мужчина и женщина, оставшись наедине в темной комнате! – закатила глаза Сара.

– Ты имеешь в виду, что его бросили в реку за то, что он занимался любовью? – удивился Салман.

Всю ночь Салман не мог сомкнуть глаз. Почему человек рискует жизнью только за возможность переспать с женщиной?

Не выдержав, Салман все-таки спросил Карама, встречается ли тот опять со своей женщиной.

– Из-за которой вас бросили в воду, – пролепетал Салман, уже сомневаясь в правильности догадки Сары.

– Ах с той! – загадочно захохотал Карам. – Нет, ту я никогда больше не видел.

Салман понял, что Карам над ним просто смеется.

Лишь спустя год юноше открылась вся правда, и тогда стало ясно, что на этот раз Сара оказалась далека от истины.

Кафе Карама стало Салману вторым домом. Жалованья ему не платили, но чаевые составляли сумму больше той, что зарабатывал его отец. Салману приходилось относить заказы в богатые дома квартала Сук-Саруя: закуски и прохладительные напитки – все, что нужно для утоления внезапно подступившего голода или для угощения неожиданно нагрянувших гостей. А гости в Дамаске редко предупреждают о своем визите заранее.

Два других работавших в кафе разносчика Салману не нравились. Старший из них, Самих, был сморщенный, озлобленный карлик. Дарвиш, более молодой, напротив, тщательно следил за собой, причесывался и брился. Он отличался спокойным характером, плавной походкой и говорил голосом женщины. Позже Салман узнал, что Дарвиш, с виду приветливый, как монахиня, внутри ядовит, как кобра. Самих говорил ему, что, поздоровавшись с Дарвишем за руку, следует проверить, все ли пальцы остались на месте.

Двое коллег Салмана должны были делить с ним доставку заказов на дом и обслуживание посетителей кофейни. Ни один ни другой не могли ничем серьезно досадить новичку, поскольку знали, какую слабость питает к нему хозяин. Им оставалось лишь догадываться о причинах особого отношения Карама к этому костлявому юноше с оттопыренными ушами и держать свои версии при себе. Обоим было известно, что становиться Караму поперек дороги опасно.

В то же время ни Самих, ни Дарвиш никогда – вплоть до ухода Салмана из кафе осенью 1955 года – не упускали возможности разозлить его или заманить в ловушку, с тем чтобы оставить себе лучших клиентов и самые щедрые чаевые. Как правило, все это оборачивалось для них напрасной тратой сил. Салман был вежлив и обходителен от природы и пробуждал к себе сочувствие даже в самых отпетых скрягах.

Но особенно раздражали их привилегии, которые Салман получил уже на вторую неделю работы. Новичок был вхож к хозяину. Раз или два в неделю Карам поручал ему сделать покупки и отнести к нему домой.

Владелец кофейни жил в окрестностях горы Квассиун, что высится над Дамаском в его северо-западной части. Немногочисленные дома этого квартала утопают в зелени, со всех сторон окруженные ухоженными садами и огородами, с фруктовыми деревьями, миртом и зарослями опунции. Жилище Карама располагалось неподалеку от площади Хоршид, которую еще называют площадью конечных остановок, потому что ею заканчиваются в Дамаске все трамвайные маршруты.

Половину приусадебного участка занимали яблони, абрикосы и миртовые деревья. Опунция и вьющаяся роза оплетали забор, образуя непроницаемую для посторонних взглядов стену. В доме было слышно журчание реки Ясид, из которой Карам для своих нужд откачивал ручным насосом воду.

Этот дом с садом он унаследовал от бездетной тети и жил там один.

Пройдя по узкой тропинке, обсаженной кустами олеандра, и миновав порог в три ступеньки, можно было от садовой калитки добраться до деревянной входной двери – настоящего шедевра дамасских резчиков. Открывавшийся за нею темный коридор делил дом на две части и заканчивался спальней. С правой его стороны находились большая кухня и крохотная ванная, с левой – просторная гостиная и маленькая светлая комнатка с окнами в сад.

Спальня в конце коридора не имела окон. Здесь всегда витал запах плесени. Карам пытался бороться с ним разной цветочной водой, но делал только хуже. Впрочем, он все равно не любил пускать гостей в эту комнату.

