книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Анатолий Вассерман

Скелеты в шкафу истории

Уроки классического опыта

Анатолий Вассерман

Уже на моей памяти появился термин «современная история». Им обычно именуют события, происшедшие на глазах исследователей, но уже успевшие в значительной мере проявить свои последствия, так что изучать их можно именно как исторические – с учётом этих последствий.

Во многих моих статьях речь идёт как раз о современной истории. Но в этот сборник вошли в основном материалы, исторические в обычном смысле – не допускающие исследования путём прямого опроса непосредственных участников или хотя бы очевидцев.

Более того, во многих случаях недоступны даже архивные данные. Скажем, научно-испытательный полигон стрелкового и миномётного вооружения в Щурове (в Раменском районе Московской области) расформирован ещё в 1960-м, но большинство тамошних событий доселе известно разве что от мемуаристов вроде Александра Андреевича Малимона, работавшего там с 1943-го до самого конца полигона. А мемуары в качестве исторического источника немногим достовернее листовок, сбрасываемых на позиции противника.

Поэтому «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой» знакомы нам во множестве версий, зачастую не имеющих между собою практически ничего общего, кроме разве что имён действующих лиц. Естественно, я не могу твёрдо заверить, что верны именно те описания событий, какими я пользуюсь в качестве опоры для своих заметок.

Но мир в целом един и управляется одними и теми же глобальными законами, охватывающими всё доступное нам (и, судя по всему, также и недоступное при сегодняшних возможностях) пространство и время. Поэтому чаще всего можно надеяться: прошлые события можно понять, опираясь на всё известное о нынешних, и затем почерпнуть из них дополнительные сведения, жизненно необходимые для правильного выбора путей в текущих обстоятельствах.

Грустную фразу «история учит только тому, что ничему не учит» повторяют с незапамятных времён. Тем не менее история – помимо всего прочего – ещё и учебник. Точнее, решебник – сборник сложнейших задач с готовыми, подробно исследованными решениями. И главный урок истории – в том, что при прочих равных условиях преуспевают те, кто лучше изучил её уроки, лучше разобрался в уже сделанных решениях, лучше понял, как приспособить их к меняющимся условиям и при этом не растерять опыт поколений.

Мне, к сожалению, далеко не всегда удаётся своевременно заметить подходящие исторические прецеденты, не говоря уж о том, чтобы эффективно ими пользоваться. Чаще всего дела давно минувших дней служат мне всего лишь поводами для рассуждений о вполне современных обстоятельствах. Тем не менее надеюсь, что собранные здесь заметки разных лет о событиях разных эпох послужат читателю опорами для самостоятельных рассуждений и принесут пользу, не зависящую от моих скромных усилий, а определяемую прежде всего могуществом гигантов, на чьи плечи мне изредка удаётся вскарабкаться.

Статьи, вошедшие в сборник, написаны в разное время. Мои собственные взгляды за это время успели не раз измениться – и под влиянием новых сведений, и благодаря размышлениям над ними. Поэтому каждая статья помечена датой написания (год, месяц, число). При необходимости стараюсь в сносках под грифом «сегодняшнее уточнение» указать, что с тех пор мне видится иначе.

Часть 1. Скелеты из разных областей

Понемногу обо всём – о мире, о войне, и об Одессе

[1]

Готовя игры в клубе «Эрудит», часто натыкаешься на материал интересный, никому не известный, но… для вопроса непригодный. Потому что хороший вопрос – такой, ответ на который можно не только вычитать, но и вычислить.

Приведу пример. Любимый – я сам его сочинил, и известный – уже опубликован.

«Я родился в 1952 году и поэтому ещё успел увидеть, что внутри каждого трамвая на высоте около метра была нарисована горизонтальная черта. А теперь скажите, почему в барах высокие стойки?»

Звучит как «В огороде бузина…» Но если заметить, что в обеих фразах вопроса говорится о высоте, то станет ясно: по росту определяли возраст. Кто ниже черты, не платил за проезд, а кто ниже стойки, не получал выпивку.

К сожалению, такие вопросы – большой дефицит. Телевидение за них даже платит. Но составлять их даже из очень любопытной информации трудно.

Поэтому я и мои друзья из клуба «Эрудит» решили публиковать интересные сведения, которые нам не удалось превратить в интересные вопросы. Может, вам удастся? А назвали мы рубрику:


Блеснём эрудицией!

Как по-Вашему, какое блюдо еврейской кухни – самое популярное в мире?


Конечно, фаршированная рыба настолько напрашивается, что её вряд ли кто назовёт. Любители сладостей проголосуют за цимес, выпивохи – за выморозки (вино, из которого вода удалена в виде льда), мясоеды вроде меня – за кисло-сладкое жаркое…

Но всё это – мелочь на фоне несметных гор съеденных человечеством… котлет.

«Но какое же это еврейское кушанье?» – удивляется любой, узнавший об этом впервые. Удивлялся и я. А зря.

Иудейская религия категорически запрещает употреблять в пищу кровь. И мясо приходится вымачивать и прополаскивать, пока не исчезнут малейшие следы запретной примеси. Представьте, сколько воды уйдёт на очистку обычной отбивной! Такое можно было себе позволить в долине Нила, где сочинялась эта религия. Но даже в центре Одессы тратить столько воды тяжеловато. А что говорить о пустынной Палестине!

Вот и пришлось рубить мясо на мельчайшие кусочки, чтобы кровь вытекала сама и воды на промывку уходило меньше. А потом из этих крошек лепить что-то съедобное.

Многие кушанья обрели у разных народов ритуальное значение: вспомним хотя бы наши русские хлебсоль. Блюд, сочинённых специально по требованиям религии, гораздо меньше. А уж таких, которые из священных стали бы бытовыми, я вообще, кроме котлет, не припомню. Может, Вы вспомните?


Как по-Вашему, почему венгры и украинцы так любят свиное сало? Откуда такая общность у народов, не похожих ни в других кулинарных страстях, ни в культуре, ни в истории? Чем гордые скотоводы, перекочевавшие с Волги в центр Европы, похожи на мирных земледельцев, никогда не покидавших юга Руси?


А похожи тем, что несколько веков провели под оккупацией турок и их верных крымских татар. Те непрерывно воевали, а кормилась армия в основном вяленым мясом. Добывалось мясо, естественно, у завоёванных ранее. Благо Коран объявляет ограбление неверных правом и почётной обязанностью каждого мусульманина.

Как укрыться от грабительских властей, все мы знаем по опыту. Но армяне и греки, молдаване и румыны… – все народы, побывавшие под пятой Блистательной Порты, накопили по этой части особый опыт.

В частности, венгры и украинцы воспользовались тем, что мусульмане, как и иудеи, считают свинью животным нечистым и запретным. Это понятно. В жарких пустынях Палестины и Аравии легкоплавкий свиной жир тает, не образуя защитной плёнки – и мясо портится, не успев провялиться. Так что религия лишь гарантировала нерушимость правил гигиены.

Но если к свинье нельзя даже прикоснуться, то угнать её всё же можно. И если награбленное нельзя съесть, то можно продать. Рынок всему учит. Смогли же нынешние израильтяне, когда поднялся спрос на свинину, выращивать нечистых животных – на высоких помостах, чтобы не осквернять Святую Землю. А турки, в отличие от наших правителей, могли воевать с кем угодно, но не с рынком. Коран написан купцом и почтителен к купцам – купца грабить нельзя, даже неверного.

И тогда свиней стали раскармливать настолько, чтобы те не могли даже шагнуть – и их нельзя было угнать. Несчастные буквально задыхались в сале. Крестьянское добро было спасено.

Но мяса такие свиньи давали гораздо меньше прежнего. Зато сала столько, что общепринятым во всём мире способом – перетопить и мазать на хлеб – съесть его было просто невозможно. А вкус сырого сала аппетиту не помогает. Да и хранить его надо в климате хотя и не пустынном, но явно не арктическом.

Конечно, можно было по примеру северных родичей венгров – финнов и эстонцев – коптить сало. Но северных свиней откармливают на бекон, состоящий наполовину из мяса и тонкий. А сколько же надо держать в дыму слой в ладонь толщиной в ладонь сплошного, почти непроницаемого сала, пока он прокоптится насквозь! Сколько его за это время растает – и где дров напастись в безлесной степи!

Вот почему венгры научились пропитывать сало красным перцем (на его фоне любой другой вкус незаметен), а украинцы – солью и чесноком.

Войны и грабежи внесли в наши привычки и вкусы много нового – вспомним хотя бы майонез, придуманный в осаждённом Маоне. Но это вряд ли лучший способ развития человеческой изобретательности. И очень надеюсь, что описанное вынужденное единство вкусов двух столь разных народов так и останется крупнейшим примером влияния насилия на быт.


Как по-Вашему, какое плавающее сооружение – самое высокое в мире?


Не айсберги – это не сооружения. Не морские буровые – они обычно опираются на дно, а не плавают; а плавающие невелики. И даже не мачты гигантских лайнеров «Нормандия» и «Куин Мэри», линкоров «Айова» и «Ямато» – эти гиганты 1930-х годов были превзойдены в 1950-е. Кем? Пока гадаете, вот ещё вопрос.


Как по-Вашему, какое построенное на песке сооружение – самое высокое в мире?


Не египетские пирамиды – в Долине Фараонов под тонким слоем песка лежат мощные скалы; на них и возведены эти чудовищные мавзолеи; песок из-под них при строительстве убирали.

Для упрощения задачи третий вопрос.


Как по-Вашему, что у этих сооружений общего?


А общий у них строитель – король фундаментов Никитин.

Воробьёвы (Ленинские) горы в Москве сложены из очень рыхлых пород[2]. От поверхности до плотного скального грунта чуть ли не 200 метров. Неужели под высотное здание нужен котлован такой глубины?

Никитин предложил: сделать фундамент пустотелым и такого объёма, чтобы вынутый из котлована грунт весил столько же, сколько и всё здание. И теперь высотный корпус Московского государственного университета удерживается на поверхности земли по закону Архимеда – не опирается на неё, а именно плавает.

Для высотных сооружений особенно опасна неравномерная осадка грунта. Стоит башне наклониться настолько, что центр тяжести окажется не над основанием – и она рухнет. Пизанскую башню при постройке специально искривили, чтобы центр тяжести остался над опорой. Но сейчас она снова оседает – и снова неравномерно…

Никитин предложил котлован под башней заполнить песком. Мелкий, хорошо просеянный песок сыпуч настолько, что течёт почти как вода. И поверхность его остается горизонтальной независимо от того, что происходит с котлованом. На песок положили железобетонное кольцо диаметром 65 метров – и на нём возвели 533-метровую Останкинскую телебашню. И стоит она по сей день идеально прямо.

Впрочем, телебашню Никитин проектировал всю – не только фундамент. До него выше 400 метров поднимались только мачты – у них верхушка удерживается от любых отклонений туго натянутыми тросами. Никитин предложил натянуть тросы внутри оболочки – и мачта превратилась в башню.

А одно из первых творений Никитина, увы, никому сейчас не видно. Это фундамент Дворца Советов в Москве. Он опирается на скалы в 22 метрах под уровнем Москвы-реки. Река рядом, и чтобы она не повредила фундамент, грунт вокруг котлована пропитан расплавленным битумом под большим давлением. Строители гарантировали, что по меньшей мере 1000 лет ни одна капля воды к фундаменту не просочится… Сейчас в этом котловане, на этом фундаменте – бассейн «Москва»[3].

Можно спорить об архитектурных достоинствах Дворца Советов. Конечно, это символ тоталитаризма[4]. Но лично я считаю: если бы его достроили, то никто не жалел бы о снесённом, чтобы расчистить место для Дворца, храме Христа-Спасителя. А вот талант великого строителя Никитина бесспорен. Помянем его добром!


Как по-Вашему, почему матросы всего мира уже пару сотен лет носят тельняшки и клёши? Что заставило придерживаться одной моды даже постоянно воевавших друг с другом англичан и французов, русских и турок… Причём ещё в те времена, когда сухопутные армии пестрели всеми цветами радуги и вычурными украшениями, моряки разных стран уже были почти неотличимы. Что их так сблизило?


Оказывается, правила техники безопасности.

Сине-белые полосы тельняшки видны на любом фоне и в любом освещении. И офицер парусника в любых условиях, при любой погоде видел всех матросов, работающих с парусами, мог правильно командовать ими и не допускать при манёврах ударов парусов по людям.

Плотная ткань, намокнув и прилипая к ногам, страшно мешает плавать. Упав в воду, нужно прежде всего снять брюки – даже быстрее, чем обувь. И моряки надели брюки настолько широкие, чтобы их можно было стянуть через любые ботинки и сапоги.

Правила техники безопасности написаны кровью их нарушителей. А одинаковые – и достаточно суровые – условия диктуют одни и те же правила всему миру. Моряки поняли это раньше. Но и сухопутные армии переоделись в почти незаметную защитную униформу, как только появились ружья достаточно точные, чтобы охотиться за отдельными солдатами.

Надеюсь, ни присягнувших Украине офицеров, ни экипаж сбежавшего недавно из Черноморского флота в украинский сторожевого корабля[5] никто не станет переодевать в шаровары и сорочки-вышиванки. Хотя, возможно, они этого и заслужили…


Как по-Вашему, почему на чётной стороне улицы Комсомольской никто не живёт?


То есть для жизни там есть всё. Роддом (там я родился), школы, техникумы, педагогический институт; хладокомбинат, баня, кинотеатры; скверы… Нет только ни одного жилого дома. И никогда не было.

Причина этого стала понятнее пару лет назад, когда улице вернули девичью фамилию Старопортофранковская. По ней некогда проходила граница вольной гавани (порто франко), куда можно было ввозить любые товары беспошлинно. Понятно, при вывозе товара из порто франко в Россию пошлины взымались. И по тем временам немалые. Хотя, конечно, ныне мы их на фоне социалистического грабежа сочли бы пустяком.

Если государство находит способ изъятия денег у подданных, подданные находят способы обойти этот способ. Контрабанда в феодальных странах процветает всегда (даже когда эти страны именуются социалистическими). Контрабандисты преодолевают бурные моря (помните у Багрицкого: «По рыбам, по звёздам…») и горные кручи (об этом много интересного рассказывают в Гималаях и Закарпатье). А тут надо пересечь всего лишь улицу. И даже не самую широкую в городе.

Конечно, улицу стерегут денно и нощно. Значит, надо укрыться от всевидящих очей. Ведь это же Одесса! Она вся стоит на рыхлом известняке, идеально приспособленном не только для строительства, но и для рытья тоннелей. Одесские катакомбы могли получить ещё несколько ответвлений – и что бы стало с таможенной границей?

Конечно, государство даже сейчас не может спокойно глядеть на граждан, спасающих от него свои кошельки. И тогда оно нашло выход. На внешней стороне границы было запрещено строить жилые дома. Только учреждения – в них народу много, и среди увидевших подкоп найдётся хоть один доносчик.

Конечно, можно прорыть тоннель и подлиннее. Но на это требуется сил больше, а значит, тоннелей будет меньше. И поток контрабандного товара сократился до приемлемого для тогдашней власти (хотя нынешняя и с этим не смирилась бы).

Статистика, увы, умалчивает, сколько же подкопов было под Старопортофранковской на самом деле. Наверное, много – судя по тому, что статус порто франко в Одессе был отменён лет через 30 после введения. К счастью, это уже не могло остановить развитие города – на вольных хлебах вольной гавани он расцвёл так, что следы этого процветания заметны даже сейчас, после 75 лет войны власти с народом.

16-го декабря 1990-го года Одесса проголосовала за восстановление порто франко. Результаты голосования уже заметны – вольной гаванью недавно стал… Таганрог. Как всегда, центральные российские власти оказались смелее провинциальных (в переводе с латыни – украинских). Теперь у Одессы появился серьёзный конкурент. И если статус порто франко не будет возобновлён в ближайшие месяцы, былое величие Одессы можно будет считать похороненным. Этому, конечно, обрадуются борцы с историческим, национальным и местным своеобразием: республiканськi партii та повстанськi армii, нацiоналистичнi спiлки iз нацiональними самооборонами, просвiти з пiвденними громадами, нацiонал-демократичнi конгреси та автокефальнi патрiархати… словом, вариации на тему Nazional-Sozialistische Ukrainische Arbeiter Partei.

А нас это обрадует?


Как по-Вашему, когда на Дерибасовской появился паровоз?


К сведению тех, кто твёрдо уверен, что паровозов на Дерибасовской никогда не было: этот паровоз там находится и по сей день. И даже с места не сдвинулся. На крыше здания Пассажа, прямо над входом со стороны Дерибасовской, помещён бог торговли Меркурий. И восседает он верхом… на паровозе!

Одесса создавалась как торговый центр. Своим процветанием она обязана прежде всего проходившей через неё большей части хлебного экспорта великой империи. Даже промышленность в ней развивалась прежде всего способствующая хлеборобству (завод плугов – ныне имени Октябрьской революции, суперфосфатный) и торговле (судоремонтный, канатный – для тех же судов). Понятно, что, воздвигая на главной улице города храм торговли – крупнейший универмаг, его украсили изображением бога торговли. И понятно, что бог восседал на том, что к тому моменту доставляло в Одессу почти весь вывозимый хлеб, на главном тогда во всём мире средстве транспорта. Так что с 1899 года, когда Пассаж был открыт, Дерибасовскую украшает паровоз.

Кстати, начали строить Пассаж в 1898 году. Всего два года – неплохие темпы! Сейчас о таких можно лишь мечтать. Нынешний собрат Пассажа – центральный универмаг около Привоза – сооружается ещё со времен доперестроечных. И будет готов разве что к тому времени, когда в нём будет чем торговать…

Питерский переворот в октябре 1917 года разрушил, кроме всего прочего, сельское хозяйство страны. И после коллективизации большой вывоз хлеба из Одессы кончился. Правда, были и другие статьи экспорта, но в конце концов порт переориентировался на импорт. И сейчас главный вывозимый товар – аммиак с «припортового» завода, смертельно опасный и в производстве, и в транспортировке. Так что торгуем мы сейчас собственной экологией.

Беловежский переворот в декабре 1991 года разрушил, кроме всего прочего, великую империю. Если раньше на просторах шестой части суши можно было, хотя и с трудом, наскрести товары на несколько больших портов (Одесса, Питер, Таллин, Рига, Новороссийск…), то теперь мощности Одессы оказываются явно избыточны для нужд незалежной неньки. Конечно, всё ещё продолжается транзит через Одессу и Украину в остальные республики «бывшего СССР». Но что будет завтра, когда на границах, по слову независимого Киева, встанут таможни, а оплата за транзит сможет гарантировать его нерентабельность?

Более того, распад империи ударил и по собственной украинской промышленности. Энергию – прежде всего нефть и газ – придётся теперь покупать не по внутренним союзным ценам, а по мировым, в несколько раз большим, что бьёт прежде всего по хлеборобам. Комплектующие изделия, запчасти, сырьё, проходя через лицензионные комитеты и таможни, обрастают пошлинами и разоряют производителей и потребителей одновременно. И даже гордость Арманда Хаммера, бомба над Одессой – припортовый завод – может вскоре остановиться: большую часть сырья он получает из Тольятти, а это – несмотря на итальянское имя – ненавистная нашим вождям Россия.

Не придётся ли к столетию Пассажа – в соответствии с исконно украинскими традициями – пересадить Меркурия с паровоза на чумацкую повозку?


Как по-Вашему, какая мостовая – самая старая, непрерывно действующая в мире?


