Кейт Лаумер

Берег динозавров

1

Стоял тихий летний вечер. Мы с Лизой сидели на крыльце, смотрели на тающие в небе розовые полоски заката и слушали, как в соседнем доме Фред Ханникат снимает газонокосилкой очередной урожай сорняков. Деловито и жизнерадостно застрекотал притаившийся в траве сверчок. Мимо по улице промчалась машина, слабый свет фар разметал в стороны тени, высветил листву платанов, чьи кроны аркой смыкались над мостовой. Где-то радио пело об огнях в гавани.

Тихий, уютный вечер. Мне до смерти не хотелось уходить. Я вздохнул – воздух чуть отдавал дымком сожженных листьев, запахом свежескошенной травы – и встал.

Лиза взглянула на меня. У нее было круглое личико, вздернутый носик, большие, широко расставленные глаза и самая милая улыбка на свете. Даже крошечный шрам на левой щеке только усиливал очарование: тот самый изъян, который делает совершенство пленительным.

– Прогуляюсь-ка я к «Саймону», выпью пивка, – сказал я.

– Ужин будет готов к твоему возвращению, дорогой, – отозвалась она и улыбнулась своей неповторимой улыбкой. – Запеченная свинина и кукурузные початки.

Поднявшись, она прильнула ко мне струящимся движением танцовщицы и коснулась губами уха.

Я спустился по ступенькам, но на дорожке помедлил и обернулся. Лиза стояла в проеме двери, свет из прихожей очерчивал ее тонкий изящный силуэт.

– Возвращайся быстрее, милый, – сказала она, махнула мне рукой и исчезла.

Исчезла навсегда.

Она не знала, что я не вернусь.

2

Через перекресток прогрохотал трамвай, похожий на большую игрушку с силуэтами голов в маленьких квадратных окнах. Гудели рожки. Мелькали светофоры. Прохожие торопились домой после долгого дня за прилавком, в конторе или на цементном заводе… Я позволил людскому потоку увлечь себя и зашагал наравне со всеми. Этот урок я выучил твердо. Время нельзя ускорить, нельзя замедлить. Иногда от него можно вообще отключиться, но это уже другое.

Размышляя, я через четыре квартала вышел к остановке такси на Делавэр-стрит. Уселся на заднее сиденье «рео», который следовало бы свезти на свалку лет десять назад, и сказал водителю, куда ехать. Он с любопытством взглянул на меня, недоумевая, что может понадобиться в той части города такому приличному молодому человеку, и уже открыл рот, чтобы спросить об этом, но я добавил:

– Уложишься в семь минут – получишь пять долларов.

Парень щелкнул счетчиком и едва не вырвал сцепление, рванув со стоянки. По пути он то и дело посматривал в зеркальце, прикидывая, как бы все-таки подступиться ко мне с вопросом, вертевшимся у него на кончике языка. Однако, заметив в полуквартале неоновые буквы, горящие словно раскаленное железо, я хлопнул его по плечу, сунул деньги и в следующую секунду уже стоял на тротуаре.

Не слишком выделяясь среди окружающих строений, коктейль-бар сохранял претензию на светскость. Пара ступенек вела вниз, и верилось, что когда-то, до введения сухого закона, зал выглядел весьма привлекательно. Стены, облицованные деревянными панелями, не сильно пострадали от времени, разве что почернели от въевшейся пыли. Узорчатый потолок тоже выглядел сносно, но вот по темно-бордовому ковру тянулась широкая вытоптанная дорожка; она вилась, как тропа в джунглях, по всей длине бара и разветвлялась у столиков, теряясь возле ножек стульев. Обтянутые прочной тканью сиденья в кабинках заметно выцвели, на некоторых темнели заплаты. И никто не побеспокоился вымыть кружки, оставленные на дубовых столиках любителями пива. Я занял кабинку в глубине зала, с тусклым модным светильником и репринтом в рамочке на стене, посвященном чьей-то победе в беге с препятствиями в 1810 году. Часы над стойкой бара показывали 19:44.

Я заказал пиво у официантки, чья пора расцвета пришлась примерно на те же годы, что и процветание бара. Она принесла кружку, и я отпил глоток, когда кто-то скользнул на сиденье напротив. Незнакомец пару раз выдохнул, будто только что обежал вокруг стадиона, и поинтересовался: "Не возражаете?" – затем поднял кружку и помахал ею в сторону полупустого зала.

Я воспользовался этим, чтобы рассмотреть соседа. У него было нежное, круглое лицо и бледно-голубые глаза. Голова на гладкой, явно тонковатой шее казалась лысой, оттого что ее покрывал забавный светлый пушок вроде цыплячьего. Одет мой визави был в рубашку-поло, воротник которой был выложен поверх пиджака из плотной шотландки, с подкладными плечами и широкими лацканами. Рука, державшая стакан, выглядела маленькой и холеной, ногти короткие, с безупречным маникюром. На левом указательном пальце – громоздкое золотое кольцо со стеклянным рубином, который по величине сошел бы за пресс-папье. В целом же одет незнакомец был как-то небрежно, словно собирался в спешке, занятый куда более важными мыслями.

– Мне не хотелось бы, чтобы у вас сложилось ложное впечатление, – заговорил мужчина.

Его голос, высокий для мужчины и низковатый для женщины, странно звучал в прокуренном помещении.

– Лишь чрезвычайные обстоятельства заставляют меня обратиться к вам, мистер Рейвел, – продолжал он торопливо, словно опасаясь, как бы его не прервали. – Дело огромной важности… от которого зависит ваше будущее.

Он помедлил, оценивая произведенный эффект: этакая выжидательная пауза, словно от моей реакции зависело, продолжать ему или нет.

Я сказал:

– Будущее, вот как? Не уверен, что оно у меня есть.

Ответ ему понравился, я это заметил по тому, как заблестели его глаза.

– Ну да, – кивнул он, располагаясь поудобнее. – Да, в самом деле. – Он отпил из кружки и поставил ее, перехватил мой взгляд и уставился на меня, едва заметно ухмыляясь. – Но я мог бы добавить, что оно у вас будет… и, может быть, гораздо более величественное, чем прошлое.

– Мы встречались где-нибудь? – осведомился я.

Он отрицательно покачал головой.

– Я понимаю, что сейчас мои слова покажутся вам бессмыслицей… но любое промедление чрезвычайно опасно. Поэтому, прошу вас, выслушайте…

– Я слушаю, мистер… как вы сказали?

– Имя не важно, мистер Рейвел. Я вообще не имею к этому делу никакого отношения… я попросту посланник. Мне поручили войти с вами в контакт и передать определенную информацию.

– Поручили?

Он пожал плечами.

Я перегнулся через стол и схватил его за руку, в которой он держал кружку. Рука была мягкой и гладкой, словно у ребенка. Я слегка надавил. Немного пива выплеснулось на край стола и ему на колени. Он дернулся, намереваясь встать, но я прижал его к сиденью.

– Дайте-ка мне тоже сыграть, – сказал я. – Что, если мы вернемся к тому моменту, где речь шла о поручении? Меня это, знаете ли, заинтриговало. Так кто же считает меня настолько важной особой, что поручает всяким пройдохам совать нос в чужие дела?

Я осклабился. В ответ он тоже изобразил улыбку и напрягся, видимо, отчасти утратив энтузиазм, но не сдаваясь.

– Мистер Рейвел, что бы вы сказали, если бы я сообщил вам о своей принадлежности к секретной организации суперменов?

