Филип Дик

Время, назад

Глава первая

Не в пространстве: мы отходим от Тебя и приходим к Тебе не в пространстве. Блаженный Августин

Поздно вечером, пролетая в патрульной машине мимо малюсенького, на отшибе лежащего кладбища, полицейский Джозеф Тинбейн, к величайшему своему сожалению, услышал знакомые звуки. Голос. Он тут же послал машину над железной оградой, приземлился в буйно разросшуюся траву и начал слушать.

– Меня звать Тилли М. Бентон, и я хочу выйти, – сказал еле слышный и словно задавленный голос. – Слышит меня кто-нибудь?

Джозеф Тинбейн включил фары. Все было как он и ожидал: голос явно шел снизу. Миссис Тилли М. Бентон была под землей.

Полицейский Тинбейн включил рацию и сказал:

– Я нахожусь на кладбище Форест-Ноллс – так оно вроде бы называется, и у меня здесь двенадцать ноль шесть. Пришлите мне «скорую» с копателями. Это, похоже, довольно срочно.

– Вас понял, – ответила рация. – Наша команда сейчас на вызове, но как только, так сразу. Вы не могли бы пробурить временный ствол для подачи воздуха? Наши будут там часов в девять-десять.

– Да постараюсь, – вздохнул Тинбейн.

Это значило проторчать здесь всю ночь. И все это время, пока он говорил по рации, слабый старческий голос умолял его поторопиться. Просил и просил, безостановочно. Эта неотъемлемая часть работы нравилась ему меньше всего. Крики мертвых о помощи; он ненавидел их, и он их наслушался. Мужчины и женщины, преимущественно старые, но иногда и не очень, попадались и дети. И ведь каждый раз одно и то же: копатели будут, но будут не скоро.

Тинбейн снова нажал кнопку связи и сказал:

– Я сыт по горло и хотел бы получить другое назначение. Я не шучу, можете считать это моим официальным заявлением.

– Пожалуйста, кто уж там есть, – молил беспомощный старческий голос, – я хочу выйти наружу. Вы меня слышите? Я знаю, что кто-то там есть, я слышала, как вы говорили.

Тинбейн открыл окошко машины, высунул голову и проорал:

– Леди, мы скоро вас вытащим. Вы только не волнуйтесь и поменьше двигайтесь.

– Какой сейчас год? – откликнулся старческий голос. – Сколько я так пробыла? Это все еще семьдесят четвертый? Скажите мне, сэр, мне обязательно нужно знать.

– Тысяча девятьсот девяносто восьмой! – крикнул Тинбейн.

– Ох, господи. – Ужас и недоверие. – Ну что ж, со временем я, наверно, привыкну.

– Да уж придется, – сказал Тинбейн. Он взял из пепельницы окурок, закурил его и задумался. А затем снова нажал кнопку рации. – Я хотел бы получить разрешение связаться с частным витарием.

– В разрешении отказано, – сказала рация. – Куда там, в такое позднее время.

– Но может, кто и окажется поблизости, – возразил Тинбейн. – Некоторые крупные заведения патрулируют всю ночь.

Он думал об одном конкретном витарии, маленьком и старомодном. Но зато пристойном в торговой политике.

– В такое время, по темноте, вряд ли уж кто-нибудь…

– Но тот, о ком я думаю, ухватится за любое дело. – Тинбейн взял с приборной доски видеофон. – Я хочу поговорить с мистером Себастьяном Гермесом, – сказал он оператору. – Поищите, я могу подождать. Для начала попробуйте место его работы, витарий «Флакон Гермеса». Там, наверное, есть круглосуточная связь с его домом. – Если этому бедолаге по карману такая роскошь, подумал Тинбейн. – Перезвоните мне, как только найдете.

Он положил трубку, подобрал окурок и начал вдувать в него дым.

Персонал витария «Флакон Гермеса» состоял из самого Себастьяна Гермеса и пятерых наемных работников. Никто сюда больше не нанимался, и никого не выгоняли. Что касается Себастьяна, эти люди были его семьей. Грузный, немолодой, он почти что не имел другой семьи. Другой, более ранний витарий выкопал его лет десять назад, и он до сих пор ощущал по ночам могильный холод. Возможно, именно это заставляло его сострадать участи старорожденных.

Его фирма арендовала небольшое деревянное здание, пережившее третью мировую войну и даже отдельные эпизоды четвертой. Этой ночью и в такое позднее время он спал, конечно же, дома вместе с Лоттой, своей женой. У нее были такие красивые руки, и почти всегда голые; Лотта была гораздо младше его – двадцать два года с прямым реверсом хобартовской фазы, ведь она не умерла и не оживала, как то пришлось сделать ему, куда как старшему.

Видеофон, стоявший у кровати, зазвонил. Он машинально протянул руку и принял вызов.

– Мистер Гермес, – звонко сказала телефонистка, – вас вызывает офицер Тинбейн.

– Да, – сказал он в темноте, глядя на тусклый серый экранчик.

На экране появилось молодое спокойное, хорошо знакомое ему лицо.

– Мистер Гермес, у меня тут на захолустном кладбище, называемом Форест-Ноллс, есть ожившая, и она просится наружу. Вы можете забрать ее незамедлительно, или мне самому бурить воздуховод? Инструменты у меня, конечно же, есть.

– Соберу свою команду, и поедем, – живо откликнулся Себастьян. – Ну, скажем, через полчаса. Столько-то она продержится? – Он включил ночник и стал шарить по тумбочке в поисках ручки, параллельно пытаясь вспомнить, слышал ли он когда-нибудь про это Форест-Ноллс. – Имя?

– Она представилась как миссис Тилли М. Бентон.

– О’кей, – сказал Себастьян и дал отбой.

Лежавшая рядом Лотта зашевелилась и сонно спросила:

– Работа?

– Да.

Он уже набирал номер Боба Линди, техника на все руки.

– Погреть тебе согум? – спросила Лотта.

Она уже встала и, не совсем еще проснувшись, плелась в направлении кухни.

– Конечно, – кивнул Себастьян, – спасибо. – На экране появилось мрачное, костлявое и морщинистое лицо их единственного техника. – Подлетай на кладбище Форест-Ноллс, я тоже там буду, – сказал, не здороваясь, Себастьян. – И поскорее. Тебе нужно будет забежать в контору за железяками или…

– Все оборудование при мне, – раздраженно буркнул Линди. – В машине. Конец связи.

Он кивнул и разъединился.

– Согум разогревается, – сказала вернувшаяся из кухни Лотта. – Можно, я тоже поеду?

Она взяла с подзеркальника щетку и принялась ловко расчесывать свои густые темно-каштановые, в тон глазам, волосы, свисавшие почти до пояса. – Мне очень нравится смотреть, как их выкапывают, это же такое чудо. Наверное, самое удивительное зрелище, какое я когда-либо видела; это же прямое исполнение слов апостола Павла из Библии насчет «Могила! Где твоя победа?»[1].

Она подождала реакцию мужа, а затем, покончив с волосами, принялась разыскивать в комоде свой любимый бело-синий свитер.

– Посмотрим, – сказал Себастьян. – Если не получится собрать всю команду, мы вообще не будем туда мешаться, пусть занимается полиция. А может, подождем до утра и будем надеяться, что попадем туда первыми.

– Квартира Сайна, – сонно сказал знакомый женский голос. – О, мистер Гермес. Опять, наверное, работа? А до утра она не может подождать?

– Будем ждать – скорее всего, потеряем, – объяснил Себастьян. – Жалко, конечно, вытаскивать его из постели, но дело не терпит.

Он задиктовал немолодой уже миссис Сайн название кладбища и имя старорожденной.

– Вот твой согум, – сказала Лотта, вторично возвращаясь с кухни, на этот раз – с керамическим контейнером и разноцветным питательным шлангом.

На ней прямо на пижаму был надет мохнатый лыжный свитер.

Оставалось позвонить их пастору, отцу Джереми Файну. Сидя на краешке кровати, Себастьян одной рукой набирал номер, а другой придерживал согум.

– Ладно, поехали, – сказал он в конце концов Лотте. – Присутствие женщины может помочь старушке – ведь, скорее всего, это старушка – обвыкнуться побыстрее.

Экран загорелся; пожилой, мелкокостый Файн смущенно моргал, словно застигнутый за каким-нибудь безобразием.

– Да, Себастьян, – сказал он без малейшей сонности в голосе; из пяти Себастьяновых сотрудников один лишь Файн был, похоже, постоянно готов к вызову. – Старорожденный? А какого вероисповедания?

– Коп вроде бы еще не знает, – пожал плечами Себастьян.

Для него самого это не имело значения, ведь пастор был готов откликнуться на нужды любой религии, в том числе иудаизма и юдизма, хотя сами юдиты были, пожалуй, несколько иного мнения. Как бы то ни было, они получали пастора Файна, нравилось им это или нет.

– Решено? – спросила Лотта. – Летим?

– Да, – кивнул Себастьян. – У нас уже собрались все, кто нужен.

Боб Линди, чтобы пробурить воздуховод и управлять землеройными инструментами. Доктор Сайн, чтобы обеспечить экстренное и жизненно необходимое медицинское внимание. Отец Файн, чтобы исполнить Таинство Чудесного Возрождения… а затем уже завтра, уже в рабочее время Черил Вейл, чтобы провести всю бумажную работу, и торговый агент Р. К. Бакли, чтобы оформить заказ и заняться поисками покупателя.

Влезая в балахонистый костюм, очень подходящий для таких вот холодных ночей, он размышлял, что не очень-то любит эту, торговую сторону дела, а вот Р. К., похоже, прямо для этого и рожден. Ведь у него есть даже специальная теория размещения товара, под каковым имелось в виду умение сбагрить кому-нибудь старорожденную личность. Бакли хвалился в рекламе, что он размещает старорожденных только в «особо благоприятных условиях в надежно проверенной обстановке», но в действительности он продавал кому угодно, если цена была достаточной, чтобы гарантировать ему пять процентов комиссионных.

Пока он доставал из шкафа пальто, Лотта говорила:

– Ты читал когда-нибудь Первое послание коринфянам в НАБ?[2] Я знаю, этот перевод немного подустарел, но мне он всегда нравился.

– Ты бы лучше поторопилась с одеванием, – сказал Себастьян, возвращая ее на землю.

– Хорошо, – послушно кивнула Лотта, направляясь к шкафу, чтобы достать свои рабочие брюки и нежно обожаемые высокие сапоги из мягчайшей кожи. – Я сейчас как раз учу его наизусть, ведь я же, в конце концов, твоя жена, и оно прямо относится к работе, которой мы – в смысле, ты – занимаемся. Говорю… это в смысле, так оно начинается, я уже цитирую. «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся – в друг, во мгновение ока, при последней трубе»[3].

– Труба, – задумчиво сказал Себастьян, терпеливо наблюдавший, как она одевается, – протрубившая однажды в июне восемьдесят шестого.

Ко всеобщему, думал он, изумлению – всеобщему, конечно же, если не считать Алекса Хобарта, который предсказал всю эту катавасию, за что эффект антивремени и получил его имя.

– Я готова, – гордо сказала Лотта.

На ней уже были сапоги, рабочие брюки, свитер и, как знал он, пижама подо всеми этими одежками; Себастьян улыбнулся, подумав об этом: она сделала так для сбережения времени, чтобы его не задерживать.

Они вышли из квартиры и поднялись скоростным лифтом на крышу к своей машине.

– Лично я, – сказал он, вытирая с машины ночную росу, – предпочитаю старую Библию короля Иакова[4].

– Никогда ее не читала, – с детским простосердечием призналась Лотта, словно говоря: но обязательно прочитаю.

– Сколько я помню, – продолжил Себастьян, – там этот пассаж выглядит следующим образом: «Внимайте! Я поведаю вам тайну. Все мы не уснем, но все изменимся…» – и так далее. Нечто в этом роде. Но я точно помню это «внимайте». Мне оно нравится больше, чем «говорю вам».

Он запустил двигатель и поднял машину в воздух.

– Наверное, ты прав, – согласилась Лотта, вечно готовая смотреть на него снизу вверх – ведь он же был гораздо старше ее, старше и авторитетнее.