Оговорка «непрерывно действующая» понятна. Седой стариной дышат камни Помпеи – но семнадцать веков были они скрыты под пеплом Везувия. Прекрасны булыжник Львова и брусчатка Красной площади – но сколько раз их перестилали!

У меня нет точных документальных данных по этому вопросу. Может быть, Вам удастся найти и что-нибудь подревнее. Но пока я убежден: самая старая мостовая, движение по которой ни разу не прерывалось, находится в Одессе.

Более 150 лет назад был изобретён способ переплавки камня с глиной, дающий в результате клинкер. Не тот клинкер, который размалывают в пыль, получая цемент. Нет, этот рецепт позволял создать клинкер в виде камня – и сверхпрочного.

Естественно, клинкером попытались мостить дороги – в те времена промышленной революции по дорогам ездили куда больше прежнего, и разрушались они быстрее. Естественно, изобретатель предложил своё детище прежде всего Одессе – одному из богатейших (и, увы, грязнейших) городов тогдашней Европы.

Отцы города радостно ухватились за новинку технического прогресса – прогресс был ещё внове и ценился выше, чем сейчас. Но они были достаточно мудры, чтобы не рисковать излишне. И для начала клинкером вымостили небольшой экспериментальный участок – на углу улиц Итальянской (Пушкинской) и Ланжероновской (Ласточкина).

Увы, первый же год опытной эксплуатации выявил серьёзный недостаток. Клинкер был слишком гладок – в дождь по нему скользили люди и даже лошади. К тому же и топлива на выплавку шло многовато. В степной Одессе дрова ценились высоко, да и уголь возили хотя и морем, но аж из Англии. Так что даже одесских богатств могло на мощение всего города не хватить.

Эксперимент был окончен. Город мостили обычным булыжником, а через полсотни лет перешли на асфальт. Кстати, начали асфальтировать с самого парадного участка – Николаевского (Приморского) бульвара. И лишь недавно – стараниями бывшего главного архитектора Одессы Мироненко и его киевских друзей, которым он отдал заказ на проект реконструкции – асфальт заменили кирпичом.

А клинкерный участок разбирать не стали. Место, где он лежал, было не бойкое, скользить в дождь почти некому. Да и интересно было: сколько же он продержится?

Держится до наших дней – уже полтораста лет. Пару камней треснуло, несколько исчезли – то ли разбиты в пыль, то ли кто-то выковырнул. Но заметить эти изъяны на большом ярко-жёлтом перекрёстке не так-то просто[6].

Рядом с мостовой – тротуар у археологического музея. Лет 15 назад его замостили цветным цементом. Советское значит отличное! Цемент растрескался лет через 5, а ещё через 5, когда «реконструировали» бульвар, заодно и здесь часть цемента заменили цветным кирпичом. Интересно, сколько он продержится?

Рассказывали мне об этой мостовой красивую былину. Примерно в те же годы, когда клали этот цемент, под клинкерной мостовой прорвало водопровод. Прибыли ремонтники и собрались раскапывать. Ясно было – поломать мостовую они смогут, а вот починить… И тогда жители окружающих домов высыпали на мостовую. Уселись на ней вплотную друг к другу. И сидели до тех пор, пока ремонтники не докопались до пробоины в трубе сбоку, не трогая древние камни.

Раньше я в этот рассказ не верил. Поверил, когда одесситы тем же способом защитили от Мироненко и его реконструкторов деревья Приморского бульвара.

Если бы мы всегда так защищали нашу историю от новых любителей всё поломать!


Как по-Вашему, кто лишний в такой четвёрке: Гийом Аполлинер, Джозеф Конрад, Жан Поль, Шандор Петефи?


Сразу догадаться, конечно же, сложно. Но сочинить вопрос типа «исключи лишнего» ещё сложнее, чем ответить на него. Слишком много есть признаков, по которым люди или предметы могут не совпадать. И можно обнаружить лишнего совсем не по тому признаку, который имел в виду автор вопроса.

Этим, кстати, активно пользуется советская психиатрия, когда нужно пришить кому-нибудь неудобному недоказуемый и поэтому неопровержимый диагноз «вялотекущая шизофрения». Например, предложат исключить лишнего из списка: часы, гвоздь, дерево, топор. Вот и гадай! С одной стороны, дерево выросло само, а остальное сделано человеком. С другой стороны, топор и гвоздь при работе с деревом используются, а часы нет. Что ни назвать лишним, врач скажет: верен другой ответ, а сказанное Вами может придумать только сумасшедший.

В нашем клубе «Эрудит» из положения вышли, приняв правило: дуаль в пользу отвечающего. Если команда сможет найти ответ, не предусмотренный автором вопроса, и докажет его правильность, то жюри этот ответ примет. Телевизионные ведущие этого правила не признают, чтобы иметь возможность подгонять ход игры под свои сценарии и «поддерживать этим интерес зрителей». А вот во всех крупных соревнованиях клубов «Что, где, когда?» жюри действует именно так.

Но постоянные споры о дуальных ответах крайне неудобны. Поэтому вопросы «исключи лишнего», очень популярные в Одессе в 1983 году – когда клуб «Эрудит» только начинался, – года через два вышли у нас из моды.

А если удаётся найти закономерность, не имеющую явных дуалей, она оказывается столь сложна, что в игре её не обнаружишь. Так что вопрос, с которого началась эта заметка, был придуман, но не задан – ясно было, что ответа не будет.

Кстати, Вы этот ответ нашли? А если я подскажу, что в первом варианте вопроса перечислялись Александр Блок, Иван Крылов, Михаил Лермонтов, Александр Пушкин?

Тоже не ясно? Я же говорил – вопрос слишком сложен. А ответ таков. Поляк Вильгельм Аполлинарий Костровицьки – классик французской литературы; поляк Ксаверий Юзеф Конрад Коженёвськи – английской; словак Александр Петрович – венгерской. И только немец Иоганн Пауль Рихтер хотя подписывался по-французски – Жан Поль, но писал на своём родном немецком.

А в первом варианте вопроса имелось в виду, что в роду Блока был швед, Лермонтова – шотландец, Пушкина – амхаара (эфиоп). Но кто поручится, что предками Крылова были только русские?

Великий собиратель русского языка Даль говорил, что человек принадлежит к тому народу, на языке которого думает. Ему виднее – он сам хотя и Владимир, но Иоганнович, датчанин по происхождению. И я по опыту с ним согласен; и я, и родители мои, и все знакомые с записью «еврей» в паспорте – очевидные русские.

Национальность – понятие культурное, а не генетическое. Кровь Николая Александровича Романова – русская всего на 1/32, но кто осмелится считать последнего самодержца Российской империи не русским? Крупнейшими борцами за независимость Украины – под шведским, австрийским или хотя бы польским покровительством – были Ян Мазепа и Анджей Шептицьки. Среди российских дворян хорошим тоном считалось выводить свой род от иностранца, и далеко не всегда это было лишь фантазией.

Не правда ли, зная всё это, другими глазами читаешь статьи о молдавском поэте Кантемире, украинском композиторе Чайковском и грузинском политике Джугашвили?


Как по-Вашему, почему в Одессе так много мраморных лестниц?


Нет, в общем всё понятно. Богатый город мог себе позволить многое. Но всё-таки итальянский мрамор не только в домах, но и на улицах…

Пока размышляете, вот ещё вопрос.


Как по-Вашему, почему в старых одесских дворах крыша наклонена внутрь, двор вымощен плитами из вулканического базальта, а в центре – колодец?


Конечно, все три эти черты сохранились лишь в немногих дворах. Мне известен лишь один – улица Гоголя, дом 9. Но две из трёх этих деталей найти легко. А уж какую-нибудь одну увидите почти в любом старом доме.

На этот вопрос ответить проще тем, кто живет в центре города, причём на верхних этажах. Вода в этих местах идёт в лучшем случае 12 часов в сутки[7], и вёдра часто приходится носить из колонки во дворе – как раньше из колодца.

Подземные воды в центре Одессы очень глубоки. Достать до них подручными средствами чаще всего невозможно. И колодцы в старых домах – это на самом деле цистерны для дождевой воды. Она стекала с наклонённых внутрь двора крыш, катилась по гладким и тесно пригнанным друг к другу плитам и накапливалась в колодце. Дожди были редки, цистерны приходилось делать большие. Воды всё равно не хватало на всё – но подспорье было изрядное.

А почему же мостили дворы вулканическим камнем? Ведь его приходилось возить бог знает откуда – ближайшие к Одессе вулканы аж в Италии!

И тут мы возвращаемся к первому вопросу – о мраморных лестницах.

Одесса росла на экспорте хлеба. А это товар ценный, но не дорогой. И всё закупленное одесситами на вырученные деньги весило куда меньше. Кораблям в Одессу приходилось чаще всего идти не с грузом, а с балластом.

Изрядную часть российского хлеба покупала Италия. И балластом чаще всего служил итальянский камень – вулканический. Придя в Одессу, балласт выгружали. И умы одесситов нашли ему применение.

А ещё в качестве балласта брали мрамор. В Италии он дёшев. А платить за перевозку не требовалось – корабль всё равно идёт в Одессу и всё равно балласт ему нужен. Так что мрамор у нас оказывался чуть ли не дешевле, чем в тех городах Италии, где своего мрамора не было и куда его возили по суше.

Так росла и украшалась Одесса на российских хлебах. Украина и Кубань, Верхневолжье и Сибирь – вся огромная империя растила любимый наш город. Италия и Франция, Греция и Турция – вся Южная Европа его украшала.

Теперь нам вывозить нечего: экономика страны развалена, и власти надеются укрепить её, запрещая торговлю и экспорт – единственное, что всегда и везде создавало процветание. Вывозить и неоткуда: великая страна расколота, и тот её осколок, на котором оказались мы, слишком мал для тех грузопотоков, ради которых создан город.

Воссоединения страны надо ждать – по прежнему историческому опыту – года три. Возрождения экономики – по всем новейшим аналогиям – ещё лет десять. А ведь Одессу загоняют в упадок уже 75 лет. Вроде бы можно потерпеть ещё 10–15. Но не сломает ли наши спины эта последняя соломинка?

А так хочется верить, что вновь будут в одесских домах лестницы не из новороссийского цемента, а из каррарского мрамора!


Как по-Вашему, на каком ордене изображён актёр?


Конечно, «мир – театр, и люди в нём – актёры». А уж человек столь выдающийся, чтобы попасть на орден – неизбежно хоть немного позёр и актёр. Но в вопросе нет никакого подвоха. Имеется в виду актёр профессиональный.

Вообще изображать на орденах конкретных людей не принято – разве что легендарных, вроде Георгия Победоносца. И Сталин, учреждая во время Великой Отечественной новые ордена, оказался перед проблемой. Ему люди на орденах были необходимы, и вполне конкретные – легендой мог быть лишь он сам. Но вдруг завтра захочется расстрелять того, кого сегодня рисуешь на наградах? И были выбраны люди, умершие столь давно, что даже Сталин вряд ли захотел бы на них рассердиться. Хотя, конечно, всякое бывало – признал же он преступником Шамиля!

Но в прошлое можно уйти и слишком далеко. Оказалось, что портретов одного из избранных нет – в его время на Руси писать портреты не было принято. Но выход нашёлся. И в описании ордена сказано: «В центре ордена изображён актёр Николай Черкасов в роли Александра Невского из одноимённого кинофильма».

Вообще с орденами военных лет связано немало любопытных историй. Вот ещё одна.


Как по-Вашему, на каком ордене изображён герой боёв под Дюнкерком?


– Как? – спросите Вы. – Ведь Дюнкерк – это 1940 год. Неужели успели кого-то канонизировать до 1945-го?

Конечно не успели. Но маленький порт на французском побережье, напротив Англии, был местом больших сражений не однажды. Бились за него французы и с англичанами, и с голландцами… Бились и чисто французские войска, и наёмные…

Наёмников среди европейцев всегда хватало. В античные времена таким способом зарабатывали в основном греки, в раннем Средневековье – германцы (немцы, варяги)… Шли воевать за деньги туда, где этих денег много – из тех краёв, где ими и не пахло. В позднем Средневековье чаще всего наёмниками были немцы, швейцарцы и… запорожские казаки.

Мелкий шляхтич Хмельницкий, не поладив с крупным шляхтичем Чаплинским, вынужден был бежать на Сечь. А оттуда подался в наёмники. Воевал лихо, ценили его высоко и перекупали всё дороже – и всё дальше. Так что довелось ему повоевать и под белым знаменем с золотыми лилиями – французской орифламмой – в очередном сражении под Дюнкерком. И навоевал он столько, что по возвращении на Сечь смог сам нанимать вояк и пробился в гетманы. Интересно, знал ли об этом Сталин?

И ещё история.


Как по-Вашему, сколько военнослужащих Войска Польского награждены орденом Суворова?


Конечно, большинством орденов награждали столько народу, что сосчитать их без справочников невозможно. Но в «Что, где, когда?» давно известно – если спросят «сколько», ответ чаще всего – ноль или один. В данном случае – один.

Суворов в 1794 году подавил восстание против очередного раздела Польши. Воевал умело – потерял меньше тысячи своих солдат. А вот чужих… Так что наградить его орденом поляка – всё равно что наградить руховца орденом Дружбы народов.

Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский – по происхождению поляк. И вскоре после войны Сталин назначил его министром обороны Польши. Так появился в Войске польском человек, награждённый орденом Суворова. Других таких нет.

А ноль – ответ на вопрос, сколько поляков награждены орденом Богдана Хмельницкого. После того что этот поляк со своей страной сделал…


Как по-Вашему, какой предмет, названный в честь президента США, – самый распространённый в мире?


Учтите, что Колт и Стетсон президентами не были. А автомобили «Линкольн» очень престижны и дороги – но (именно поэтому) выпускаются небольшими, по американским понятиям, тиражами.

Ответить на этот вопрос в СССР тяжело, ибо у нас этот предмет называется иначе. А во всём остальном мире общеизвестный и общелюбимый плюшевый мишка именуется «Teddy bear» (Федин медведь) в честь президента США (1901–1909 гг.) Теодора Рузвелта. Не путайте с его пятиюродным племянником, президентом (1933–1945 гг.) Франклином Делано Рузвелтом. Франклин, конечно, велик. Но и у Теодора заслуг немало.

Нынешним своим могуществом Соединенные Государства Америки («штат» – в переводе именно «государство») обязаны обоим Рузвелтам. От Франклина – пенсии, пособия по безработице, медицинское страхование – словом, система социальной защиты, благодаря которой классовая борьба 30-х годов не развалила страну. А от Теодора – антимонопольное законодательство.

В трудах Ульянова немало места уделено анализу монополии и её последствий. Великий революционер доказал, что монополия всегда приводит к застою, загниванию и распаду. Но он не ограничился теорией. Построенная под его руководством социалистическая разновидность феодализма монополизирована до такой степени, какая никакому капитализму и не снилась. Таким образом теоретические прозрения вождя мирового пролетариата блестяще подтвердились экспериментально.

В начале века мысль об опасности монополизма приходила в голову многим. В их числе был только что ставший президентом Теодор Рузвелт. Человек дела, он начал войну с монополиями, используя закон Шермана 1890 года, автором первоначально направленный… против профсоюзов. Не совсем подходящее оружие, так что президент добился потом создания и других законов, применять которые стали уже его преемники. И заметные плоды борьба с монополиями дала лишь после Второй мировой. Но начал её именно Теодор Рузвелт. И Америка ему за это благодарна.

Но игрушка названа в его честь не поэтому. Просто он был не только президент, но и охотник – и легендарно знаменитый. В одном из рассказов О’Генри даже сказано о явном преимуществе одного из персонажей: «Всё равно как если Тедди Рузвелт пойдёт на одного медведя сразу с двумя кулаками».

Однажды президент отправился улаживать конфликт между двумя штатами. Власти одного из них решили ублажить начальство и организовали охоту на медведя. Но то ли не нашли взрослого, то ли что-то перепутали… И под выстрел подвели медвежонка настолько крошечного, что Рузвелт возмутился: «Что вы подсунули!» Он отбросил ружьё, взял медвежонка на руки – и с удовольствием позировал с этим трофеем газетчикам.

Один эмигрант из России зарабатывал в Нью-Йорке шитьём кукол. Зарабатывал мало из-за обилия конкурентов. И прочитав об этом подвиге президента, решил украсить витрину макетом столь прославленного медвежонка – может, хоть тогда покупатели обратят на его лавку внимание.

Обратили немедленно – но не на товары в лавке. Некая богатая дама купила – и очень дорого, как инвентарь магазина – именно макет с подписью «Teddy bear». Пришлось делать следующий – и его сразу купили. И следующий…

Мастер понял – все его коллеги делают кукол для девочек, а мальчики остаются ни с чем. А вот медведь оказался куклой для мальчиков, и поэтому спрос на него будет огромен. Он попросил президента разрешить воспользоваться его именем для массового выпуска новой игрушки. Разрешение было дано немедленно – президенту тоже нужна реклама. И с тех самых пор во всём мире шьют куклу для мальчиков – плюшевого мишку. И во всём мире – кроме СССР – называют его «Teddy bear».


Как по-Вашему, почему «при артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна»?


Каким образом в осаждённом городе одна сторона улицы могла быть опаснее другой? Ведь Питер находился в сплошном кольце блокады. Ничто вроде бы не мешало фашистам обстреливать его с любых направлений.


Кстати, замечу: возвращение городу Ленинграду прежнего имени Санкт-Петербург для меня прошло почти незамеченным. Я этот город и раньше звал Питер, и нынче зову.

А дело в том, что блокаду держали не одни немцы. Изрядную часть кольца занимали войска Финляндии. И с их стороны за всю войну ни одного выстрела по Питеру сделано не было.

Конечно, дело здесь было не в гуманизме финнов. Просто они надеялись уговорить Гитлера отказаться от идеи уничтожения великого города, хотели выпросить его у великой Германии для великой Финляндии.

Но намерения могут быть разные, а в истории важен результат. Кто знает: может быть, начни финны обстрелы – и чаша терпения города, державшегося только на невиданной силе воли своих граждан, переполнилась бы? А рухни Питер – и армия фон Лееба пошла бы в центр или на юг, где её фашистам так не хватало! В войне может оказаться решающей любая случайность, и финны – хотели они того или нет – оказались на нашей стороне.

И это им в итоге помогло. Из всех стран, в которые пришла советская армия, только в Финляндии не было серьёзных попыток изготовления социализма. СССР поддерживал в Финляндии разумные и серьёзные правительства, торговал с ней на выгоднейших для неё условиях.

Конечно, дело здесь не в благодарности Сталина. Нам просто необходим был мост на Запад – для переброски разведчиков, для закупки товаров, запрещённых к продаже в соцстраны… Но когда решалось, какой из очищенных от Гитлера стран быть таким мостом – кто знает, что бралось в расчёт? Может быть, и тишина на финских позициях у Ладоги, и надписи на питерских улицах.

Наверное, любой благородный – или хотя бы полезный другим – поступок так или иначе окупается. Хотя рассчитывать на это нельзя. Но надеяться можно…


Как по-Вашему, какое европейское государство – самое милитаризованное? Среди невоюющих в данный момент, разумеется.


Сам собою напрашивается ответ – «СССР». Страна с немыслимой даже в военное время долей военных расходов в экономике, рухнувшая в конце концов под грузом этих непомерных и бессмысленных трат.