– А что вы ожидаете в ответ на это услышать?

– Что я не в своем уме, – с готовностью подсказал он. – Вот почему я надеялся обойти этот вопрос и перейти непосредственно к сути дела. Мистер Рейвел, ваша жизнь в опасности.

Я промолчал, и последние слова повисли в воздухе. Он бросил взгляд на часы, надетые на английский манер циферблатом вниз, и продолжал:

– Ровно через одну минуту тридцать секунд сюда войдет человек в черном костюме, с тростью из черного дерева с серебряным набалдашником. Он пройдет к четвертому табурету у стойки, закажет виски, выпьет, повернется, поднимет трость и трижды выстрелит вам в грудь ядовитыми иглами.

Я отпил еще глоток. Пиво было по-настоящему вкусным – одно из утешений в этой жизни.

– Ловко, – сказал я. – И дальше?

Толстячок слегка встревожился:

– Вы шутите, мистер Рейвел? Речь идет о вашей смерти. Здесь. Через несколько секунд!

Он перегнулся через стол и говорил раздраженно, брызгая слюной.

– Ладно, ладно, я все понял, – я вновь поднял кружку. – Только не тратьте столько энергии на воображаемые похороны.

Пришел его черед схватить меня за рукав. Его пухлые пальцы оказались куда более сильными, чем думалось.

– Я вам говорю о том, что непременно случится, и вы должны действовать немедленно, если хотите избежать смерти!

– Ага! И вот тут-то начинается то самое блестящее будущее, о котором вы толковали.

– Мистер Рейвел, вы должны сейчас же уйти отсюда.

Он порылся в кармане пиджака и вытащил карточку с отпечатанным адресом: Колвин-Корт, 356.

– Здание старое, но очень прочное и совсем рядом. Снаружи деревянная лестница, совершенно безопасная. Подниметесь по ней на четвертый этаж. Комната номер девять – в конце коридора. Войдите туда и ждите.

– А зачем мне туда идти? – поинтересовался я и стряхнул с рукава его пальцы.

– Чтобы спасти свою жизнь! – в его голосе зазвучали визгливые нотки, как если бы события развивались не совсем правильно. У меня возникло отчетливое ощущение, что ход событий, рисуемый незнакомцем, может оказаться не самым благоприятным для меня и моего великого будущего.

– Откуда вы узнали мое имя? – спросил я.

– Умоляю вас – время дорого. Почему бы вам просто не довериться мне?

– Это имя – липовое, – сказал я. – Я так назвался вчера продавцу библий. Придумал я его с ходу. Может, вы занимаетесь рэкетом среди разносчиков книг, мистер Как-вас-там?

– Неужели это значит больше, чем ваша жизнь?

– Вы что-то путаете, приятель. Мы с вами торгуемся не о моей жизни, а о вашей.

Выражение искреннего доброжелательства исчезло с его лица. Он еще пытался собраться с духом, когда дверь бара распахнулась и вошел человек в черном плаще, с щегольской черной тростью в руках.

– Вот видите? – шепнул мне через стол новоявленный приятель, словно подсунув порнографическую открытку. – Все как я сказал. Теперь надо действовать быстро, мистер Рейвел, пока он вас не увидел.

– Ваша техника хромает, – заметил я. Он оглядел меня с ног до головы, не сделав и шагу.

Я отпихнул толстяка и выскользнул из кабинки. Человек в черном уже прошел через зал и сел на четвертый табурет, не глядя в мою сторону. Я пробрался между столиками и пристроился у стойки слева от него.

Он не взглянул на меня даже после того, как я ткнул его локтем в бок, а сделал я это несколько сильнее, чем позволяет строгий этикет. Будь у него в кармане пистолет, я бы почувствовал. Трость он зажал между коленями, придерживая рукой за крупный серебряный набалдашник. Я слегка наклонился к нему.

– Будь осторожней, – сказал я в восьми дюймах от уха, – дело накрылось.

Он воспринял известие спокойно. Только медленно повернул голову и уставился на меня. Высокий узкий лоб, впалые щеки; на сероватом лице вокруг ноздрей проступали белые линии. Глаза напоминали маленькие черные камешки.

– Вы это мне? – холодно поинтересовался он, и от его ледяного тона повеяло вечной мерзлотой последней полярной стоянки Скотта.

– Кто этот тип? – спросил я заговорщицки, подразумевая, что ловким мальчикам следует сойтись и поладить по-хорошему.

– Кто?

Никакой оттепели.

– Вон тот галантерейщик с жирными потными руками, – уточнил я. – Мой сосед по столику. Он, кстати, все еще сидит в кабинке, ждет, чем все закончится.

– Вы ошиблись, – отрезал черный человек.

– Не падай духом, – продолжал я. – Каждый может ошибаться. Так почему бы нам не поговорить втроем?

Это его задело. Дернув головой, он соскочил с табурета и подхватил шляпу. Когда он потянулся за тростью, я легко толкнул ее. Трость грохнулась на пол. Я нагнулся за ней и словно бы нечаянно надавил на ее конец каблуком. Внутри что-то треснуло.

– Ох, черт, – сказал я. – Извините.

Я вручил черному трость. Он сгреб ее и удалился в сторону сортира. Я проводил его взглядом, пожалуй, чуть-чуть слишком долгим, но при этом краешком глаза заметил, что мой первый собутыльник скользнул к выходу. Я перехватил его в нескольких ярдах от бара на улице. Он сопротивлялся, но не сильно, как человек, который не желает привлечь внимание прохожих.

– Ну-ка постой! – сказал я. – Представление настолько занимательное, что не терпится узнать продолжение. Так что же дальше?

– Глупец, опасность вовсе не миновала! Я пытался спасти вам жизнь – неужели у вас нет ни капли благодарности?

– Не тебе об этом судить, приятель. Так из-за чего разгорелся сыр-бор? Неужели из-за моего костюма? Деньги? Так их не хватило бы для оплаты такси до Колвин-Корт и обратно. Но, похоже, мне не пришлось бы возвращаться.

– Пустите же! Мы должны уйти с дороги!

Толстяк попытался сбить меня с ног, и я ударил его под ребро. Достаточно резко, чтобы он засопел и обмяк, повиснув на мне как мешок. Я покачнулся. В то же мгновение послышалось глухое "хап!", будто выстрелили из пистолета с глушителем – и в дюйме от уха свистнула пуля. Рядом был портик парадного. Мы покрыли расстояние до него одним прыжком. Толстячок вновь попытался ударить меня под коленку, и мне опять пришлось утихомирить его.

– Не принимай так близко к сердцу, – сказал я. – Пуля меняет дело. Успокойся, отпускаю шею.

Он кое-как кивнул. Это удалось ему с трудом, учитывая положение моего пальца. Я разжал руку. Он шумно задышал и рукой оттянул воротник. Круглое лицо слегка перекосилось, а фарфорово-голубые глаза утратили младенческое простодушие. Тем временем я снял маузер с предохранителя и настроился на продолжение.

Минуты тянулись, словно геологические эпохи.

– Он ушел, – глухо произнес толстяк. – Попытка сорвалась, но они предпримут другую. Вам не удалось избежать развязки, вы просто отсрочили ее.

– Будем живы – не помрем, – отозвался я. – Давай-ка пробовать воду. Ты первый.

Я подтолкнул его дулом в спину. Обошлось без выстрелов. Я рискнул оглядеться: в поле зрения ни одного черного плаща.