Это ему всегда нравилось, да и ей вроде бы тоже. Сидя рядом с Лоттой, он ласково похлопал ее по коленке, и она, как всегда, тоже его похлопала: их взаимная любовь была вполне искренней, была свободным двусторонним потоком.

Молодой, очень серьезный полицейский Тинбейн встретил их за облупившейся железной оградой кладбища.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он Себастьяну и отдал честь; для Тинбейна форма делала каждое его действие официальным и совершенно безличным. – Ваш техник прибыл пару минут назад и сейчас бурит временную воздушную скважину. Очень удачно, что я пролетал мимо. – Тут полицейский заметил Лотту и тоже отдал ей честь. – Добрый вечер, миссис Гермес. Жаль, что так холодно. Вы бы не хотели посидеть в патрульной машине? Там включен обогреватель.

– Да нет, мне вполне тепло, – отмахнулась Лотта, вытягивая шею, чтобы рассмотреть Боба Линди за работой. – Она все еще говорит?

– Болтает без умолку. – Включив фонарик, Тинбейн повел Лотту и Себастьяна к освещенному пятачку, на котором орудовал Боб Линди. – Сперва она вцепилась в меня, а теперь в вашего техника.

Стоя на коленях, Линди рассматривал показания приборов бурильной установки; он, конечно, слышал, как подошли Тинбейн, Лотта и Себастьян, но никак на это не отреагировал, для него работа всегда была на первом месте, а разговоры – на последнем.

– Говорит, у нее есть родственники, – сказал Тинбейн Себастьяну. – Я тут записал, что она говорит, их адреса и фамилии. В Пасадине. Но она совсем уже дряхлая и мало что понимает. А ваш доктор, – Тинбейн оглянулся, – он точно прибудет? Думаю, в нем возникнет необходимость. Миссис Бентон тут что-то говорила про воспаление почек, от него она, видимо, и померла. Так что, скорее всего, потребуется подключение искусственной почки.

Рядом зажгла посадочные огни и села машина, из которой вышел доктор Сайн, весь запакованный в элегантный пластиковый костюм – термосберегающий, по последнему слову моды и техники.

– Ожила, значит, – сказал он Тинбейну, опускаясь на колени рядом с могилой, несколько секунд прислушивался, а затем крикнул: – Миссис Бентон, вы меня слышите? Вам хватает воздуха?

Из-под земли донесся слабый дрожащий голос, и Линди тут же перестал бурить.

– Здесь так душно и так темно, и мне все время очень страшно. Я бы хотела поскорее выписаться домой. Вы собираетесь меня спасать?

– Миссис Бентон, мы как раз бурим скважину! – крикнул доктор Сайн, сложив руки рупором. – Немного потерпите и ничего не бойтесь. Воздух будет через пару минут. Ты что, – спросил он у Линди, – даже ничего ей не кричал?

– Мне работать нужно, – огрызнулся Линди, возобновляя бурение, – а не языком болтать. Поговорить, это и вы можете. Да еще отец Файн.

Бурение совсем подходило к концу, заметил Себастьян, отходя от могилы. Он брел по кладбищу, вслушиваясь в него и в мертвецов, лежавших под могильными плитами. Тленных, как называл их Павел, которые однажды, подобно миссис Бентон, станут нетленными. И эта смертная, думал он, станет бессмертной. И сказанное осуществится, смерть будет побеждена. О смерть, где твое жало? Могила, где твоя победа? И так далее. Он бродил по кладбищу, светя себе фонариком и стараясь не спотыкаться о могильные плиты. Он двигался медленно, очень медленно, и все время прислушивался – не буквально, не ушами, а чем-то таким, внутренним – к смутному шевелению под землей. Те, думал он, которые вскоре станут старорожденными, частицы их плоти уже сползаются, находя свое прежнее место; он ощущал непрестанный процесс, сложную, нескончаемую активность кладбища, и это преполняло его энтузиазмом, даже возбуждало. Разве возможно что-либо более оптимистичное, более мощное в своем стремлении к добру, чем это воссоздание тел, которые, по выражению Павла, истлели, а теперь, в хобартовской фазе, обратили тление вспять.

Единственное, думал он, в чем ошибся Павел, так в том, что ожидал этого еще при своей жизни.

Теперешние старорожденные были последними, кто умер, с этим было покончено в июне 1986-го. Но, согласно Алексу Хобарту, обращение времени будет двигаться все дальше и дальше, оживляя все более древних умерших, и через две тысячи лет Павел уже не будет больше «спать», как он это назвал.

Но к тому времени – задолго, задолго до того времени – Себастьян Гермес и все остальные ныне живущие спрячутся в ждущих их матках, и матери, чьи это матки, тоже уменьшатся в размерах и спрячутся, и так далее, и так далее – если, конечно же, Хобарт был прав. Если это обращение не краткосрочно, а представляет собой один из самых гигантских космических процессов, происходящих каждые несколько миллиардов лет.

На кладбище села еще одна машина, из нее вышел низенький, сухонький отец Файн со своим всегдашним портфелем религиозных книг.

– Очень удачно, – кивнул он Тинбейну, – что вы ее услышали. Но теперь, пожалуй, вам незачем тут мерзнуть. – Он успел уже заметить погруженного в работу Линди, доктора Сайна с его черным медицинским саквояжем и, конечно же, Себастьяна Гермеса. – Дальше мы можем взять ее на себя. Спасибо за беспокойство.

– Ну ладно, здравствуйте, отец, – сказал Тинбейн. – Здравствуйте, мистер и миссис Гермес, и вы, доктор.

Затем он оглянулся на кислого, молчаливого Линди и решил его не упоминать, а повернулся и пошел к своей машине, а затем взмыл в воздух и продолжил свой патруль.

– Я подал ей воздух, – сообщил Линди; он прекратил бурить, выключил портативную бурильную установку и занялся землеройным оборудованием. – Приготовься, Сайн. – Линди надел наушники, чтобы лучше слышать погребенную. – Она очень больна и к тому же с обострением.

Он включил автокопатель, из него тут же полетела земля.

Пока Себастьян, доктор Сайн и Боб Линди извлекали гроб, Файн читал по своему молитвеннику подходящий к случаю текст, читал ясно и четко, чтобы слышала бывшая покойница:

– «Воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих вознаградил меня; ибо я храню пути Господни и не был нечестивым пред Богом моим; ибо все заповеди Его предо мною, и от уставов Его я не отступал. Я был непорочен пред Ним и остерегался, чтобы не согрешить мне. И воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих пред очами Его. С милостивым Ты поступаешь милостиво…»[5]

Дальше и дальше читал отец Файн, а работа между тем продвигалась. Все они знали этот текст наизусть, даже Боб Линди; их священник любил этот псалом и всегда читал его в этих случаях, начиная, правда, иногда с псалма девятого, но непременно к нему возвращаясь.

Боб Линди быстро отвинтил крышку гроба; она была из дешевого искусственного дерева и легко снялась. Доктор Сайн тут же выдвинулся вперед и со стетоскопом склонился над старушкой, ни на секунду не переставая с ней разговаривать. Боб Линди запустил обогревающий вентилятор и направил его поток на миссис Тилли М. Бентон; это было крайне необходимо, старорожденные всегда очень мерзли, у них развивалась фобия к холоду, которая могла сохраниться – как, например, в случае Себастьяна – на многие годы.

Когда с этой частью работы было покончено, Себастьян снова отправился бродить по кладбищу, бродить и прислушиваться. На этот раз за ним увязалась и Лотта.

– Все-таки это великое таинство, – говорила она благоговейным девчоночьим голосом. – Мне хотелось бы это нарисовать, хотелось бы уловить выражение лица, когда снимается крышка гроба. Не радость, не облегчение, а что-то такое, трудно определимое, более глубокое и более…

– Прислушайся, – прервал ее Себастьян.

– К чему?

Лотта послушно прислушалась, не слыша, очевидно, ровно ничего. Не ощущая того, в чем у него самого не было ни малейших сомнений: что рядом кто-то незримо присутствует.

– Надо будет последить за этим странным маленьким кладбищем, – сказал Себастьян. – И я бы хотел получить полный – абсолютно полный – список тех, кто здесь похоронен. – Случалось, что, изучая список, он мог догадаться – кто; это было нечто вроде экстрасенсорной способности, странное умение предугадывать назревающее воскрешение. – Напомни мне, – сказал он Лотте, – связаться с властями, ответственными за это место, и узнать, кто здесь закопан.

Один из бесценных запасников жизни, мелькнуло у него в голове. Прежние кладбища стали резервуарами пробуждающихся душ. Одна из могил выделялась особо роскошным памятником; Себастьян посветил фонариком и прочитал надпись.

ТОМАС ПИК

1921–1971

Sic igitur magni quoque circum

moenia mundi expugnata dabunt

labem putresque ruinas[6]

Он знал латынь слишком приблизительно, чтобы перевести эпитафию, но кое-что все-таки понял. Некое такое утверждение, что все великое тоже тленно, обречено на разрушение. Что ж, думал Себастьян, теперь это уже не верно. Особенно в том, что касается великих душ. Сдается мне, что назревает возвращение именно этого Томаса Пика, а он, судя по размерам памятника и по качеству примененного камня, был какой-то заметной персоной. Да, нам следует следить за этим местом.

– Пик, – сказал он Лотте.

– А я про него читала, – загорелась Лотта. – В курсе восточной философии. Ты знаешь, кто он такой, ну, кем он был?

– Он не связан как-нибудь с Анархом, имевшим эту же фамилию?

– Юдиты, – кивнула Лотта.

– Что, этот самый культ, охвативший Свободную Негритянскую Муниципалию? Культ, которым руководит этот демагог Рэймонд Робертс? Юдиты? Так это что, этот самый Томас Пик?

Лотта прочитала даты, выбитые на памятнике, и кивнула.

– Только в те времена это не было жульничеством, так нам говорил преподаватель. И я верю, что мистический опыт юдитов действительно существует. Во всяком случае, в универ ситете нас именно так и учили. Всё едино и все едины, нет тебя и…

– Я знаю, что такое юдиты, – раздраженно отмахнулся Себастьян. – Господи, теперь я совсем не уверен, что хочу его оживлять.

– Но ведь если Анарх вернется, – заметила Лотта, – он снова возглавит юдитов, и они перестанут быть жульнической компанией.

– А ведь, пожалуй что, – заметил подошедший к ним Линди, – ты смог бы сделать себе состояние на том, что не вернул бы его в не желающий его мир. Ладно, моя часть работы закончена. Сайн вставляет ей эту подержанную электропочку, а на носилки вы ее как-нибудь без меня положите. – Он раскурил сигаретный окурок и, поеживаясь от холода, погрузился в мысли. – Так, значит, ты, Себастьян, и вправду считаешь, что это тот самый Пик и он вот-вот вернется?

– Да, – кивнул Себастьян. – Ты же знаешь мои предчувствия.

«Ведь только из-за них, – думал он, – наша фирма еще не вылетела в трубу. Именно они позволяют нам обгонять крупные заведения, позволяют получать какие ни на есть заказы… хоть что-то свыше тех крох, которые подкидывает нам полиция».

– Вот подожди, пока узнает Р. К. Бакли, – задумчиво сказал Линди. – Вот тут-то все и завертится. Уж по этому-то случаю он зашевелится; тебе бы, наверное, стоило сразу ему позвонить. Чем скорее он это узнает, тем скорее сможет сформулировать свою очередную рекламную кампанию. Да, – хохотнул Линди, – наш человек на кладбище.

– Поставлю-ка я на эту могилу жучка, – сказал, подумав, Себастьян. – Пусть слушает сердечную активность и, если что, пошлет нам сигнал.

– Ты так уверен? – нервно спросил Линди. – В смысле, ведь это же незаконно. Если лос-анджелесская полиция прознает, они могут отобрать у нас лицензию. – Его врожденная шведская осторожность мешалась со всегдашними сомнениями в экстрасенсорных предчувствиях Себастьяна. – Так что выкинь-ка лучше это из головы, ты становишься ничем не лучше Лотты. – Он дружелюбно хлопнул Лотту по спине. – Я всегда говорил себе, что не поддамся здешней унылой атмосфере. Мое дело чисто техническое: найти точное место, подать воздух, выкопать и чтобы при этом не распилить клиента пополам, поднять его на поверхность и передать доктору Сайну на починку. А ты, девочка, – повернулся он к Лотте, – ищешь в этом слишком уж глубокий смысл. Плюнь и забудь.