Правда, СССР – страна не только европейская. Но среди пока не склеившихся вновь осколков великой державы есть и чисто европейские (конечно, по расположению – не по психологии). Из них самый милитаризованный – Украина. Здесь находится крупнейшая группировка советских войск, задача которой – в случае войны за пару дней осуществить вековую мечту российских властей: захватить черноморские проливы. Задача тяжкая, силы на неё нужны немалые. И расходы по их содержанию на душу украинского населения куда выше, чем прежние военные расходы на душу населения союзного. Не удивительно, что украинский карбованец обесценивается куда быстрее российского рубля[8].

Но военные расходы – не единственный показатель.

По степени военной истерии на первом месте до недавнего времени находилась Албания. Там до сих пор чуть ли не на каждом перекрёстке стоит дот, предназначенный для отражения вражеского десанта. Впрочем, рядом с таким же дотом мне довелось купаться в 1982-м на пляже у маленького румынского курортного городка Мангалия – коммунисты всюду одинаковы.

А по охвату населения самая милитаризованная страна Европы… Вы, возможно, не поверите… Мирная, тихая Швейцария. Воевавшая последний раз в 1848 году – в гражданской войне. В последний раз встречавшаяся со внешним врагом ещё в эпоху Наполеоновских войн.

Каждый мужчина Швейцарии – не просто военнообязанный, а ежегодно проводит неделю на сборах. И в промежутках между военными упражнениями хранит обмундирование, оружие и боеприпасы в собственном доме – чтобы в случае мобилизации не тратить время на армейском складе.

И не только числом и боеготовностью солдат сильна Швейцария. Но и техникой.

Швейцарский армейский нож, содержащий более 30 лезвий и инструментов, вошёл во всём мире в поговорку как образец рационального сочетания функций. Швейцарская фирма SIG лет 30 назад усовершенствовала придуманный Джоном Мозесом Браунингом ещё в начале века узел запирания пистолетного затвора – так что сейчас во всём мире новые пистолеты с браунинговским качающимся стволом запираются по-швейцарски, через отверстие для вылета гильз.

И не только малым оружием сильна малая страна. Ещё во Вторую мировую все воюющие страны пользовались 20-миллиметровыми зенитками «Эрликон» – и по сей день фирма продаёт пушки (разных калибров!) всему миру. Авиамотор 12ybrs фирмы Hispano-Suisa («Испано-Швейцарская») – очень популярный и сам по себе – послужил ещё и основой для ВК-105 Владимира Климова, на котором летали истребители Яковлева, истребители-бомбардировщики Петлякова…

Но при всей этой мощи Швейцария в военном отношении отнюдь не гигант. Гитлер планировал захватить её силами двух дивизий. И в худшем случае потратил бы три – Германия могла себе это позволить.

Что же спасло альпийскую республику? Неужели международные соглашения о нейтралитете?

Вряд ли. Нейтральные Люксембург и Голландия, Дания и Норвегия были захвачены Гитлером, как только понадобились. А нейтральную Бельгию впервые захватил ещё Вильгельм II в Первую мировую.

Но захвату Швейцарии воспротивились ближайшие соратники Гитлера. Слишком много они теряли. Канал переброски разведчиков. Поле размещения резидентур. Источник приборов, слишком сложных даже для немецкой промышленности. Путь прорыва экономической блокады: прицелы немецких бомбардировщиков имели узлы, сделанные в США, а прицелы американских – сделанные в Германии. А главное, место хранения награбленного – Гитлер мог не думать о возможном поражении, но люди поумнее заботились о запасном выходе.

Кстати, не решились немцы тронуть и Швецию. Не удивительно. «Мир вертится на шарикоподшипниках SKF» – неизбежные в случае оккупации разрушения заводов знаменитой Swenska Kullager Fabrik остановили бы всю немецкую военную технику. А высоколегированную шведскую сталь весь мир покупал как парфюмерию – считаными килограммами. Но и этими крохами рисковать было невозможно.

Страны Европейского Сообщества воевали между собой веками. Сейчас сама мысль о конфликте для них абсурдна – не может сердце воевать с лёгкими. А если попытается… Разрыв Союза уже развалил всю нашу экономику – и бог весть когда мы вновь склеим страну и её хозяйство.

Самая надёжная защита для страны – не военная мощь, а нужность для других. Если бы мы стали хоть кому-нибудь нужны!..


Как по-Вашему, почему Октябрьскую революцию мы отмечаем[9] в ноябре?


Первая реакция на этот вопрос обычно: «Опять коммунисты напутали!» Но тогда откуда взялся старый Новый год? Почему ночь на Ивана Купала отмечаем не под летнее солнцестояние, как весь мир, а на две недели позже? Почему Пасха православная не совпадает ни с какой другой? Почему…

Да что перечислять? Ясно: проблема не в праздниках, а в самом календаре.

Скорости вращения Земли вокруг своей оси (что даёт смену дня и ночи) и вокруг Солнца (смена времён года) несоизмеримы. То есть ни в каком числе лет не будет целого числа дней. Значит, любой календарь может быть только приблизительным. И разница лишь в степени погрешности.

Древние египтяне считали, что год в точности равен 365 дням. И Новый год у них проходил через все сезоны меньше чем за 1460 лет. Это неудобно простым смертным, но выгодно жрецам – они могли удивлять народ точными предсказаниями смены времён года.

Узнав от египетских астрономов расчётную погрешность их календаря, Юлий Цезарь ввёл календарь, в котором год равен 365 с четвертью дням. Погрешность – около трёх дней за 400 лет – была вполне приемлема, и юлианский календарь вскоре прижился по всей Римской империи – и в новорожденной христианской церкви.

Но через тысячу с лишним лет обнаружилось смещение важнейшего из христианских праздников – Пасхи.

Никейский собор 322 года, установивший основные правила христианской религии, распорядился Пасху отмечать в первое воскресенье после первого полнолуния после весеннего равноденствия. Равноденствие в том году пришлось на 21 марта.

Но по мере накопления погрешности календаря 21 марта уходило дальше от равноденствия, и весенний праздник Пасхи всё чаще попадал на почти летний май и приближался к июню – месяцу уже бесспорно летнему. Не обращать на это внимания было чем дальше, тем сложнее.

В конце концов папа римский Григорий XIV поручил своему придворному астроному Христофору Клавию рассчитать новый календарь. И тот прекрасно справился с задачей, предложив считать год високосным, если он делится на 4, простым – если делится на 100, и високосным – если делится на 400. Правило простое, погрешность малая (1 день примерно за 4000 лет) – чего ещё желать?

Новый календарь, названный по заказчику григорианским, введен в католической церкви в 1472 году. Заодно убрали накопившуюся ошибку, изъяв из февраля этого года 10 дней.

Протестанты приняли новый календарь не сразу. Страшновато было взять что-нибудь из рук ненавистных католиков. Но в конце концов протестантов, уважающих древние авторитеты, убедили ссылки на Никейский собор: решил он, что равноденствие 21 марта – значит, нужен такой календарь, чтобы это астрономическое событие никуда не уходило.

А вот православная церковь – всегда ценившая ритуал выше смысла – так и не рискнула изменить календарь. И Россия жила по старому стилю. Только моряки перешли на новый – в навигации уйма астрономических расчётов, осложнять их календарной путаницей незачем.

Лишь большевики решились провести две реформы, подготовленные задолго до них, но заблокированные церковью. Вторая – реформа орфографии, разработанная ещё в 1904 году. Так что революцию мы именуем октябрьской – такой она была в старой России. Но празднуем 7-го ноября, а не 25-го октября – к XX веку накопилась погрешность в 13 дней.

Но церковь, отделённая теми же большевиками от государства, осталась при своих традициях – в том числе и при своём календаре. И Новый год у неё – Старый, и Пасха празднуется не по астрономическим данным, а по древней ошибке… Не правда ли, знакомая картина?

«Лучше разойтись с Солнцем, чем сойтись с папой». Этот лозунг помешал православной церкви исправить ошибку, допущенную астрономами – советниками Юлия Цезаря. Теперь мы отмечаем Рождество на две недели позже, чем цивилизованный мир. И отстаём на 3 дня за 400 лет.

«Лучше разойтись с жизнью, чем сойтись с Москвой». Этот лозунг помешал народу Украины исправить ошибку, изготовленную 24 августа Верховным советом[10]. Теперь мы живём в эпохе феодализма, которую цивилизованный мир уже давно забыл. И отстаём на 400 лет за 3 дня.


Как по-Вашему, при каких обстоятельствах в военном деле наиболее массово применялся условный рефлекс?


Конечно, вся армейская дисциплина и муштра – это в первую очередь выработка условных рефлексов. Солдат думать не должен. Ибо убиение себе подобных – занятие, противоречащее всякому разуму и со здравыми мыслями не совместимое. Да и необходимость рисковать заодно собственной жизнью тоже без дрессировки не всякому приемлема.

Но эти рефлексы столь обычны, что если спросить о них, Вы бы обиделись – неужто Вас за дурака принимают? Так что вопрос о другом.

Когда в Берлине начались уличные бои, командование советской авиации немедленно запретило атаковать город – слишком велика опасность поразить своих. Но запрет продержался всего дня два.

Войска, штурмовавшие город, по-прежнему требовали поддержки с воздуха. Лётчики объясняли: в городе слоёный пирог, в одном доме могут быть на втором этаже ещё немцы, а на первом уже наши. Стрелять, а тем более бомбить в таких условиях невозможно – неведомо, в кого попадёшь.

И тогда кто-то (по слухам, сам хитроумный маршал Жуков) сказал: а разве вас просят бомбить? Просто летайте над городом, да пониже – пугайте немцев.

– Как же их напугаешь? – спросил командир лётчиков. – Немцы – народ умный, сразу поймут: стрелять мы не можем.

– Народ-то умный, – ответил командир пехоты, – да пуганый. Те немцы, что на фронте побывали, услышав мотор штурмовика, сразу прячутся по окопам да щелям. Им думать некогда: знают, чего от Ил’ов ждать. А дольше думать мы им не дадим – отчего в атаку не пойти, если немцы спрятались и не стреляют?

И штурмовики полетели. С пломбами на гашетках. Без боезапаса летать боязно – вдруг какой-то недобитый немец взлетит? Но и случайных выстрелов быть не должно: слишком много шансов зацепить своих.

С 25 апреля по 2 мая 1945 года непрерывно гудели над Берлином Ил-2 и Ил-10. И немцы от знакомого до боли звука прятались кто куда. Даже не думали, что сейчас на них сыплются снаряды полевых пушек, а не авиабомбы. Слишком глубоко в них вбили на фронте эти бомбы условный рефлекс. Оно и понятно: кто рефлекса не приобрёл, погиб задолго до Берлина.

Пожалуй, и в нас многовато рефлексов, вбитых недобрыми недавними временами. А вдруг какие-то из них нынче так же опасны? Подумайте…


Как по-Вашему, кто из французов сыграл самую важную роль в Битве за Англию?


Конечно, не в битве при Гастингсе в 1066-м, когда Вильгельм Незаконнорожденный, герцог Нормандии, разбил Гарольда Годвина и стал Вильгельмом Завоевателем, королём Англии – Нормандия в ту пору Францией была очень условно. И тем более не в битве, которую в 1803–05 годах планировал Наполеон: ведь она так и не состоялась, после Гастингса на английскую землю ни один враг не вступил. А в 1940–41-м, когда Гёринг пытался выбомбить Англию из войны.

День и ночь шли над проливами потоки «Junkers» и «Heinkel». Так много, что английские линкоры стреляли по ним из орудий главного калибра – 14–16 дюймов. Конечно, шансов попасть в самолёт даже в таком плотном строю никаких. И дистанционных взрывателей, в нужный момент разбивающих зенитный снаряд в тучу осколков, на снарядах бронебойных не было. Просто, пролетая через эскадрилью со сверхзвуковой скоростью, гнали они ударную волну такой силы, что она рвала полотняные обшивки тогдашних тихоходов, ломала алюминиевые каркасы…

Но слишком высоко шли немецкие бомбардировщики – даже линкорные снаряды долетали до них редко. И слишком много их было – линкоров на все пути полета не хватало. Так что основная тяжесть битвы легла на плечи лётчиков-истребителей. Хрупкие плечи: были эти летчики в большинстве непростительно молоды, британские ВВС начали разрастаться лишь с началом войны. И немногочисленные: авиация Британии до войны была почти вся разбросана по миру – по десяткам её колоний. Так что премьер-министр Черчилль не зря сказал о Битве за Англию: «Никогда ещё в истории человеческих конфликтов столь многие люди не были столь многим обязаны столь немногим». И слова эти до сих пор знает каждый британец.

Конечно, помогло новейшее изобретение – радиолокатор. По сигналам тогдашнего, ещё примитивного, радара командование могло нацелить на приближающиеся воздушные армии все наличные силы. Но сами эти силы были так ограничены…

Основной английский истребитель к началу войны – «Hurricane» («Ураган») безусловно превосходил, например, первые (1934 года) варианты поликарповского И-16. Но, как показали испытания полученной по лендлизу техники, ничуть не лучше последних (1939 года) модификаций того же И-16. А ведь немецкому «Messerschmitt» Bf-109, начиная с модификации Å 1938 года, любой вариант И-16 бесспорно уступал… Так что «Харрикейны» оказались практически не способны прорываться к бомбардировщикам сквозь строй истребителей сопровождения. А прорвавшись, мало что могли сделать – двухмоторные Ju-88 и He-111 развивали почти такую же скорость. Да и от пулемётов обычного винтовочного калибра, бывших на «Харрикейне», самолёты тех лет почти не страдали. Поставить же на эту машину пушки (у нас ставили) удавалось только ценой дальнейшей потери скорости – резервов у неё не было.

«Харрикейн» выпускали почти до конца войны. Фронт требует новые самолёты непрерывно. И остановить конвейер для смены одной техники другой – подвиг почти невозможный. Даже реактивные самолеты, неизмеримо более совершенные, в войну не удалось поставить на конвейер – хотя и серийные, во всем мире их делали штучно, в экспериментальных мастерских. Конечно, «Харрикейн» модернизировали, ставили на него всё более мощные моторы. Масса машины росла, манёвренность ухудшалась – а скорость росла куда медленнее необходимого. И плохо пришлось бы Англии, если бы «Харрикейн» был у неё истребителем единственным…

В 1910 году глава семьи, владеющей знаменитыми металлургическими и оружейными заводами в городе Крезо на Луаре – барон Рене Шнейдер – учредил специальный приз за рекордную скорость на гидросамолёте. Почему именно на гидросамолёте? Потому что в те времена они летали быстрее сухопутных. Сопротивление воздуха у поплавков не выше, чем у неубирающегося шасси. А садиться на воду можно с большей скоростью, чем на сушу. Так что площадь крыла может быть меньше. Значит, меньше сопротивление крыла – и выше возможная скорость.

Впоследствии на крыле появилась механизация. Выдвижные закрылки и предкрылки меняют его профиль настолько, что при малых скоростях оно даёт достаточную подъёмную силу. И максимальная скорость стала меньше зависеть от посадочной. Но до 1938-го рекорды скорости принадлежали гидросамолётам. И с 1927-го – гидросамолётам английским.

Молодой авиаконструктор Реджинальд Митчелл спроектировал замечательно обтекаемый гидросамолет «Supermarine» («Сверхморской»). Оснастил мощнейшим двигателем фирмы «Rolls-Royce». И гонки на Кубок Шнейдера, проводимые каждый нечётный год, стали выигрывать англичане. Выигрывать настолько убедительно, что главные конкуренты – итальянская фирма «Macki-Castoldi» – на гонку 1931 года вообще не явились. А прочие фирмы покинули гонку ещё раньше. Так что последние рекордные круги «Супермарин»-6б описывал в гордом одиночестве.

Правда, в 1934-м (на гонке, задержанной нехваткой денег из-за Великого Кризиса) в одиночестве оказался уже «Макки-Кастольди». И даже поставил рекорд – 709.2 км/ч. Ибо Митчелл к тому времени из спорта ушел. Смертельно заболел – и решил оставшиеся дни отдать делу, что считал важнейшим для Англии. Используя весь опыт, накопленный на гонках, он создавал скоростной истребитель.

«Spitfire» («Огневержец») пошёл в войска уже после смерти создателя. И обогнал «Харрикейн» почти на 100 км/ч. Так что «Мессершмиттам» от него приходилось несладко. А уж бомбардировщики вообще мало на что при встрече со «Спитфайром» могли рассчитывать.

Английские авиазаводы от бомбёжек всерьёз не пострадали. Как впоследствии советские, а затем и немецкие – выбомбить из войны целую страну оказалось делом вообще невозможным. Так что число «Спитфайров», противостоящих люфтваффе, росло неумолимо. В конце концов не только Гёринг, но даже Гитлер понял: остров обнесён стеной, о которую разобьётся любая авиация. Битву за Англию Германия проиграла.

В воздушных боях участвовали не одни британцы. Лётчики всей завоёванной немцами Европы считали честью и счастьем сразиться за страну, давшую им приют. Страну, бывшую до 1941.06.22 единственным оплотом антифашистского сопротивления. Десятки чехов, голландцев, норвежцев, сотни поляков и французов… Но из всех французов наибольший вклад в эти бои внёс тот, чей приз послужил поводом для рождения лучшего истребителя начала войны – давно уже покойный барон Рене Шнейдер.

«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся»…

Мир всё ещё сложнее наших знаний о нём

[11]

Ещё в 1990-м я основательно втянулся в политику.

С 1994-го ею в основном зарабатываю – как публицист, консультант, а то и самостоятельный деятель. Так что регулярно вспоминаю слова Уинстона Леонарда Спенсера Чёрчилла: «Политик должен уметь предсказать, что произойдёт завтра, через неделю, через месяц и через год. А потом объяснить, почему этого не произошло».

Неудачных прогнозов у меня хватает. Так, доллар всё никак не провалится ниже плинтуса: действующий президент Соединённых Государств Америки делает для этого всё, что от него зависит, – но зависит от него, по счастью, пока не всё. Да и нефть держится на заоблачных ценовых высотах уже на пару лет дольше ожидаемого мною минимального срока – хотя всё ещё не перевалила за максимальный. Как видите, объяснять свои ошибки я уже умею.

Исходя из чёрчилловой формулы, я стараюсь быть осторожен в догадках. В том числе и совершенно не политических. Ведь представители других – куда более почтенных – профессий тоже снайперски попадают пальцем в небо.

Скажем, профессор Саймон Ньюкомб математически обосновал невозможность полёта тел тяжелее воздуха. Для этого у него были не только теоретические, но и экспериментальные основания. Его коллега – профессор Сэмюэл Лэнгли – уже много лет изводил казённые деньги на опытные «аэродромы» (этим греческим словом, означающим «воздухобежцы», он именовал то, что впоследствии назвали «аэроплан» – опирающийся на воздух плоскостями). Чарлз Мэнли – помощник Лэнгли – создал лучшие в ту эпоху паровые двигатели и превосходный ДВС: 50 л. с. при собственной массе 85 кг. Но машины Лэнгли даже под искусным управлением Мэнли падали через несколько метров после отрыва от Земли. После очередной катастрофы – 1903.12.08 – казённые $50 000 кончились, и программу Лэнгли закрыли с изрядным шумом в печати. А через 9 дней – 1903.12.17 – конструкция братьев Оруилла и Уилбёра Райтов успешно летит целую минуту. Потому что кроме мощности двигателя (не учтённой Ньюкомбом, бравшим в расчёт только паровые машины), нужна ещё техника управления аппаратом в трёх плоскостях (Лэнгли надеялся на аэродинамическую устойчивость самой конструкции).