– Где твоя машина? – спросил я.

Он кивнул на черный «мармон», припаркованный на другой стороне улицы. Я провел его к автомобилю, подождал, пока он усядется за руль, и забрался на заднее сиденье. Рядом стояли другие машины с тонированными окнами – большое удобство для снайпера. Но никто не выстрелил.

– У тебя тут есть что выпить? – спросил я.

– Что?… Ах, да… Конечно.

Толстяк старательно скрывал удовлетворение.

Вел он паршиво, как вдова средних лет после шестого занятия: трогал рывком, выскакивал на красный свет – и так через весь город, пока мы не добрались до места. Колвин-Корт оказался засыпанным щебенкой тупиком, который полого поднимался к сплетению телефонных проводов. Высокий и узкий дом четко выделялся на фоне неба, чернея пустыми окнами. Мы свернули на подъездную дорожку из двух полосок потрескавшегося бетона с проросшей посередине травой, обогнули здание и, оставив позади деревянную лестницу, о которой упоминал толстяк, подошли к входу. Дверь шла туговато, но потом распахнулась, и мы ступили на потертый линолеум. Потянуло кислым запахом несвежего капустного супа. По примеру провожатого, я остановился и прислушался к напряженной тишине.

– Не беспокойся, – сказал толстяк, – здесь нет ни души.

Пройдя узким коридором, где я задевал локтями стены, мы миновали тусклое зеркало, подставку для зонтиков и поднялись по лестнице, покрытой черной резиновой дорожкой, прижатой позеленевшими медными штырями. Пол скрипел под ногами. Высокие напольные часы стояли, стрелки показывали десять минут четвертого. Наконец мы вошли в невысокое помещение с коричневыми обоями и темными дверями, которые едва виднелись в бледном свете, сочащемся в зашторенное окно.

Толстяк нашел девятый номер, приложил ухо к двери, затем распахнул ее и подтолкнул меня внутрь.

Я окинул взглядом комнатенку: прочная двуспальная кровать под шелковым пологом, трюмо, стул с прямой спинкой и проволочной подножкой, кресло-качалка, не совсем вписывающееся в обстановку, овальный столик со следами засохшей грязи. В центре потолка – подобие люстры с тремя маленькими лампочками, из которых горела только одна.

– Да-а, апартаменты, – заметил я. – Тебе, видно, туго приходится.

– Просто временное жилище, – отозвался он небрежно. Он предложил мне кресло-качалку, а сам расположился напротив на стуле.

– Так вот, – начал он, соединив кончики пальцев, точно ростовщик, готовящийся сорвать славно нажиться на отчаявшемся просителе. – Теперь, я полагаю, тебе не терпится узнать все о человеке в черном, о том, каким образом мне стало известно…

– Не особенно, – сказал я. – Меня больше интересует, на что ты рассчитывал? Неужели ты и вправду думаешь, что сумеешь выпутаться?

– Боюсь, я не совсем понимаю, – пробормотал он и склонил голову набок.

– Чистая работа, – объяснил я. – В некоторой степени. Ты мне наплел с три короба, и если бы я заглотнул приманку, то человек в черном проткнул бы меня иглой с наркотиком. А если бы я поддался, то с благодарностью пришел бы сюда.

– Так или иначе, но ты все же пришел.

Толстячок расслабился и повел себя наглее.

– Твоя ошибка, – сказал я, – в том, что ты старался учесть слишком много факторов. Так что ты припас на потом для человека в черном?

Лицо его застыло.

– На потом? Когда?

– Как бы там ни было, ты просчитался, – продолжал я. – Ты тоже входил в его планы.

– Тоже?

Он озадаченно наклонился вперед и ловко выхватил странный пистолетик, весь утыканный синими кнопками и рычажками.

– Думаю, тебе лучше все рассказать о себе, Рейвел… или как ты себя называешь.

– Ты ошибаешься, карг, – прошептал я.

На мгновение он застыл. Затем крутанул пальцами, пистолет издал свистящий звук, и в мою грудь полетели стрелы. Я подождал, пока он расстреляет обойму, затем поднял маузер, который сжимал в руке с тех пор, как зашел в комнату, и выстрелил ему под левый глаз.

Его отбросило на спинку стула. Голова запрокинулась, заваливаясь на левое плечо, будто он любовался разводами на потолке. Жирные потные руки судорожно сжались. Он медленно накренился и, наконец, рухнул на пол, как двести фунтов железа.

Чем он, собственно, и был.

3

Я подошел к двери и прислушался: ни одного подозрительного звука, который указывал бы, что выстрел пробудил чье-то любопытство. Очевидно, в доме никого не было. Не удивительно.

Уложив карга на спину, я вскрыл мозговой блок и извлек запись программы.

В Центре давно заметили, что на театре действий Старой Эры происходит нечто, выходящее за обычные рамки. Но даже Главный Координатор не подозревал о столкновении между оперативниками Третьей и Второй Эры. Запись могла оказаться ключом, в котором так нуждался отдел планирования Нексс-Централа.

Оставалось выполнить профессиональные обязанности. Я подавил желание бросить все и бежать и приступил к работе.

Лента была почти полностью прокручена; это означало, что миссия карга близилась к завершению. Что же, он все-таки отбыл, правда, не совсем в заданном направлении. Я сунул катушку в нагрудный карман рубашки и обыскал карман робота – пусто. Затем раздел его и поискал заводской номер. Нашел на левой ступне.

Осмотр комнаты занял двадцать минут. В люстре вместо как бы перегоревшей лампочки оказался аппарат для чтения мыслей, наведенный на кресло-качалку. Карг изрядно потрудился, чтобы как следует обработать меня, прежде чем убрать. Тщательно фиксируя взглядом каждую мелочь, я покрутился еще несколько минут, перепроверяя уже проверенное, но понял, что тяну время. Я уже сделал то, ради чего пришел сюда. Ход событий более или менее соответствовал плану, разработанному в Нексс-Централе: заманить карга в уединенное место и обезвредить. Этим операция завершалась. Пора возвращаться, писать отчет и продолжать дело переустройства мира. Подойдя к роботу, я нажал кнопку саморазрушения, погасил свет и вышел из комнаты.

Когда я спустился на улицу, мимо, громыхая в ночной тишине, промчалась большая квадратная машина. Как ни странно – ни одного выстрела. Я расстроился. Но какого черта, дело сделано! Пребывание здесь – впрочем как и во всяком другом времени – было приятным. Это задание ничем не отличалось от предыдущих. Я вспомнил о Лизе, ожидающей моего возвращения в маленьком доме, который мы сняли шесть недель назад, после того как провели первые дни нашего медового месяца на Ниагаре. Пожалуй, она уже беспокоится, упрямо подогревает ужин и недоумевает, что могло меня задержать.

– Забудь, – велел я себе. – Сделаешь, как всегда: сунешь голову под мыслефон – и все сотрется. Душа поноет, но ты не будешь знать почему. Такая уж профессия.