Салман чувствовал себя непривычно в доме Карама. В квартире его родителей для разных нужд не выделялось отдельных помещений: в каждой комнате и мылись, и готовили, и спали, и отдыхали.

Там действительно иногда стоял запах ладана.

Правда, старший из работников кофейни, Самих, утверждал, что это не ладан, а гашиш, который по ночам Карам курит в огромных количествах.

Как-то раз, оказавшись один в доме Карама, Салман не выдержал и заглянул в спальню. В центре ее стояла огромная кровать из темного дерева. Больше ничего интересного там не было. Но над кроватью Карам соорудил целый иконостас с фотографиями. Приглядевшись, Салман увидел, что все это снимки одного человека: парикмахера и культуриста по имени Бадри, который часто захаживал в кафе, чтобы заказать меню для своих мышц.

Фотографии Карама представляли его в самых разных позах и ракурсах: улыбающимся и подчеркнуто серьезным, одетым и в одних плавках, с кубком чемпиона в руке и без. Бадри ежедневно тренировался в спортивном клубе и никогда не упускал возможности продемонстрировать свои мускулы. Волосы на груди, ногах и руках он тщательно сбривал, как женщина. У него была загорелая кожа и глуповатый взгляд.

Салман каждый день занимался с Сарой, после чего относил Пилоту миску с мясными обрезками, которые за гроши покупал у мясника, и до изнеможения играл с собакой в полуразрушенном здании бывшей бумажной фабрики.

Несколько грошей он всегда отдавал Файзе, чтобы та купила для матери чего-нибудь вкусненького, потому что денег, которые выделял отец, хватало только на то, чтобы ей не умереть с голоду. Оставшуюся сумму Сара прятала в укромном месте на черный день. Салман полностью доверял девочке, хотя за услуги она требовала от него ежемесячно большую порцию фисташкового мороженого. Она называла это процентами. Лишь по прошествии нескольких лет Салман понял, что эти отчисления было бы правильнее назвать банковским сбором. Но мороженое он всегда покупал ей без возражений. И не только потому, что любил и Сару, и ее мать, но и потому, что не имел другой возможности хранить свои капиталы.

За два года Салману удалось накопить так много, что он решил сделать матери подарок. За Мариам водилась одна странность, которую Салман помнил с самого раннего детства. Каждый год перед Пасхой она говорила сыну:

– Ну что, Салман, давай принарядимся к празднику, как порядочные люди.

Первое время мальчик клевал на ее приманку. Думал, что отец дал ей денег. Он тщательно умывался, причесывался и отправлялся вместе с матерью на рынок Сук-аль-Хамидия, где было много магазинов и витрин с красивой одеждой.

Мальчик радовался, потому что ботинки, которые он носил всю зиму, к весне просили каши и размокали внизу, в то время как сверху, наоборот, становились твердыми, как жесть. «Обувь бедняка предназначена для истязания, чтобы он мог искупить свои грехи и после смерти попасть в рай», – говорил Махмуд, разносчик из соседней пекарни, похлопывая ботинок, от которого у него кровоточила нога. При этом раздавался звук, как будто он стучал по дереву.

И так, из года в год, Салман не терял надежды получить на Пасху новую обувь и отправлялся с матерью на базар. Там они ходили от витрины к витрине, иногда мать останавливалась и подолгу разглядывала какое-нибудь платье или охала при виде детского костюмчика или пары ботинок, потом переводила взгляд на сына и рассматривала его, словно прикидывая, подходит ему этот размер или цвет. И двигалась дальше.

Спустя час Салман не выдерживал и дергал мать за рукав:

– Мама, мама, когда же наконец мы куда-нибудь зайдем?

– Зайдем? – переспрашивала Мариам. – А зачем нам куда-нибудь заходить?

– Чтобы купить мне ботинки, а тебе платье, – удивлялся Салман.

– Ах, мальчик мой, где же я возьму столько денег!

– Ну не делай такое глупое лицо, – говорила она ему. – Просто любуйся всей этой роскошью и воображай, что гуляешь здесь нарядный и красивый.

Словно рассердившись, Мариам прибавляла шагу и быстро проходила оставшиеся ряды.