– Я замужем за человеком, который когда-то вот так же лежал под землей. – Голос Лотты приобрел неожиданную твердость. – Когда я родилась, Себастьян был мертв, и он оставался мертвым, пока мне не исполнилось двенадцать лет.

– Ну и что?

– Этот процесс, – сказала Лотта, – дал мне единственного в мире человека, которого я люблю, могу любить, а это – главное событие моей жизни.

Она обняла Себастьяна и тесно к нему прижалась.

– Пожалуйста, – сказал ей Себастьян, – загляни завтра во второй отдел Тематической публичной библиотеки. Нужно узнать как можно больше про Анарха Томаса Пика. Большая часть, наверное, уже уничтожена, но, возможно, у них еще остались самые ранние машинописные копии.

– А он что, – поинтересовался Линди, – и вправду имел такое значение?

– Да, – кивнула Лотта. – Но вот только… – Она смущенно замялась. – Боюсь я этой Библиотеки, очень боюсь. И ты, Себастьян, это прекрасно знаешь. Там настолько… да ладно, черт с ним, схожу.

– Вот уж в чем я с тобою согласен, – сказал Боб Линди. – Мне тоже не нравится это место, а я и был-то там всего один раз.

– Это все хобартовское обращение, – объяснил Себастьян. – Та же сила, что действует и здесь. Ты только, – повернулся он к Лотте, – постарайся не встречаться с главным библиотекарем, Мэвис Магайр. – Ему приходилось встречаться с этой женщиной в прошлом, и впечатления остались самые неприятные. Она показалась ему злой, стервозной и крайне недружелюбной. – Так что сразу иди во второй отдел.

«Не дай-то бог, – думал он, – что-нибудь у Лотты выйдет не так, и она наткнется на эту Магайр. Может, мне нужно бы самому… Да нет, – решил он, – найдет уж она как-нибудь дорогу. Ладно, риск не так уж и велик».

Глава вторая

А самое точное определение человека – это некая мысль, вечно пребывающая в божественном сознании. Иоанн Скотт Эуригена[7]

Солнце залило комнату, и глубокий механический голос произнес:

– Ну хорошо, Эпплфорд. Время подняться и показать им, кто ты такой и на что ты способен. Большой человек Дуглас Эпплфорд, каждый это признает, я так и слышу их разговоры. Большой человек, большой талант, большая работа. Вызывающий восхищение у всех, с кем ни встретится. – Голос сделал паузу. – Ну как, проснулся?

– Да, – откликнулся Эпплфорд, еще лежа. А затем сел и прихлопнул голосистый будильник. – Доброе утро, – сказал он молчаливой квартире. – Я спал хорошо, надеюсь, и вы тоже.

Пока он недовольно вставал с кровати и брел, покачиваясь, к шкафу за умеренно грязной одеждой, в его не совсем еще проснувшемся мозгу копошилась куча проблем. Надо наконец разобраться, напомнил он сам себе, с этим Людвигом Энгом. Вчерашние завтрашние задачи стали худшими из сегодняшних. Объяснить Энгу, что из огромных тиражей его книги в мире остался всего один экземпляр. И время ему действовать, сделать то, что может сделать один лишь он. Ну и как этот Энг будет себя чувствовать? Ведь иногда изобретатели не хотят спокойно сесть и сделать свое дело. Ладно, решил он, пусть с этим разбирается Совет искоренителей. Это их проблема, а не его. Найдя измятую, с пятнами красную рубашку, он надел ее, скинув предварительно верхнюю часть пижамы. С брюками было сложнее, пришлось покопаться в корзине.

А теперь пакетик щетины.

Больше всего мне бы хотелось, думал Эпплфорд, шлепая босыми ногами к ванной, пересечь ЗСШ на трамвае. Вот бы здорово. Он умылся над раковиной, намылился клейкой пеной, открыл пакетик и уверенными движениями распределил щетину по подбородку, скулам и шее; она тут же пристала. Ну вот теперь, думал он, глядя на свое отражение, я вполне готов к этой поездке на трамвае – или буду готов, как только поглощу свою порцию согума.

Включив автоматическую согумную трубку – новейшей модели, – он принял солидную кучу и удовлетворенно вздохнул, все это время просматривая спортивные страницы «Лос-Анджелес таймс». Затем он пошел на кухню и начал наполнять испачканные тарелки; вскоре перед ним были тарелка супа, телячья отбивная, зеленый горошек, марсианский синий мох с яичным соусом и чашка горячего кофе. Все эти блюда он собрал, вытащил из-под них тарелки, проверив попутно, не видит ли кто в окно, быстро-быстро разложил всю еду по соответствующим упаковкам и попрятал их в шкаф и холодильник. На часах было восемь тридцать, до работы оставалось пятнадцать минут. Нет никакого смысла особенно торопиться, второй отдел Тематической публичной библиотеки никуда от него не убежит.

Чтобы добраться до второго отдела, ему потребовались долгие годы. И теперь в качестве награды ему приходилось ежедневно общаться с дичайшей россыпью мрачных, хамоватых изобретателей, которые тянули с предписанным им и – согласно решению искоров – обязательным конечным уничтожением единственной оставшейся машинописной копии тех работ, с которыми связывались их имена – связывались в результате процесса, не совсем понятного ни Эпплфорду, ни всем этим изобретателям. А вот Совет, видимо, понимал, почему этот конкретный изобретатель получал это конкретное задание, а не какое-нибудь совсем другое. Возьмем, к примеру, Энга и его «КАК Я ИЗГОТОВИЛ В СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ У СЕБЯ В ГАРАЖЕ ИЗ ПОДРУЧНЫХ МАТЕРИАЛОВ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ШВАББЛУ». Да, подумал Эпплфорд, досматривая газету, серьезная ответственность. После того как Энг завершит процесс, в мире не останется ни одной швабблы, если только эти жулики из СНМ не припрятали где-нибудь парочку. Хотя последний экземпляр Энговой книжки все еще где-то существовал, самому Эпплфорду как-то даже и не вспоминалось, на что похожа шваббла. Маленькая? Квадратная? А может, здоровенная и круглая? Хмм. Он отложил газету и потер ладонью лоб, пытаясь вызвать перед глазами изображение этого устройства, пока это все еще возможно. Потому что, как только Энг превратит последний машинописный экземпляр в новенькую шелковую чернильную ленту, толстую пачку писчей бумаги и тоненькую пачку новой копирки, исчезнут последние шансы для него или кого-нибудь другого вспомнить эту книгу и описанный в ней механизм, широко когда-то распространенный и очень полезный.

Но это будет еще не скоро, ведь Энгу придется стирать машинопись строчку за строчкой, букву за буквой, с ней нельзя обойтись так, как обходятся с грудами печатных экземпляров. Все это делается очень просто, пока дело не дойдет до последней машинописи, а уж тогда… ну что ж, Энгу заплатят за это огромный гонорар плюс…

Видеофон, стоявший на кухонном столике, соскочил с рычагов, и из него донесся резкий визгливый голос:

– До свидания, Дуг.

Голос женский и к тому же знакомый.

– До свидания, – сказал Эпплфорд, поднося трубку к уху.

– Я люблю тебя, Дуг, – констатировала Карис Макфадден, задыхаясь от избытка чувств. – А ты, ты меня любишь?

– Да, я тоже тебя люблю, – сказал Эпплфорд. – Когда я встречался с тобой последний раз? Надеюсь, это будет скоро. Ну скажи мне, что скоро.

– Скорее всего, сегодня, – сказала Карис. – После работы. Тут есть один человек, с которым я хотела бы тебя свести. Почти неизвестный ученый, который хочет обеспечить официальное искоренение своей работы на тему, представь себе, психогенных причин смерти от поражения метеоритом. Я сказала ему, что, раз ты работаешь во втором отделе…

– Скажи ему, пусть искореняет своими собственными силами и за свой собственный счет.

– Но это же не престижно. – Лицо Карис на экране стало умоляющим. – Ну правда, Дуг, такие теории разведены, что вообще ничего не поймешь. А этот самый осел, этот Ленс Арбутнот…

– Это что, так его звать?

Имя почти его убедило. Почти, но не совсем. За один рядовой рабочий день к ним поступала уйма подобных прошений, и каждое из них, без единственного исключения, – от социально опасного свихнутого изобретателя с совершенно невозможным именем. Эпплфорд занимал свое место во втором отделе слишком уж долго, чтобы легко попасться в силок. И все равно он должен был этим заняться, на этом настаивали вся его этика, вся его ответственность перед обществом. Он глубоко вздохнул.

– Я слышала, что ты как будто стонешь, – весело сообщила Карис.

– Ну ладно, – сдался Эпплфорд. – Если только он не из СНМ.

– Правду говоря, оттуда он и есть. – И голос, и лицо Карис стали виноватыми. – Думаю, они там просто выкинули его за дверь. Вот потому-то он здесь, в Лос-Анджелесе, а не там у себя.

– Здравствуй, Карис, – сухо сказал Эпплфорд, поднимаясь на ноги. – Мне уже пора идти на работу и не хотелось бы и дальше обсуждать эту ерунду.

Что касается его, это полностью закрывало тему.

Во всяком случае, он так надеялся.

Вернувшись в конце смены домой, полицейский Джо Тинбейн застал свою жену сидящей за кухонным столом. Он смущенно отвел глаза, а она его вдруг заметила и торопливо кончила наполнять чашку черным горячим кофе.

– Невежа ты, вот и все, – укоризненно сказала Бетель. – Мог бы хотя бы постучаться. – Высокомерно вздернув нос, она поставила бутылку апельсинового сока в холодильник и отнесла в шкаф почти полную коробку хлопьев. – Ладно, я скоро уйду и не буду тебе мешать. Мой питательный процесс почти уже закончен.

Однако не было видно, чтобы она слишком уж торопилась.

– Устал я, – сказал Тинбейн, тяжело садясь на стул.

Бетель расставила перед ним пустые тарелки, чашку и стакан.

– Ты знаешь, что пишут сегодня в газете? – спросила она, тактично удаляясь в гостиную, чтобы он мог без помех отрыгнуть. – Этот бандит, этот фанатик, этот самый Рэймонд Робертс хочет заявиться прямо сюда.

– Хмм, – неопределенно сказал Тинбейн, наслаждаясь горячим, очень горьким кофе, вытекавшим у него изо рта.

– По оценкам лос-анджелесской полиции, встречать его будут четыре миллиона человек. Он проведет таинство божественного единения прямо на стадионе Доджерс, и все это будет по телевизору, пока мы совсем не свихнемся. Весь день напролет, так написано в газете, ты не подумай, что я шучу.

– Четыре миллиона, – повторил Тинбейн, пытаясь прикинуть, сколько же это полиции потребуется, чтобы контролировать толпу такого размера. Все, кого можно здесь наскрести, включая воздушный патруль и особые подразделения. Да, работенка.

Он едва не застонал.

– Для этого их единения, – сказала Бетель, – принимают специальные наркотики, тут про это большая статья. Этот наркотик как-то там получается из ДНТ; вообще-то он здесь запрещен, но, если дело доходит до таинства, им можно – всем сразу – его использовать, потому что калифорнийский закон говорит…

– Я знаю, что он говорит, – прервал ее Тинбейн. – Он говорит, что в настоящем, безо всякого жульничества религиозном обряде можно использовать психоделики.

Господи, да начальство ему это уже сто раз вдалбливало.

– Я почти уже решила туда сходить, – сказала Бетель. – Сходить и поучаствовать. Это же единственный случай, если ты не вздумаешь лететь в эту самую СНМ. Чего, сказать по правде, мне как-то не очень хочется.

– Хочешь, так иди, – поддержал ее Тинбейн, с удовольствием отрыгивая овсянку, ломтики персиков и сладкое молоко.

– Хочешь тоже пойти? Это, наверно, будет потрясающе. Ты только представь себе: тысячи людей, объединившиеся в одно целое. Юди, так он это называет. Все сразу, и никто конкретно. Сущность, обладающая абсолютным знанием, потому что она не ограничена своей точкой зрения. – Она зажмурилась и подошла к кухонной двери. – Ну так что?