Я достал локатор, уточнил место и время нахождения и направился на восток, вниз по склону. Наша с каргом игра в кошки-мышки происходила на нескольких квадратных милях города Буффало, штат Нью-Йорк, в 1936 году по функциональному времени. По данным контроля передвижений я определил, что нахожусь примерно в полутора милях от точки подбора, приблизительно в получасе ходьбы. Я заставил себя ни о чем не думать и одолел расстояние за двадцать минут. Около небольшого сквера датчик показал, что я вошел в радиус действия поля для переброски на темпоральную станцию. Извилистая дорожка провела меня мимо скамьи к густым зарослям можжевельника. Я укрылся в самой гуще – просто на случай, если меня провожал чей-то взгляд, – и набрал код вызова, прижимая язык к фальшивому коренному зубу в нижней челюсти. Я почувствовал, что вхожу в поле подбора. Последовал беззвучный темпоральный взрыв, земля под ногами подпрыгнула…

Я, прищурившись, глядел на ослепительное солнце, заливавшее сиянием Берег Динозавров.

4

Берег Динозавров получил такое название потому, что, когда тут высадилась первая рекогносцировочная партия, по песчаному пляжу мирно семенил отряд маленьких рептилий, похожих на аллозавров. Это было шестьдесят лет назад, всего через несколько месяцев после решения осуществить проект Чистки Времени.

Этот проект появился вследствие настоятельной необходимости. Первая эра путешествий во времени весьма напоминала расцвет космической эпохи – главным образом хламом, который она оставила после себя. Что касается космических отбросов, то потребовалось с полдюжины катастроф, чтобы убедить власти в необходимости очистить окружающее Землю пространство от накопившихся останков использованной ракетной обшивки, негодных телеметрических устройств и бесхозных ретрансляционных спутников. По ходу дела обнаружилось поразительное количество всякой всячины: глыбы метеоритных осколков и железа, остатки явно земного (возможно, вулканического) происхождения, мумифицированное тело космонавта, потерявшегося на космической прогулке, и энное количество предметов искусственного происхождения, над которыми власти того времени изрядно поломали голову и наконец признали их чем-то вроде пустых бутылок из-под пива, выброшенных Пришельцами.

Это происходило задолго до Прорыва Времени.

Программа Чистки Времени походила на программу очистки космического пространства. Темпоральные экспериментаторы Древней Эры засорили временные пути всем, чем только могли: контейнерами наблюдательных станций, мертвыми телами, брошенным инструментом, оружием и всяким снаряжением – там было даже автоматическое приспособление для рытья шахт, установленное под антарктической ледяной шапкой, которое довело до головной боли не одного исследователя времени Великого Таяния.

Триста лет Нерушимого Мира положили этому конец, и, когда на заре Новой Эры вновь открыли темпоральную переброску, урок учли. Начиная со Второй Программы ввели жесткие правила, исключающие ошибки, допущенные пионерами Первой Программы. Соответственно, Вторая Программа привела к новым ошибкам. Появились карги.

Изначально так именовались механизированные люди, получившие особый статус на основании пресловутого Договора об Охране Транспортных Перевозок середины двадцать восьмого столетия. Карги, безжизненные машины, засланные в прошлое из Третьей Эры в ходе осуществления Второй Программы Чистки Времени, предназначались для предотвращения темпоральных последствий Старой Эры, а кроме того – для устранения еще более катастрофических последствий Второй Программы.

Третья Эра признала абсурдность исправления человеческих деяний посредством других человеческих деяний. Были созданы специальные машины для восстановления жизненного равновесия, способные действовать так, что не задевали хрупкие и малопонятные взаимосвязи жизнетворного баланса и восстанавливали целостность Темпорального Ядра.

Во всяком случае, так считалось. За Великим Крушением последовал продолжительный упадок, а потом из руин восстал Нексс-Централ, знаменуя Четвертую Эру. Координаторы Центра поняли ненужность, неуклюжесть предшествующих вторжений и прекрасно осознали, что любая попытка воздействовать на реальность вопреки темпоральной самоорганизации непременно ведет к дальнейшему ослаблению временной структуры.

Латая время, приходится пробивать дыры, а штопая прорехи – готовить почву для новых, еще больших заплат. Процесс развивается в геометрической прогрессии и очень скоро становится неуправляемым.

Единственный выход для Нексс-Централа – устранять исходные причины. Первые временные возмущения, вызванные путешественниками Старой Эры, представляли собой простые беспорядочные нарушения в структуре времени. Позднее экспериментаторы действовали более осмотрительно, ввели правила, количество ограничений росло. Однако первое категорическое запрещение вмешательства во временную структуру вышло слишком поздно. Нам уже пришлось убедиться в том, что плата за веселые пикники в палеозое – темпоральные дискретности, оборванные энтропийные линии и аномалии. Разумеется, Нексс-Централ вырос из традиций прошлого. Поэтому проводился тщательный расчет достаточного воздействия. Для решения задач потребовались соответствующим образом подготовленные кадры.

Моя работа оперативного агента Нексс-Централа как раз и состояла в том, чтобы аннулировать все вмешательства предшествующих программ: хорошие и плохие, конструктивные и ошибочные; дать возможность ранам времени зарубцеваться, дабы древо жизни вновь налилось соками.

Эта была очень достойная профессия, ради которой стоило идти на самопожертвование. Во всяком случае, так было написано в руководстве.

Я шел вдоль берега по мокрому песку, старательно обходя лужи, оставленные отливом.

Прозрачно-голубое море плейстоцена приблизительно за шестьдесят пять миллионов лет до нашей эры вольно простиралось до самого горизонта. Ни парусов, ни пивных банок. Длинные валы Восточного океана, которому в свое время предстояло стать Атлантическим, обрушивались на белый песок с привычным шумом, характерным для любой эпохи. Мерный звук успокаивал, шептал о том, как, в сущности, мало значат для Отца Океана дела человечков, суетящихся на его берегах.

Станция располагалась в четверти мили, сразу за песчаной отмелью, уходящей в море. Она представляла собой невысокое светло-серое сооружение, прилепившееся на песке и окруженное зарослями древовидного папоротника и булавовидного мха – как ради декора, так и с целью маскировки. Теоретически, если дикую жизнь привлечет или испугает элемент, чуждый естественной среде обитания, то не отмеченные У-линии могут войти в вероятностную матрицу и испортить темпоральную карту, на создание которой ушли тысячелетия кропотливого мучительного труда.

Через несколько минут предстояла встреча с Нелом Джардом, Главным Координатором станции. Он выслушает меня, задаст пару вопросов, сунет записи в сейф и предложит выпить. Затем последует быстрое, деловое обсуждение под мыслефоном, которое сотрет в моей памяти все отвлекающие воспоминания, оставшиеся от поездки в двадцатое столетие, особенно о Лизе. После этого я несколько лет буду слоняться по станции с другими отпускниками, пока не подвернется новое задание, не имеющее никаких видимых связей с предыдущим. Я так никогда и не узнаю, почему карга направили в 1936 год, какую сделку он заключил с исполнителем из Третьей Эры, человеком в черном, каким узором вся эта история легла в общую мозаику великой стратегии Нексс-Централа.

Возможно, это к лучшему. Панорама времени огромна, ее переплетения слишком сложны, чтобы охватить их человеческой мыслью. Лучше думать о конкретных вещах, чем загонять сознание в тупик. Но Лиза, Лиза…

Я выкинул мысль о ней из головы (по крайней мере, попытался) и сосредоточился на чисто физических ощущениях: жарко, душно, жужжат насекомые, под ногами песок, по вискам и по спине стекают струйки пота. Не то чтобы все это доставляло удовольствие, но через несколько минут меня ожидали прохладный, свежий воздух, нежная музыка, бодрящая ванна, горячая еда, настоящая воздушная постель…

Спустившись по пологому склону дюны, я вошел через открытые ворота в тень протопальм, где весело смеялись, беседуя о чем-то, двое отпускников. Оба незнакомца подошли ко мне и поздоровались – с тем особенным дружелюбием, которое приобретаешь, проводя жизнь в кратковременных знакомствах. Как обычно, они поинтересовались, трудно ли пришлось на этот раз. Я ответил расхожей, ничего не значащей фразой.