И вот за неделю до Пасхи Салман пригласил мать на рынок Сук-Аль-Хамидия, и дорóгой они много смеялись, вспоминая прошлое. Возле одной из витрин мать увидела красивое платье и остановилась.

– Нравится? – печально повторила мать. – Это платье сделало бы из меня принцессу.

– Тогда оно твое. Примерь и начинай торговаться с продавцом. Деньги у меня при себе.

Голос отказывал Салману, хотя он старался говорить уверенно и бодро.

Салман полез в кошелек и вытащил оттуда две сотенные бумажки голубого цвета и множество купюр по десять лир.

– Я скопил все это, чтобы сделать из тебя принцессу, – пояснил он и быстро добавил: – Туфли тебе тоже надо купить, а мне нужны новые штаны, рубашка и лакированные ботинки. Я все рассчитал. Сто девяносто – максимум две сотни лир, если будешь хорошо торговаться.

Несмотря на слабость, мать торговалась хорошо. Домой они вернулись навьюченные тяжелыми сумками, а в кошельке у Салмана еще оставалось тридцать лир. Не забыл он и о паре белых носков для Сары. Та криво усмехнулась, принимая подарок: носки оказались на три размера больше, чем нужно. Она отдала их матери.

На Пасху Салман взял выходной, и они с матерью отправились к утренней мессе. Продефилировав по ковровой дорожке с гордо поднятой головой, мать уселась в первом ряду. Она действительно выглядела потрясающе. Священник так и застыл с разинутым ртом. Причащая Салмана, он даже забыл сказать фразу «тело Христово», так как не сводил глаз с благородной дамы, в которой с трудом узнал свою прихожанку.

Отец в это время отсыпался после очередной пьянки.

Счастье Мариам длилось три недели, после чего она слегла. Поскольку мать Салмана не слишком заботилась о своем здоровье, легкая простуда вскоре вылились в пневмонию. Обертывания, компрессы и травяные настои не помогали, поэтому Файза вызвала врача. Он был очень любезен, но попросил пять лир вперед. Салман заплатил, хотя лекарство, которое выписал доктор, все равно оказалось для него слишком дорогим.

Соседки, прежде всего Файза, советовали ему не слушать врача и продолжать лечение травами. Но Салман знал, что матери поможет только дорогое лекарство. Сбережений Сары тоже оказалось недостаточно.

По понедельникам посетителей в кафе обычно было не много, поэтому в тот день Карам на работу не явился. Самих, старший официант, отвечал в его отсутствие за кассу. Он только рассмеялся, когда Салман попросил у него взаймы двадцать лир.

– Будь доволен, если я ссужу тебе двадцать пиастров. Знаешь ли ты, что такое двадцать лир? Это две сотни чашек чая, или сотня кофе, или семьдесят пять кальянов. С какой стати я должен тебе все это дарить? Шеф повесит меня и прикрепит на грудь щит с надписью «Казнен за глупость».

Дарвиш с Самихом хохотали так громко, что Салман, разгневанный, покинул кофейню. Он знал, где живет Карам, и отправился прямиком к нему.

Калитка оказалась незапертой. Салман прошел через сад и уже возле входной двери услышал доносившийся изнутри смех. Дверь также была открыта, и Салман вошел в дом. Голоса доносились из спальни.

Салман надолго запомнил, как это бывает, когда сердце вдруг перемещается внутрь черепной коробки. Он не был чужим в этом доме, приходил к Караму и уходил из него, когда заблагорассудится. Парикмахера Бадри он тоже встречал здесь часто. Но сейчас, заглядывая из коридора в приоткрытую дверь спальни, Салман увидел нечто в высшей степени странное. Бадри лежал на кровати под его шефом и нежным голоском кинодивы повторял: «Еще, еще…» В свои четырнадцать лет Салман не понимал, что происходит в спальне. В горле у него пересохло, и каждый глоток колол, словно наждачная бумага. Салман осторожно повернулся и покинул дом. Лишь на улице до него дошло, что он стал свидетелем любовной игры, в которой Бадри отводилась роль женщины. Разумеется, ему уже приходилось слышать слово «голубой», но до сих пор он воспринимал его как оскорбление и не задумывался над его смыслом.