Эрнест Рёзерфорд – первооткрыватель атомного ядра, естественного и искусственного превращения элементов – полагал использование внутриядерной энергии невозможным. Он экспериментально изучил, сколь сложны методы преобразования ядер, сколь высока необходимая для их раскола или слияния начальная энергия частиц. С учётом неидеальности КПД технических процессов расчёт лауреата Нобелевской премии был в целом точен: скажем, реакция ядерного синтеза всё ещё применяется только во взрывном режиме, а техника для её непрерывного протекания не вышла из стадии эксперимента. Наличие в природе ядер, легко делящихся под воздействием неэнергичных нейтронов, да ещё и выделяющих при распаде несколько новых нейтронов, можно счесть простым везением человечества. Хотя, конечно, нынче теория обосновала такую возможность. Но сама теория развилась не столько из умозрительных соображений, сколько после экспериментов Отто Хана и Фрица Штрассмана: когда Лиза Мейтнер поняла, что им удалось в 1938-м расколоть нейтронами ядро урана, определилось стратегическое направление физических исследований на годы вперёд – вплоть до хиросимского взрыва 1945.08.06.

Подобные примеры можно множить. Не зря давно сформулировано эмпирическое правило: если крупный специалист считает нечто возможным – он скорее всего прав; если считает невозможным – скорее всего ошибается.

Обоснование этого правила очевидно. Чем крупнее специалист, тем глубже он вникает в тонкости своей работы. Поскольку человеческие возможности не безграничны, ему приходится поневоле отключаться от множества иных занятий и знаний. А ведь природа не знает границ, проложенных между нашими отраслями, странами, научными дисциплинами… Из-за пределов познаний специалиста в любой момент может вторгнуться нечто ломающее его расчёты.

Вероятность таких вторжений невелика. Но пренебрегать ею нельзя. Поэтому прогнозы чаще удаются при взгляде не вглубь, а вширь – так легче заметить возможности взаимодействия, ускользающие от внимания профессионала.

В октябре 1998-го я – вопреки мнению всего отечественного экспертного сообщества – предсказал поражение республиканцев на парламентских выборах в СГА. Просто потому, что изучил не только политические, но и чисто юридические обстоятельства дела Левинской.

В январе 1999-го – опять же вопреки всем экспертам – предсказал непрерывное, вплоть до января 2002-го падение евро. Поскольку рассмотрел роль доллара как валютного резерва не только для стран третьего мира, но и внутри зоны евро, а заодно учёл тогдашнюю европейскую социальную политику.

Несомненно, мой кругозор тоже далёк от идеала. Поэтому я вовсе не гарантирую безупречность своих прогнозов. Например, сейчас я полагаю: внутрироссийская политика – и публичная, и экономическая – резко изменится не после ухода президента Путина, но только после ухода президента Буша. Но какие-то неведомые мне личные взаимоотношения и коллективные интересы в высших слоях нашей власти могут в любой момент спутать всю картину. Соответственно и полагаться на мой прогноз можно, только надёжно подстраховавшись.

Кстати, страховые компании – едва ли не лучшие прогнозисты мира. Они опираются на многовековую статистику и постоянный аналитический поиск. Если хотите узнать, какие стороны нашей жизни пока совершенно непредсказуемы – посмотрите, по каким видам страхования ставки выглядят несуразно завышенными. И поразитесь, как их много. Ибо мир всё ещё выходит далеко за пределы наших представлений о нём. Потому так интересно жить.

От Вассермана до Кноблауха

[12]

Фамилия мне досталась знаменитая. Ещё мой дед – кардиолог Анатолий Соломонович Вассерман – изучил немало документов (и даже напряг многие из своих контактов с коллегами по самым разным врачебным специальностям), чтобы точно установить: ни в каком родстве со знаменитым немецким иммунологом Августом фон Вассерман (1866.02.21, Бамберг – 1925.03.16, Берлин) – создателем первой реакции на выявление сифилиса – наша семья не состоит.

Моя фамилия может означать один из видов сказочной нечисти. После выхода на советский экран чешской комедии «Как утопить доктора Мрачека» из жизни пражских водяных (Влтава – щедрый источник легенд на эту тему) мои знакомые несколько месяцев приветствовали меня краткой характеристикой, данной вождю этих духов кем-то из его подданных: «Пан Вассерман – старая сволочь». Впрочем, в немецкоязычной традиции Вассерманы водятся не только под водой, но и над землёй: так именуется созвездие Водолей.

Судя по дворянской приставке – предлогу «из» – почтенный микробиолог получил фамилию скорее всего по названию какого-то из владений его предков. Ещё и не такое бывало. Блестящий писатель и языковед Лев Васильевич Успенский в книге «Ты и твоё имя» приводит пример немецкого дворянского рода фондер-Деккен-фом-Химмельсрайх-цум-Ку-Шталь, то есть с-Крыши-из-Царстванебесного-в-Коровье-Стойло. Возможно, так уж повезло этому роду, что достались ему населённые пункты со столь колоритными названиями. Хотя сам Успенский сомневается в их существовании – полагает, что имя возникло каким-то путём покурьёзнее.

Моим же предкам – евреям, то есть в немецкой традиции вряд ли дворянам – фамилия, судя по всему, досталась в эпоху сплошной паспортизации.

XVIII век ознаменовался в тогдашних многочисленных германских государствах, помимо прочего, выдачей письменных удостоверений личности всем без исключения подданным множества тогдашних баронов, графов и королей. Тогда и выяснилось: лишь немногие уже располагают едиными, передающимися в нескольких поколениях, общими наименованиями всех членов семьи (от латинского familia – семья – произошёл русский термин «фамилия»), а основная масса народу обходится отчествами да случайными прозвищами.

Прославленный немецкий порядок в ту пору был ещё далеко не столь непреложен, как веком позже. Но приказ начальства и тогда подлежал неукоснительному исполнению. Велено заполнить все графы документа – что-то да будет вписано. Чиновники стали сочинять фамилии по собственному разумению.

Правда, разумение ограничивалось желаниями самих паспортизуемых. Не каждый согласится зваться Кушталь – вышеупомянутое коровье стойло – или Штрассенштауб – уличная пыль. Куда чаще фамилию давали по имени или профессии самого давнего из известных предков семьи. Отсюда бесчисленные Шмидты – кузнецы, Мюллеры – мельники, Петерсы да Юргенсы.

Зато на евреях – в ту пору ещё почти бесправных даже в весьма веротерпимой Пруссии, не говоря уж о католических Австрии с Баварией или строго протестантской Саксонии – чиновная фантазия отыгрывалась. Кноблаух – чеснок – ещё далеко не самая неприятная запись в документе, появившаяся в ту пору. Не зря впоследствии говорили: нет такого слова, какое не могло бы стать еврейской фамилией.

Строго говоря, такие слова всё же есть. Скажем, фамилию Кайзер – император – чиновник не занёс бы в паспорт даже в шутку: тут недалеко и до обвинения в узурпации. А фамилии вроде Готт – бог – или Энгель – ангел – были равно кощунственны для обеих заинтересованных сторон. Но двигаться вниз можно было очень глубоко. Разве что откровенную ругань вроде Кацендрек – кошачье дерьмо – в документы не допускали тогдашние представления самих бюрократов о приличиях.

Карикатурное именование – далеко не худшее, что случалось с евреями за долгую и запутанную историю. И ещё задолго до паспортизации был выработан надёжный – хотя и доступный, конечно, далеко не каждому – рецепт избавления от большинства житейских забот: деньги.

Конечно, в большинстве германских государств (хотя и далеко не во всех) к тому времени было в основном изжито банальное взяточничество. Брать деньги за явное нарушение закона (или воли вышестоящего начальства) мало кто рисковал. Даже ускорить деньгами ход законного дела удавалось далеко не всегда: строго прописанная канцелярская процедура обычно допускала только сравнительно скромные колебания сроков.

Но в данном случае – к счастью обеих заинтересованных сторон – не было ни явного предписания свыше, ни многоступенчатой канцелярщины. Оформление фамилий явно оставалось на усмотрение нижестоящих чиновников, и никаких внятных требований к ним не было. Полный простор для взаимной выгоды.

Правда, платить пришлось не всем. Например, жреческий титул «коген» (и все его производные – от Каплан до Кац) вполне удовлетворял стандартным требованиям к фамилии. Ведь богослужения в храме могли совершать только потомки Леви – одного из легендарной дюжины родоначальников евреев[13]. Наследственное именование многих поколений – налицо.

Кстати, по иудейскому канону храм может быть только один – чтобы единственному богу не приходилось метаться между алтарями. Иерусалимский храм разрушен, и восстановить его может только помазанник (машиах – в греческом произношении мессия) божий. До тех пор левиты остаются не у дел. А многие светские занятия для них закрыты – во избежание осквернения высокого звания жреца. Поэтому любой коген вправе рассчитывать на материальную помощь общины. И правоверные иудеи реально оказывают такую помощь – иной раз в довольно чувствительных для себя размерах.

Кое-кто не платил просто по бедности. С Кноблаухом – чесноком – или Рюбе – репой – в паспорте можно и смириться, лишь бы хватало денег на чеснок и репу к столу.

Но всё-таки основная масса евреев не только заботилась о своём добром имени, но и располагала некоторыми средствами для этой заботы. Довольно скоро установились неофициальные тарифы. Розенталь – розовая долина – или Фогельзанг – птичье пение – оказались куда дороже Апфельбаума – яблони – и Бахмурмельна – журчания ручья. А уж фамилии вроде Вассерман, Баум – дерево (мой дед по материнской линии) – или Кизер – гравийный (моя бабушка по отцовской линии) – шли, похоже, по бросовым ценам: насколько мне известно, мои предки никогда не могли похвастать выдающимся достатком – богатейший из известных мне был более века назад приказчиком ювелирной лавки в Николаеве, что указывает на честность, издавна ценимую в нашей семье, но не на процветание.

По мере роста круга общения приходится развивать формат именования, дабы точнее определять людей. Поэтому фамилии возникли в большинстве обществ – даже там, где сплошной паспортизации так и не случилось. Если бы все подданные германских князей могли выбирать фамилии по своему вкусу и без спешки, они явно не нуждались бы в выплатах чиновникам. Но государство предоставило своим служащим монопольное право распоряжения общедоступным (как и любая информация) ресурсом – именованием людей. И из этой монополии немедленно была извлечена сверхприбыль в лучших традициях юридической фикции «интеллектуальная собственность».

Обычно монопольное право на информацию обосновывают творческим актом, её порождающим. В данном случае творчеством можно счесть разве что саму идею брать деньги за имя – но и эта идея принадлежала, судя по всему, кому-то из плательщиков, а не получателей.

Зато в полной мере присутствовал ключевой компонент монополии – государственное принуждение. Австрийская экономическая школа, чьи положения кажутся мне хотя и не единственно верными (в экономике пока очень далеко до точности, присущей естественным наукам), но наиболее адекватными из уже разработанных, вообще считает монополию принципиально невозможной без вмешательства власти. Чаще всего – как раз под лозунгом защиты интеллектуальной собственности. Скажем, фактическая монополия Мелкой Мякоти на рынке операционных систем для персональных компьютеров была бы невозможна, если бы закон не запретил изучать коды её программ, исправлять изобильные там ошибки, выпускать на рынок исправленные версии.

Еврейские имена – далеко не первый пример извлечения частной прибыли из государственного приказа. И, увы, далеко не последний.

Часть 2. Экономические скелеты

«Зелёные» губят животных, защищая их

[14]

Шестую заповедь Моше Амрамовича Левина – «не убий» – зачастую считают абсолютной. В частности, ею обосновывают отмену смертной казни.

Я против казни: даже самые надёжные и многоступенчатые судебные системы не застрахованы от ошибок, а смерть пока не поддаётся кассации. Но Моисей тут ни при чём. В еврейском, как и в русском, убийство и казнь – слова разные. Более того, сам же Моисей не только благословил завоевание Святой Земли, но и довольно подробно расписал различные виды казней, предписанные его последователям, и основания их применения.

Впрочем, желающих быть святее папы римского хватало и до Рима, и даже до Моисея. Зелёные призывают распространить заповедь на животных. Для начала хотя бы отказаться от кожаной обуви и одежды, не говоря уж о натуральном мехе. А там и от животной пищи избавиться. Рекламное табло на Пушкинской площади уже показывает ролик Всемирного фонда дикой природы, призывающий отказаться от икры ради спасения осетров.

Правда, по меньшей мере 9/10 нынешних осетров рождены не на естественных речных просторах. Хотя бы потому, что едва ли не все нерестовые реки давно зарегулированы или загрязнены десятки лет назад. Так, Волга перекрыта столькими плотинами, что до родных нерестилищ рыбам просто не добраться. Всевозможные каскадные рыбоходы и даже рыбные лифты эффективны разве что в воображении разработчиков. Вот и приходится прикаспийским странам содержать десятки рыбозаводов, где осетры не только выклёвываются из икринок, но и доращиваются до размера, уже непосильного большинству хищников. Удовольствие не из дешёвых. Но торговля икрой, приносимой осетрами после вольного морского выпаса, окупает все затраты.

А если икру отвергнут? Рыбозаводы придётся закрыть. Разведение осетров прекратится. И в скором будущем каспийское стадо исчезнет. Пожелание защитить биологический вид обернётся его полным истреблением.

Сия напасть коснётся не одного осетра. Современные коровы, может быть, ещё способны прокормиться в вольной природе (если не помрут от мастита – мучения коровы, не выдоенной вовремя, трудно вообразить разве что добросердечным зелёным) – но уж от волков явно отвыкли защищаться (да и дикие их сородичи способны в лучшем случае поддерживать с хищниками шаткое равновесие). А уж соболя и норки, регулярно выпускаемые зелёными фанатиками из разгромленных звероферм, в лучшем случае пару недель держатся в живых – и уж подавно не успевают продлить свой род.

Моисей оставил куда больше десяти заповедей. Он, например, запретил своим последователям есть свинину. Общеизвестная причина запрета описана, например, в заметке «Национальный наркотик». Но глубокие знатоки иудейской традиции называют и другую причину. Если курица при жизни даёт яйца, овца – шерсть, а корова – молоко, то свинья может послужить человеку только после того, как будет убита. Разводить живое только ради смерти – аморально.

Рассуждение, вполне достойное нынешних зелёных. И последствие вполне зелёное. Иудеи (как и мусульмане, принявшие тот же запрет) свиней не разводят. Если бы не другие народы, домашних свиней в природе просто не было бы. И кому от этого легче? Уж точно не свиньям: лучше погибнуть во цвете лет на бойне, чем вовсе не родиться.

Правда, нынче спрос на свинину так велик, что израильтяне ухитрились обойти моисеев запрет. Впрочем, свиней растят только для продажи неиудеям. И содержат на паркетных полах – чтобы не осквернять святую землю прикосновением нечистого животного.

Строго говоря, моисеев запрет касается не одной свиньи. Иудею можно потреблять только животных, жующих жвачку и обладающих раздвоенными копытами. Поэтому в Израиле проблемы не только со свининой, но и с крольчатиной. А вот жираф соответствует канону. Лакомство не из дешёвых, в традицию не вошло – но некоторые древние израильские цари себе позволяли. Того и гляди, Израиль жирафьими фермами обзаведётся. И поголовье грациозных красавцев умножится тысячекратно. Вопреки призывам зелёных.

Если же мы последуем высокоморальному пожеланию не вкушать и не носить убоины, человечество не слишком пострадает. Современные технологии – проклинаемые всё теми же зелёными – уже позволяют создавать неплохие заменители не только кожи и меха, но и мяса. А поскольку необходимость – мать изобретательности, можно надеяться на дальнейшее совершенствование технологий одевания и прокормления вплоть до полного равенства с природными достижениями. Может быть, даже опередим природу: годы напряжённой мысли сопоставимы миллиардами лет случайной эволюции.

Зато тем, кого зелёные намерены защитить, придётся плохо.

Кому нужно кормить курицу, если ни яйца не съесть, ни белым мясом не полакомиться, ни даже полётом полюбоваться? Кто станет разводить хищных, капризных и прожорливых норок, если зелёные активисты грозятся все норковые шубы краской залить? Кто вытерпит специфический свиной или коровий аромат, если из шкуры сапог не сшить?

Человек бывает альтруистичен, когда может это себе позволить. В обозримом будущем благосостояние человечества вряд ли поднимется до уровня, позволяющего содержать миллиарды голов всевозможного скота без ощутимой пользы от него. Идеал зелёных обернётся массовым истреблением всяческой живности – вплоть до утраты многих тысяч культурных пород (то есть необратимым сокращением биологического разнообразия, которое всё те же зелёные требуют неукоснительно хранить).


Необходимая часть разума – способность предвидеть. Последствия всех зелёных предложений более чем очевидны. Если сами зелёные не в состоянии понять, к чему призывают – разума в них нет. А если поняли, но всё ещё манят нас в пропасть – нет в них не только разума, но и совести.

Взрыв по аутсорсингу

[15]

Отдаёшь на сторону уже освоенную технологию – сохраняй за собой авторский надзор. Сторонние работники заведомо не могут знать всех нюансов, способных повлиять и на процесс, и на результат. Поэтому могут строго блюсти совершенно несущественные мелочи – и в то же время из лучших побуждений менять что-нибудь принципиально важное.

В 1909-м Фриц Габер (Fritz Haber) разработал метод синтеза аммиака из водорода и азота. В природе азотные соединения образуют только молнии при грозе да клубеньки с бактериями на корнях бобовых растений. До Габера вся остальная живая природа довольствовалась столь скудным азотным пайком. Теперь же весь азот необъятной атмосферы стал доступен для усвоения – лишь бы хватало энергии на работу химзаводов. Первый такой завод открыла в 1913-м близ Оппау фирма BASF (Badische Anilin und Soda Fabrik): её инженер Карл Бош довёл идеи Габера до промышленной технологии.

Габер получил Нобелевскую премию (за 1918 год, хотя присудили её уже после войны – в 1919-м). А ещё раньше его родная страна смогла четыре года воевать в экономической блокаде: и азотные удобрения, и азотная ислота – основа взрывчаток и порохов – ранее изготовлялись только из селитры, а основной её источник – залежи птичьего помёта на скальном берегу Чили – был отрезан от Германии могучим британским флотом.

После войны взрывчатки нужно немного. Аммиачные заводы полностью переключились на выпуск аммиачной селитры NH4NO3: в ней содержание азота наивысшее из всех дешёвых солей – лучшего удобрения не найти. Крестьяне изголодавшейся Германии расхватывали всё произведенное.

В отличие от современной войны, сельское хозяйство – сезонное. Удобрения надо внести в почву за считаные осенние дни. Расчётливый крестьянин и закупит их незадолго до внесения: пусть цена в сезон выше – но не омертвлять же капитал на многие месяцы! Заводы весь год работают на склад – а потом за несколько недель распродают запас.

В Оппау складом стал выработанный глиняный карьер около завода. Котлована хватало на всю годовую продукцию.

Селитры очень хорошо растворимы. Поэтому легко слёживаются. Мелкие кристаллы частично растворяются даже во влаге, впитанной из воздуха. При подсыхании выпадают микрокристаллики, связывая между собой то, что не успело раствориться. В конце концов образуется монолит. Поэтому селитру лучше сразу после изготовления фасовать в плотные мешки (сейчас – из синтетической плёнки для герметичности).