Внутри станции воздух был прохладен и чист – еще стерилен. Стимулирующая ванна вливала бодрость, но я продолжал думать о другой, чугунной ванне, оставшейся в нашем домике.

Последовавший ужин привел бы в восторг любого гурмана: язык рептилии под соусом из гигантских грибов с гарниром из креветок, салат из клубней мха, слоистый горяче-холодный десерт – вершина поварского искусства, которая останется непокоренной в течение шестидесяти пяти миллионов лет, но вряд ли сравнится с охлажденным лимонным тортом с хрустящей пшеничной корочкой, который пекла Лиза. И прекрасная воздушная постель далеко не так мила, как старая прочная кровать с медной рамой, что стояла в знойной спаленке с дубовым полом и примитивными накрахмаленными занавесками, и свернувшаяся клубочком Лиза, прижимавшаяся ко мне…

Джард позволил мне вздремнуть перед тем как вызвать с отчетом. Это был невысокий, утомленный человек лет сорока пяти; выражение его лица говорило о том, что увиденное в жизни не произвело на него особенного впечатления. Он встретил меня обычной снисходительной улыбкой и выслушал доклад, глядя в окно на тот самый пейзаж, которым любовался каждый божий день вот уже пять лет. Я удостоился похвалы за ленту с программой. Обычно загнанным в угол каргам удавалось разрушить себя, что на этот раз предотвратил мой выстрел по вычислительному блоку. Успех с лентой явился результатом тщательно продуманной тонкой игры, в ходе которой мне удалось усыпить подозрения противника и заманить его в ловушку. Весь план строился на тонком расчете, но теперь я чувствовал дьявольскую усталость от сыгранной роли, от всей этой проклятой жизни.

Понятно, что это лишь временный срыв, нервная разрядка после выполнения задания. Как только прочистят память, я избавлюсь от надоедливых мыслей и досадной тоски и, отдохнув несколько дней, снова буду рваться в бой.

По крайней мере, такая надежда была. Почему нет? Не в первый раз.

Однако Джард попросил меня повременить с очисткой памяти, пока он не ознакомится с записями детально. Я хотел запротестовать, но потом согласился, не желая выглядеть нытиком.

Обычный случай невротической сублимации. По крайней мере, я знал термин. Но мои мысли возвращались к Лизе. Думаю, ей понравились бы плоды дэка, исчезнувшего еще в юрском периоде. Представляю, как изменилось бы ее лицо, если бы я притащил домой парочку плодов, завернутых в коричневый бумажный пакет магазина компании ИГА на углу. Я представил, как она очищает их от кожуры и делает фруктовый салат с тертым кокосом и бланшированным миндалем…

В тот день на пляже состоялась вечеринка. Все собрались на белом песке мелководной лагуны, где-то слышались всплески, слишком мощные и громкие для рыбы. На песчаном валу, который усердно стремился превратиться в отмель, рос саговник. Он напоминал бочки из-под пива с цветами по бокам и ветвями наверху. Было одиноко. Компанию мне составляли лишь несколько жалких сосен, а дальше начиналась роща папоротников и побеги булавовидного мха – подобие деревьев. Насекомые не надоедали: несколько неуклюжих, стремительно шныряющих в воздухе рептилий, напоминавших летучих мышей, не давали им разгуляться.

Я сидел на песке и наблюдал за соотечественниками: сильные, здоровые, крепкие мужчины и женщины плескались под защитой звукового экрана, отпугивающего ихтиозавров. Они смеялись и играли в салочки на морском песке, охраняемые часовыми, сидевшими в окопах и следившими за слоняющимися людоедами. Мы развели большой костер из плавника предшествующих геологических эпох, горланили песни всех времен, ели поджаренное мясо малютки стегозавра, пили белое вино, вывезенное из Франции восемнадцатого столетия, и почитали себя творцами мироздания. А я думал о Лизе.

Ночью не спалось. Визит к психологу и очистка памяти намечались на девять утра. Я встал еще до шести. Слегка перекусил, вышел прогуляться, последний раз погрустить о Лизе и поразмышлять о том, не пожертвовали ли мы чем-то главным ради обретения мудрости. На этот вопрос нет ответа, но он помог занять голову, пока я прогуливался вдоль берега. Затем я присел отдохнуть и, глядя в море, прикидывал свои действия на случай нападения со спины, из зарослей, кого-нибудь большого и голодного. Так ничего и не надумал, но особенно не переживал.

"Неверно мыслишь, Рейвел, – упрекнул я себя. – Пора вернуться и прочистить мозги, а то так недолго и шагнуть в транспортную кабину, прыгнуть обратно в 1936 год и выйти в квартале от дома через десять минут после ухода".

Я далеко зашел в своих невеселых раздумьях, как вдруг прогрохотали взрывы.

Любопытно, до чего непоследовательно работает мысль в момент стресса. Я мчался по кромке прибоя, вздымая столбы брызг, и думал: "Не видать мне больше прохладного воздуха, не будет музыки, горячей еды, стимулирующей ванны, воздушной постели…" И не будет Лизы, никогда больше не будет Лизы.

Я срезал по песчаной отмели напрямик, скользя и падая, вскарабкался по склону и, продравшись сквозь заросли невысоких пальм на гребне дюны, посмотрел вниз, на станцию.

Не знаю, что я ожидал увидеть: орудийные выстрелы больше всего напоминали тяжелую артиллерию Старой Эры. В нескольких сотнях ярдов от станции заняла позиции пара громоздких пятидесятитонных машин защитного цвета, на гусеничном ходу, явно боевых. Хотя дымящихся стволов не было видно, отколотая от угла здания глыба безусловно подтверждала наличие пушек, даже без звуков выстрела и вспышки огня на тупом носу ближайшего танка. Другой танк пострадал: одна гусеница повреждена, из щелей сочится дым. Земля слегка вздрогнула: из танка выплеснулся столб пламени. Я кинулся на землю, но успел схлопотать от взрывной волны по ребрам – пинок разъяренного великана.

В себя я пришел уже на бегу. Песок летел из-под ног, в голове гудело. Только в одном я был абсолютно уверен: что бы ни происходило там, внизу, единственная кабина темпоральной переброски по эту сторону плейстоцена находится внутри станции, и чем скорее я к ней подберусь, прежде чем меня прикончат, тем более счастливым прощусь с жизнью.

Никто не обратил на мой спринтерский рывок никакого внимания. Уцелевшая военная машина – Третьей Эры, непроизвольно отметил я, – продвигалась вперед, стреляя на ходу. Наверное, Джарду удалось частично возвести защитный экран: при каждом выстреле над станцией вспыхивала радужная мерцающая корона. Но защита от неуклюжих бронтозавров явно не была рассчитана на артобстрел. Долго ей не выдержать.