Салман знал, что выглядит сейчас бледнее обычного. Щеки покрылись ледяной испариной. Он притаился за дверью, пока мужчины шумно мылись в ванной. Лишь когда все стихло, Салман выпрямился и три раза постучал входным молоточком.

Прошло довольно много времени, прежде чем ему открыл испуганный Карам.

– Нет-нет, – заговорил Салман, захлебываясь слезами. – Но моя мать больна. Мне срочно нужно двадцать лир. У нее… у нее… тяжелая форма пневмонии. Я верну вам с процентами.

Карам исчез, но вскоре снова появился, на этот раз в новой голубой пижаме. Он протянул Салману купюру в двадцать лир и еще пять монетами.

– На пять лир купишь матери фруктов. Это мой подарок. Остальное вернешь.

Салману захотелось поцеловать Караму руку, но тот быстро погладил его по голове и снова исчез со словами:

– Хорошенько закрой за собой садовую калитку.

Мальчик слышал, как он запер дверь на два оборота.

Приняв лекарство, мать впервые за долгое время уснула спокойно.

Но Салман все крутился с боку на бок и мучился вопросом: почему его начальник, имея такой дом и деньги, любит не женщину, а мужчину? И на что ему эта гора мускулов с напомаженными волосами? Бадри даже двигаться толком не умел. Когда он поднимал ко рту чашку с кофе, создавалось впечатление, будто она весит десять килограммов.

Когда Салман рассказал Саре о том, что видел в доме Карама, та, как всегда, всему нашла объяснение.

– Любовь – это карнавал, – сказала она. – Должно быть, Господь второпях вложил сердце женщины в тело мужчины.

Салман удивленно вытаращил глаза, и она попробовала выразиться точнее:

– Это как в хамаме, когда банщик по ошибке отдает одежду одного посетителя другому. – Тут она вздохнула. – И у Саида тоже сердце женщины, потому-то его так любят все мужчины.

Тут Сара закатила глаза и сияюще улыбнулась, изображая красавчика Саида.

– У Бога тоже случаются оплошности, – продолжила она. – Неудивительно, ведь Ему приходится поддерживать порядок во всей Вселенной.

Тут девочка перечислила по меньшей мере с десяток случаев Божественных ошибок.

Сара была непостижима. Салман искренне восхищался ею. Школа, в которой она училась, находилась в ведении монашек Безансона, которых Сара не уставала радовать своими успехами. Салман уже представлял ее врачом где-нибудь в Африке или медсестрой в резервации индейцев. Услышав об этом, Сара только рассмеялась в ответ.

– Глупый, – сказала она. – Индейцы как-нибудь обойдутся без меня. Я буду учительницей, выйду замуж и рожу двенадцать детей, из которых один станет мясником, другой пекарем, третий столяром, четвертый слесарем, пятый парикмахером, шестой сапожником, седьмой портным, восьмой учителем, а девятый, десятый, одиннадцатый и двенадцатый – полицейским, цветочником, врачом и аптекарем, чтобы я ни в чем не нуждалась в старости.

Впоследствии она действительно снискала себе славу одного из лучших педагогов страны и вышла замуж по большой любви за водителя автобуса, который до конца своих дней боготворил ее. Двенадцать их детей выучились на ремесленников, учителей и торговцев. Одна из дочерей Сары стала врачом, другая адвокатом. Вот только мясником быть никто не пожелал.

Со временем Салман узнал, что его начальник в тот день, когда они с Пилотом вытащили его полумертвого из реки, пострадал не из-за женщины, а из-за молодого мужчины. Он назначил юноше свидание, на которое вместо него явились два его брата с целью убить Карама.

Разносчик Дарвиш тоже числился среди его любовников, и Карам оставил его работать в кафе, после того как они расстались. Однако Дарвиш до сих пор любил Карама. Он был женат и, несмотря на равнодушие к женскому полу, сделал семерых детей.

Салман уже начинал чувствовать симпатию к силачу Бадри и втайне сочувствовал женщинам, которым никогда не достанется эта гора мускулов. Бадри мог не только поднять Салмана одной рукой, но и носить его в зубах. Для этого Салман должен был лечь на пол и напрячься, а Бадри брал его зубами за ремень и поднимал. При этом на затылке атлета набухали жилы толщиной с палец.