В Оппау дешевизны ради карьер заполняли навалом, а на продажу слежавшееся удобрение дробили. Отбойным молотком много не наколешь – надо взрывать. А это рискованно. Аммиачная селитра – в отличие от всех прочих – способна взрываться и в чистом виде: кислород и водород, прикреплённые к разным атомам азота, соединяются напрямую.

Заводские технологи отработали методику. Сверлили шпуры – длинные тонкие каналы. Туда закладывали картонные трубки с чёрным порохом – смесью угля, калиевой селитры и серы. Он горит, а не детонирует: энергия, нужная для активации химических реакций, передаётся в нём в виде тепла, а не ударной волны. Поэтому другие взрывчатки от него почти никогда не детонируют. Но давление выделяющихся газов достаточно, чтобы расколоть на куски приемлемого размера довольно обширный кусок селитряного монолита.

Заводская бригада взрывников успевала обслуживать поток покупателей удобрения. Но содержать столько специалистов высокой квалификации недёшево. Да и взрывное хозяйство – склады пороха и фитилей, специальная охрана – достаточно громоздкое и накладное.

Завод пригласил подрядчика – фирму, специализирующуюся на взрывных работах. Передали подробные – с немецкой скрупулёзностью расписанные – технологические карты. Обучили работников. На первых порах контролировали подготовку каждого взрыва. Только убедившись в точности соблюдения регламента, оставили подрядчика в покое. И пара десятков тысяч взрывов прошла без осложнений.

Увы, чёрный порох – взрывчатка не из дешёвых. И уж подавно далеко не самая мощная. На бурении шпуров и взрывах приходилось держать изрядный коллектив, и прибыль подрядчика оказалась куда меньше его надежд.

Подрядчик рассудил: отчего бы вместо безнадёжно устаревшего пороха не взять взрывчатку помощнее (да и подешевле)? Выбрал рекарок – смесь бертолетовой соли (хлорат калия KClO3) с бензином. Грозное название (wreck a rock (англ.) – расколи скалу) она получила в 1885-м, когда 110 тонн бертолетовой соли с нитробензолом и пикриновой кислотой (и более 30 тонн динамита вокруг детонаторов) снесли подводные скалы Флед Рок, изрядно осложнявшие проход в нью-йоркскую гавань.

Пробные взрывы прошли идеально. Расходы меньше, объём дробления больше. Так что заводских технологов даже не известили об изменении.

Работа по новой методике поначалу шла благополучно. Но 21 сентября 1921-го в очередной взрыв оказалось вовлечено и содержимое склада.

В аммиачной селитре кислорода заметно больше, чем нужно для реакции с её же водородом: в каждой молекуле – лишний атом. Поэтому взрывается она сравнительно слабо. Вдобавок детонационная волна замедляется на неизбежных неоднородностях частично слежавшегося порошка, так что часть его, вероятно, оказалась выброшена из карьера, не успев прореагировать. Взрыв 12 тысяч тонн селитры оказался эквивалентен примерно 4–5 тысячам тонн тротила.

В Оппау погибло всего полтысячи человек, да и значительную часть городских зданий удалось потом отремонтировать: карьер направил ударную волну в основном вверх. Но от первого в мире аммиачного завода остались в основном горькие воспоминания.


Крупнейший рукотворный неядерный взрыв случился потому, что руководство химзавода пренебрегло одним из ключевых правил аутсорсинга.

Верны ли страшился о нехватке нефти

[16]

Национальный нефтяной совет (National Petrol Council – NPC) Соединённых Государств Америки по просьбе министерства энергетики подготовил доклад «Суровая правда об энергии». Нефтебизнес считает: через четверть века спрос на нефть и газ раза в полтора превысит нынешний, а добыча за ним никак не поспеет – удовлетворит всего 9/10 мировой потребности. Отсюда обещана цена нефти примерно $150 за баррель: немногим дешевле доллара за литр.

Наши аналитики поддерживают коллег. Так, по мнению экспертов Института энергетики и финансов, альтернативные источники топлива – вроде горючих сланцев или растительного сырья – станут рентабельны, когда нефть подорожает хотя бы до $120 за баррель, а все нынешние попытки их разрабатывать остаются политической саморекламной игрой.

Ветряные электростанции, переработка кукурузы в спирт и прочие предметы гринписовского восторга – тема отдельного рассуждения. Но лично я не стал бы так недооценивать залежи битуминозных песков, газовых гидратов (в основном на дне моря) и прочих природных смесей с изрядным содержанием горючей органики. Их запасы почти не разведаны: пока хватало обычных нефти и газа, а геологические исследования нынче слишком дороги и сложны, чтобы развлекаться ими впрок – без чёткого коммерческого заказа. Но даже по нынешним сведениям, запасы горючего в них не меньше, чем в классических нефтегазовых месторождениях, а добыча, пожалуй, выгодна уже при нынешнем состоянии нефтяного рынка.

Да и не обязательно гадать о научной перспективе. Уже добрый век известен способ переработки в жидкое и газообразное топливо обычного угля – а его запас (что в абсолютном измерении, что в пересчёте на содержащуюся в нём энергию) превышает запасы нефти и газа на порядки.

Правда, переработка сама требует изрядной энергии, да и добыча угля сложнее и рискованнее, чем нефти и газа. Поэтому синтетический бензин ощутимо дороже выработанного из обычной нефти. Да и качеством он похуже, поэтому во Второй мировой войне германские самолёты летали в основном на бензине природного происхождения, а синтетическим питались танки и автомобили. Но с тех пор и технология производства, и спектр улучшающих присадок существенно усовершенствовались. Так что Южно-Африканская Республика, угодив в нефтяную блокаду за апартхейд (разделение представителей разных рас по правам, местам проживания и сферам деятельности), пару десятилетий жила на синтетическом бензине и от этого не шибко страдала.

Правда, прямым синтезом трудно получить высокомолекулярные углеводороды – вроде дизельного топлива и смазочных масел, не говоря уж о битуме. Но их нехватку легко возместит добыча тех же битуминозных песков. Или обходный путь – получение из угля угарного газа, а уже из него (с водой) синтез любых углеводородов по мере надобности: технология давно отработана.

Словом, экспертный скепсис явно не вполне оправдан. Уже сегодня можно вполне рентабельно заменить нефть в большинстве применений.

Сдерживает замену, как ни странно, всеобщая уверенность в скором обвале нефтяного рынка. Угольные шахты или современные химзаводы строятся не быстро и не дёшево. А ну как по ходу работы дойдёт до конца очередной цикл технического перевооружения потребителей жидкого топлива? Нефть опять – как в 1985-м и 1998-м – подешевеет в разы, и окупаемости инвестиций придётся дожидаться ещё лет десять.

Приметы конца цикла уже заметны. Так, «Форд» нынче на грани банкротства из-за очередной – как в 1970-е – переоценки пристрастия американцев к большим мощным автомобилям. Фирменный бестселлер – здоровенный пикап F, ещё недавно расходившийся на местном рынке в большем числе, чем «Toyota Camry» и «Honda Accord» вместе взятые – почти перестал продаваться, а удачного конкурента меньшим машинам в модельной линейке не нашлось.

Обвал нефти сдерживается разве что падением доллара. Не так уж много в мире товаров достаточно массовых и ликвидных, куда можно вложить обесцененную республиканским правлением – ради поддержания экспорта промышленных товаров – заокеанскую валюту. Москвичи покупают жильё, давно задранное ажиотажным спросом за $4000/м2. Остальные хватаются за нефть.

Но если ажиотаж и валютные игры удержат рынок на высоте так долго, что инвесторы поверят в его стабильность – заводы синтеза бензина, угольные и сланцевые шахты, даже морские платформы по добыче газогидратов начнут расти как на дрожжах. Да и технологии поиска и извлечения из недр самой нефти будут совершенствоваться. Вспомним хотя бы, какую революцию произвели в своё время компьютерная обработка сейсмограмм или выдавливание нефти из пласта закачкой воды. Вряд ли этим дело ограничится: человеческая изобретательность регулярно превосходит фантазию экспертов.


Итак, цена $150 за баррель через четверть века возможна, только если всю эту четверть века республиканцы будут править Соединёнными Государствами – и, как при Никсоне, как сегодня, всеми силами опускать доллар, чтобы поддержать отсталые отрасли своей промышленности. Опустят его вдвое – и панический прогноз сбудется. Реальный же дефицит топлива нас не ждёт.

На плечах гигантов

[17]

У Вас в телефоне рингтон из модного шлягера? Вам позвонили, когда Вы на улице или в магазине? Поздравляю: Вы – преступник. Согласно букве части 4 Гражданского кодекса, Вы распространили среди неопределённого круга потребителей произведение, право копирования которого защищено.

Правда, Моцарт или Бах на Вас в суд не подаст: их творения за давностью лет обрели статус общественного владения. Зато может обидеться исполнитель, чья запись хранится в Вашем телефоне: его права (как говорят юристы, смежные) также защищены.

Через пару месяцев можно будет невозбранно слушать Шаляпина. Он умер 1938.04.12 (когда звукозапись уже давала вполне пристойные результаты), а в большинстве стран, включая Россию, право на копирование защищается всего 70 лет после смерти создателя.

Но в Соединённых Государствах Америки срок давности недавно продлён до 90 лет – и через ВТО это продление усиленно навязывается остальному миру. Того и гляди, фонограммы графа Льва Николаевича Толстого, умершего 1910.11.10, тоже угодят под запрет.

Инициатором наращивания срока посмертных притязаний уже пару раз выступала Walt Disney Company.

Уолтер Элайас Дисней умер 1966.12.15, а сувениры с Микки Маусом всё ещё приносят компании едва ли не больше, чем все её новые фильмы вместе взятые.

Идея посмертного воздаяния за творчество родилась задолго до Диснея. Первым её лоббировал Ной Уэбстер (1758.10.16–1843.05.28): создатель знаменитого «Американского словаря английского языка» был чадообилен. Правда, он добился от Конгресса всего 14 лет прокорма детей своими гонорарами: в рамках пуританской этики каждый должен рано или поздно заняться самостоятельным трудом, дабы лично выяснить, благосклонен ли к нему Бог.

Уэбстер опёрся на мощный фундамент. Конституция Соединённых Государств Америки, принятая ещё 1787.09.17, гласит: «Раздел 8. Конгресс имеет право: … 8) поощрять развитие наук и ремёсел, обеспечивая на определённый срок авторам и изобретателям исключительное право на их произведения и открытия».

Увы, далеко не каждый автор и изобретатель способен по совместительству стать ещё и производителем, и торговцем. Право копирования отделилось от авторского права ещё в античные времена. Чаще всего творцы продают свои детища профессионалам по части тиражирования и сбыта. Основная часть пирогов и пышек распределяется по известной американской поговорке: «Доллар тому, кто придумал; десять тому, кто сделал; сто тому, кто продал».

Но совершенствование технологий сокращает затраты на изготовление. Многие объекты культуры – книги, музыка, кино – сейчас и вовсе можно копировать цифровым способом, без приложения человеческих усилий. В скором будущем список может пополниться. Так, уже создаются трёхмерные принтеры, способные создать из быстротвердеющих полимеров практически любое изделие, не особо критичное по части прочности. Значит, роль творцов будет расти. Должны ли соответственно расти ограничения права копирования?

Чтобы написать книгу, нужно прочесть десятки – начиная с букваря. Чтобы книгу прочёл хоть кто-то, кроме самых снисходительных родственников, счёт усвоенного должен идти на сотни. В истории же остаются труды, чьи авторы вдумывались и вживались во многие тысячи творений предшественников.

Сэр Айзэк Ньютон сказал «Если я видел дальше других, то только потому, что стоял на плечах гигантов» в пылу спора о приоритетах: его основной конкурент Роберт Хук был низкорослым. Хук работал демонстратором Королевского Общества: ему надлежало еженедельно показывать почтенным академикам какое-нибудь новое явление. Понятно, он оказался причастен к большинству великих открытий своей эпохи. Увы, только правило ut tensio sic vis (каково растяжение, такова и сила – упругая деформация пропорциональна напряжению) вошло в историю как Закон Гука. Ньютон, возглавив Общество, истребил в его архивах не только представленные Хуком тексты, но даже его портреты.

Как часто бывает, формулировка оказалась умнее своего автора. Человек отличается от прочих животных прежде всего способностью усваивать чужой опыт не только из непосредственных наблюдений, но и по рассказам. Даже в творениях величайших гениев их собственный труд составляет в лучшем случае тысячную долю. Остальное – вклад предшественников.

Человечество в целом уже довольно давно осознаёт это соотношение. Из него проистекают, в частности, правила научного цитирования: можно базировать свои труды на любых предшествующих, но надлежит явно указывать, что и каким образом непосредственно использовано в работе. В искусстве из той же идеи возник эффектный жанр «центон», целиком строящийся на легко узнаваемых цитатах – и всё же при надлежащем мастерстве автора обладающий самостоятельной художественной ценностью.

Кстати, шустрый мышонок – постоянный персонаж фольклора. Многие сюжеты фильмов Диснея позаимствованы у тех, кто и не думал о запрете на копирование своих шуток. А, скажем, практически все гэги «Пароходика Вилли» срисованы с фильма прославленного комика Бастера Китона – причём тот, насколько известно, не получил за это от Диснея ни гроша.

Современные ограничения права копирования обрывают цепочку передачи творческих достижений, тянущуюся из глубины тысячелетий. Вскарабкавшись на плечи гигантов, нынешние авторы хотят, чтобы на них самих как можно дольше – при жизни и десятки лет после смерти – никто не мог опереться.

Цель Отцов-Основателей СГА при этом тоже не достигается. Скажем, фирма Диснея не от хорошей жизни так цепляется за доходы от Микки Мауса – ничего более популярного ни сам великий аниматор, ни его наследники доселе не создали. Конечно, в отсутствие финансовой подушки от прославленного мышонка творцы вовсе не обязательно создали бы новые непревзойдённые шедевры. Но необходимость – мать изобретений.

Истинный творец редко заботится о всесторонней охране своих созданий. Он, конечно, не откажется от их оплаты – но всё же ему, как правило, важнее возможность нового творчества. Так, для большинства композиторов и писателей, певцов и артистов работа – удовольствие. Новые концерты, спектакли, фильмы доставляют им не только деньги, но и радость.

Если же для создания нового нужны не только собственные идеи – «свои люди – сочтёмся». Сюжеты многих пьес Уильяма Шейкспира и Лопе де Вега известны – и многократно разработаны – задолго до них. Жан-Батист Поклен (Мольер) откровенно признавался «Я беру своё добро там, где его нахожу». Иван Андреевич Крылов писал басни на сюжеты Жана де ла Фонтена, ла Фонтен – на сюжеты Эзопа, а источник сюжетов Эзопа теряется в глубине эпох.

Сегодня все эти авторы оказались бы ответчиками по сотням исков о нарушении права копирования. А инженерам многих фирм запрещено изучать патентные фонды: если случайно придумаешь что-то похожее на уже найденное – запрет позволит отбиться хотя бы от обвинения в сознательном плагиате.

Отчего же творцы зачастую поддерживают ограничения права копирования, способные ударить по их собственным интересам?

Вилли Старк – герой «Всей королевской рати» Роберта Пенна Уоррена – изрядно облагорожен по сравнению с прототипом. Губернатор Луизианы Хъю Пирс Лонг куда более схож с Бэзилом Уиндрипом – героем романа «У нас это невозможно»: Хэрри Синклёр Лъюис откровенно агитировал против Лонга в рамках второй предвыборной кампании Фрэнклина Делано Рузвелта. Правда, Старк – как и Лонг, в отличие от Уиндрипа – был убит при странных обстоятельствах, не добравшись до Белого дома.

Ключевой пункт агитации Лонга – обещание поделить все крупные состояния, оставив их обладателям не более $5 млн. Каждый американец надеялся разбогатеть – но такую сумму (по нынешним временам – порядка $300 млн) не рассчитывал добыть даже в самых радужных мечтах.


Ныне творцы поддерживают запреты, сковывающие их самих, в надежде создать шлягер, доходы с которого позволят более не заботиться о хлебе насущном и творить в своё удовольствие. Между тем удовольствия не получится: ограничение права копирования – в конечном счёте ограничение самого творчества. Ибо отрезает от новейших достижений разума каждого, кто не в состоянии оплатить амбиции не только самих творцов, но и скупщиков их прав.

Что действительно стоит защищать от копирования

[18]

В июне 2009-го СМИ принялись бурно обсуждать судьбу крупнейшего рынка Москвы – Черкизовского. Причин хватало. Тут и строительство его владельцем самого дорогого в Турции отеля (да ещё с праздником, куда пригласили знаменитейших деятелей искусств всего мира), и обнаружение бессчётных контейнеров контрабанды (по сообщениям СМИ, до $2 млрд)…

Считать деньги в чужом кармане вряд ли вежливо. Появился в Анталии ещё один отель – будет нашим туристам, давно заменившим крымский берег Чёрного моря противоположным, ещё одно место отдыха. А сколько на нас заработает его хозяин – не так уж важно: в конце концов, пока он остаётся гражданином России, немалая часть его доходов так или иначе в Россию же и вернётся.

Да и контрабанда – преступление, мягко говоря, не безусловное. Лично я ещё в июне 1999-го в статье «Налоги – с кого и для кого»[19] доказывал: платить налоги вообще вредно для общества, а уж в тогдашней России – едва ли не преступление. Правда, с тех пор я поумерил либертарианский пыл: пришёл к выводу, что в определённых условиях государство справляется с удовлетворением некоторых общественных потребностей не хуже любой иной организации, а посему не менее прочих заслуживает оплаты своего специфического труда. Но всё же таможенные пошлины, как и прочие налоги, надлежит употреблять осмотрительно, считая преступным далеко не каждое возможное направление уклонения от их выплаты.

Тем не менее товары, обнаруженные на Черкизовском рынке, действительно представляются примерами множества проблем. Причём порождаются эти проблемы не на общегосударственном уровне, а в быту каждого из нас.

Основная черкизовская проблема связана с одним из понятий, ныне включённых в юридическую фикцию «интеллектуальная собственность». Я – противник этой фикции в целом именно потому, что в ней объединены качественно разные понятия, дабы некоторыми заведомо полезными оправдать некоторые иные, столь же заведомо вредные. В данном случае речь идёт о брэнде.

Брэнд тоже выглядит фикцией. Многие брэнды куда дороже всех охваченных ими реальных ресурсов – товаров, услуг и средств их обеспечения. Так, в цене брэнда Coca-Cola основную долю составляют последствия вековых расходов на рекламу. Из примерно $10–15 млн (по экспертным оценкам) цены брэнда «Что? Где? Когда?» по меньшей мере половина – цена сотен часов эфирного времени, затраченного в советское время на отработку всех нюансов совмещения коллективного мышления с увлекательностью телевизионного шоу.

Но всё же, как правило, основная часть цены брэнда напрямую связана с тем, что он даёт своим потребителям. Покупая товар с фирменной эмблемой, мы рассчитываем на определённый – гарантированный фирмой – уровень качества. Он, естественно, далеко не бесплатен. Соответственно и цена продукции одного назначения, но разных брэндов, может заметно различаться.

Поддельный товар не гарантирует соответствия ожидаемому стандарту. Между тем его цена если и отличается от оригинала, то далеко не настолько, насколько следовало бы по реальным потребительским потерям: торговцы вряд ли воздержатся от перенаправления в собственный карман всего, что серьёзная фирма тратит на поддержание надлежащей организации труда и всяческий сервис. Следовательно, вся разница между реальной стоимостью подделки и ценой полноценного товара – прямой убыток потребителя.