Я отогнал эту мысль и рванулся к станции. Впереди вспыхнул огненный клубок, взрывная волна отшвырнула меня, как обрывок бумаги. Я покатился по земле, умоляя Бога отвести случайный выстрел. Наконец мне удалось подняться на ноги. Десять ярдов, как десять миль, отделяли меня от пролома, приветливо зияющего в заплетенной растениями восточной стене. Сквозь дыру виднелись остатки шкафа для хранения документов, развороченные кресла и несколько покореженных и почерневших металлических панелей комнаты отдыха. Боевые машины не приближались. Я несся во весь дух, увязая в песке по щиколотку, а вокруг все бушевало, словно ад обрушился на землю.

Наконец я прыгнул, пролетел какое-то расстояние и, грациозно завершив прыжок, ударился обо что-то, словно молот о наковальню…

Из глаз посыпались искры, в ушах загудело. Кое-как выплыв из густого тумана, я увидел над собой защитное ограждение и потное лицо шефа.

– Да очнись же! Быстрее! – вопил Джард. Он вынужден был кричать из-за непрекращающегося грохота. – Все уже в безопасности. Я ждал тебя, знал, что ты…

Конец фразы потонул в таком реве, по сравнению с которым предыдущие звуковые эффекты казались просто разминкой. Все вокруг рушилось. В воздухе стоял едкий запах дыма, измельченного в пыль камня, крови, раскаленного железа. Уже поднимаясь на ноги, я заметил, как Джард исчезает в двери операторской. Я, шатаясь, побежал за ним и плюхнулся в кресло, когда он набрал код на пульте. Вспыхнул красный сигнал тревоги, заверещал и резко оборвался зуммер. Джард повернулся.

– Назад! – заорал он, махая руками. – Уходи отсюда! Я же тебе сказал! Тебе надо… отсюда… координаты…

– Ничего не слышу! – заорал я в ответ и не расслышал собственного голоса.

Джард схватил меня за руку и подтолкнул к аварийному люку.

– Я обязан переместить станцию в нуль-фазу, понятно? Нельзя, чтобы ее захватили…

Джард приподнял крышку и спихнул меня вниз. Чертовски вежливо обращаться так с контуженным… Удар головой о пол прочистил мне мозги.

– Беги же! – кричал Джард. – Уходи как можно дальше. Удачи, Рейвел…

Голос смолк, и я, шатаясь, поднялся и побежал. Этого требовал Нел, а он пока был моим шефом.

В следующую секунду мир взорвался, и я кувырком полетел в преисподнюю. Тысячи тонн раскаленного песка навалились сверху, похоронив меня навеки.

5

– Ну, может быть, не совсем навеки, – деловитым тоненьким голоском.

– Но почти, – возразил я себе и почувствовал, что рот полон песку. Попытался вдохнуть через нос и сплюнуть, но песок мгновенно набился и в ноздри. Инстинктивно я судорожно задергал руками и ногами, продираясь сквозь пыль и щебенку вверх, к жаре, к запаху горелого пластика, к воздуху, пыльному, дымному, но все же воздуху. Я откашлялся, прочихался, сплюнул комок пыли и осмотрелся.

Я лежал в служебном проходе, где стены покоробились и вздулись, словно оплавленные. Пол покрывал слой песка почти по колено, из которого я только что выбрался. Собраться с мыслями никак не удавалось…

Я знал, что проход ведет в насосный отсек, откуда через люк можно попасть на поверхность. Мне оставалось просто двигаться вперед, затем выбраться через люк… и…

Я решил, что об этом «и» можно подумать потом. Все еще похваливая себя за проявленное под вражеским огнем хладнокровие, я вдруг заметил, что для находящегося на глубине двадцати футов туннель уж очень хорошо освещен. Источник света был где-то за спиной. Обернувшись, я увидел за сплетением металлических плит и брусьев полоску ослепительного света.

Через дюжину ярдов идти стало легче – меньше песка и обломков.

С дверью в насосный отсек пришлось повозиться, пока я не вспомнил, что надо тянуть на себя, а не толкать. Оборудование ничуть не пострадало – хоть сейчас качай свежую воду с глубины сто двадцать футов. Я пошлепал ближайший насос и потянул крышку люка. Меня все еще поташнивало, предметы перед глазами расплывались, в теле чувствовалась жуткая слабость, как у юнги во время первого шторма. Я нажал кнопку; вверху жалобно взвыл мотор. Люк открылся, вниз посыпался песок и упала маленькая зеленая ящерица. Я выбрался наружу, глотнул свежего воздуха и осмотрелся.

Передо мной раскинулся плавный изгиб береговой полосы, испещренный воронками и исполосованный следами гусениц. От станции не осталось ничего, кроме дымящегося кратера.

Я улегся на мягкий теплый песок и собрал все свое мужество. Глаза слезились от сияния тропического южного солнца, на лбу и груди выступил пот, в голове мелькали знакомые образы: станция после первого моего скачка много лет назад; чистые кают-компании, уже через несколько лет ставшие нам домом. После трудного задания там тебя всегда ждали, туда возвращались твои коллеги, оттуда уходили на очередное задание. Разговоры за обедом в столовой, чистота, деловитость, даже главный пульт, ежеминутно показывавший на временной оси положение темпорального отклонения. Но главного пульта больше не существовало, как и сотен микропленок с записями, и китайского гингко, росшего в кадке в комнате отдыха. Все расплавилось в шлак.

Я вспомнил, как Нел Джард кричал мне: убирайся… и еще что-то. Я должен сообщить что-то кому-то. Нечто очень важное. Но что именно? Положение казалось совершенно безнадежным и могло сравниться с положением оперативника Нексс-Централа, потерявшего связь с базой.

Впрочем, им не было так худо.

На этом все мои мысли закончились, голова склонилась на песок и на глаза упала темная пелена.

6

Когда я проснулся, солнце садилось. Тело напомнило о себе болью. И зудом. Огромных москитов вовсе не смутило, что млекопитающее оказалось там, где никаким млекопитающим быть не полагалось. Они облепили меня, покорно соглашаясь есть, что дают. Я отогнал самых упорных и спустился вниз на разведку. Судя по всему, серьезных повреждений у меня не было, просто множество мелких порезов да кое-какие синяки и ушибы. На месте станции не осталось даже развалин, только впадина – чаша из расплавленного стекла диаметром в сотню ярдов, окруженная обугленной растительностью. Ничто не уцелело – ни люди, ни оборудование. Но хуже всего было сознание невозможности скачка ни в Нексс-Централ, чтобы сообщить о происшедшем, ни куда-либо еще в какое-либо другое время.

Третья Эра или кто-то маскирующийся под нее уничтожили станцию с тщательностью, в которую трудно было поверить. Непонятно, как им удалось ее обнаружить, учитывая меры безопасности, принятые в отношении дислокации 112 станций, разбросанных во времени Старой Эры. Что касается самого Нексс-Централа, о его местонахождении не знал даже сам конструктор. Он дрейфовала внутри ахронического пузыря в энтропийном потоке, материально не существуя в обычном пространстве-времени бесконечно малые интервалы времени. Блок управления станции защищали двенадцать рядов взаимозависимых шифров в главном хранилище Нексского мозга. Единственный путь к нему пролегал через темпостанцию – ту самую, на которую было настроено мое личное поле темпорального скачка. Да, и от которой сейчас остался только кратер с полудюймовым слоем зеленоватого стекла.

За промелькнувшей мыслью последовала мрачная усмешка.

Личный привод аварийного скачка, встроенный в тело, был невредим. В мощной катушке хватит энергии для прыжка. Недоставало лишь цели, а без нее в темпополе не войти. Значит, я не буду знать, где закончится прыжок, если он вообще закончится.