Бадри часто захаживал в кафе, но Карам делал вид, что едва знаком с ним. Он подавал ему напитки, шутил, но держался отстраненно. Тем не менее опытный взгляд безошибочно распознал бы в этих двоих любовников. И Дарвиш тоже чувствовал это. Однако его сбивало с толку, что Бадри заходил не каждый день и всегда платил, поэтому Дарвиш был склонен видеть любовника хозяина скорее в полноватом разносчике из кондитерской, который приносил в кафе сладости на продажу. С ним хозяин непристойно шутил, то и дело норовя ущипнуть, обнять или пощекотать.

Бадри был глуповат и религиозен и являл собой олицетворение опасной смеси невежества и фанатичной веры. С Салманом он разговаривал только потому, что того любил Карам.

– Ты единственный христианин, которому я подаю руку, – говорил Бадри. – Если кто-нибудь из нечестивцев случайно забредет в мой салон, я немедленно выставлю его вон. А потом еще прокипячу ножницы и бритвы, чтобы смыть с них запах неверного.

– Голову даю на отсечение – этот человек живет в страхе, – заметила на это Сара. – Если до него доберутся фанатики, сделают из него фарш.

– Много же котлет будет у них в тот день, – отозвался Салман.

Он уже представлял себе, как бородатые фанатики вроде тех, что борются против аморального образа жизни в Дамаске, стоят вокруг огромной мясорубки, в которой исчезает силач Бадри.

– А ты в своем кафе глупеешь день ото дня, – добавила Сара.

Сама она за всю свою жизнь не съела ни кусочка мяса.

Сара первой, задолго до Салмана, заметила, что работа у Карама, кроме хорошего заработка, ничего ему не дает. Свой вердикт она вынесла еще летом 1952 года, в то время как Салман покинул кафе осенью 1955-го. Позже у него сохранились лишь смутные воспоминания обо всем, что имело отношение к Караму и его товарищам. В памяти главные события того времени оказались связаны с Сарой. Их ежедневные занятия продолжались. Теперь она заставляла Салмана пересказывать содержание прочитанных романов и критически комментировать их, учила алгебре, геометрии, биологии, географии, физике и немного французскому языку, на котором разговаривала без акцента.

Позже она блестяще сдала экзамены на аттестат зрелости, два года проучилась на педагогическом факультете, а потом преподавала математику и французский язык в одной элитной школе. Она была востребована и в качестве репетитора в богатых христианских семьях, но взяла только дочь бразильского консула из-за высокой почасовой оплаты. Сара хотела оставить себе достаточно времени для чтения и занятий с Салманом.

Потом она вышла замуж за водителя автобуса, пухлого, лысоватого парня, любившего ее безмерно. Кузина Лейла делала намеки на невзрачность ее жениха и как-то призналась, что сама она втайне мечтает об одном живущем неподалеку актере и замуж выйдет лишь в том случае, если любовь устроит в ее сердце настоящий пожар. Сара немедленно дала ей бесплатный урок жизни.

– Тогда тебе надо выходить за пожарного, – сказала она. – Это только на экране актеры – рыцари без страха и упрека и покорители женских сердец. В жизни они воняют, храпят, и иногда у них вскакивают прыщи на заднице. Мне нравятся полноватые мужчины: они симпатичные и с юмором у них все в порядке. Согласно статистике, они смеются на сорок процентов больше, чем худые. А если у такого человека еще и доброе сердце – чего большего я могу себе пожелать?

Свадьба Сары вылилась в грандиозное событие. С погодой повезло: февраль выдался сухим и теплым, как май. Жених Сары был родом из города Хомса. Родители его умерли, поэтому справлять свадьбу решили в Дамаске. Так захотел отец Сары, который понимал толк в праздниках. В церковь Сара входила как принцесса: десять полицейских в парадной форме выстроились у входа, образовав почетный караул.

Семь дней гулял Двор милосердия, словно был населен одними только родственниками Сары. Особенно удивили Салмана Самира и ее сын Аднан, к тому времени уже женатый, – проживал он в Еврейском переулке и работал водителем такси. Оба они занимались свадьбой с таким рвением, будто всегда любили Сару. Самира готовила для гостей, а Аднан исполнял роль мальчика на побегушках. Мать Салмана Мариам тоже помогала по мере сил. А уж накрывали столы и покупали напитки всем двором. Шимон тоже проявил щедрость, пожертвовав на торжество несколько корзин овощей и фруктов.