– Нет, спасибо, – смущенно пробубнил Тинбейн, рот у которого был полон. – И отвернись, а лучше выйди, ты же знаешь, мне очень не нравится двигать пищу, когда рядом кто-нибудь есть, даже если меня не видят. Не видят, так могут услышать, как я жую.

Он ощущал ее присутствие, ее обиду.

– Ты никуда меня не водишь, – пожаловалась Бетель.

– Да, – согласился Тинбейн, – я никуда тебя не вожу. А если бы повел, так всяко не туда, не на это сборище.

В нашем Лос-Анджелесе, думал он, полным-полно религиозных психов. Странно даже, почему этот Робертс так поздно собрался нас навестить. И почему бы именно сейчас?

– Так ты думаешь, – загорелась Бетель, – что он просто жулик? И что нет такого состояния, как Юди?

– ДНТ очень сильный наркотик, – пожал плечами Тинбейн.

Да кто его точно знает, может так, а может, и не так. Это, в общем-то, не имело значения, во всяком случае – для него.

– Снова неожиданное возрождение, – сообщил он жене. – И конечно, на каком-то там Форест-Ноллс. Они совсем не следят за мелкими кладбищами, знают, что нам придется все сделать – на городские средства.

Во всяком случае, Тилли М. Бентон благополучно доставлена в лос-анджелесскую больницу, Себ Гермес позаботился. Дней через пять она будет отрыгивать не хуже всех остальных.

– Кошмар, – сказала Бетель, так и стоявшая в дверном проеме.

– Да ты-то откуда знаешь. Ты же никогда этого не видела.

– Я про тебя и твою чертову работу, – пояснила Бетель. – Сам ее не терпишь и на меня все вываливаешь. Если это такой ужас – увольняйся. Или лови рыбу, или мотай удочки, как говорили древние римляне[8].

– С работой я как-никак справляюсь. Правду говоря, я уже подал заявление о переводе. – Трудности не с ней, трудности с тобой, подумал он. – Может, ты позволишь мне спокойно отрыгнуть? – спросил он со злостью. – Пойди почитай газету.

– А это на тебе не отразится? – спросила Бетель. – То, что к нам приезжает Рэй Робертс?

– Наверное, нет, – пожал плечами Тинбейн.

Да что тут может измениться, если за ним закреплен патрульный маршрут. Уж он-то всяко не изменится.

– А тебя не пошлют его защищать?

– Защищать? Да я бы его пристрелил.

– Фу ты ну ты, – насмешливо сказала Бетель, – какой у нас апломб. Пристрелить и этим войти в историю.

– Я и так уже попал в историю, – сказал Тинбейн.

– Каким образом? Что ты такого сделал? И что ты намерен делать в будущем? Так и будешь откапывать старушек на Форест-Ноллс? – Ее голос почти хлестал его. – Или ты думаешь войти в историю тем, что женился на мне?

– Да, – кивнул Тинбейн, – тем, что женился на тебе.

Тон Тинбейна был таким же издевательским; он научился этому у нее самой за долгие мертвые месяцы их так называемого брака.

Бетель повернулась и ушла в гостиную, дав ему наконец отрыгивать пищу в одиночестве. За это ей большое спасибо.

Как бы то ни было, миссис Тилли М. Бентон из Южной Пасадины ему, похоже, признательна.

Глава третья

Вечность есть своего рода мера, но свойство быть измеряемым не присуще Богу. Следовательно, Ему не присуще быть вечным. Святой Фома Аквинский

Джо Тинбейн всегда затруднялся определить, какой в точности пост занимает Джордж Гор в лос-анджелесском полицейском департаменте; сегодня он был в обычном штатском пиджаке, щегольских итальянских полуботинках со вздернутыми носками и яркой модной рубашке, выглядевшей даже малость аляповато. Гор был высок и худощав, лет, по виду, за сорок. И он сразу перешел к делу.

– Так как вскоре приезжает Рэй Робертс, губернатор попросил нас обеспечить его личной охраной… что мы бы сделали и безо всяких просьб. Четыре или пять человек, тут мы с ним тоже согласились. Вы просили о переводе, а потому попали в это число. – Гор полистал какие-то бумаги; зрение позволило Тинбейну понять, что они относятся к нему. – О’кей?

– Да, если вы так решили, – сказал Тинбейн, ощущая гнетущую тоску и удивление. – Но ведь это не то, чтобы сдерживать толпу, это значит – все время, круглые сутки.

«И ни на шаг не отходить, – подумал он, – личная так уж личная».

– Вы будете, уж извините, есть в его обществе, спать в одной с ним комнате и так далее, – подтвердил Гор. – Вообще-то он ходит без охраны, но у нас тут есть уйма людей, имеющих зуб на юдитов. В СНМ такие тоже есть, – добавил он, – но это уж их проблема. Робертс ничего такого не просил, но мы не намерены с ним советоваться. Пока он находится на нашей территории, он все время будет под охраной.

В голосе Гора звучала бездушная чиновничья уверенность.

– А сменять нас будут?

– Ваша четверка организует себе скользящий график сна, но находиться при нем вы будете все время. Это же только сорок восемь часов или там семьдесят два, как решит Робертс. А он еще не решил. Но вы наверняка и сами это знаете, вы же читаете газеты.

– Он мне не нравится, – сказал Тинбейн.

– Неудачный факт вашей биографии, но сомневаюсь, что это так уж взволнует Робертса. У него тут в городе уйма последователей, да к тому же сбежится уйма зевак. Думаю, он обойдется без вашей нежной любви. Да и вообще, что вы про него знаете? Вы же никогда с ним не встречались.

– Он нравится моей жене.

– Даст бог, он и это переживет, – ухмыльнулся Гор. – Хотя я вас очень понимаю. По статистике, главная часть его последователей – женщины. Это, похоже, общее правило для подобных культов. У меня тут есть досье на Рэя Робертса. Думаю, вам для начала нужно бы его прочитать. Не торопясь. Вам наверняка будет интересно. Там есть очень странные вещи, вещи, которые он говорил и в которые верят юдиты. Вы же знаете, что мы им разрешили групповой прием наркотиков, хотя это, строго говоря, незаконно. Нужно смотреть правде в глаза: это будет наркотическая оргия, а ее религиозный аспект – витрина, чистейшая выдумка. Он совершенно неуправляемый, склонный к насилию человек – во всяком случае, по нашему мнению. Наверное, эти последователи думают о нем иначе. А может, думают так же, но им это нравится. Вы сами составите собственное мнение, когда прочитаете здесь, – Гор пододвинул к Тинбейну запертый зеленый железный ящичек, – обо всех санкционированных им преступлениях, которые лежат на совести этих его бандитов, Сынов Могущества. А потом зайдите в Тематическую публичную библиотеку, в первый или второй отдел, за дополнительным материалом.

– Только не забудьте дать мне ключ, – сказал Тинбейн, принимая ящик, – и я прочитаю – не торопясь.

– И еще, – сказал Гор, передавая ему ключ. – Во взгляде на Рэя Робертса не поддавайтесь газетным стереотипам. О нем много говорилось, многое правда, и все равно многое не было сказано… но все это здесь, и, когда вы прочитаете материалы, вы поймете, о чем я говорю. В частности, я имею в виду насилие. Послушайте, – он чуть наклонился вперед и впился в Тинбейна глазами, – я даю вам свободу выбора. Вот прочитайте материалы, а потом приходите и скажите мне свое решение. Вообще-то говоря, я думаю, что вы возьмете эту работу: официально это повышение, шажок в вашей карьере.

Тинбейн встал, сунул ключ в карман и взял ящик. Откажусь, решил он про себя, но вслух сказал совсем другое:

– Хорошо, мистер Гор. Сколько у меня есть времени?

– Подходите ко мне часов в пять, – сказал Гор.

И снова улыбнулся своей едкой понимающей улыбкой.

Офицер Джо Тинбейн стоял, осторожно оглядываясь по сторонам, во втором отделе Тематической публичной библиотеки в очереди к конторке заведующей. Что-то здесь его пугало, но он не мог понять что и почему.

Перед ним было еще несколько человек; он стоял, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, и думал, как обычно, о своем браке с Бетель и своей карьере в полиции, а потом почему-то стал думать о цели жизни, об ее смысле, если таковой вообще есть, и что испытывали эти старорожденные, когда лежали под землей в гробах, и как это будет, а ведь это будет обязательно, – уменьшиться, съежиться и исчезнуть в какой-нибудь матке.

За время этих размышлений рядом появилась знакомая – девушка в длинном плаще с роскошной копной темных волос, очень хорошенькая, но, увы, замужняя. Лотта Гермес.

– Пока, – сказал он, радуясь этой встрече.

– Мне все здесь не нравится, – еле слышно прошептала Лотта. – Но Себастьяну нужна кое-какая информация.

И правда, было видно, что ей здесь очень не по себе: лицо побелело, все тело застыло в неестественной позе, стало каким-то неуклюжим.

– Да плюнь ты на все, контора и контора, – сказал Тинбейн, удивленный ее очевидным страхом; взяв Лотту за руку, он вывел ее из огромного гулкого зала в относительно спокойный коридор.

– Господи, – пожаловалась она, – мне дико не хочется встречаться с этой женщиной, с этой жуткой Магайр. Себ посоветовал мне обратиться к кому-нибудь другому, но я же никого здесь не знаю. А когда я боюсь, у меня же все мысли куда-то пропадают.

Она жалко смотрела на Тинбейна, словно взывая о помощи.

– Здесь многим становится не по себе, – заметил Тинбейн, а потом приобнял ее за талию и повел на выход.

– Не могу же я взять вот так и уйти, – испугалась Лотта. – Себ велел мне узнать про Анарха Пика.

– Да? – удивился Тинбейн.

«И с чего бы это вдруг, – подумал он, – неужели Себастьян ожидает, что Анарх вскоре возродится?»

Если так, то приезд Рэя Робертса начинал вырисовываться в несколько ином свете, даже в совершенно ином свете: это сразу объясняло, почему сейчас и почему в Лос-Анджелес.

– Дуглас Эпплфорд, – решил Тинбейн. Он знал этого человека: скучноватый чиновник, не имевший, однако, привычки артачиться, и уж всяко не такой тяжелый в обращении, как Мэвис Магайр. – Я отведу тебя к нему и представлю, – пояснил он испуганной девушке. – Мне тоже вообще-то нужно провести кое-какие исследования. По Рэю Робертсу. Так что помощь его очень пригодится.

– Ты, кажется, весь город знаешь, – облегченно улыбнулась Лотта.

Девушку будто подменили: лицо порозовело, тело распрямилось, она вновь стала живой и симпатичной. Направляя Лотту по коридору к кабинету Дугласа Эпплфорда, Тинбейн украдкой на нее поглядывал.

Придя этим утром на работу, Дуглас Эпплфорд застал свою секретаршу мисс Томсен за тем, что она пыталась избавиться – а заодно избавить и его – от высокого, мешковато одетого негра средних лет, цепко державшего под мышкой портфель.

– Ах, мистер Эпплфорд! – воскликнул этот индивидуум сухим гулким голосом, надвигаясь на Эпплфорда с протянутой для пожатия рукой. – До чего же приятно с вами, сэр, познакомиться. Прощайте, прощайте, как научил нас говорить Алекс Хобарт.

Он сверкнул ослепительной улыбкой, которая тут же исчезла, поскольку Эпплфорд остался серьезным.

– В общем-то, я очень занятой человек, – сказал Эпплфорд, проходя мимо стола мисс Томсен к двери в свой личный кабинет. – Если вы желаете поговорить, нужно назначить мне встречу в общем порядке. Здравствуйте.

Он начал, не оборачиваясь, распахивать дверь.

– Это касается Анарха Пика, – сказал высокий негр. – Я имею причину подозревать, что вы и сами интересуетесь…

– С чего это вы так думаете? – раздраженно обернулся Эпплфорд. – Я не помню, чтобы когда-нибудь проявлял интерес к этому религиозному фанатику, благополучно погребенному лет двадцать назад. А может, – вдруг осенило и передернуло его, – этот ваш Пик находится на грани возрождения?

И снова высокий негр сверкнул своей механической улыбкой – воистину механической; Дуг Эпплфорд наконец заметил узкую, но очень яркую желтую полоску, вшитую в его рукав. Этот тип был роботом, о чем и свидетельствовал, согласно закону, этот отличительный знак. Раздражение Эпплфорда резко усилилось; он питал глубокую, иррациональную неприязнь ко всем разновидностям роби и никогда не мог, да и не хотел избавиться от этого предрассудка.