По отдалённой ассоциации вспоминается работа Фридриха Августа Августовича фон Хайека «Частные деньги». В 1976-м – в разгар финансового кризиса, сотрясавшего мировую экономику уже около десятилетия – столп либертарианской экономической теории показал: если позволить каждому желающему выпускать деньги самостоятельно, свободный рынок рано или поздно отберёт разумных эмитентов, способных обеспечить устойчивость своей валюты. Но один из ключевых здесь пунктов – именно «своей»: по мысли Хайека, всякий вправе выпускать валюту собственного образца, но никто не вправе подделывать чужую, дабы не паразитировать на чужой репутации.

Паразитические подделки могут вынудить добросовестных производителей вовсе уйти с рынка. Примеры тому бытовали ещё в глубочайшей древности. Так, археологи обнаружили: эпоха феодального распада Руси ознаменовалась, помимо прочего упадка, изменением технологии производства ножей. Классический древнерусский нож ковали из тонкой высокоуглеродистой пластины с двумя низкоуглеродистыми обкладками. Мягкие бока истираются быстрее твёрдой сердцевины – по ходу работы нож остаётся острым. Но кто-то упростил работу – на низкоуглеродистый нож наварил узкую высокоуглеродистую кромку. Такой нож поначалу – при продаже – режет не хуже самозатачивающегося, но очень скоро тупится и дальше – даже при регулярной заточке – работает плохо. Зато куда дешевле. Ведь при тогдашней металлургической технологии легко получить почти чистое – и поэтому мягкое – железо или чугун, где углерода так много, что он выпадает из раствора в отдельные хлопья – зародыши будущих трещин. Промежуточный же состав – высокоуглеродистую, но ещё не хрупкую (в отличие от чугуна) сталь даже сегодня куда сложнее делать, чем крайние варианты. А уж тогда халтурщики получали изрядную сверхприбыль по сравнению с честными мастерами. В конце концов конкуренция вынудила всех ножовщиков перейти на примитивную технологию. Потребители же полностью потеряли возможность приобрести удобный долговечный инструмент. Самозаточку пришлось переоткрывать уже в XX веке.

Свободный рынок теоретически способен справляться даже с такими сложностями. Если бы рядовой покупатель мог прямо на базаре отличить нож с наварной кромкой от трёхслойного – первый же фальсификатор был бы разоблачён и с позором изгнан. Увы, на такую экспертизу способен даже не каждый кузнец. Не зря в нашу эпоху беспрестанного роста технической сложности продукции процветают сертификационные и экспертные службы – от знаменитой немецкой независимой Stiftung Warentest до российского государственного Геннадия Григорьевича Онищенко. Контрабандные поставки проходят, как правило, мимо бдительного экспертного взгляда, а потому остаётся лишь напомнить старинное римское правило caveat emptor – бди, покупатель!

Кстати, Хайек в сравнительно кратких «Частных деньгах» не осветил детали работы механизма естественного отбора денег. Пока не ясно, сколько времени займёт выбор надёжных эмитентов (да и само накопление опыта, обеспечивающего их надёжность), каковы будут потери доверившихся ненадёжным… Возможно, ещё и поэтому – а не только из очевидных политических соображений – ни одно государство пока не решилось последовать совету лауреата премии Банка Швеции в честь Альфреда Бернхарда Эммануэлевича Нобеля.

Правда, при нынешней популярности передачи заказов дешёвым исполнителям значительная часть контрафакта выпускается теми же мастерами и на тех же предприятиях, что и оригинал. Так что качество изделий не страдает. Но брэндовладелец вправе отказать в сервисе. И покупатель теряет ту часть уплаченного, что должна идти на этот сервис – а идёт в карман ловкачам.

Ценность многих брэндов – ещё и в их редкости. Вспомните, как разбегаются дамы, по нелепой случайности вышедшие в свет в одинаковых платьях! Они боятся не только сравнения своих внешних данных, уже не маскируемых различиями нарядов, но и подозрения в попытке экономить покупкой готового вместо заказа. Клиенты Черкизовского рынка вряд ли беспокоятся о таких мелочах – но избыточные Louis Vuitton и DKNY водятся даже в самых фешенебельных салонах всего мира, то и дело напоминая самим Виттону и Каран: негоже поручать шэньчжэньскому дяде Ляо всю работу!

Похоже, запрет точного копирования образцов, защищённых брэндами, действительно имеет позитивный экономический смысл. Конкретные меры наказания за нарушение запрета можно обсуждать – но какие-то способы принуждения в данной сфере останутся необходимы даже в идеальнейшем обществе победившего либертарианства.


Правда, брэнд можно обойти: ещё памятны всяческие Abibas и Pavasonyk. Так ведь и призыв caveat emptor тоже не отменят ни Хайек, ни Онищенко, ни даже снос Черкизовского рынка.

Диктатура посредников – власть посредственностей

[20]

Российское правительство то и дело призывает крестьян самостоятельно торговать на городских рынках, дабы не зависеть от произвола перекупщиков. Тем не менее за базарными прилавками стоят в основном люди, чей вид не даёт ни малейших оснований считать их причастными к труду на земле.

Обычно в этом винят мафиозное объединение интересов спекулянтов и правоохранителей. Но причина гораздо глубже: чисто экономическая – а потому неодолимая.

Разделение труда повышает его производительность. Если крестьянин будет тратить время на поездки в город, на стояние за прилавком, он окажется вынужден уделять меньше сил и внимания уходу за своими угодьями, за инструментами – словом, произведёт куда меньше. Даже если сам он выручит несколько больше – обществу в целом его самодеятельность куда менее выгодна, нежели выделение особой касты торговцев.

Сами торговцы тоже немало выгадывают от своих усилий. Хотя бы потому, что один посредник может взаимодействовать сразу со многими производителями и потребителями. Значит, через его руки проходит куда больший товарный поток, чем через каждого из его контрагентов. Даже если сам он за свои услуги возьмёт весьма скромную долю общей цены – масса его прибыли окажется вполне ощутима.

Раз у посредника много партнёров – ему куда легче добиться монополии, чем любому производителю или потребителю. В самом деле, спрос может быть слишком велик, чтобы его удовлетворил один изготовитель – но торговцу, не нуждающемуся в значительных производственных мощностях, мало что мешает развернуть свою сеть на весь доступный рынок.

Монополия же – прежде всего возможность наращивать цену по собственному произволу. Значит, посредник способен разбогатеть быстрее любого из обслуживаемых им производителей.

Со школьной скамьи нам памятно английское огораживание – изъятие общинных земель в частное владение (в основном – под пастбища для овец: в ту пору в Англии стремительно развивался экспорт сперва шерсти, затем изделий из неё). Крестьянское хозяйство не могло эффективно действовать без общих лугов и лесов. Изрядная часть английских земледельцев разорилась. Многие из них умерли с голоду, остальным пришлось нищенствовать. Одновременно были приняты жесточайшие даже по тому времени законы против безработных, благодаря чему согнанные с земли бедняки оказались вынуждены наниматься к кому угодно на любых условиях. Нарождавшийся класс промышленников оказался на века вперёд обеспечен дешёвыми бесправными рабочими руками.

В целом же перед изобилием жертв огораживания меркнут все ужасы отечественной коллективизации, включая сопряжённый с нею голодомор. По всей хлебородной Руси – включая Украину и север Казахстана – умерло тогда – по самым высоким оценкам – 4–5 миллионов человек, то есть около 2,5–3 % населения страны. Ещё 10–20 миллионов перебрались в город (где, впрочем, были в ту пору необычайно востребованы: страна стремительно создавала мощную промышленность). Относительная доля жителей Англии, чьи судьбы искалечило огораживание, куда больше.

Кстати, Уинстон Леонард Рэндолфович Спенсёр Чёрчилл рассказал в мемуарах, как Иосиф Виссарионович Джугашвили в личной беседе жаловался: для него шедшая в тот момент Великая Отечественная война не столь ужасна, как память о коллективизации, ибо в 1930-х пришлось сознательно ущемлять интересы десятка миллионов сограждан. Ссылаясь на эту мемуарную запись, наши ультралибералы объявляют Сталина убийцей десятков миллионов крестьян, хотя сам Чёрчилл ничего подобного не писал.

Огораживание считают отправной точкой английского промышленного и финансового могущества. Но пройти от этой точки пришлось немало. Главными шагами стали два запрета. Сперва стало невозможно вывозить просто шерсть: пришлось развивать валяние войлоков и сукон, прядение, ткачество – то есть промышленность. Затем выдвинутый буржуазной революцией правитель Оливёр Робёртович Кромвелл 1651.10.09 издал Навигационный акт, почти исключающий внешнюю торговлю на неанглийских судах. Привилегию обрели посредники между английской – уже стремительно развивавшейся – экономикой и остальным миром. Тогда и стала Британия править морями.

Заметим: британскому морскому владычеству пытались в ту пору всерьёз противодействовать только Нидерланды, до того – ещё будучи в составе Испанской империи – закрепившие за собою львиную долю морских грузоперевозок. Прочие морские державы особо не сопротивлялись: им куда важнее была стабильность грузопотоков, нежели адресат платы за фрахт.

На рубеже XIX–XX веков двое адмиралов – американский Алфред Тайёр Деннис-Хартович Мэхэн и британский Филип Хоуард Джордж-Томасович Коломб – обобщили мировой опыт и создали теорию морского владычества. По ней держава, контролирующая Мировой океан, может в любом конфликте опереться на хозяйственную мощь всего мира. Ей даже не обязательно торговать – как во времена Кромвелла – самой, а достаточно взять на себя охрану морских конвоев. Её противник окажется вынужден дезорганизовать морские – самые дешёвые и объёмистые – перевозки, а потому восстановит против себя даже изрядную часть нейтралов. Вот сколь важны бывают посредники!

Торговые посредники с незапамятных времён изучали вкусы своих клиентов. А то и формировали их, приучая то европейских рыцарей к шелкам и пряностям, то индийских раджей к шотландскому виски… В нынешнем информационном мире эта роль посредников явно необходима. Но чем острее потребность, тем проще злоупотребить ею.

Французским словом marchand – торговец – за пределами франкоязычного мира именуют продавцов объектов искусства. Не один живописец жаловался: маршан не рекомендует ему экспериментировать, варьировать жанры и стили. Раз уж манера стала привычна покупателям – от добра добра не ищут. Стабильность продаж превыше свободы творчества. А хочешь что-то в себе изменить – прежде всего меняй маршана. Если, конечно, кто-нибудь из этого почтенного сословия захочет сотрудничать с возмутителем спокойствия.

Сходная обстановка и в других отраслях массового искусства. Скажем, музыкальные продюсеры, выстроив группы вроде На-На и ВИА ГРА, тасуют исполнителей по своему усмотрению – лишь бы общий контур (от фанерного звука до поющих стрингов) не менялся. Иной раз даже имя исполнителя оказывается собственностью посредника между ним и зрителем: Виктор Николаевич Белан даже после победы на Евровидении может в очередной раз оказаться под судом, ибо товарный знак «Дима Билан» вроде бы принадлежит наследникам его покойного продюсера Юрия Шмильевича Айзеншписа.

Радио и телевидение отгораживается от всего творческого жёстким понятием «формат». Понять финансистов и техников можно. Новому певцу бывают нужны десятки выступлений, чтобы прочувствовать аудиторию и приучить её к себе. А на отработку технологии большой передачи уходят иной раз многие годы. Так, брэнд «Что? Где? Когда?» оценивается в десятки миллионов долларов – ведь в шлифовку нюансов придуманного Владимиром Яковлевичем Ворошиловым способа демонстрации коллективного мышления вложены многие сотни часов бесплатного в советские времена эфирного времени. Не удивительно, что нынче не только форматы токшоу, но и сюжеты сериалов чаще покупают на Западе, где они уже обкатаны. А если что-то в покупке заточено под зарубежные реалии – проще подстроить вкус аудитории под шаблоны вроде закадрового хохота, нежели добиваться от зрителя естественной реакции.

Мало кто из посредников готов выискивать штучный товар, а потом под него искать столь же штучного потребителя. Ориентироваться на массовую – значит, стандартную – аудиторию не только проще, но и выгоднее: неизбежные накладные расходы раскладываются на большее число продаж.


Лишь сейчас постепенно формируются технические средства (вроде поисковых систем в Интернете), позволяющие производителю и потребителю напрямую – без посредника – находить друг друга, выяснять возможности и потребности. Надеюсь, в дальнейшем они сложатся в новый рынок, где – как в древние времена искусных мастеров и тонких ценителей – источником богатства станет разнообразие. Пока же надлежит помнить: диктатура посредников – это диктатура посредственности.

Стратегия и тактика экономических сражений

[21]

Когда я пишу эту заметку, во всех новостных передачах сообщают о бурном биржевом росте по всему миру. Рынки одобрительно реагируют на решение министров финансов двадцати ведущих стран мира. Те в обозримом будущем не намерены сокращать накачку деньгами вверенных им экономик. Отсюда – очевидная спекуляция (в переводе с латыни – наблюдение, высматривание): даже на самую рискованную покупку несложно будет занять деньги, даже при неудачном приобретении несложно будет вернуть долги. Вот и покупают всё, что предлагается на продажу, – без особых размышлений о реальной прибыльности приобретаемого в ближайшей и отдалённой перспективе.

Между тем подобные же бездумные покупки на заёмные деньги послужили если не первопричиной нынешнего кризиса, то по меньшей мере сильнейшим стимулятором его быстрого развития. Да и сама по себе закачка избыточных денег, как я уже не раз отмечал, поднимает цены – в немалой степени благодаря ускорению покупок – быстрее, чем растёт сама денежная масса. То есть отношение денежной массы к товарной падает, и дефляция затягивает кризис.

Выходит, средство, употреблённое вроде бы для приостановки падения рынка, в конечном счёте приведёт к тому, что спад будет, возможно, и не столь глубоким, какого можно было бы ожидать, исходя из степени перекоса мировой экономики, но во всяком случае несравненно длительнее, чем был бы при жёстком отсечении уродливых ветвей. Суммарная площадь над кривой спада – то есть общие экономические потери – заведомо не меньше, нежели в отсутствие всякой активности министров финансов.

Эти рассуждения далеко не новы. Уже многие исследователи предыдущей Великой депрессии утверждали: к концу правления Хербёрта Кларка Джессевича Хувёра она была на излёте, и его внешняя пассивность (он лишь организовал множество благотворительных акций вроде раздачи бесплатного супа) была экономически оправдана, а кипучая разносторонняя деятельность Фрэнклина Делано Джэймсовича Рузвелта только затянула спад – настолько, что он завершился лишь с началом Второй мировой войны.

Правда, к концу правления Хувёра политическая обстановка в Соединённых Государствах Америки была близка ко взрыву. Напряжение накопилось куда сильнее, нежели в европейских странах, куда кризис пришёл позже. А ведь на волне депрессии фашизм не только победил в Германии (в форме национального социализма), но и оказался близок к победе во Франции (путч кагуляров сорвался скорее по общему разгильдяйству, нежели вследствие закономерного развития событий), в Великобритании (где стремительно набирал популярность Британский союз фашистов под руководством бывшего лейбориста баронета Освалда Эрналда Освалдовича Мосли)… В странах Восточной Европы (в том числе и в осколках Российской империи – Латвии, Литве, Польше, Эстонии) именно в годы кризиса завершилось формирование системы диктаторских режимов (в рамках демократии удержалась лишь Чехословакия – за что вскоре и поплатилась: 1938.09.30 образцово демократические Великобритания и Франция отдали её на откуп образцово диктаторской Германии). Сам же Хувёр оказался вынужден вооружённой силой остановить марш ветеранов на столицу.

Похоже, если бы Рузвелт не провозгласил Новый Курс (точнее, Новую Сделку – New Deal) и не организовал – ценой инфляционного финансирования! – общественные работы, крупные инфраструктурные проекты, субсидии немалой части фермеров и прочие сомнительные с общеэкономической точки зрения меры, Соединённые Государства Америки могли пополнить число диктатур. Недаром в 1936-м – в рамках второй предвыборной кампании Рузвелта – Хэрри Синклёр Эдвинович Лъюис выпустил антиутопический роман «У нас это невозможно», где описывал становление классического фашизма в цитадели демократии. Правда, прототип романного президента Бэзила Уиндрипа – губернатор Луизианы Хъю Пирс Хъю-Пирсович Лонг – годом ранее погиб при странных обстоятельствах, описанных в романе Робёрта Пенна Робёртовича Уоррена «Вся королевская рать» (там Лонг назван Вилли Старк). Но желающих использовать протестные настроения в качестве ступеней собственной карьерной лестницы хватает всегда и везде.

Наверное, и нынешние деяния финансовых властей ведущих стран продиктованы не столько желанием любой ценой сохранить красивую отчётность, сколько опасением социальных взрывов, способных в одночасье перекроить политическую карту мира. Понятно, особо афишировать подобные побуждения мало кому охота. Публичное сомнение в устойчивости существующего порядка само по себе способно серьёзно подорвать эту устойчивость. Тем не менее никто не вправе вовсе сбрасывать со счетов возможность катастрофы.

Итак, министры финансов в первом приближении оправданы. За их публичными деяниями, странными с чисто экономической точки зрения, стоят интересы устойчивости общества, несомненно приоритетные по сравнению с экономикой хотя бы потому, что общество к экономике не сводится.

Но первое приближение редко бывает последним. Задача, решаемая нынешним безудержным финансированием, действительно важная – но, увы, всего лишь тактическая. А стратегическая сторона дела пока остаётся за пределами внимания даже высшего руководства. Устранить последствия кризиса, сократить их воздействие на общество – дело несомненно нужное. Но несравненно важнее устранить саму причину кризиса, вернуть экономику на путь развития – пусть и не абсолютно устойчивого (сама природа рынка постоянно порождает колебания), но хотя бы открывающего новые возможности.

Причина исследована уже неплохо. Международное разделение труда – дело прогрессивное, но (как и любое разделение) чреватое перекосами. В частности, многолетний вывод трудоёмких процессов в регионы дешёвой рабочей силы оставил жителей регионов, откуда ушла промышленность, без источника реальных доходов. Отчисления авторам разработок невозможно задирать до небес: запах сверхприбыли рано или поздно сметёт любые юридические барьеры, препятствующие копированию. Пришлось наводнять развитые страны – прежде всего СГА, дальше прочих зашедшие по пути избавления от труда, – фиктивными деньгами. Похоже, именно ради маскировки отдалённых последствий вывода рабочих мест отменялось регулирование финансового рынка, а ещё оставшаяся производственная деятельность – вроде печально памятной Enron, десятилетиями преуспевавшей на рынках транспортировки газа, электрогенерации, целлюлозно-бумажной промышленности – становилась необязательным приложением к строительству изощрённых схем манипулирования ценными бумагами, начисто оторванными от реальных ценностей.

Устранить такую причину сложно. Хотя бы потому, что слишком многие уже привыкли к соблазнительному вкусу лёгких денег. Если бы финансовые игры продлились подольше – большинство граждан СГА постигла бы судьба обитателей некоторых тамошних негритянских кварталов, уже на протяжении нескольких поколений не имеющих иного источника дохода, кроме казённых подачек, а потому не представляющих себе, что значит регулярная работа. По счастью, процесс вроде бы зашёл ещё не так далеко, так что шансы на возрождение нормально работающей экономики есть даже за океаном.