В Нексс-Централе ходило множество жутких историй о сорвавшихся при скачкé. Несчастных разбрасывало по дюжине станций, расположенных в нескольких столетиях, либо от них оставались только бестелесные голоса, умоляющие о помощи. Вот почему пользоваться аварийным кодом предписывалось лишь в случае крайней необходимости.

Другой путь – построить на берегу жилище по соседству с динозаврами и, уповая на спасательный отряд, умереть от жары, жажды, рептилий, скуки или старости.

Тут было над чем подумать.

Рядом валялись несколько каменных глыб и обугленные стволы булавовидного мха. Из дров можно развести костер, как-нибудь убить ящерицу и поджарить на обед…

Малопривлекательный, но пока единственный реальный план. Альтернатива – рискованный эксперимент, по всем канонам обещающий отрицательный результат. Не стоит пороть горячку. Меня сильно поцарапало и помяло, но я жив. Голодной смертью не умру, а в насосном отсеке есть вода. А если со станции успели послать сигнал бедствия, сейчас уже комплектуют спасательную команду, готовую ринуться на помощь по касательной темпополя.

Стемнело. Звезды по-прежнему мерцали, словно в жизни Игоря Рейвела, оперативного агента Нексс-Централа, не случилось никакой катастрофы. С шумом накатывался и отступал прибой, равнодушный к личным проблемам прямоходящего двуногого существа, которое не имело ни малейшего отношения к окружающей действительности – сейчас и в ближайшие шестьдесят пять миллионов лет.

Я побродил по берегу, поглядывая на вечные звезды и любуясь томительным волшебством. Затем выкопал ямку и лег спать.

7

Пришел рассвет, а с ним динозавры. Я уже видел их раньше издали: робкие созданьица, удиравшие при первом же прикосновении ультразвукового луча, который Джард приспособил для этих целей. По слухам, до начала моей службы имели место инциденты с крупными экземплярами, приходилось отпугивать их от города импровизированными трещотками. Невероятно глупые твари не представляли серьезной угрозы, но все опасались случайно угодить им под ноги или в пасть вместе с охапкой травы.

На этот раз динозавров было три. Довольно крупные ребята, а под рукой ни генератора ультразвука, ни сирены, только голосовые связки, данные мне природой.

Я вспомнил, как однажды Доул, оперативник, решил искупаться и попал в переплет: когда он выходил из воды на берег, из леса между ним и станцией выскочил огромный ящер с внушительными челюстями. Доул отделался обычным delirium tremens{Delirium tremens (лат.) – белая горячка.}: чудовище протопало мимо, даже не взглянув на него. Он был слишком миниатюрной мишенью, чтобы заинтересовать такой большой желудок.

Это меня не утешило.

Направлявшееся ко мне трио представляло довольно редкую разновидность, которую мы нарекли "королевскими шутами" из-за глуповатой ухмылки и красочного украшения на черепе. У этих ящеров были огромные страусиные ноги, вытянутая шея и чрезмерное количество зубов.

Я замер на песке, изображая валун. Они вперевалку приближались. Два больших, а один просто гигант восемнадцати футов в плечах. По мере их приближения я начал задыхаться от страшного зловония. Эти огромные машины пропускали через себя огромную массу воздуха. Я попробовал подсчитать оптимальный диаметр глотки, объем легких, потребность в кислороде и процентное содержание последнего в фунте воздуха. Когда расстояние между нами сократилось примерно до сотни футов, занятие пришлось прекратить: сосредоточиться мешало урчание их желудков.

Верзила первым почуял меня. Голова его вздернулась, тусклый, похожий на ведро с кровью, глаз повернулся в мою сторону. Он фыркнул. Затем вздохнул – не меньше галлона. Пасть открылась, дав мне возможность полюбоваться рядом белоснежных, готовых вонзиться в плоть зубов. Он загудел как паровоз и устремился ко мне. Настало время решать, и я не колебался.

Вдохнув напоследок влажный морской воздух, я окинул взглядом море, песок, пустое безразличное небо и силуэт чудовища на его фоне. И набрал аварийный код встроенным в челюсть тумблером.

Пейзаж скользнул в сторону и растворился в неощутимом ударе. В это время я уже соскальзывал в свернувшуюся бутылкой Клейна Вселенную…

Сплошная темень и рев – ни дать ни взять спуск в бочке по Ниагарскому водопаду.

8

Несколько секунд я лежал совершенно неподвижно, мысленно обследуя свое тело. Руки-ноги целы. Шум не утихал, вокруг по-прежнему было темно. Неопределенная ситуация: вроде бы уже покинул Берег, но никуда еще не прибыл.

Согласно инструкции, при любом сбое в темпополе следовало сохранять неподвижность и ожидать корректировочного импульса. В данном случае это могло занять довольно много времени. Пока еще никто не докладывал о таких срывах, поэтому инструкция могла ошибаться. Я вздохнул – ничего не произошло. И тогда окончательно решился…

Я встал, шагнул в тишину, в странный черноватый свет, простреливаемый маленькими ослепительными точками, какие видишь перед собой, теряя сознание, и будто раздвинул занавес.

Ослепительные блестки рассеялись, и я очутился в стандартной кабине темпорального перехода этапной Нексс-станции. Дышалось свободно.

Я постоял в недоумении и повернулся к завесе, сквозь которую прошел. Это была обыкновенная бетонная стена около двух метров толщиной.

Возможно, гудели молекулы плотного вещества, сквозь которое проникали сто восемьдесят фунтов загрязненной воды?

Я отложил изучение феномена на неопределенное время: предстояло отыскать начальника станции и доложить о внезапной атаке и разрушении темпостанции девяносто девять.

За десять минут я осмотрел каждую комнату в оперативном отсеке. Жилые помещения пустовали. Равно как и отсеки с оборудованием и силовой установкой.

Темпоральный датчик вырисовывал обычную картину, пластины излучателя светились под нагрузкой, по всему пульту горели зеленые лампочки, но индикатор блока стоял на нуле: на станцию не поступало ни микроэрга.

Это было невозможно.

Каждая этапная станция, с одной стороны, осуществляла наводку персонала, с другой – замыкалась на Нексс-Централ. По цепи всегда поступала энергия. Пока система существовала, такое состояние в нормальном пространстве-времени было невозможно.

Отсюда с убийственной закономерностью следовал только один вывод.

Либо система Чистки Времени накрылась, либо я нахожусь за ее пределами. И поскольку сфера влияния системы охватывала весь пространственно-временной континуум, трудно представить, что оставалось на мою долю.

Все станции походили одна на другую и внешним видом, и оборудованием, и электронными характеристиками. Подразумевалось, что их массовое производство осуществлялось по технологии расщепления времени, разделения исходной по темпоральному пространству. Часть теоретиков считала станции временными дубликатами одной физической матрицы. Но одно дело гипотеза, а другое – факт, который можно пощупать. Поэтому первым делом требовалось выяснить, куда меня занесло.

Я прошел к шлюзовой камере (некоторые станции размещались в довольно суровых внешних условиях), подождал, когда откроется входной люк, и шагнул наружу…

Чуть было не шагнул.

Примерно в десяти футах от выхода наружу поверхность обрывалась. Дальше клубился жемчужно-серый туман, завихряющийся у невидимой преграды. Я прошел по выступу, лег плашмя и заглянул за край. Дно станции, изгибаясь, уходило в глубину и терялось в туманной мгле. Видневшаяся часть блестела как зеленое зеркало.