– Заходите, – кинул Эпплфорд, открывая дверь в свой безупречно аккуратный кабинет.

Роби представлял здесь какого-то человека, он не имел по закону права действовать самостоятельно. Интересно, кого бы это? Какого-нибудь крупного чиновника европейского синдиката? Возможно, вполне возможно. Во всяком случае, лучше сначала узнать, а уж потом попросить его удалиться. Он дошел до своего стола и, не садясь, повернулся.

– Вот моя карточка, – сказал роби, протягивая белый прямоугольник.

Эпплфорд, нахмурившись, прочитал:

Карл Гантрикс

Поверенный, ЗСШ

– Мой наниматель, – пояснил роби. – Так что теперь вы знаете мое имя. Можете называть меня просто Карл, этого вполне достаточно.

Теперь, когда дверь за ними закрылась и мисс Томсен ничего не слышала, голос роби зазвучал на удивление повелительно.

– Я бы предпочел, – заметил Эпплфорд, стараясь говорить как можно тверже, – называть вас Карлом-младшим. Если вам это не обидно. Знаете, я крайне редко контактирую с роботами. Прихоть, в некотором роде, но я не хочу с ней бороться.

– Ну что ж, прихоти прихотями, а дело делом, – заметил Карл-младший, забирая обратно визитную карточку и пряча ее в бумажник, скаредный роботский жест. Потом он сел и начал расстегивать портфель. – Возглавляя второй отдел Библиотеки, вы, несомненно, хорошо знакомы с хобартовским обращением. Во всяком случае, так думает мистер Гантрикс. И он не ошибается, сэр? – вскинул глаза робот.

– В общем-то, я постоянно имею с ним дело.

Эпплфорд говорил сухим корректным тоном, роботов следовало сразу же ставить на место. И никогда не позволять им забыть, кто в этом мире хозяева.

– Так мистер Гантрикс и думает. И по глубоком раздумии он предположил, что за долгие годы работы вы стали чем-то вроде авторитета, как в плюсах, так и в минусах хобартовского обращения, называемого иначе обратным, или антивременем. Так прав он или нет?

Эпплфорд ненадолго задумался.

– Пожалуй, что прав. Хотя знание мое по большей части практическое, не теоретическое. Но меня уже больше не удивляют странности обращенного времени. А странностей этих предостаточно, вы и сами наверняка знаете. Ну, скажем, мертвяки. Они мне активно не нравятся и, по моему частному мнению, представляют собой один из главнейших минусов. Все остальное еще можно как-то стерпеть.

– Да, конечно. – Роби Карл-младший утвердительно кивнул сделанной из термопластика, но вполне человеческой головой. – Очень хорошо, мистер Эпплфорд. А теперь перейдем к делу. Как вы, несомненно, успели прочитать в вашей утренней газете, Его Могущество Достопочтеннейший Рэй Робертс в ближайшее время намеревается прибыть сюда, в ЗСШ. Нет смысла и говорить, что это будет важнейшее событие. Его Могущество, контролирующий действия мистера Гантрикса, попросил меня прийти сюда во второй отдел вашей Библиотеки и, буде вы на то согласитесь, секвестировать все сохранившиеся рукописи, имеющие отношение к Анарху Пику. Так вы согласитесь? В благодарность мистер Гантрикс охотно внесет значительное пожертвование, которое, вне всяких сомнений, поможет процветанию вашей Библиотеки в грядущие годы.

– Это было бы весьма удачно, – признал Эпплфорд, – но, боюсь, мне нужно сперва разобраться, почему ваш патрон хочет секвестировать эти документы.

Он внутренне напрягся, что-то в этом роби вызывало глубокое недоверие.

Роби встал на металлические ноги, наклонился вперед и положил на Эпплфордов стол толстую пачку документов.

– Чтобы ответить на ваш вопрос, я со всем глубочайшим уважением прошу вас изучить вот это.

Карл Гантрикс посредством видеокамер, помещенных в роботе, неторопливо рассматривал Дугласа Эпплфорда, который тем временем пробивался сквозь изнурительную чащу намеренно темных псевдодокументов, принесенных ему роботом.

Бюрократ в Эпплфорде мгновенно заглотил наживку и, сосредоточив все внимание на бумагах, и думать не думал о действиях робота. А тот тем временем подвинул свой стул назад и налево, так что в пределах его досягаемости оказался внушительных размеров картотечный шкаф. Удлинив свою правую руку, робот умело залез пальцеобразными захватами в ближайшую картотеку, чего Эпплфорд, конечно же, не заметил, и робот продолжил выполнение задачи. Он поместил в картотеку микроскопическое гнездо зародышевых роботов, никак не больше по размеру булавочной головки, сунул за соседнюю карту подслушивающее устройство, а затем, в завершение, начал пристраивать мощное взрывное устройство, поставленное на трехсуточную задержку.

Гантрикс благодушно улыбнулся. Робот уже устанавливал в Библиотеке последние из находившихся при нем устройств.

– Фас, – сказал Эпплфорд, не поднимая глаз от документов.

Кодовый сигнал, полученный слуховой ячейкой шкафа, активировал аварийное устройство; картотечный шкаф мгновенно захлопнулся на манер испуганного моллюска и въехал в стену, одновременно он изверг устройства, подложенные роботом, и с электронной точностью бросил их к ногам Гантрикса-младшего.

– Господи! – воскликнул ошарашенный робот.

– Прошу вас сейчас же покинуть помещение, – холодно сказал Эпплфорд, отрывая наконец глаза от вороха бессмысленных бумажек. И добавил, когда робот нагнулся, чтобы собрать с пола свое хозяйство: – И оставьте эти предметы здесь, я хочу исследовать ваши закладки в лаборатории, чтобы определить их предназначение и место производства.

Его рука нырнула в верхний ящик стола и достала оружие.

– Так что же мне делать, сэр? – прожужжал в ушах Карла Гантрикса испуганный голос робота.

– Уходи, что же еще.

Гантрикс больше не улыбался, этот заскорузлый библиотекарь оказался вполне достойным противником. Контактировать с ним следовало прямо, безо всяких околичностей. Гантрикс с крайней неохотой поднял трубку ближайшего видеофона и набрал номер коммутатора Библиотеки.

Через несколько секунд он увидел глазами робота, как Дуглас Эпплфорд поднимает трубку.

– Перед нами и вами проблема, – сказал Гантрикс. – Причем одна и та же. Так почему бы нам не поработать вместе?

– Я не вижу никаких проблем. – Голос Эпплфорда звучал абсолютно спокойно; попытка робота подложить враждебные устройства ничуть его не взволновала. – Если вы хотите работать вместе, – добавил он, – то начали явно не с того.

– Согласен, – кивнул Гантрикс, – но у нас всегда возникают трудности с библиотекарями. – Слишком у вас высокое положение, подумал он, и к тому же защищенное искорами. Подумал, но не сказал. – При всем изобилии нашего матер иала, точного и не совсем, в нем недостает одного элемента, и нам необходимо его получить. В остальном… – Он немного замялся и решил рискнуть. – Я поясню вам, о чем говорю, и, возможно, вы сможете навести нас на соответствующие источники. Где похоронен Анарх Пик?

– А бог его знает.

– Но ведь где-нибудь в ваших книгах, статьях, религиозных брошюрах, муниципальных отчетах…

– Здесь, в Библиотеке, – оборвал его Эпплфорд, – мы не изучаем и не храним информацию, мы ее искореняем.

Последовало молчание.

– Ну что ж, – признал Гантрикс, – вы изложили свою позицию абсолютно недвусмысленно и кратко. Так что мы должны признать за факт: вся информация про местонахождение тела Анарха была уничтожена и более не существует.

– Вне всяких сомнений, – кивнул Эпплфорд, – она была стерта. Во всяком случае, это самое разумное предположение, иная ситуация шла бы вразрез с политикой Библиотеки.

– И вы не станете даже проверять, – горько сказал Гантрикс. – Вы не станете этим заниматься даже за весьма значительную сумму.

«Чертова бюрократия, – подумал он, – и ничем же их не прошибешь, прямо бред какой-то».

– Здравствуйте, мистер Гантрикс, – сказал библиотекарь и повесил трубку.

Некоторое время Карл Гантрикс сидел совершенно молча и неподвижно. Приводил в порядок свои эмоции.

В конце концов он снова поднял трубку видеофона, но на этот раз набрал код Свободной Негритянской Муниципалии.

– Мне нужно поговорить с Достопочтеннейшим Рэем Робертсом, – сказал он оператору, сидевшему где-то в Чикаго.

– Мы связываем с этим абонентом, только если…

– Я знаю код, – не дослушал Гантрикс и задиктовал несколько цифр.

Он чувствовал себя совершенно разбитым и боялся реакции Рэя Робертса.

«Но слишком уж рано, – думал он, – опускать руки. Мы с самого начала догадывались, что этот чинуша Эпплфорд не станет проводить для нас проверку; знали, что придется проникнуть в библиотеку и сделать все самостоятельно.

Ведь этот факт где-то там, в Библиотеке, – говорил он себе. – Скорее всего, Библиотека – единственное место, где он еще сохранился, единственный источник необходимой нам информации».

А времени, если верить мудреным подсчетам Рэя Робертса, остается совсем немного. Возрождение Анарха Пика должно произойти со дня на день. Положение становилось очень тревожным.

Глава четвертая

А потому, если бы Бог существовал, не было бы зла, но зло присутствует в мире. Следовательно, Бог не существует. Святой Фома Аквинский

Как только дверь за роботом Карлом Гантриксом-младшим закрылась, Дуг Эпплфорд нажал кнопку интеркома, соединявшую его с начальницей, заведующей Библиотекой Мэвис Магайр.

– Вы знаете, что только что случилось? – спросил он. – Некий тип, представляющий здесь этих юдитов, подослал ко мне робота, и тот принялся устанавливать по всему моему кабинету разные враждебные устройства. Сейчас этот робот ушел, – добавил он. – Возможно, мне следовало вызвать полицию. Да я и сейчас могу это сделать. Мой сканер записывал происходящее, а потому у нас есть все доказательства, нужные для возбуждения дела.

Лицо Мэвис, как и обычно, почти ничего не выражало: мертвенное спокойствие, которое, как правило, предшествовало тираде. Особенно в это время – рано утром она была особенно раздражительна.

За долгие годы Эпплфорд научился, так сказать, сосуществовать с ней. Как администратор, она была просто великолепна. Мэвис кипела энергией, она была безукоризненно точна, ее мнение всегда, и заслуженно, было окончательной точкой в споре. И он никогда не видел, чтобы Мэвис оттолкнула хоть один поскред, который ей предлагался, – как сделал он сам в данном случае. Никогда, даже в самых фантастических снах, не мечтал он ее заменить, он реально сознавал, что не обладает такими талантами; его способностей вполне хватало, чтобы быть ее подчиненным и хорошо выполнять порученную работу – но и только. Он уважал ее и в то же время боялся – смертельная комбинация для любых его поползновений подняться в иерархии Библиотеки хоть на ступеньку выше. Мэвис Магайр была его начальницей, и это его устраивало, устраивало даже сейчас, и он готов был прямо ей в этом признаться.

– Юдиты, – поморщилась Мэвис. – Этот мерзопакостный культ. Да, я понимаю, что поглазеть на Рэя Робертса соберутся целые толпы. Я так и подозревала, что что-то здесь сильно нечисто. Вы, полагаю, избавились от этих враждебных устройств.

– Конечно, – заверил ее Эпплфорд.

Роботовы игрушки так и продолжали валяться на полу.

– А что конкретно, – спросила Мэвис своим глухим, близким к шепоту голосом, – хотели они узнать?

– Место могилы Анарха Пика.

– А у нас есть такая информация?

– Не знаю, – пожал плечами Эпплфорд. – Я еще, в общем-то, не узнавал.

– Я свяжусь с Советом искоренителей и узнаю, хотят ли они, чтобы такая информация была обнародована. И вообще ознакомлюсь с их политикой в отношении подобных дел. А в данный момент у меня есть другие заботы, вы уж извините.

Изображение на экране погасло.