Жених был счастлив и повторял, что за всю свою жизнь не переживал ничего подобного.

И Салман радовался бы не меньше его, если бы за неделю до того не пропала его собака. Однажды ему дали в ресторане бесплатно костей и мяса, и он хотел отнести все это Пилоту, но обнаружил вместо него лишь клок черной шерсти да несколько капель крови. Что произошло? Салман не сказал Саре об исчезновении Пилота, чтобы не портить ей настроение перед свадьбой.

После семи дней праздника Сара и ее муж уехали в Хомс, прекрасный город на реке Оронт. Это случилось в марте 1955 года. Сара обняла Салмана на прощание и шепнула ему на ухо:

– Тысяча девятьсот пятьдесят пятый год – счастливый и для меня, и для тебя. Я вышла замуж за человека, которого люблю. Ты тоже скоро шагнешь в ворота, ведущие к твоему счастью.

Салман молча кивнул и крепко прижал к себе подругу. Его тревожило здоровье матери и судьба Пилота, который, если вообще был жив, наверняка чувствовал себя теперь еще более одиноким, чем его хозяин.

Прошли годы, прежде чем Салман снова увидел свою собаку. Но уже той осенью он убедился, что в прогнозах на будущее Сара не ошиблась.

– Почему твои жены живут так далеко друг от друга? – недоумевал аптекарь. – Почему не поселить гарем в отдельном доме, как это делали твои отец и дед?

– Мои жены не могут жить рядом, – отвечал ему элегантно одетый гость. – Они тут же выцарапают друг другу глаза. Лучше бы их разделяло три океана, а я жил бы где-нибудь на острове между ними. Мой компас каждую ночь безошибочно показывал бы, к которой из них мне направиться.

– Я тоже не прочь, чтобы три пустыни отделяли меня от жены, – кивнул аптекарь. – Но у нас, христиан, брак, как смерть, возможен только один раз. Ваш пророк любил жизнь. А наш Господь Иисус был революционером и поэтому ничего не понимал в женщинах.

– Возможно, поэтому Он так и не женился, хотя они буквально падали к Его ногам, – согласился мужчина в белом костюме.

Друзья пили кофе, приготовленный дородной помощницей аптекаря, облаченной в белый халат. Кроме торгового помещения, здесь была подсобка с кухонным углом и холодильником, где в контейнере с кубиками льда всегда лежала наготове бутылка превосходного арака.

– Тебе нужны капли от воспаления глаз? Для кого? – спросил аптекарь.

– Но для меня важно, ребенок это или взрослый, – настаивал аптекарь.

Он уже проводил гостя до двери и теперь прощался с ним, небрежно пожимая руку.

– Я могу спросить жену. У тебя есть телефон? – повернулся к нему Аббани.

– Откуда у бедного аптекаря телефон? Я Элиас Ашкар, а не Назри Аббани, – развел руками хозяин.

– Хорошо, я сегодня же узнаю, а завтра тебе сообщу, – пообещал элегантный господин, покидая аптеку.

«Постараюсь, во всяком случае, – подумал он, переступая порог. – Ламия много говорит, но, в конце концов, никто не знает, чего она хочет».

Лучше бы отец сам на ней женился, чем подсовывать ему. Тогда Назри был молод. «Тебе надо обуздать похоть», – сказал ему отец. Ламия, как никакая другая девушка, подходила для этой цели. Дочь известного судьи, она пахла чернилами и книгами и казалась воплощением женской холодности. Ее отличала непоколебимая уверенность в собственной правоте. Она не оставляла без комментариев ни единого слова мужа и каждый раз в качестве подтверждения приводила мысль какого-нибудь идиота из греков, китайцев или арабов. Если же Ламии не удавалось найти среди них достаточно авторитетного союзника, она ссылалась на своего отца.

В отличие от других жен, рядом с ней Назри никогда не чувствовал себя дома. Особняк с большим садом, расположенный неподалеку от Итальянской больницы, был свадебным подарком ее отца, и Ламия, не стесняясь, называла его своим.

Страсть мужа не возбуждала, а усыпляла Ламию. Она начинала зевать, лишь только он прикасался к ней.