Но чтобы поставить перед собою столь трудную цель, надо по меньшей мере понимать её необходимость. Сколь угодно блистательная тактика не заменяет элементарные навыки стратегии. Последний великий стратег Германии – Альфред граф фон Шлиффен – умер за год до Первой мировой. Немцы, несомненно превосходящие всех своих противников тактическим мастерством, обе мировые войны проиграли.

Чудеса финансовой тактики скорее всего позволят до поры до времени компенсировать последствия перекоса общей структуры мировой экономики. Соответственно перекос будет развиваться. И рано или поздно обернётся таким грандиозным развалом, что никакими ценными бумагами уже не удастся погасить хозяйственный – и порождённый им социальный – пожар.


Не зря Владимир Ильич Ульянов предостерегал: кто берётся за решение тактических задач, не управившись сперва со стратегическими, будет на каждом шагу натыкаться на последствия общих проблем, не зная даже, откуда эти последствия проистекают, и соответственно не зная, как с ними бороться.

Было время – и цены снижали

[22]

Нынешняя Великая депрессия обострила интерес ко всем – хоть шарлатанским – снадобьям, употреблённым для лечения предыдущей. В частности, вновь входит в моду немецко-аргентинско-швейцарский экономист Йохан Сильвио Эрнестович Гезелль с идеей платных денег.

По его концепции, деньги – государственная услуга, и за право их использования надлежит постоянно платить (в уже проведенных экспериментах – путём наклейки на купюру марок, продлевающих срок её действия). Через какое-то время использования каждая купюра приносит казне сумму, равную её номиналу. Обычно после этого она изымается из обращения.

Эксперименты с технологией Гезелля неизменно дают впечатляющий результат. Поскольку платить никто не любит, от платных денег стараются избавиться поскорее. Деньгооборот – а значит, и товарооборот – ускоряется. Регион, где введены платные деньги, выходит из общей депрессии.

Правда, ни один эксперимент не протянулся достаточно долго, чтобы оценить возможные долгосрочные последствия. Центральные банки стран, где вводились платные деньги, вскоре усматривали угрозу своей монополии, так что обращение новой валюты блокировалось через суд. В тех же немногих случаях, когда внешние ограничения удавалось обойти юридическими ухищрениями, экспериментаторы рано или поздно возвращались к привычным форматам. Например, основанный в 1934-м швейцарский Кооператив Экономического Круга уже в 1952-м перешёл к обычному кредитованию под ссудный процент. Хотя сам Гезелль – как и множество иных экономических гуру и их адептов – как раз в ссудном проценте усматривает едва ли не главное зло.

По мнению большинства любителей простых решений, ссудный процент ограничивает доступность денег и тем самым тормозит развитие экономики. Да вдобавок и требует повышать цены товаров и услуг. В конечном счёте потребность в выплате доходов по кредитам приводит к несправедливому перераспределению средств – от производителей к сторонним деятелям, заинтересованным не в развитии конкретного бизнеса, а лишь в доходе как таковом. Это в свою очередь принуждает и управленцев заботиться не о совершенствовании подведомственного хозяйства, а о красоте краткосрочных отчётов.

Идея Гезелля вроде бы прямо противоположна концепции дохода кредиторов. По ней вкладывать деньги в реальный бизнес надо не ради дохода, а во избежание потери денег – ведь без движения они просто обесцениваются.

Но к почти тому же результату, что и предлагаемый Гезеллем налог на обращение денег, приводит и обычная инфляция. Она тоже постепенно обесценивает все деньги – хотя и не до нуля, но достаточно, чтобы поддержание их ценности было невозможно без инвестирования. В разгар валютного кризиса 1970-х годов швейцарские банки даже брали – совсем по Гезеллю – плату за хранение вкладов. Ведь швейцарский франк был привязан к золоту (до 1 мая 2000-го), а прочие валюты кризис оторвал от любых твёрдых ценностей.

Валютный кризис 1970-х породил небывалое дотоле явление – стагфляцию, то есть стагнацию, продолжающуюся, невзирая на инфляцию. Рецепт Джона Мэйнарда Джон-Невилловича Кейнса – лечить застой денежными инъекциями – впервые не дал результата.

Впрочем, сам Кейнс предвидел нечто подобное. Он предлагал изымать избыточные деньги из обращения ещё до того, как они пройдут полный круг и начнут раскручивать колесо инфляции. По его мнению, одного рывка достаточно, чтобы запустить хорошо отлаженный мотор экономики.

Увы, к середине 1960-х в этом моторе накопилось слишком много шероховатостей. Поэтому политики подталкивали его непрерывной эмиссией. И экономика заглохла, невзирая на впрыскивания уже не шприцем, а брандспойтом.

Когда деньги нестабильны, никто не хочет расставаться с более надёжными ценностями. Если деньги всё же оказались на руках – от них стараются поскорее избавиться, купив что угодно. Цены растут быстрее, чем денежная масса. Отношение денежной массы к товарной падает. Номинальная инфляция порождает реальную дефляцию. Денег перестаёт хватать для обслуживания потоков товаров и услуг. Приходится торговать по бартеру. Многоступенчатые цепочки взаимодействий, необходимые в развитой экономике, рвутся.

На пике кризиса – в 1976-м – Фридрих Август Августович фон Хайек, двумя годами ранее удостоенный премии Банка Швеции по экономике в память Альфреда Бернхарда Эммануиловича Нобеля, выпустил небольшую книгу «Денационализация денег» (у нас издана в 1996-м под названием «Частные деньги»). К тому времени он уже показал: деньги – лучший, теоретически возможный носитель информации, значимой для принятия хозяйственных решений, а потому любая их нестабильность перекашивает экономику. Теперь он предложил выход – конкуренцию частных эмитентов, каждый из которых вправе выпускать свою валюту, но не может копировать чужие. По исследованию Хайека, свободный рынок рано или поздно уйдёт от продукции нестабильных эмитентов, так что хозяйственный оборот будет обслуживаться надёжными средствами постоянной ценности, а потому появится возможность формировать и осуществлять долгосрочные планы.

Увы, переходные процессы в период отбора стабильных денег пока так плохо исследованы, что ни одно государство – даже наилиберальнейшее – не решилось отказаться от привилегии собственной эмиссии. Правда, национальные валюты уже конкурируют. Даже в тех местах, где закон ограничивает выбор средств взаиморасчётов, нередки оговорки в контрактах, указывающие сумму расчёта в другой валюте или даже корзине валют с оплатой разрешёнными средствами по курсу на момент платежа (или усреднённому за какой-то разумный срок). Это даёт хоть какой-то ориентир.

Как бы то ни было, чисто технически стабилизация валюты осуществима. Хотя бы возвратом к полному золотому обеспечению. Скорость добычи золота столь мала по сравнению со средней скоростью развития экономики, что в первом приближении можно будет считать общую сумму денег в мире постоянной.

Когда товарная масса растёт, а денежная фиксирована, всем производителям придётся снижать цены – и соответственно зарплаты. От этого в среднем никто не проиграет: ведь контрагентам также придётся снижать цены, и любая попытка удержать их на прежнем уровне вызовет переток клиентуры к конкурентам, так что соотношения разных цен останутся примерно постоянны – как остаются примерно постоянны при обычной ныне инфляции.

Раз цены снижаются – реальная ценность каждой денежной единицы растёт. Причём растёт пропорционально росту экономики. Никакой банковский вклад не даст такого эффекта: работа самих банковских служащих не бесплатна, да и прибыль банковладельцам желательна, так что часть выручки от инвестирования через банк до деньговладельца не доберётся.

Но если выгоду приносят даже деньги, просто лежащие в кармане, – к чему вкладывать их в дело?

Деньги – удостоверение права на получение любых житейских благ. Инвестиция – временный отказ от этого права. Тем самым общество уведомляется: надо произвести другое благо, необходимое для расширения и совершенствования объекта инвестиции. Инвестор вправе рассчитывать на какое-то поощрение за содействие общему развитию – ссудный процент. Инфляция – надёжный способ добиться, чтобы деньговладелец не располагал иными, кроме прибыли от инвестиций, способами извлечения выгоды.

Если прибыль вновь инвестировать, доля в бизнесе вырастет. Расхожий сюжет приключенческих романов – скромная сумма, вложенная в дело и не востребованная десятилетиями, а то и веками, превращается в фантастический капитал. Инфляция снимает и эту опасность. Что толку, если бочонок золота, по расхожей легенде вложенный гетманом Павлом Леонтьевичем Полуботком в Банк Англии, превратился за три века в миллиарды фунтов стерлингов, если за те же века сама эта денежная единица из фунта (453.6 г) серебра превратилась в считаные миллиграммы его же!


Выходит, постоянное обесценивание денег вынуждает вкладывать их в дело и в то же время не позволяет рантье обрести полный контроль над предпринимателями. Пока лучшего средства достижения этих целей не найдено, придётся нам платить кредиторам, мириться с инфляцией, заигрывать с идеями Гезелля и грустно перечитывать «Частные деньги» Хайека.

Не инфляцией единой обусловлен рост цент

[23]

Великая депрессия и естественным образом выросшая из неё Вторая мировая война, помимо прочего, отучили экономически развитый мир подкреплять банкноты (и прочие виды векселя на предъявителя) драгоценными металлами. Привязка сохранялась формально, через доллар, а затем вовсе отменена.

Были к тому и мирные причины. В частности, производство товаров и услуг после войны росло столь быстро, что золотодобытчики при всём желании не могли адекватно наращивать массу своей продукции. Снижать же цены пропорционально соотношению прочих благ к золоту не позволяют ни налоговая политика большинства государств, ни традиция красивых отчётов акционерам.

Увы, общий объём реальных благ поддаётся учёту куда хуже, нежели золотой запас. Отказ от размена бумаги на металл снял тормоз с деньгопечатных станков. Уже десятилетия инфляция – не редкая напасть, сопутствующая социальным катастрофам (вроде проигранных войн, как в осколках восточноевропейских империй после Первой мировой), а повседневная неприятность.

Её даже научились частично прогнозировать. Поэтому многие политики не обращают внимания на предостережение лауреата Нобелевской премии по экономике Фридриха Августа фон Хайека: деньги – единственный эффективный носитель экономической информации, так что любые манипуляции с ними вызывают громадные хозяйственные перекосы. В самом деле, если искажения, вносимые в информационный поток, поддаются предсказанию, то разумный хозяйствующий субъект внесёт соответствующие поправки, тем самым локально компенсируя глобальные последствия политического популизма.

Увы, на такой интеллектуальный подвиг способен далеко не каждый. Причём не только потому, что инфляцию – как любой политический манёвр – можно прогнозировать лишь в ограниченных пределах и – главное – на срок, малый по сравнению с характерными инвестиционными циклами. Но и потому, что не всякий рост цен имеет инфляционную природу.

Мы давно привыкли к перерасчётам доходов и цен былых эпох. Легко признаём богатейшим человеком всех эпох и народов не Уильяма Генри Гейтса Третьего, а Джона Дэвисона Рокфеллера: его миллиард долларов в 1913-м куда дороже сотни миллиардов Гейтса в начале 2000-х. Полагаем, гонорары Чарлза Спенсера Чаплина (даже в ту пору, когда он ещё не был совладельцем United Artists) заметно круче, нежели у Джорджа Тимоти Клуни. Завидуем квалифицированным питерским и тульским рабочим (как тогда говорили, рабочей аристократии) последних лет Российской империи, на чью дневную зарплату можно было накупить недельный запас вкусной и здоровой пищи.

Но каковы были шансы рабочего аристократа – да и аристократа наследственного – на выживание при воспалении лёгких (или, не к ночи будь помянут, туберкулёзе, унесшем в могилу даже Георгия Александровича Романова – младшего брата последнего российского императора)? Мог ли Чаплин в 1920-е за свои гонорары съездить из Голливуда в Сидней – или хотя бы Цюрих – на пару дней перерыва в съёмках? Удобнее ли Рокфеллеру распоряжаться сотнями слуг в своём дворце, нежели Гейтсу – программировать автоматическую деятельность своего знаменитого «умного дома»?

Чаплин в 1925-м был бы готов заплатить за билет на «Боинг-747» существенно больше, нежели Клуни сегодня – если бы вообще знал о возможности авиаперелётов через Атлантику (первый беспосадочный полёт – из Сент-Джонса на Ньюфаундленде в ирландский Чифден – совершили Джон Элкок и Артур Уиттон Браун в мае 1919-го, удостоенные дворянства за такой подвиг, но широкая публика обратила внимание только на полёт Чарлза Августуса Линдбёрга из Нью-Йорка в Париж в мае 1927-го, хотя до того Атлантику пересекли по воздуху – на самолётах и дирижаблях – уже 66 человек). Российская императорская семья несомненно отдала бы целое состояние за любое из множества ныне существующих производных сульфаниламида, способных бороться с палочкой Коха – но Георгий умер в 1899-м, Пауль Гельмо синтезировал сульфаниламид в 1908-м, а Герхард Йоханнес Пауль Домагк обнаружил целебные свойства красного стрептоцида только в 1932-м (и получил за это Нобелевскую премию в 1939-м). А уж Рокфеллер, в последние годы жизни панически опасавшийся любой инфекции (он мечтал дожить до 100 лет, но протянул только 98), и подавно пожертвовал бы половину своих баснословных капиталов за возможность не общаться с потенциальными носителями бактерий.

Я уж и не говорю о почти невообразимом росте возможностей существующей техники. Линдберг летел 33 часа – нынче такой же перелёт занимает менее 10-ти (на «Конкорде» менее 3-х, но убийство сверхзвуковой пассажирской авиации подорожавшей нефтью – отдельный сюжет). Современные лекарства, как правило, имеют на порядки меньше побочных эффектов, нежели их предки полувековой (не говоря уж о вековой) давности – одно это уже вполне оправдывает многомиллиардные затраты на исследования. Цена компьютера оптимальной домашней конфигурации уже лет десять порядка $1000 – но его производительность за это время выросла едва ли не тысячекратно (на этом фоне подешевение самого доллара на треть – мелочь, не заслуживающая внимания).

В конце эпохи Клинтона при расчёте индекса цен в Соединённых Государствах Америки стали учитывать рост вычислительной мощности компьютеров в расчёте на доллар. Президента тогда изрядно ругали за попытку замаскировать инфляцию статистическими трюками. В какой-то мере упрёк верен. Ведь производительность личного компьютера (personal – именно личный, и разница между personal computer и нашим выражением «персональный компьютер» та же, что между личным и персональным автомобилем) ограничена не только железом, но и программами (с ростом доступных ресурсов программисты всё меньше заботятся об оптимизации), и прокладкой между креслом и клавиатурой… Но всё же рациональное зерно в этом манёвре есть. Ведь новые машины позволяют решать задачи, немыслимые ещё несколько лет назад.

Скажем, полвека назад компьютерная графика – а тем более видеографика – была лишь предметом фантастических романов. А ещё лет 10–15 назад требовала мощных специализированных машин. Один из главных производителей такой техники – основанный в 1982-м – гордо назван Silicon Graphics. В 2006-м фирма обанкротилась (и сейчас реструктурируется): обычные персоналки давно догнали её технику даже по абсолютной скорости, а уж по соотношению производительности и стоимости давно перегнали. Компьютерные спецэффекты нынче встречаются едва ли не в каждом фильме. Да и аппаратная поддержка графической библиотеки OpenGL – творения всё той же Silicon Graphics – есть в большинстве видеопроцессоров для персоналок.

Иной раз кажется: техника только мешает. Скажем, автомобили в городе зачастую движутся медленнее, чем в начале века, хотя техническая их скорость с тех пор удесятерилась. Но зато без автомобиля вряд ли появилось бы само понятие мегаполиса.

Работать в крупном – и потому экономически эффективном – центре, а жить на природе вроде бы можно и в расчёте на общественный транспорт. Маятниковая миграция вокруг Москвы ещё недавно опиралась на сеть электричек. Но час-другой в переполненном вагоне снижает производительность труда едва ли не на треть. А в пробке и отдохнуть можно: в Соединённых Государствах Америки многие радиостанции ведут даже специальный психотренинг для пробочных сидельцев. Оттого и запружены города миллионами автомобилей, чьи хозяева прибывают на работу личным транспортом.

Примеры можно множить бесконечно. Главное и так понятно: прогресс постоянно раскрывает перед нами новые возможности удовлетворения потребностей (а зачастую и новые потребности создаёт – но вопросы маркетинга в этом журнале подробно освещаются и за пределами моей заметки).

За всё надо либо платить, либо расплачиваться. Причём платить – значительно выгоднее.

Конкуренция постоянно удешевляет уже существующие товары и услуги. Новые же, как правило, дефицитны – а то и вовсе монопольны. Потому недёшевы. На первых порах даже зачастую непропорционально дороги – специально в расчёте на тех, кто готов платить за пребывание на переднем крае прогресса.


Все эти новшества, естественно, включаются в индекс цен. Так что не всякий его рост – инфляция.

Моревладельцы: экономика всемирного могущества

[24]

На рубеже XIX–XX вв. сразу двое адмиралов – британец Филип Хоуард Джордж-Томасович Коломб (1831–1899) и американец ирландского происхождения Алфред Тайёр Деннис-Хартович Мэхэн (1840–1914) – практически одновременно выпустили труды на одну и ту же тему: владение морскими просторами – ключевой элемент державного могущества. «Влияние морской силы на историю» (1890) Мэхэна и «Морская война, её основные принципы и опыт» (1891) Коломба стали настольными книгами нескольких поколений политиков и военных.

Из двоих адмиралов при жизни популярнее был, пожалуй, Коломб. Ведь в ту пору именно Великобритания являла самые очевидные последствия владения морем. На её кораблях её воины покорили больше колоний, нежели набралось у любого другого государства. Из этих колоний морем шли в метрополию несметные богатства. А главное – колонии стали громадным рынком сбыта, на котором разрослась до крупнейшего в мире размера британская промышленность. Её достижения, кстати, в свою очередь подкрепляли морскую мощь: британские боевые корабли были одними из лучших и самыми многочисленными.

Правда, тринадцать из этих колоний ещё 1776.07.04 провозгласили себя независимыми государствами – и тут же объединились в антибританский союз. При изрядной финансовой поддержке Франции – в ту пору главного конкурента Британии – Соединённые Государства Америки выиграли войну с метрополией и утвердили свою независимость.

Но как раз в этой войне британцы не могли в полной мере употребить свою морскую силу. Дело не только во Франции. Россия провозгласила вооружённый нейтралитет – право перевозить невоенные грузы воюющих сторон и силой сопротивляться любым попыткам пресечь эти перевозки. Ссориться же с Россией Британия в ту пору не хотела. Ей было необходимо равновесие группировок, постоянно противоборствующих в Европе. Россию же всегда можно было уговорить лечь на одну из чаш европейских весов.

Зато во время гражданской войны в Америке (1861–1865) море сыграло едва ли не ключевую роль в ходе сухопутных боёв. Соединённые Государства Америки – северяне – уже располагали флотом, достаточным для блокады побережья Конфедеративных Государств Америки – южан. При первых же намёках на британское намерение прорвать блокаду Россия прислала в Нью-Йорк эскадру новейших фрегатов. Лишившись возможности продавать в Европу свой хлопок и закупать там технику и вооружение на вырученные деньги, Юг в конце концов оказался задавлен численным превосходством Севера.