И тут же из приемной позвонила мисс Томсен.

– Сэр, к вам пришли миссис Гермес и полицейский Тинбейн. Они договорились о встрече заранее.

– Тинбейн, – повторил Эпплфорд.

Ему нравился этот молодой полицейский. Человек, столь же искренне стремящийся делать свою работу безукоризненно, как и сам Эпплфорд; это их очень роднило. Что же касается мисс Гермес – ее он не знал. Возможно, кто-то не хотел сдать в Библиотеку какую-нибудь книгу; Тинбейн уже выявил несколько случаев подобной жадности.

– Впустите, – решил он.

Возможно, миссис Гермес была накопительницей – отказывалась сдать книгу, время которой пришло.

На пороге появился полицейский Тинбейн, в полной полицейской форме, и очень милая девушка на удивление с длинными темными волосами. Ей было явно не по себе, и она цеплялась за полицейского, как за спасательный круг.

– До свидания, – вежливо поздоровался Эпплфорд. – И садитесь, пожалуйста.

Он встал и подвинул девушке стул.

– Миссис Гермес, – объяснил Тинбейн, – ищет информацию про Анарха Пика. У вас не сохранилось чего-нибудь, что могло бы ей помочь?

– Возможно, – сказал Эпплфорд.

Похоже, подумал он, сегодня все только Пиком и интересуются. Но эти двое, в отличие от Карла Гантрикса, явно не были связаны с Робертсом, а потому заслуживали другого отношения.

– А что конкретно вас интересует? – мягко спросил он девушку; было заметно, что она почему-то очень боится.

– Мой муж просто попросил меня узнать все, что можно, – еле слышно ответила девушка.

– Я предлагаю вам, – сказал Эпплфорд, – прежде чем закапываться в книги и рукописи, проконсультироваться у нашего эксперта по новейшей истории религии. – У человека, между прочим, обожавшего привлекательных женщин – как и сам Эпплфорд. Подчеркивая важность того, что будет сказано дальше, он пару секунд повертел в руках авторучку. – В общем-то, я и сам знаю о покойном Анархе довольно много.

Эпплфорд откинулся в кресле, сцепил пальцы и начал рассматривать потолок.

– Не могли бы вы мне что-нибудь про него рассказать, если, конечно, у вас есть время, – смущенно попросила миссис Гермес.

Дуг Эпплфорд довольно улыбнулся и начал свое повествование; миссис Гермес и полицейский Тинбейн слушали с напряженным вниманием, и это ему тоже нравилось.

– На момент смерти Анарху было пятьдесят лет. Он прожил интересную и довольно необычную жизнь. В студенческие годы он блистал своими успехами в Кембридже, специализировался в классических языках: древнееврейском, древнегреческом, латинском и санскрите, а потом даже стал Родсовским стипендиатом[9]. В возрасте двадцати двух лет он неожиданно бросил научную карьеру, а заодно и свою страну – переехал в Соединенные Штаты, чтобы учиться играть джаз у великого Херби Манна[10]. Через какое-то время он организовал собственный джазовый ансамбль и играл в нем на флейте.

В связи со всем этим он жил теперь на Западном побережье, в Сан-Франциско. В это время, в конце шестидесятых, епископ калифорнийской епархии Джеймс Пайк организовывал в соборе Благодати джазовые мессы и однажды пригласил группу под управлением Пика. Тогда Пик попытал свои силы и в композиции: он сочинил длинную джазовую мессу, имевшую заметный успех. Пайков Пик, так окрестил его тогда местный газетчик Херб Кейн, это было в 1968-м. Епископ Пайк и сам был весьма интересной личностью. Бывший юрист, активист АЛГС[11], одна из наиболее ярких и радикальных церковных фигур своего времени, он был тесно связан с так называемыми «гражданскими действиями», бушевавшими тогда в Америке, и особенно с борьбой за права негров. Например, он был в Селме с доктором Мартином Лютером Кингом[12]. Томас Пик впитывал все это. Он тоже участвовал в злободневных делах, не привлекая, конечно, такого внимания, как епископ Пайк. По предложению Пайка он закончил семинарию и был рукоположен в священники. Подобно своему епископу Пайку, он проповедовал доктрины, весьма радикальные по тогдашним меркам и ставшие теперь более или менее общепринятыми. Один из многочисленных случаев, когда опережают время[13].

Затем Пик был привлечен к церковному суду по обвинению в ереси, изгнан из епископальной церкви и основал свою собственную. Когда же была создана Свободная Негритянская Муниципалия, он сразу направился туда и сделал ее столицу столицей своего культа.

Сходства между Пиковым новым культом и епископальной церковью почти что не осталось. Ощущение Юди или коллективного разума было главным, если не единственным, таинством юдитов, ради которого они и собирались. Это таинство не могло происходить без применения определенного галлюциногена, а потому, подобно популярному культу североамериканских индейцев, с которым его многое связывало, Пикова церковь полностью зависела от доступности и, само собой, законности этого наркотика. Так что отношения между этим культом и властями складывались весьма своеобразные.

Что же касается Юди, наиболее серьезные доклады, основанные на рапортах внедренных агентов, категорически утверждали, что слияние разумов действительно происходит.

– Более того… – увлеченно продолжал Эпплфорд, но тут миссис Гермес его остановила. Остановила застенчиво, но твердо.

– А как вы думаете, было бы выгодно для Рэя Робертса, если бы Анарх возродился?

Эпплфорд надолго задумался. Вопрос был серьезный и ясно показывал, что, при всей своей молчаливости и скромности, миссис Гермес прекрасно разбиралась в деле.

– В условиях хобартовского реверса, – сказал он наконец, – отлив истории работает на Анарха и против Рэя Робертса. Анарх скончался в далеко еще не преклонном возрасте, таким же он и возродится, а затем станет постепенно продвигаться в сторону все большей энергичности и креативности, и продолжаться это будет по меньшей мере лет тридцать. А вот Рэю Робертсу сейчас двадцать шесть, и хобартовский отлив неудержимо несет его в детство. Когда Пик достигнет самого расцвета, Робертс будет младенцем, ищущим подручную матку. Пику останется лишь немного подождать. Нет, – заключил он решительно, – это не будет к выгоде Робертса.

«Что и продемонстрировал Карл Гантрикс, – добавил Эпплфорд про себя, – своим страстным желанием выяснить, где похоронен Анарх».

– Мой муж, – сказала миссис Гермес тихим доверчивым голосом, – держит небольшой витарий.

Она покосилась на офицера Тинбейна, словно спрашивая, можно ли ей продолжить.

– Как я понимаю, – сказал Тинбейн, предварительно откашлявшись, – сотрудники витария «Флакон Гермеса» предвидят возрождение Пика, если не буквально завтра, то в самом ближайшем будущем. Более чем естественно, что любой витарий первым делом предложит его юдитам. Однако, как мы с вами можем заключить из вопроса миссис Гермес, остаются далеко не беспочвенные сомнения, будет ли это в интересах самого Анарха.

– Если я верно понимаю политику всех витариев, – заметил чиновник, – они составляют, как правило, список возможных приобретателей, и оживленного получает тот, кто предложит бо́льшую сумму.

Лотта молча кивнула.

– Я совсем не призываю вас или вашего мужа, – сказал Эпплфорд, – глубоко вникать в моральные проблемы. Вы занимаетесь бизнесом. Оживив мертвеца, вы продаете свой товар за наилучшую предлагаемую рынком цену. Как только вы начнете копаться в проблеме, кто морально является самым достойным клиентом…

– Р. К. Бакли, наш торговый агент, обязательно думает о морали, – горячо прервала его миссис Гермес.

– Или говорит, что думает, – вставил Тинбейн.

– Конечно же думает, – заверила Лотта полицейского. – Он проводит массу времени, изучая все обстоятельства клиентов.

Мужчины вежливо помолчали.

– Не желаете ли вы здесь узнать, – спросил Эпплфорд, – где похоронен Анарх? Мы ни в коем случае не имеем права…

– Да нет, это-то мы уже знаем, – поспешила успокоить его Лотта.

Тинбейн заметно вздрогнул, на лице его мелькнуло недовольство.

– Миссис Гермес, – мягко сказал Эпплфорд, – я думаю, вам не нужно никому про это говорить.

– О, – вспыхнула она, – конечно же, я не буду.

– Сюда буквально минуту назад заходил представитель юдитов, пытавшийся все это разузнать. И если вас вдруг станут расспрашивать, – он подался вперед и стал говорить с расстановкой, пытаясь довести до ее сознания, – ничего им не говорите. Не говорите даже и мне.

– И мне, – сказал Тинбейн.

Было видно, что миссис Гермес готова расплакаться.

– Простите, я опять все напортила. – Ее голос дрожал и прерывался. – У меня каждый раз так выходит.

– Вы никому, кроме нас, не говорили? – спросил Тинбейн.

Лотта молча помотала головой.

– О’кей, – кивнул Тинбейн и посмотрел на Эпплфорда. – Возможно, все еще и благополучно. Но они не оставят своих попыток узнать и станут прочесывать все витарии, так что лучше вы и Себастьян расскажите про это сотрудникам. Вы меня поняли, Лотта?

Лотта без слов кивнула, в ее глазах стояли слезы.

Глава пятая

Любовь – это тихая, окончательная остановка естественного движения всех способных двигаться вещей, за которой не продолжается никакое движение. Иоанн Скотт Эуригена

В три пополудни полицейский Тинбейн явился к своему начальнику Джорджу Гору.

– Ну так как? – Гор откинулся в кресле и принялся ковырять в зубах, глядя на Тинбейна с большим сомнением. – Много вы узнали про Рэя Робертса?

– Ничего такого, что изменило бы мое мнение. Оголтелый фанатик, способный на все ради сохранения своей власти, не погнушается и убийством.

Он подумал о Пике, но промолчал, это было сугубо между ним и Лоттой Гермес – или так ему представлялось. Во всяком случае, проблема заковыристая, придется играть на слух.

– Современный Малкольм Икс[14], – сказал Гор. – Помните про такого? Он проповедовал насилие и получил в ответ насилие, все в точности по Библии. – Он продолжал рассматривать Тинбейна. – Хотите послушать мою теорию? Я выяснил дату, когда похоронили Анарха Пика, так вот он возродится уже со дня на день. Думаю, потому-то сюда и приезжает этот самый Рэй Робертс. Возрождение Пика поставит крест на его политической карьере. Я думаю, он с радостью прикончит Пика – если сумеет найти его вовремя. Если Робертс чуть подзамешкается, вся его жизнь пойдет прахом. Пик снова возглавит культ, и это будет надолго. Кстати, он и сам-то малый довольно шустрый, но без склонности к насилию. Критическим периодом станут неделя или там десять дней между тем, как Пика выкопают, и как он выйдет из больницы. Последние дни своей жизни Пик тяжело болел – токсемия, как я понимаю. Прежде чем взять юдитов в свои руки, ему придется полежать в больнице, чтобы она прошла.

– А будет ли выгодно для Пика, – спросил Тинбейн, – если его обнаружат не случайные люди, а полицейские?

– Да, конечно же да. Если мы сами его откопаем, то, конечно, сумеем защитить. Но если на него наложит лапы какой-нибудь из этих частных витариев, дело будет значительно хуже. Они не смогут защитить Пика от убийства, это просто не по их специальности. К примеру, они используют обычные больницы, в то время как у нас есть свои. Вы же, конечно, знаете, что это не первый случай, когда кто-то там хочет, чтобы старорожденный так и остался мертвым. Просто сейчас все много масштабнее.

– С другой стороны, – задумчиво сказал Тинбейн, – выставив Анарха Пика на продажу, витарий может крупно заработать. При умелой торговой политике, если правильно подобрать клиента, это же целое состояние.

А что может значить такая продажа для крошечного заведения вроде «Флакона Гермеса», даже говорить не стоило. Она обеспечит их финансово на долгие, долгие годы. Конфискация Пика полицией была бы для Гермеса тяжелым ударом, а ведь это, прямо скажем, первый удачный случай, какой ему подвернулся. Первый за всю его работу в этом вшивом заведении. «Ну и как же смогу я лишить его этой удачи?» – спросил у себя Тинбейн. Господи, да что же это будет за мерзость холодно воспользоваться случайным проговором Лотты в Эпплфордовом кабинете. Конечно же, тот и сам может продать информацию Рэю Робертсу, и за хорошие деньги. Но это вряд ли, не тот Эпплфорд человек.