– У тебя на коже выключатель, – сказала он ей как-то в постели, разозлившись, – стоит мне лишь тронуть его – и ты гаснешь.

– Неостроумный и заезженный образ, – отвечала Ламия, засыпая.

Она отличалась пугающей худобой, имела плоскую грудь и все время читала.

Назри же, напротив, за всю жизнь не осилил ни одной книги. Его тошнило даже от газет.

– Сын с твоим лицом и ее умом станет украшением нашего рода. Я дам ему свое имя, – так сказал отец, оставляя их в спальне в первую брачную ночь.

Все получилось иначе. Ламия родила шесть девочек, и все как одна удались в мать. Она так и не порадовала Назри сыном. Этот брак оказался самой большой ошибкой его отца. Так думал Назри, каждую третью ночь направляясь к дому Ламии исполнять супружескую обязанность. Он бывал счастлив лишь в последние месяцы ее беременности, потому что в это время не должен был ее трогать, – запрет, которому Назри охотно следовал.

Назри Аббани имел привычку каждое утро после легкого завтрака заглядывать в кафе, чтобы выпить сладкого кофе и почитать газету. Потом он гулял по базару, попутно заказывая продукты и отправляя их по адресу той жены, чей дом собирался посетить ближайшей ночью. Зеленщики, рыбники, пекари, мясники, а также кондитеры и продавцы специй добросовестно выполняли все его пожелания, потому что Назри славился щедростью. Он никогда не торговался и не проверял товар. Он просто платил, не забывая о чаевых для разносчика.

Назри Аббани одевался по-европейски, хотя особенности климата вынуждали его гораздо чаще надевать светлые костюмы из льна и шелка, чем темные, английского сукна. Он предпочитал шелковые рубашки, итальянскую обувь и каждый день вдевал в петлицу свежую розу или гвоздику. Единственной восточной деталью его туалета оставались галстуки с арабским орнаментом. Кроме того, он имел целую коллекцию прогулочных тростей с золотыми и серебряными набалдашниками.

Его называли Назри-бей. Бей, или паша, – османский титул, реликт исторического прошлого, не имевший в Дамаске никакого реального веса. Однако он окружал своего обладателя аурой знатного происхождения, потому что лишь высокородные потомки приближенных султана удостаивались чести носить этот невидимый орден.

Назри Аббани им очень гордился и, несмотря на дружелюбие, ни с кем не сходился близко, кроме аптекаря Элиаса Ашкара, превосходившего познаниями в медицине любого врача.

Современная аптека Ашкара находилась в квартале Салихия, неподалеку от офиса Назри и дома его второй жены Саиды. Рядом, на оживленной улице Короля Фуада, которая после Суэцкой войны 1956 года называлась улицей Порт-Саида, располагался Модный Дом знаменитого Альберта Абирашеда. Переименованием сирийцы хотели почтить жителей египетского города Порт-Саида, храбро оборонявшихся против англо-франко-израильских захватчиков. Назри Аббани этот ход казался смешным. До конца своих дней он признавал только старое название.

Он посещал аптекаря каждое утро. Говорили, тот снабжает Назри микстурами, помогающими телу выдержать его неуемную похоть.

Около десяти утра – иногда позже, но не раньше – Назри переступал порог своего офиса на втором этаже роскошного современного здания. Первый его этаж делили между собой магазин электротехники и компания «Эр Франс». На третьем размещалась штаб-квартира фирмы, торгующей персидскими коврами. Все они дорого платили за аренду, поскольку улица Короля Фуада была главной артерией современного Дамаска с его роскошными отелями и ресторанами, книжными магазинами и редакциями газет, международными бизнес-центрами, кинотеатрами и салонами высокой моды.

Назри был владельцем помещения на втором этаже, состоявшего из современной кухни, туалета и двух комнат для хранения архива и других материалов. Одна из них выходила окнами на улицу и напоминала скорее гостиную: кроме двух диванов, обитых красным бархатом, и простого письменного стола, окруженного множеством дорогих стульев, в углу стоял маленький журнальный столик с канцелярскими принадлежностями и телефоном.