Как стекловидная поверхность кратера, что остался на Берегу Динозавров.

Я отполз от края пропасти, вернулся на станцию, прошел в хранилище и наугад вытянул кассету. На экране вспыхнула считываемая информация: типовые данные о затратах энергии, о флуктуациях темпорального рельефа, отметки о прибытии и отправлении оперативных агентов – обычные станционные формуляры, и на каждом был указан номер станции.

Темпостанция девяносто девять.

Именно то, чего я боялся.

Вогнутое дно островка, на который меня выбросило, совпало бы со стекловидным чашеобразным углублением на Берегу Динозавров, как отливка совпадает с литейной формой. Станцию не разрушил вражеский обстрел, ее выдернули из почвы, как огромную фисташку, и воткнули сюда.

Я вернулся в отчий дом, на свою станцию. Так вот что пытался сказать мне Нел Джард! Он подождал, пока я удалюсь на безопасное расстояние, и нажал кнопку. Сработала программа аварийного спасения, о которой ничего не знал и не мог знать рядовой оперативник.

Джард поступил правильно. Враг был у самых ворот. Через несколько минут защитные экраны рухнули бы от перегрузки. Все секреты Нексс-Централа касательно передвижений во времени попали бы во вражеские руки. Джард обязан был предпринять что-то для спасения станции, обязан был любой ценой избежать разрушения. И он выполнил инструкцию.

Тот факт, что возможности Нексс-Централа намного превосходили мои представления – дело десятое, и я решил погоревать о своих заблуждениях позднее, а сейчас покончить с более важными проблемами.

В самую последнюю минуту Джард выкрикивал что-то важное, что я должен кому-то куда-то сообщить. Я от волнения не расслышал ни слова. Он поторопил меня, сосчитал до десяти и нажал кнопку. Станция исчезла, оставив меня в безопасности.

А затем я свел на нет все его усилия, воспользовавшись встроенным блоком, и прыгнул туда, где мне быть вовсе не полагалось.

Нулевая фаза, пришел на ум обрывок фразы. Теоретическое понятие, встречающееся в технической литературе. На этот раз теория не подвела.

Это место просто находится вне времени и пространства. Точка нуля амплитуды поля Айлима, которое мы называем пространственно-временным континуумом.

Я прошелся по комнате, вслушиваясь в эхо шагов и гудение аппаратуры. Все, что я видел, слышал, обонял и осязал, казалось совершенно нормальным, за исключением клубящегося снаружи тумана.

Если это станция с Берега Динозавров, то где же пролом в стене комнаты отдыха, через который я прошел несколько часов назад? Где обломки и дым, трупы и следы нападения?

Станция была опрятной и чистенькой, как только что снесенное яйцо. Я вытащил архивный ящик. Папки в порядке, никаких признаков поспешной эвакуации, вражеской атаки или паники, которая вспыхивает в последнюю минуту.

Синдром "Марии Селесты" на борту станции.

Я прошел в столовую. На одном из столиков лежала пара подносов с остатками пищи, довольно свежими: единственное нарушение всеобщего безликого порядка.

Нажав раздаточную кнопку, я получил обед. В прорезь выскочил поднос с дымящейся горячей едой: синтето. Я вспомнил о запеченной ветчине и кукурузных початках, о Лизе, ждущей меня в маленьком домике…

Черт возьми, такого уговора не было! Человек сделал свою работу, бросил все, следуя зову долга, в полной уверенности, что мучительные воспоминания растают под шлемом мыслефона. В контракте не было ни слова о пустой станции, опилках и золе на обед, о щемящей тоске по голосу, улыбке, прикосновению…

Черт бы ее побрал, обыкновенную женщину, эфемерное создание, рожденное на заре времен и прожившее жизнь короткую, как огонек пламени, женщину, умершую и обратившуюся во прах тысячелетия назад…

О, Лиза, Лиза!

– Довольно! – прикрикнул я на себя и, вздрогнув от звука собственного голоса, мысленно продолжил: "Всему есть простое объяснение. Не совсем простое, но все же объяснение". – Спокойно, – произнес я вслух, игнорируя эхо. – Транспортировка сместила станцию к раннестоящей точке на темпоральной оси. Та же станция, другое время. Или вообще никакого времени. Математика подскажет, можно не сомневаться.

Какое имеет значение, понимаю я что-то или нет? Станция существует, несмотря ни на что, и я – вместе с ней. Вопрос только в одном: что делать дальше?

Густой неподвижный воздух обволакивал, как погребальный фимиам. Казалось, все вокруг замерло в ожидании перемен. Но без моего желания их не будет.

– Ладно, Рейвел, – успокоил я себя. – Не морочься. Ты знаешь, что делать. Единственное возможное…

Я встал и прошел через операторскую по служебному переходу к транспортной кабине.

Никаких изменений. Чуть теплились пластины излучателей, по табло бегали контрольные цифры. Все как положено, только не светился ласковый зеленый огонек – индикатор энергообеспечения, подтверждающий замыкание внешней цепи на Нексс-Централ.

Стоило только войти и переместиться во времени… Но куда?

Вихрем пронеслись сомнения, но я отбросил их и вошел. Дверь закрылась, и я остался наедине со своими мыслями. Не давая им ходу, протянул руку к кнопке и нажал.

Беззвучный взрыв стремительно бросил меня в бездонную пропасть.

9

Головокружение медленно отступало. Мало-помалу возвращалось чувство реальности: жара, жесткий настил под боком, глухое шуршание, скрип, покачивание, слабое мерцание света сквозь веки. Я открыл глаза. По воде скользили солнечные блики. Я лежал на деревянной палубе, скорчившись в неудобной позе.

Я попробовал пошевелиться и застонал от резкой боли, но кое-как сел.

Линия горизонта дрожала от испарений и покачивалась, заслоняемая вздымавшимся фальшбортом из потертой, обожженной солнцем древесины. Надо мной на сочной синеве неба раскачивались мачты, рангоуты и такелаж парусного корабля. В памяти всплыли гипноданные о парусниках: я распознал типичную оснастку португальского галеаса шестнадцатого столетия.

Подделка, решил я почему-то. Имитация, возможно, из Нового Возрождения, около 2220 г. нашей эры. Искусно выполненная копия точно соответствовала образцу, хотя под деревянным настилом из поддельного дуба наверняка скрывались стальной каркас и небольшой реактор, а в роскошных каютах были созданы все условия для оператора и дюжины веселящихся экскурсантов.

Постепенно сознание начало воспринимать звуки: скрип канатов и шпангоутов, обрывки разговора и сильный грохот. Что-то грузно ударилось о палубу. Корабль вздрогнул. Столб соленых брызг перехлестнул через леерное ограждение и окатил меня ледяной пылью так, что сперло дыхание. Я отер лицо и в полумиле разглядел другой корабль, тяжелый двухпалубник с тремя мачтами, над которым развевался длинный зеленый вымпел с серовато-белым мальтийским крестом. Облачка дыма вдоль борта обозначили невидимые орудия. В море поднялся фантастический ряд водяных столбов, идущий под углом к нашему курсу.

– Баррум-ум! – докатился отдаленный гром.

Мысли круто изменили направление. Картинка с веселыми туристами, путешествующими по Карибскому морю на мнимом пиратском корабле, испарилась, как брызги, поднятые пушечными ядрами. Стреляли самые настоящие орудия, подлинными снарядами, которые запросто могли продырявить палубу и меня заодно.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.