С другой стороны, для собственного блага Анарха…

Но если полиция схватит Анарха, Себастьян поймет, что они всё знали, и сразу вспомнит о Лотте. И об этом никак нельзя забывать, если думать о каких-то с ней отношениях.

«Так кому же хочу я помочь? – спросил он себя. – Себастьяну? Или Лотте? Или – самому себе?»

Он поймал себя на мысли, что может теперь ее шантажировать, и пришел от этого в ужас. Но все же эта мысль как-то возникла. Просто сказать, когда увидимся с глазу на глаз, без посторонних, что перед ней стоит выбор. Она может либо стать…

«К акой кошмар, – оборвал свои мысли Тинбейн. – Шантажом принуждать к сожительству! Да кто же я после этого буду такой?»

Но с другой стороны, в конечном итоге совершенно неважно, что ты там думаешь, важно, что ты делаешь. Что нужно сделать, так поговорить об этом со священником. Кто-то ведь должен разбираться в сложных моральных проблемах.

«Отец Файн, – решил Тинбейн, – поговорю-ка я с ним».

Покинув кабинет Джорджа Гора, он тут же сел в свою патрульную машину, поднял ее в воздух и полетел во «Флакон Гермеса».

Это ветхое деревянное здание всегда его изумляло – совсем развалюха, но почему-то еще держится. За долгие десятилетия в его облупившихся помещениях перебывало множество различных предприятий. Прежде чем в этом здании разместился витарий, здесь был небольшой сырный заводик с персоналом из девяти женщин. А перед этим, как рассказывал Себастьян, здесь была мастерская, чинившая телевизоры.

Тинбейн посадил машину, соскочил на землю и вошел в дом. За столом с пишущей машинкой сидела Черил Вейл, секретарша и бухгалтер фирмы; она говорила по телефону, и Тинбейн, не останавливаясь, прошел дальше, во внутреннее помещение. Там он нашел их единственного торгового агента Р. К. Бакли, читавшего затрепанный «Плейбой», вечное его развлечение.

– Привет блюстителям порядка, – приветствовал его Р. К., блеснув белоснежной улыбкой. – Клеишь талоны за неверную парковку, как и всегда? – Он рассмеялся привычным смехом мелочного торговца.

– А где ваш священник? – спросил Тинбейн и оглянулся. Фейна вроде бы не было.

– На выезде вместе с остальными, – объяснил Р. К. – Они вышли на какого-то ожившего в Сан-Фернандо на кладбище «Кедровая балка». Скоро должны прилететь. Хочешь согума?

Он указал на почти полный бачок, к которому прикладывались все местные, когда делать больше было нечего.

– А вот как ты считаешь, – спросил Тинбейн, присаживаясь на верстак Боба Линди, что важнее, то, что ты делаешь, или что ты думаешь про себя? В смысле, что идеи, которые лезут в голову, но ты их потом не исполняешь, они что, тоже считаются?

– Что-то я тебя не понимаю, – сказал Р. К., откладывая журнал.

– Посмотри на это таким вот образом. – Говоря, Тинбейн помогал себе руками, пытаясь довести до собеседника смысл сказанного. Это было трудно, да и Р. К. был совсем не тот человек. Но уж лучше с ним говорить, чем вариться в собственном соку. – Ну, скажем, у тебя есть жена. Она же есть у тебя?

– Конечно есть, да ты и сам знаешь, – кивнул Р. К.

– Вот и у меня тоже есть. И теперь, предположим, ты ее любишь. Думаю, ты ее любишь, я вот свою люблю. И теперь, предположим, ты видел сон, и во сне ты совсем с другой женщиной.

– С какой другой женщиной?

– А с любой. С женщиной, и все. И ты с ней, с этой самой другой, в постели. В смысле, что во сне. Так это что, тоже грех?

– Это грех, – сказал Р. К., немного подумав, – если ты проснешься и вспомнишь сон, и тебе будет от этого приятно.

– Ну ладно, – продолжил Тинбейн. – Предположим, тебе пришла вдруг в голову идея, как кому-нибудь там навредить, обмануть его, но только ты этого не станешь делать, потому что он тебе друг. Понимаешь? Такого же не делают друзьям, так нас родители учили. Но нет ли греха в том, что мысль у тебя уже появилась, мысль, которую ты тут же отбросил?

– Не того ты выбрал собеседника, – сказал Р. К. – Вот дождешься отца Файна, у него и спрашивай.

– Да, но сейчас-то его здесь нет, а ты – вот он.

Проблема стояла ребром, она его буквально изводила, заставляла двигаться и говорить, заставляла следовать ее, этой проблемы, логике.

– У всех бывают иногда такие порывы, – сказал по раздумии Р. К. – Мне вот, скажем, Себастьяна так и хочется иногда шарахнуть, а Боба Линди так постоянно, этот Линди достанет кого угодно. И даже ведь иногда… – Он заговорил чуть не шепотом. – Вот эта Себастьянова Лотта, она же часто здесь вертится. Безо всяких особых причин, просто сидит и разговаривает. Вежливая такая, приятная, но иногда я смотрю на нее и бешусь. И ничего не могу с собою поделать.

– Она очень милая, – сказал Тинбейн.

– Милая, конечно, милая, милее не бывает, только что из этого? Милейшая девушка, о голову которой мне хочется что-нибудь такое разбить. – Р. К. возбудился и яростно жестикулировал. – Ни капли независимости, все время цепляется за Себастьяна. И он же старше ее хрен знает на сколько лет. А тут еще антивремя, этот самый хобартовский реверс, она становится все младше и младше, очень скоро она будет подростком, а затем младшеклассницей, а к тому времени, когда он уже будет в самом расцвете, ну, скажем, как я сейчас, она превратится в младенца. В младенца!

– Да уж, – согласился Тинбейн.

– Выходя за него замуж, она была, конечно же, старше. Более зрелая. Такой ты ее не знал, тогда ты патрулировал где-то в другом месте. Такая совсем уже взрослая, совсем настоящая женщина. Кой черт, да она и вправду была настоящей женщиной. А теперь… – Он безнадежно махнул рукой. – Можешь видеть своими глазами, что оно делает с людьми, это проклятое антивремя.

– А ты точно это знаешь? – усомнился Тинбейн. – Мне как-то все время казалось, что для того, чтобы молодеть, нужно сперва умереть и возродиться.

– Господи, – удивился Р. К., – да ты что, совсем не понимаешь антивремя? Послушай, я ее знал. Она была старше. Да что там она, я был старше, мы все были старше. Я думаю… знаешь, что я думаю? У тебя против этого что-то вроде защитного механизма, потому что ты уже молодой, слишком молодой, чтобы позволить себе становиться еще моложе. Ты же не сможешь тогда больше быть копом.

– Жратва это все собачья. – Тинбейн едва не задохнулся от злобы. – Может, антивремя и воздействует как-то, если ты не умирал, может, оно вроде как задерживает в развитии, но это же совсем не то, что с мертвяками, с такими, как был Себастьян. Он-то, конечно, становится младше, но никак не Лотта, я ее знаю… – он прикинул в уме, – почти уже год. И она повзрослела.

Прямо над их головами на крышу села машина; по ступенькам спустились цепочкой Боб Линди, Себастьян Гермес и чуть задержавшийся отец Файн.

– Хорошая работа, – сказал Себастьян, заметив Тинбейна. – Но теперь всё на докторе Сайне. Он и сейчас там с ним, с этим старорожденным, на станции скорой помощи. А я вот совсем как выжатый лимон. – Он тяжело опустился в плетеное кресло, подобрал в ближайшей пепельнице окурок, поднес к нему зажигалку и начал вдувать в него дым. – Ну что, Джо Тинбейн, что там нового в мире? Новое массовое оживление?

Все привычно рассмеялись.

– Я хотел поговорить с отцом Файном, – сказал Тинбейн, – по вопросам религиозного свойства. С глазу на глаз. Вы не могли бы, – повернулся он к Файну, – выйти ненадолго со мной, сядем, спокойно побеседуем в моей машине.

– Да, конечно же.

Файн последовал за Тинбейном в приемную, где Черил Вейл так и болтала по телефону, а затем на улицу к припаркованной рядом машине. Какое-то время они сидели молча. Затем отец Файн спросил:

– Это связано как-нибудь с прелюбодеянием?

Подобно Себастьяну, он явно был немного экстрасенсом.

– Да ничего подобного! – вспылил Тинбейн. – Это связано с мыслями, вдруг у меня появившимися, мыслями, не бывавшими у меня прежде. Видите ли, создалась ситуация, из которой я могу извлечь выгоду. Но только за счет других. Так вот, чье благо тут главнее? Если чужое, то почему? В конце концов, я тоже человек. Ничего я не понимаю. – Прежде чем продолжить, он надолго мрачно задумался. – Ну ладно, это и вправду касается женщины, но я хочу поговорить совсем не о прелюбодеянии, просто я боюсь причинить ей боль, этой девушке. Я приобрел над нею что-то вроде власти и теперь могу – наверное, могу, точно-то я ничего не знаю – склонить ее лечь со мною в постель.

Тинбейн вдруг подумал, не хватит ли умеренных телепатических способностей отца Файна, чтобы различить за всем этим туманом фигуру Лотты Гермес. Будем надеяться, что нет… и вообще пастор по должности должен молчать. Но все равно это было бы очень некстати.

– Вы ее любите? – спросил отец Файн.

Этот вопрос заставил Тинбейна задуматься. И надолго.

– Да, – кивнул он в конце концов.

И это было правдой, он ее любил. Он никогда еще не думал об этом, но дело обстояло именно так. Так, значит, вот какая муха его грызла, вот откуда все эти мысли.

– Она замужем?

– Нет, – соврал Тинбейн. Для пущей безопасности.

– И она вас не любит, – сказал отец Файн по некотором раздумии.

– Кой черт, да конечно же нет. Она любит своего мужа и… – Он мгновенно прикусил язык; теперь отец Файн легко догадается, почему он говорил, что она не замужем, и ему будет ясно, что это Лотта. – Он мой друг, и я не хотел бы причинять ему боль.

«Но я же действительно ее люблю, – думал он. – Потому мне и больно, оттого и все эти терзания. Если ты любишь девушку, тебе хочется быть с ней, это естественно, это биология».

– Только имен не называйте, – предупредил отец Файн. – Не знаю, много ли вы знаете об исповеди, но имен тут никогда не называют.

– Я перед вами совсем не исповедуюсь, – возмутился Тинбейн. – Я просто хочу узнать ваше профессиональное мнение.

А может, он и правда исповедовался – в грехе? В некотором смысле, да; он просил о помощи, но в то же самое время хотел получить прощение. Прощение за мысли, прощение за возможные действия, прощение за свою внутреннюю сущность, ведь это она стремилась к Лотте Гермес и была готова ради достижения цели одолеть любые преграды, как лосось, самозабвенно рвущийся против течения.

– Человек, – сказал отец Файн, – это тоже в чем-то животное, со всеми животными страстями. Мы в этом не виноваты, и вы тоже не виноваты в своих тайных позывах, преступающих Божий моральный закон.

– Это да, – горько сказал Тинбейн, – но есть же у меня и высшая сущность.

«Только она, – подумал он, – ведет себя крайне вяло, ни в какие дела не лезет. Правду говоря, ничто во мне особо не противится… Я нуждаюсь, – осознал он вдруг, – не в совете, что правильно и что неправильно, и даже не в отпущении грехов. Я нуждаюсь в четком плане, как мне все это провернуть!»

– Тут уж я ничем не могу вам помочь, – печально сказал отец Файн.

– Что? – вздрогнул Тинбейн. Теперь он почти не сомневался в телепатических способностях священника. – Ну точно, вы умеете понять, о чем человек думает.

Ему уже очень хотелось закончить эту беседу, но делать это самому было как-то неудобно, а пастор совсем не спешил его отпускать. За обращение за помощью приходилось расплачиваться.