Через узкий коридор можно было попасть во вторую комнату, такого же размера, но без окон. Вся ее меблировка состояла из письменного стола и заполненных папками полок. Здесь сидел старый сослуживец Аббани Тауфик вместе с двумя опытными секретарями и тремя молодыми помощниками.

Тауфик был ровесником Назри, однако благодаря тощей комплекции, привычке горбиться и ранней седине казался представителем другого поколения. Темные круги под глазами выдавали в нем измотанного жизнью человека.

– У твоих братьев есть мозги, а у тебя Тауфик, – так сказал Назри отец на смертном одре. – Слушайся его. Если Тауфик уйдет, ты пропадешь.

Старик Аббани, чье богатство вошло в поговорку, до конца дней прекрасно разбирался в людях. Он был фабрикантом, маклером и владельцем поместья. Говорили, что каждый второй абрикос в Дамаске вызревает в его владениях, а вся связанная с этим фруктом продукция выпускается на его фабриках. Кроме того, Аббани считался крупнейшим поставщиком абрикосовых косточек – незаменимого сырья при производстве персипана[6], масел и многочисленных ароматических веществ.

Тауфик пришел к Аббани пятнадцатилетним подростком, маленьким и до предела истощенным. Складские работники поручили ему наполнять мешки абрикосовыми косточками и зашивать их для транспортировки. Но опытный глаз Аббани безошибочно распознал в Тауфике не только гения финансовых расчетов, но и смелого, самостоятельно мыслящего человека. Это случилось после того, как Тауфик вступил с хозяином в спор, на что не решился ни один из его служащих. Если б не этот бледный мальчик, старик Аббани разорился бы тогда из-за своих неверных расчетов. Потом он долго злился, но только на себя самого. А когда успокоился, отправился на склад, чтобы вознаградить понятливого мальчишку одной лирой. Тауфика, однако, нигде не было видно. От работников Аббани узнал, что заведующий складом Мустафа избил его палкой до полусмерти за то, что Тауфик осмелился перечить хозяину. Все остальные, которые, конечно, тоже заметили ошибку, из почтительности держали рот на замке. И когда наконец Тауфика отыскали и привели к шефу, Аббани сказал ему:

– С сегодняшнего дня, мой мальчик, мы работаем вместе. И все будут проявлять к тебе уважение, потому что отныне ты мой первый секретарь. – А потом добавил, обращаясь к остальным сотрудникам: – Попробуйте только косо посмотреть на него – немедленно будете уволены.

Уже через несколько месяцев Тауфик умел производить практически все нужные операции, включая расчеты процентов и составление таблиц. Он с ходу освоил несколько полезных трюков, позволяющих уменьшить налоговые выплаты, – то, чему Аббани давно уже отчаялся научить двух своих бухгалтеров.

С тех самых пор с Тауфиком обращались как с членом семьи Аббани. Когда ему исполнилось восемнадцать, отец Назри рекомендовал ему в жены молодую и состоятельную вдову из деревни Гарамана, что к югу от Дамаска. Это была хорошая женщина, и Тауфик наслаждался семейным счастьем. Воистину старик Аббани стал для него Божиим благословением.

Примечания

1

Фалафели – арабское блюдо, представляющее собой жаренные в масле шарики из измельченного нута или бобов с добавлением пряностей. – Здесь и далее прим. перев., кроме особо оговоренных.

2

Зикр – молитва в исламе, чаще коллективная, иногда сопровождающаяся движениями по кругу, напоминающими хоровод.

3

Намаз – молитва, совершаемая ежедневно пять раз.

4

Салман – по-арабски «мирный», «тихий».

5

Хамам – общественная баня на Востоке.

6

Персипан – кондитерская смесь; производится аналогично марципану, но вместо миндаля используются ядра абрикосовых или персиковых косточек. – Прим. ред.

«Секрет каллиграфа» » Рафик Шами » Современная проза

Рафик Шами
Секрет каллиграфа

Слухи, или Как начинаются истории в Дамаске

Часть первая
Первое зерно истины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания

1

2

3

4

5

6

«Секрет каллиграфа» » Рафик Шами » Современная проза

Рафик Шами Секрет каллиграфа

Слухи, или Как начинаются истории в Дамаске

Часть первая Первое зерно истины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания

1

2

3

4

5

6

Рафик Шами
Секрет каллиграфа

Часть первая
Первое зерно истины