Кстати, Россия вмешалась в войну прежде всего в порядке мести британцам. Ведь Крымскую войну (1853–1856) она проиграла прежде всего на море. Новейшие британские и французские пароходы могли выбрать для сражения день, когда штиль обессиливал могучие российские парусники. Поэтому наш флот пришлось просто затопить у входа в гавань Севастополя, чтобы не дать противнику войти прямо в город. Оставшись же единоличными хозяевами моря, наши противники подвозили в Крым несравненно больше ресурсов, чем мы могли перебросить из близких вроде бы регионов – но по тогдашним просёлочным дорогам, непроходимым изрядную часть года.

Эти примеры указывают: ценность владения морем – не только в возможности доставить в нужное время и место боевую силу. Куда важнее, что море – лучшая в мире совокупность торговых путей.

Даже сегодня водный транспорт отличается наименьшими затратами на перевозку тоннокилометра груза. А уж до создания железнодорожной сети он был ещё и самым быстрым: даже классические испанские галеоны, из-за громоздкости и неуклюжести развивавшие всего 4 узла (7.6 км/час), могли двигаться круглосуточно, так что в конечном счёте обгоняли конные обозы.

Капиталовложения в железные или шоссейные дороги тоже куда больше, чем в обустройство гаваней. Поэтому выгодно тянуть магистрали не столько по материку, сколько к ближайшим портам: так совокупная стоимость перевозок оказывается меньше. Густые материковые дорожные сети возникают скорее по политическим и военным соображениям, нежели по коммерческим. Скажем, бурное железнодорожное строительство XIX в. чаще всего сопровождалось безудержным казнокрадством. А легендарные американские и германские автострады стали прежде всего способом занять несметные толпы безработных, не давая Великой Депрессии перерасти в революционные взрывы. Хотя, конечно, раз уж дороги возникли, ими пользуются с выгодой и удовольствием.

Осваиваются новые торговые пути на море тоже куда быстрее, чем на суше. Чем динамичнее экономика, тем больше значение морской торговли. Вряд ли шоссе и железные дороги поспели бы за бурным ростом промышленности «азиатских тигров» в последние десятилетия.

Островные государства – Великобритания, Япония, Индонезия – и изолированные полуострова – Малая Азия, Пелопоннес, Пиренеи, Индокитай – вовсе не могли бы стать значимыми звеньями мировой экономики, если бы не торговые флоты. Не зря ещё в античные времена сказано: море соединяет страны, которые разделяет.

Дезорганизовать морские перевозки тоже труднее, чем сухопутные. Подорвать железную дорогу или устроить засаду на шоссе можно едва ли не в любой точке. В море же можно блокировать только гавани да узкие проливы: остальной водный простор столь широк, что пройти можно едва ли не любым маршрутом – пусть дольше, зато безопаснее.

Все пиратские подвиги совершались в сравнительно тесных акваториях поблизости от берегов – где шансы столкнуться с транспортом наивысшие. Но даже в эпоху наивысшего расцвета берегового братства Тортуги добыча составляла пренебрежимо малую долю несметного потока южноамериканских сокровищ в Испанию. Только когда в противоборство с империей вступили регулярные флоты конкурентов – Нидерландов, Великобритании, Франции – удалось серьёзно ограничить рост испанских богатств. И то ключевую роль сыграл паралич испанской промышленности, не выдержавшей конкуренции с импортом: гордым идальго было проще использовать американское золото для зарубежных закупок, чем всерьёз развивать собственную экономику.

Впрочем, рынок всегда реагирует на пиратство нервно. Прежде всего – ростом ставок фрахта и страхования. Поэтому держава, владеющая морем, не просто вправе, но и обязана обеспечивать безопасность судоходства. Тогда на её стороне оказываются все страны, чья экономика выигрывает от развития морской торговли.

Та же Великобритания в большинстве серьёзных конфликтов привлекала на свою сторону едва ли не весь мир – именно потому, что её поражение грозило дестабилизировать громадную хрупкую структуру международных торговых связей. Страны же, пытающиеся организовать крейсерскую войну (массовый перехват или уничтожение торговых флотов), неизменно оказывались почти без союзников. Именно поэтому Россия в войне с Японией после первых же успехов владивостокской крейсерской эскадры оказалась вынуждена свернуть их активность. А поводом для вступления Соединённых Государств Америки в Первую мировую войну стало потопление германской подводной лодкой британского трансатлантического лайнера «Лузитания»: на борту были не только американские граждане, но и особо ценные товары для Великобритании.

Сами же СГА стали всемирным лидером, когда опередили не только британскую промышленность, но и британский флот. Как только безопасность всех морских экономических связей стала зависеть от заокеанской державы, на неё переориентировались все нуждающиеся в этих связях – в том числе и былая владычица морей.

Нынче американская экономика неустойчива. Возможные пугающие последствия разнообразны. В числе очевиднейших рисков – новые осложнения на морских торговых путях. Поэтому весь мир будет поддерживать американскую гегемонию до тех пор, пока не появится новый надёжный гарант стабильности на океанских просторах. Кто первым найдёт способ доказать свою состоятельность в этой стратегически важной роли – имеет наилучшие шансы стать новой основой и опорой мировой экономики. А значит, и политики, и культуры.


Российский флот уже достаточен для дестабилизации любого региона моря. Но это разве что настроит остальных против нас: миру-то как раз нужен главный стабилизатор. Успеем ли мы войти в число претендентов на эту стратегическую роль до того, как вакансия откроется и закроется?

Дефляцию деньгами не тушат

[25]

Лет 15 назад один одесский экономист обнаружил: в развитых странах денежная масса примерно равна товарной, а карбованцы[26] покрывали менее 1/5 обращающихся в стране товаров. А ведь дефляция – сокращение денежной массы в обращении – даёт очевидные негативные последствия: бартер, разрыв хозяйственных связей, свёртывание спроса. Вывод из статистики вроде бы прост: надо срочно впрыснуть в экономику побольше денег – в данном случае хотя бы вчетверо больше, чем в ней тогда уже обращалось.

Но кроме статистики существует наука. Когда статистика советует «выплесни в костёр ведро – огонь и погаснет», наука предостерегает – «а вода в ведре или бензин?»

В ту пору на Украине бушевала инфляция похлеще российской. Карбованец, изначально (1992.01.01) равный советскому (и российскому) рублю, к моменту обмена по сто тысяч на одну гривню (1996.09.01) был немногим дороже двух тогдашних – тоже обесценившихся в тысячи раз – российских копеек.

Инфляцию же порождает избыток денег (не обязательно своих – так, российскую инфляцию нынче движет приток обесценивающихся нефтедолларов). Все прочие мотивы, перечисляемые теоретиками, – в конечном счёте лишь следствие из этой первопричины.

Явный парадокс. Денег в стране слишком много – цены-то растут как на дрожжах – и в то же время слишком мало – по сравнению с товарами.

По советскому обычаю, специалисты по общественным наукам вправе этих наук не знать. В частности, этот экономист – как и его более именитые коллеги вроде Глазьева, Делягина или главы отделения экономики Российской академии наук Львова – явно не знакомился даже с азами экономики. Пришлось мне в ответных статьях напоминать ему: инфляция всегда сопровождается дефляцией – и причина такой неразрывности вполне очевидна.

В начальный момент инфляции денег оказывается больше, чем товаров. Значит, цены начинают расти. Если пытаться какие-то цены фиксировать – возникает дефицит, и всё равно приходится покупать дороже (то ли переплачивать посреднику, то ли тратить на поиск товара больше времени – а ведь, как указал Бенджамен Франклин, «время – деньги»). Это, кстати, указывает: плановая экономика реагирует на инфляцию иначе по форме, нежели рыночная – но точно так же по содержанию.

Когда товаров – по сравнению с деньгами – не хватает, их ищут повсюду. В том числе и за рубежом. Поэтому особо растёт спрос на то, чем можно расплатиться даже там, где приём инфляционных фантиков не навязан силой власти. Зарубежные валюты, золото, драгоценности, прочие экспортные товары дорожают куда стремительнее, чем товарная масса в целом. Соответственно курс избыточных денег, выраженный в этих твёрдых ценностях, падает быстрее, чем работает печатный станок. И отношение денежной массы к товарной снижается. Инфляция закономерно порождает дефляцию.

Строго говоря, дефляция вызвана не столько избытком денег, сколько их перераспределением от внутренних производителей к импорту. Лауреат Нобелевской премии по экономике Фридрих Август фон Хайек показал: деньги – оптимальная форма носителя экономической информации. Любые манипуляции с ними искажают информационные потоки. В частности, переориентация спроса на импорт – одно из множества искажений, вызванных избыточным предложением денег – обессмысливает едва ли не самый частый в современном мире повод к инфляции – желание подстегнуть платёжеспособный спрос и тем самым поддержать отечественного производителя.

Увы, если уж ложный сигнал подан, восстановить экономическую истину довольно сложно. Скажем, в Соединённых Государствах Америки даже президент (1977–81) от демократической партии Джеймс Эрл Картер не смог переломить тенденцию, заданную его республиканскими предшественниками: Ричард Милхауз Никсон (1969–74) ради поддержки промышленности, в свою очередь традиционно поддерживающей правых, пошёл даже на отказ от соглашений, в 1944-м – усилиями демократа Фрэнклина Делано Рузвелта (1933–45) – обеспечивших доллару роль всемирной валюты, а Джералд Рудолф Форд (1974–77) даже не пытался противодействовать уже очевидным негативным последствиям. Для выхода из тупика потребовались героические усилия Роналда Уилсона Рейгана (1981–89): он, как республиканец, смог организовать дефляционный шок без немедленной агрессивной реакции промышленников. Те встали перед жёстким выбором: перестроиться или погибнуть. Многие заводы закрылись. Но остальные нашли новые пути обеспечения конкурентоспособности – и экономика СГА ожила. Не зря Рейган признан одним из лучших президентов.

Кстати, Рузвелт вёл свою валюту ко всемирной роли не только через победу в войне. Придя к власти, он тут же обесценил доллар более чем вдвое – с $16[27] до $35 за тройскую унцию (31.103477 г) золота. Зато потом уже никаких инфляционных шагов не делал. Весь его «новый курс» оплачен налогами и займами, не обесценивающими деньги.

Рузвелт действовал не по интуиции. К тому времени выдающийся английский экономист Джон Мейнард Кейнс уже предложил лечить застой в производстве впрыскиванием избыточных денег – и ради подстёгивания внутреннего спроса, и ради повышения конкурентоспособности на внешнем рынке: в самом начале инфляции цены растут медленнее, чем обесценивается валюта. А в числе советников Рузвелта был молодой в ту пору, но уже талантливый последователь Кейнса – Джон Кеннет Гэлбрэйт.

Но сам Кейнс – в отличие от многих ссылающихся на него – прекрасно понимал разрушительные последствия инфляции. Так что прямо предписал изымать впрыснутые деньги ещё до того, как они пройдут полный цикл обращения и станут явно избыточны.

Даже в войну, когда дефицит рабочей силы нарастил заработную плату, Рузвелт предпочёл явной инфляции скрытую – в форме дефицита. Всё тот же Гэлбрэйт возглавил специально созданное управление контроля цен.

Государственная служба Гэлбрэйта на этом не кончилась. Президент (1961–63) демократ Джон Фитцджералд Кеннеди назначил его послом СГА в Индии. Кстати, на очередном посольском приёме один из гостей сообщил ему, что самой выразительной в англоязычной литературе считает фразу Гэлбрэйта «shit hits the fan» (в русском переводе – «дерьмо попало в вентилятор» – она звучит не столь изящно).

Но всё же основная заслуга Гэлбрэйта – не эта фраза, не посольская служба и даже не контроль за ценами в военное лихолетье. Более всего прославился он теорией конвергенции – постепенного слияния рыночной и плановой экономик в нечто гармонически сочетающее рыночные стимулы с централизованной координацией хозяйствующих субъектов.

У нас теорию конвергенции активно отстаивал академик Андрей Дмитриевич Сахаров – великий физик и популярный политик. Но нечто подобное наши специалисты выработали задолго до его выступлений – в незаслуженно забытой экономической дискуссии 1950–63-го годов. Инициировал её лично Иосиф Виссарионович Джугашвили, ибо уже чувствовал отставание марксовой теории от жизни по мере развития экономики. По итогам дискуссии харьковский экономист профессор Евсей Григорьевич Либерман выработал рецепт формирования социалистического рынка. Попытка Алексея Николаевича Косыгина осуществить программу Либермана, начатая в 1965-м, сорвана подорожанием нефти в конце 1973-го. Полнее всего исполнил конвергенционные указания Дэн Сяопин – ему посчастливилось пережить китайских брежневых и сусловых.

Увы, американским президентам не впрок уроки ни Кейнса с Гэлбрэйтом, ни Рузвелта с Рейганом. Нынче республиканец Джордж Уокер Буш (2001–09) вновь – как Никсон и Форд – профанирует кейнсианство. С момента инавгурации он разгоняет инфляцию всеми доступными средствами, включая безудержные военные расходы и политическое провоцирование дороговизны энергоносителей. Бен Шалом Бернанке – новый глава Федеральной Резервной Системы – в отличие от своего умеренного предшественника Алана Гринспена готов ради разгона экономики хоть разбрасывать доллары с вертолёта.


А ведь гасить дефляцию инфляцией не лучше, чем костёр – бензином. Начавшийся в 2007-м кризис ипотеки – признак непосредственного приближения полномасштабной дефляции. Интересно, успеет ли следующий президент остановить её до того, как она полностью парализует американскую экономику?[28]

Всемирный резерв: кто и почему поддерживает доллар

[29]

Творец той физики, которую сейчас называют классической, сэр Айзэк Ньютон занимался, кроме этой науки, не только толкованием откровения пророка Даниила. Основной массе своих современников он был более всего известен успехами на посту директора королевского монетного двора. И не только потому, что смог поднять производительность вверенного ему оборудования в восемь раз. Но прежде всего потому, что ухитрился – едва ли не впервые в истории – обменять старые монеты на новые не по весу, а по номиналу.

Весовое клеймо

Как известно, на протяжении большей части человеческой истории деньги обеспечивались не «всем достоянием Союза ССР» (как сказано на государственных казначейских билетах СССР) и не статусом «законного средства платежа по всем долгам, общественным и частным» (как написано на банкнотах федерального резерва США), а собственным достоинством. Они представляли собою обычные кусочки ценных металлов. А казённые штампы служили просто для удобства расчётов – указывали вес этих кусочков, чтобы не каждому продавцу и покупателю приходилось возиться с весами.

На заре существования монетного обращения этим штампам не слишком доверяли и деньги взвешивали при любой возможности. Но постепенно удобство пересчёта по сравнению со взвешиванием стало очевидным. И весами пользовались в основном менялы, работавшие с экзотическими монетами дальних городов и государств.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Впервые опубликовано в газете «Обозрение из Одессы» в 1992–1993 г.

2

Уточнение, сделанное по недоумённым вопросам после газетной публикации. Основная порода Воробьёвых гор – лёсс. По сути, это плотно слежавшиеся пылинки глины. В сухом виде лёсс довольно прочен и зачастую сопоставим с кирпичом. Но намокший лёсс течёт почти как сметана. Поэтому в московских условиях на его прочность рассчитывать нельзя.

3

Сегодняшнее уточнение. С тех пор на этом же фундаменте возведён новых храм Христа Спасителя. Нижняя – находящаяся ниже уровня соседней улицы Волхонки – часть храма раза в два длиннее и шире основного здания. Дело в том, что стилобат накрывает едва ли не весь никитинский фундамент. Так что зал церковных соборов, размещённый в стилобате, даёт представление о величии исходного замысла.

4

Сегодняшнее уточнение. Тогда я считал тоталитаризм опасным при любых обстоятельствах. Теперь же знаю: полное – тотальное – сосредоточение всех сил общества на решении одной задачи бывает зачастую жизненно необходимо. Поэтому тоталитаризм сам по себе не бывает ни хорош, ни плох. Хороши и плохи бывают цели, достигаемые этим средством.

5

Сегодняшнее уточнение. Имеется в виду случай, нашумевший в середине 1992-го. Командир сторожевика Черноморского флота самовольно объявил свой корабль принадлежащим Украине и ушёл из Севастополя в Одессу.

6

Сегодняшнее уточнение. Несколько лет назад – когда мэром Одессы был Эдуард Иосифович Гурвиц – клумбу на близлежащем квартале заменили автостоянкой, в середину клинкерного участка вставили препятствия проезду автомобилей, а примыкающую к автостоянке полосу клинкера шириной около двух метров сняли для замены проходящих под нею труб и затем уложили заново. Так что нетронутой остаётся уже далеко не вся мостовая.

7

Сегодняшнее уточнение. С тех пор одесская промышленность сократилась в несколько раз, и пропускной способности водопровода, спроектированного в расчёте на нужды одного из крупнейших индустриальных центров великой державы, хватает на круглосуточную подачу в жилые дома. Тем не менее во многих местах ещё сохранились резервные цистерны и насосы.

8

Сегодняшнее уточнение. Судьба карбованца завершилась примерно тогда же, когда российский рубль деноминировали. Тысячу старых рублей заменили одним новым. Сто тысяч карбованцев превратились в одну гривню. И при этом гривня оказалась примерно равна всего двум рублям. То есть валюта Украины обесценилась в пятьдесят раз сильнее.

9

Сегодняшнее уточнение. В большинстве республик былого Союза официального праздника в этот день уже давно нет. Но всё ещё хватает людей, помнящих нашу общую революцию и даже торжественно называющих её Великой Социалистической.

10

Пояснение для читателей, не знакомых с современной историей Украины. Имеется в виду декларация независимости Украины, принятая Верховным советом Украинской ССР 1991.08.24 и утверждённая республиканским референдумом 1991.12.01.

11

© 2007.12.20, для «Бизнес-журнала».

12

© 2008.10.22, для «Бизнес-журнала».

13

Необходимое уточнение. Рядовые потомки Леви исполняли в храме технические обязанности, сходные с задачами христианских диаконов и служек. Собственно же священные ритуалы входили в обязанности не простых левитов, а прямых потомков по мужской линии Ахарона – старшего (на три года) брата основателя иудейской религии Моше Амрамовича Левина. Они и носили звание коген.

14

© 2007.03.17, для «Бизнес-журнала».

15

© 2007.05.06, для «Бизнес-журнала».

16

© 2007.07.22, для «Бизнес-журнала».

17

© 2008.02.04, для «Бизнес-журнала».

18

© 2009.06.20, для «Бизнес-журнала».

19

http://awas.ws/OIKONOM/RICHTAX.HTM

20

© 2008.10.07, для «Бизнес-журнала».

21

© 2009.11.10, для «Бизнес-журнала».

22

© 2010.04.14, для «Бизнес-журнала».

23

© 2008.02.09, для «Бизнес-журнала».

24

© 2008.02.06, для журнала «Идея Икс».

25

© 2008.01.19, для «Бизнес-журнала».

26

Пояснение для незнакомых с новейшей историей Украины. Этим словом, переводящимся «чеканный», издавна назывались российские рубли. После провозглашения независимости так же назвали свежевведенную самостоятельную валюту.

27

Сегодняшнее уточнение. В момент написания статьи у меня под рукой оказалась книга с этим числом. По более надёжным источникам – $20.67.

28

Сегодняшнее уточнение. Пока американцам удаётся изыскивать всё новые способы экспорта своей инфляции. Не берусь гадать, когда же их изобретательность исчерпается. Основные методы экспорта описаны в следующей статье.

29

© 2002.08.26, для журнала «Наука и промышленность России». Очень жаль, что до публикации статьи не дожил его главный редактор Виктор Абрамович Рабинович, чьи ценные советы существенно помогли мне в начале работы над нею.