– Вы не боитесь поступить плохо, – сказал отец Файн. – Вы боитесь, что ничего не получится и все об этом узнают. Вот эта девушка, про которую вы говорили, и ее муж – вы боитесь, что потерпите неудачу и они объединятся против вас, а вас самого оставят ни с чем. – Его голос звучал горько и укоризненно. – Ну, скажем, вы попытаетесь к чему-то там принудить эту девушку, а она испугается и бросится к мужу, что совершенно естественно, и где же вы будете тогда?

По полицейской рации дежурный пробубнил какое-то сообщение, относившееся к кому-то другому и к совсем другой части Лос-Анджелеса. Тинбейн, однако, воспользовался случаем и сказал:

– Это меня, нужно лететь. – Он открыл дверцу перед пастором, а когда тот вышел, сказал без особой искренности: – Огромное вам спасибо.

Дверца за пастором захлопнулась, и тот ушел обратно в дом.

Тинбейн взмыл в небо и погнал, не особо выбирая направление – лишь бы подальше от «Флакона Гермеса».

Когда на пороге появился отец Файн, Себастьян Гермес заметил на его лице явную обеспокоенность и сказал:

– Видно, у него серьезные проблемы.

– А у кого их нет? – откликнулся пастор, все еще погруженный в размышления.

– Давайте ближе к делу, – обратился Себастьян к нему и к Бобу Линди, уже приступившему к работе. – Я проверял жука, установленного на могиле Анарха Пика, и вроде бы расслышал удары пульса. Еле слышные, аритмичные, но что-то мне подсказывает, что возрождение уже близко.

– Он же стоит, небось, миллион поскредов, – заметил Линди.

– Лотта принесла из Библиотеки уйму информации, – сообщил Себастьян. – Отлично поработала. – Про себя он удивлялся, как это она сумела такое, при ее-то застенчивости. – Я узнал все подробности про Анарха Пика, это был действительно великий человек. Ничего похожего на Рэя Робертса, полная противоположность. Мы сослужим миру, а в особенности населению СНМ, огромную пользу. – Очень возбужденный, он яростно всасывал дым сигареты, и та становилась все длиннее и длиннее. – Беда только в том, что ей придется еще туда сходить, на этот раз меня интересует этот чокнутый Робертс.

– А он-то зачем? – удивился Боб Линди.

– Да ведь Робертс, – взмахнул рукой Себастьян, – является для нас одновременно и угрозой, и самым главным нашим покупателем. Ты согласен? – повернулся он к Бакли.

– Хорошо, что Лотта туда сходит, – сказал Р. К. по некотором размышлении. – Ведь масса того, что пишут в газетах про телезвезд, политиков и религиозных деятелей, абсолютно недостоверна. И все же я думаю, что ты прав. Анарх основал религию Юди, и вполне разумно считать, что он им очень нужен. Но с другой стороны, – закончил он, – нельзя исключать, что они его тут же и грохнут.

– А это нас сильно беспокоит? – спросил Боб Линди. – Как они с ним поступят, это не наша проблема, нам бы сдать его с рук на руки и получить свои деньги, а там хоть трава не расти.

– Как же можно так говорить! – возмутилась Черил Вейл, внимательно слушавшая беседу. – Ведь Анарх был такой хороший.

– Не говорите вы все сразу! – крикнул Себастьян. – Посмотрим, что Лотта добудет в Библиотеке. Может, Робертс не так уж и плох и с ним можно иметь абсолютно законный этический бизнес. – В том, что в руки к ним идет огромная добыча, он ни секунды не сомневался.

– А ведь Лотте не захочется еще раз идти в Библиотеку, – заметил священник.

– Ничего, – отмахнулся Себастьян, – как-нибудь не умрет.

И все же совесть его кольнула. Нужно было, пожалуй, сходить самому. Вот только… Его тоже мутило от этой Библиотеки. «Возможно, – мрачно подумал он, – потому-то я ее туда и послал, делать за меня тяжелую работу. И Лотта, наверное, это понимала – и все равно пошла».

Эта беспрекословность делала Лотту особенно трогательной – а заодно вводила его в соблазн свалить на нее неприятное или занудное дело. Соблазн, с которым следовало решительно бороться. Чаще всего эта борьба увенчивалась успехом, однако иногда, как в случае с этой Библиотекой, он уступал своим собственным страхам, щадил себя и посылал ее мучиться. А потом себя за это ненавидел – как, например, сейчас.

– И еще, Себастьян, одна вещь, – сказал священник, – которая, возможно, не пришла вам в голову. Возможно, Рэю Робертсу и не слишком понравится возрождение Анарха, но в его организации найдутся и такие, кто ждет появления нового вождя с радостью и нетерпением.

– Раскольническая фракция?

– Вполне возможно, что этот ваш дружок, полицейский Тинбейн, может как-нибудь с ними связаться. Да и вообще, – добавил Файн, посмотрев на Бакли, – это твоя работа, тебе за это деньги платят.

– Конечно, конечно, – закивал Р. К., а затем вынул из кармана блокнот и что-то в нем записал. – Я обязательно этим займусь.

– Послушайте, – воскликнул Линди, слушавший в наушники сигналы жучка, установленного Себастьяном на могиле Анарха, – ведь и правда! Я точно слышу, сердце действительно бьется, слабо и аритмично, как ты и говорил, но с каждой минутой все сильнее.

– Дай-ка мне послушать, – сказал Р. К. Бакли, нетерпеливо подскочив к верстаку; подобно Себастьяну, он тоже учуял добычу. – Так и есть, – кивнул он через минуту и передал наушники Файну.

– Чего там еще ждать, – решил Себастьян, – выкопаем, и дело с концом.

– Но ведь закон запрещает, – напомнил ему священник, – производить какие-либо работы до того, как будет услышан ясный и отчетливый голос.

– Законы, – брезгливо поморщился Р. К. – Ладно, отец, если вам так уж хочется цепляться за букву закона, свяжемся пока с Рэем Робертсом. Согласно тому же закону, мы имеем право продать тому, кто предложит больше всех. В нашем бизнесе это стандартная практика.

– Мистер Гермес, вас вызывают, – сказала Черил Вейл, сидевшая у видеофона. – Кто-то незнакомый, – добавила она, прикрыв ладонью трубку. – Я только знаю, что звонок из Италии.

– Италия? – удивился Себастьян. – Ты там взгляни по картотеке, – повернулся он к Бакли, – принадлежит ли нам кто-нибудь, связанный с Италией. – Подойдя к мисс Вейл, он взял у нее трубку. – Себастьян Гермес, а с кем я говорю?

И лицо ему на маленьком экране тоже было совершенно незнакомо. Европеец, с длинными черными чуть вьющимися волосами и пронзительным взглядом.

– Мистер Гермес, – сказал мужчина, – вы меня не знаете, и я тоже не имел прежде счастья беседовать с вами. – У него был легкий итальянский акцент и размеренная, излишне правильная речь. – Очень приятно с вами познакомиться.

– Я тоже рад этому знакомству, синьор…

– Тони, – подсказал брюнет. – Фамилию я называть не буду, в данный момент она не имеет ровно никакого значения. Насколько мы понимаем, вам, мистер Гермес, принадлежат права на покойного Анарха Пика. Вернее говоря, на Анарха Пика, бывшего недавно покойным. Это правда, мистер Гермес?

– Да, – кивнул Себастьян после секундной запинки. – Все права на упомянутую личность принадлежат моей фирме. Вы интересуетесь покупкой?

– Да, и чрезвычайно.

– А нельзя ли спросить, чьи интересы вы представляете?

– Интересы некой влиятельной особы, – без запинки ответил Тони. – Ровно никак не связанной с юдитами, что в данном случае очень важно. Вы же и сами понимаете, что Рэй Робертс – потенциальный убийца, и никак нельзя допустить, чтобы Пик попал в его руки. Вам известно, что в ваших Западных Соединенных Штатах, так же как здесь, в Италии, считается преступлением передавать права собственности на старорожденного кому бы то ни было, вызывающему законные подозрения, что он может причинить ему вред? Вы ясно это осознаете?

– Побеседуйте лучше с мистером Бакли, – сухо сказал уязвленный Себастьян; в этих делах он не слишком разбирался. – Это наш коммерческий представитель, подождите секунду.

Он передал трубку подскочившему Р. К.

– Говорит Р. К. Бакли, – пропел тот бархатным голосом. – Да, Тони, ваш источник ничуть не ошибся, мы действительно имеем в своем каталоге Анарха Пика. В данный момент он восстанавливает силы после возродильных мук в наилучшей больнице, какую мы только ему нашли… Нет, вы уж меня извините, я не могу вам дать ее адрес и название. – Он подмигнул Себастьяну. – Позвольте, сэр, поинтересоваться, откуда у вас эта информация? Мы же держали все в некотором секрете из-за конфликта интересов множества сторон, одной из которых и является упомянутый вами Рэй Робертс.

Он замолк, слушая трубку.

«Откуда он взялся? – подумал Себастьян. – Ведь знали только шестеро наших. И Лотта, она тоже знает. Неужели проболталась кому-нибудь? Конечно же, в итоге все обязательно выйдет на свет, ведь Анарха нужно будет продавать. Но чтобы так скоро, еще до того, как он реально попал к ним в руки… Вот теперь уж нужно его выкапывать, и как можно скорее, какие бы там ни были законы. Лотта. Зуб даю, это она, чтоб ее черти побрали».

Отведя Боба Линди чуть в сторону, он сказал:

– Теперь нам приходится действовать. Как только Р. К. закончит болтать, созвонись с доктором Сайном, а потом летите на кладбище Форест-Ноллс, я отправляюсь туда немедленно. – Он почти физически чувствовал, что время поджимает. – Там и встретимся. И давайте побыстрее, пусть Сайн тоже поторопится.

Себастьян хлопнул Линди по спине и зашагал через две ступеньки по лестнице, ведущей на крышу, где стояла его машина.

Через секунду он был уже в воздухе и летел к маленькому полузаброшенному кладбищу, на котором лежал Анарх Пик.

Глава шестая

Только в полном уходе от ничто может быть найдено существование во всей его непорочности. Святой Бонавентура[15]

«Форест-Ноллс, – думал Себастьян. – Позаброшенное кладбище, тщательно выбранное, по-видимому, теми, кто хоронил Анарха». Наверняка они доверяли Алексу Хобарту и его теории, что время скоро обратится; они – те, кто любил Анарха, – наверняка предвидели именно такую ситуацию.

Интересно, насколько долго и насколько старательно выискивали эту могилу ударные отряды Рэя Робертса? Не так уж, наверное, долго и не так уж старательно.

Внизу промелькнуло то самое кладбище, маленький квадратик зеленого. Себастьян пролетел немного назад и спланировал на то, что было когда-то аккуратной, посыпанной гравием посадочной площадкой, но теперь, подобно окружающим могилам, буйно заросло сорняками. Даже и днем это место вряд ли выглядело привлекательно. Хотя под землей уже проклевывалась жизнь, которая скоро запросит о помощи. «Тогда откроются глаза слепых, – смутно вспомнилось почти забытое место из Библии. – И рты мертвых отверзутся»[16]. Очень красивый пассаж, ставший теперь фактом жизни. И кто бы ведь мог подумать? Долгие столетия интеллектуалы считали это просто утешительной сказкой, придуманной, чтобы люди легче смирились с судьбой. Понимание, что, в точном соответствии с предсказанным, все это однажды сбудется, что это отнюдь не миф…

Пробравшись между могильных камней не столь впечатляющих, он подошел наконец к пышному гранитному надгробью Томаса Пика, 1921–1971.

Могила, слава богу, оставалась в прежнем виде. Никем не тронутой. И никого поблизости, ни одного свидетеля его незаконных действий.

Для полной уверенности он встал рядом с могилой на колени, включил мегафон и сказал:

– Сэр, вы меня слышите? Если да, то скажите что-нибудь.

Его голос гулко разносился по кладбищу, оставалось только надеяться, что поблизости нет никого. Достав из чемоданчика наушники, он надел их, прижал к земле акустическую чашечку и прислушался.

Ни звука из-под земли. Холодный ветер треплет пучки травы, маленькое запущенное захолустное кладбище… Напрягая уши, он начал двигать акустическую чашечку по могиле туда и сюда в надежде услышать ответ. Нет, ровно ни звука. И вдруг откуда-то сбоку, из совершенно другой могилы, донесся слабый, срывающийся голос:

– Да, я слышу вас, я жив, но тут тесно и совсем темно. Где это я?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания