Алексей Слаповский

Издранное, или Книга для тех, кто не любит читать

От автора

Я сам не люблю читать.

Иногда вдруг захочется, снимешь с полки, начнешь – и после двух страниц скучно станет, бросишь. Вечно автор доказывает, что он умнее меня, а мне это не нравится, или что я тоже умный, а это мне нравится еще меньше.

Мне нравится, когда просто, коротко и большими буквами. Но я же не ребенок, чтобы детские книжки читать.

И те, кто, как и я, не любят читать, они тоже не так уж не любят читать, чтобы вообще ничего не читать, они бы тоже рады почитать, но возьмут книгу – скучно, длинно, не вникнешь, в чем дело, и после двух страниц бросают.

И вот я решил им помочь.

Возьмут они эту книгу, начнут читать первый попавшийся рассказ – и уже им скучно станет, уже готовы бросить, а рассказ-то уже кончился! Это им будет приятно. Сравним: некто в трамвае стоит на вашей ноге на протяжении девяти остановок. Вам и больно, и неприятно, и обидно, и грустно, и хочется его оскорбить, особенно если на ноге мозоль. И наоборот: тот же некто не стоит на вашей ноге, а только наступил вам на ногу и тут же с нее сошел. Мозоль взвоет и успокоится, а боль успокоения, как известно, приятна, и вы даже благодарность чувствуете к этому человеку, хочется с ним познакомиться и побеседовать.

И я надеюсь, что после одного рассказа те, кто не любит читать, возьмут и прочтут другой. Чтобы испытать удовольствие оттого, что и он быстро кончится. Так помаленьку и всю книгу прочтут.

При этом абсолютно все в этой книге – правда, как в жизни, а если где и есть фантазия, то такая, что правдивей самой жизни.

От автора – 2

А еще эта книга неожиданно оказалась чем-то вроде дневника, отчасти личного, но зашифрованного, отчасти дневника натуралиста, если можно так сказать, соучастника и свидетеля различных событий на протяжении более чем десяти лет, поэтому рассказы расположены в строгой хронологической последовательности.

Иванов

Иванов встал утром по звонку будильника – не с похмелья, не после бессонницы, не после изнурительных занятий с какой-нибудь развратной женщиной, а после нормального здорового сна рядом с женой Нинелью Андреевной, он встал в шесть часов тридцать минут утра, он пошел в туалет, постоял там без крика и крови, без грустных мыслей, спокойно и буквально, с чистой совестью глядя вниз, потом он умылся с мылом, почистил зубы зубной щеткой и пастой, побрился электробритвой, потом он надел брюки и рубашку, потом разбудил жену, причем отнюдь не толчком, не пинком и не громким возгласом, а тронув за плечо. И Нинель Андреевна тут же с улыбкой проснулась.

– Доброе утро, – сказал ей Иванов, и она ответила тем же.

Позавтракав, Иванов оделся в костюм и пошел к троллейбусу, он ждал троллейбуса терпеливо, без нервов, дождался, влез, не толкаясь, и поехал стоя, держась за поручень, и приехал на работу, потому что он ехал на работу, а не куда-то еще.

На работе он работал.

После работы он поехал домой – в троллейбусе того же маршрута, но уже в обратную сторону.

Дома он поужинал.

А потом сел читать две газеты: сначала одну, а после нее другую.

К нему подошла дочь и сказала:

– Папа, у меня трудности с выполнением задания по математике, которое оказалось очень сложным, и я никак не справлюсь с ним, не мог бы ты помочь мне?

Иванов не заорал на дочку, он не обругал ее, не ударил, он не зарезал ее ножом и даже не изнасиловал ее, он сказал:

– Ну-ка, ну-ка, разберемся!

И разобрался.

После этого он посмотрел на часы и сказал Нинели Андреевне:

– Половина одиннадцатого. Пожалуй, спать пора.

Нинель Андреевна тоже посмотрела на часы и сказала:

– Ты, как всегда, прав!

И они легли спать.

Происшествие

11 июля 1993 года в двенадцать часов дня на углу улиц Мичурина и Чапаева в городе Саратове стоял, ожидая трамвая, Василий Константинович Зинин, 1954 года рождения, работник СЭПО (Саратовское электроагрегатное производственное объединение), имеющий дочь Светлану, двенадцати лет, и сына Петра, десяти лет, женатый на Елене Сергеевне, 1957 года рождения, работнице того же объединения, увлекающийся рыбалкой и разгадыванием кроссвордов, обладающий физическими данными: рост 1 метр 76 сантиметров, вес 66 килограммов, глаза серые, волосы русые, телосложение астеническое, образование среднее техническое, особых примет нет, собиравшийся съездить на толкучку на стадион «Локомотив», что возле вокзала, где намеревался купить нужную ему радиодеталь для починки старого, но хорошо работающего, доставшегося ему от отца радиоприемника-проигрывателя «Сириус-M», а заодно темные очки для Светланы фасона «амфибия», ну, и для сына что-нибудь, а может, и для жены.

К нему подошел незнакомый человек.

Он был безобразен.

Небрит, с красными воспаленными глазами, в зеленой строительной куртке, заляпанной цементом, но с яркой наклейкой на плече «Саратовхимтяжстрой», под курткой – синяя грязная майка с бледно-розовым пятном на животе, на ногах – штаны серого цвета без пуговиц и шлепанцы, голые ступни были желтые и потрескавшиеся, это был Артамонов Геннадий Петрович, 1948 года рождения, с неоконченным средним образованием, дважды разведенный, трижды судимый по мелочам, нигде не работающий, проживающий у старухи, соседки его покойной матери, читающий целыми днями выписываемый внуком старухи журнал «Вокруг света», обладающий физическими данными: рост 1 метр 64 сантиметра, вес 47 килограммов, телосложение гиперастеническое, волосы короткие и жесткие, глаза темные, особые приметы: татуировка на груди в виде надписи «Душа нараспашку».

Зинин посмотрел на Артамонова.

– Дай сто рублей, – сказал Артамонов.

– На, – сказал Зинин и дал ему сто рублей.

11 июля 1993

Эротический рассказ

Соловьев как придет, так сразу и начинает.

Он и так, и этак, а все никак.

То есть не совсем сразу, но смотря что иметь в виду.

Он и рассказы читал, и художественные произведения про любовь, а толку нет. Он даже книжку «Техника секса» купил, но разочаровался. Про технику секса там более или менее, а как к самому этому делу морально приступить – молчок. В рассказах же и художественных произведениях – там подробней об этом, но всегда по-разному. Соловьева это раздражало.

И вот он опять приходит и опять начинает.

Он сперва говорит о жизни. Потом предлагает выпить вина, которое случайно принес с собой. Виноградова, то есть женщина, к которой он пришел, соглашается, они пьют вино. Смеркается. Соловьев подсаживается к Виноградовой, начинает трогать ее. Она сидит, нахохлившись, молча. Молчит и Соловьев, но дышать начинает все труднее. Вот-вот совсем задохнется, но тут Виноградова отстраняется и предлагает выпить кофе. Они пьют кофе. После этого Соловьев моет чашки, потому что не терпит грязной посуды на столе, потом подсаживается к Виноградовой и начинает ее опять трогать. Виноградова сидит, нахохлившись, молча. Молчит и Соловьев, но дышать начинает все труднее. Полузадохшийся, он вдруг решается и нежно валит Виноградову – и лежит рядом с ней, обессиленный, целуя ее плечо. От плеча он переходит к шее, а рука в это время…

Но тут Соловьев вскакивает и хрипло говорит:

– Нет. Не хочу опошлять наших отношений!

Потом они долго еще пьют кофе и чай и с интересом делятся мыслями о различных вещах, будучи образованными людьми, до самого утра, благо живет Соловьев в соседнем подъезде и тоже, как и Виноградова, один.

Он пробовал обойтись без предварительных разговоров и вина, но без разговоров и вина Виноградова не позволяла даже подсесть к себе.

Так продолжалось года три или четыре. Или пять.

А потом у Виноградовой заболела сестра в городе Калининграде Московской области, она поехала ухаживать за ней – и осталась там навсегда.

А Соловьев умер.

Он умер, правда, через тридцать восемь лет от старости, и это вроде бы не имеет отношения к рассказу, зато имеет отношение к Соловьеву, а ведь о нем тут речь, а не чтобы рассказ написать.

Зубы

Селиверстов с детства мучался зубами. Он просто не помнил дня, чтобы они у него не болели. Но он непреодолимо, до кошмара боялся зубных врачей. Он терпел, он пил болеутоляющие лекарства и испортил ими сердце, печень, почки и характер. Он получил образование, а зубы болели. Он женился, а они болели. Он воспитал двух детей, а они болели.

Так прошло пятьдесят шесть лет.

И вот однажды старший сын, который в отличие от него регулярно лечил зубы, глядя на отца, мычащего и стонущего от боли, сказал, что отведет его к дантисту, зубному технику Сладкову, и тот все сделает очень хорошо. Ведь нельзя же так истязать себя, сказал сын.

Селиверстов, на протяжении жизни десятки раз приходивший в районную зубную клинику и каждый раз убегавший, едва заслышит звук бормашины, в отчаянии сказал:

– Пойдем. Это хуже смерти!

Дантист Сладков, представившийся, однако, ортодонтом, человек с иронически-доброжелательным взглядом, усадил Селиверстова в кресло, осмотрел и молвил:

– Да-с…

– Что? – испугался Селиверстов, который и так был весь в поту.

– Ничего. Сначала к хирургу рвать и лечить, потом – ко мне.

Эпопея длилась два месяца. Селиверстову выдрали семь корней, запломбировали пять еще целых зубов, после этого ортодонт Сладков, блистая искусством обрабатывать зубы, одновременно их заговаривая всякими байками, поставил Селиверстову три стационарных моста и один съемный протез, потому что некуда уж было там ставить мост.

Я догадываюсь, вы ждете развязки. Например: Селиверстов на радостях напивается пьяным, падает, ударяется лицом об землю и ломает все зубы вместе с челюстью. Или, того лучше, попадает под машину и погибает вместе с зубами, не успев ими воспользоваться. Я согласен, это красиво, поучительно и художественно, я бы такой финал и придумал, благо что Селиверстова мне не жалко, он мне – никто.

Но я не придумываю, а пишу по фактам жизни.

А в жизни Селиверстов пришел домой, подошел к зеркалу, открыл рот и сказал себе:

– Давно бы так.

Пра-а-айдет!

Долго ли, коротко, а оказались Андрей и Анна, должен выразиться со всей прямотой, окончательно близки.

– Нравишься ты мне, – говорила Анна, трогая плечо Андрея, а тот протяжно и ласково отвечал словом, которое очень часто употреблял в своей жизни, высказываясь и о дожде, и о политике, и о какой-нибудь болезни своей или другого человека.

– Пра-а-айдет! – ласково выпевал он, и Анна, понимая шутливость его голоса, прижималась к нему еще крепче; она знала, что он умен и всегда прав, да и без его ума понимала, что пройдет, но не хотела думать об этом.

А было это, как вы, конечно, догадываетесь, в городе Саратове.

Шло время, Анна говорила уже не так, как раньше. Она говорила прямо:

– Влюблюсь я в тебя, не дай Бог. А зачем мне это?

– Пра-а-айдет! – успокаивал ее Андрей.

Но вскоре и он стал поговаривать, глядя с укоризной в ее серо-голубые, да еще с карими, да еще с зелеными оттенками глаза:

– Что-то нравишься ты мне.

– Пра-а-айдет! – отвечала Анна со смехом.

А пройти обязательно было должно, потому что у Андрея была жена и он не собирался от нее уходить, а у Анны был муж, и тоже хороший человек.

Однако не проходило.

– Бросил бы ты меня, что ли, – говорила Анна. – Это ведь уже невозможно так. Больно это уже.

– Пра-а-айдет! – по привычке говорил Андрей, но голос его звучал как-то неинтеллектуально, даже как-то глуповато и растерянно, чего с ним раньше никогда не случалось.

Однажды они находились вместе и до такой тоски ощутили счастье жизни, что, казалось, дальше жить уже некуда. Но оба промолчали.

Вечером они были опять вдали друг от друга, и Анна подумала, что она умирает. Ей хотелось пожаловаться мужу, чтобы он ее понял и посочувствовал ей, но она не могла. Только ласкова к нему была.

– Когда же это кончится? – сказали они одновременно при очередной встрече. – Нельзя же уже так!

И оба потом молчали, не знали ответа.

Но Андрей был мужчина. Он приходил в себя, распрямлял красивые плечи, встряхивал кудрями волос и, открывая чистые белые зубы, смеялся:

– Пра-а-айдет!

Анна, благодарная ему за его легкость, откликалась:

– Пра-а-йдет!

Была осень.

Лили дожди.

Улицу имени Сакко и Ванцетти опять перекопали, троллейбус номер два перестал ходить своим маршрутом. Саратов, одно слово. Несерьезный город.

Праздник

Потапов нашел ящик водки.

Он шел после работы к дому, как обычно сокращая путь – через пустырь, заросший густой травой.

В этой-то траве, чуть в стороне от протоптанной тропки, он и увидел ящик водки.

Не веря своим глазам, приблизился.

Точно: ящик водки.

Потапов не вор, не любитель чужого, поэтому он стоял возле ящика не меньше четверти часа и только после этого взвалил его на плечо, поняв, что ящик ничейный, взвалил – и понес. Он понес его, конечно, не домой, а к другу, кочегару Алексею, в котельную.

По пути ему встретился Антипов, актер драматического театра, который шел в театр играть драматическую роль в вечернем спектакле, но подумал, что еще сто раз успеет, и пошел с Потаповым, восхищаясь чудом такой находки.

Потом встретился хулиган и рэкетир Василевский, который направлялся на свидание с девушкой, но не с хулиганскими намерениями, а с любовью, с цветами. И он тоже пошел с Потаповым.

Потом встретился работник культуры Боровков, который вышел на свежий воздух собраться с мыслями, потому что обещал завтра утром сдать в одну из саратовских газет статью, а она не написана, придется сидеть вечер и, возможно, ночь, а раз так, время еще есть. И – присоединился.

Потом встретился совершенно необразованный человек, но с фамилией Книгин, которому надо было встретить жену из города Раскардака; он подумал, что жена и сама доберется до дому, не впервой, а вот друзей он сто лет не видел, да еще с таким поводом, – и пошел с друзьями.

Потом встретился сторож Яшудин, которому пора было заступать на суточную сторожевую смену, а сторожить, собственно, в унылом учреждении нечего, Яшудину было обидно, что государство не нашло лучшего применения его силам, он уже был близок к выводу, что жизнь никчемна и однообразна, и вот ящик водки, неожиданный, как океанский корабль в деревенском пруду, разубедил его, и от благодарности по отношению к своему просветлению он пошел за ящиком.

Потом встретился студент Володин, сдающий завтра госэкзамен и заранее готовящий для преподавателей такую длинную речь о необходимости поставить ему удовлетворительную отметку, с такими подробностями, деталями, частностями и логическими отступлениями, что, если бы записать эту речь, получился бы объем никак не меньше «Войны и мира». Ему-то примкнуть к компании сам Бог велел.

Наконец встретились кинокритик Усатов и интеллектуал-любитель Судец. Они шли в кинотеатр, где Усатов должен был предварить краткой лекцией показ нового фильма итальянского гения Узрелли, а Судец собирался ему оппонировать, считая Узрелли не гением, а всего лишь просто талантливым человеком. Увидев компанию с ящиком, Судец вдруг прекратил спор, сказав, что Узрелли, наверное, и в самом деле гений, а Усатов в ответ возразил, что Узрелли всего лишь просто талантлив. То есть они помирились – и грех это не отметить!

Они все были уже у входа в котельную, но тут Потапов посмотрел и увидел, что их десять человек, включая кочегара Алексея, четное число, плохая примета. Нужен одиннадцатый для нечетности. И, не снимая ящика с плеча (а отобрать у него эту честь никто и думать не смел), он пошел к телефону-автомату звонить мне. Я сказал, что, во-первых, творчески и плодотворно работаю, а во-вторых, как известно Потапову, совершенно не пью. Но Потапов рассказал о своей находке, и я, как русский человек, со всех ног помчался к котельной, заранее не веря глазам своим.

Но он был, он стоял среди нас – ящик с водкой, двадцать бутылок, одна к одной, мерцающие, словно люстра в торжественной и таинственной высоте темного замкового зала.

Потапов решился. Поперхав, чтобы придать голосу нарочитую грубую мужественность вместо просящейся нежности, он сказал: «Чего смотреть-то?» – и начал откупоривать бутылки и разливать по стаканам, которых было у Алексея достаточно.

Сглотнув от волнения, Потапов спросил:

– Ну? За что?

Мы не могли ответить.

Лики наши были светлы.

Мы верили в Бога и в будущее нашей великой обездоленной страны, мы верили в будущее человечества и Земли, мы верили, что где-то есть и другая Земля – и не одна, мы верили, что никогда не умрем.

Тихо заплакал светлыми слезами рэкетир и бандит Василевский.

– Выпьем, – тихо, из души произнес Потапов. И это стало тостом.

И мы выпили.

Шутка

Тимофеев был женат и заботлив о семье, а Ашот был холост и шутник. Тимофеев жил, как вы сами понимаете, в городе Саратове, а Ашот жил тоже догадываетесь где: на Черном море в небольшом поселке и работал в ботанической лаборатории лаборантом – он любил выращивать цветы.

Тимофеев отправил жену с дочкой на отдых в пансионат «Крутой берег». В туристическом бюро, где брали путевки, им даже сказали телефон этого пансионата, и вот на второй или третий день, не имея никаких известий, кроме телеграммы о благополучном приезде, Тимофеев стал звонить. Он не знал, что этот телефон уже полгода как передали ботанической лаборатории стараниями ее начальника Автандила Егоровича, а «Крутой берег» оставили пока без телефона. И трубку снял Ашот, заранее улыбаясь.

– Это «Крутой берег»? – спросил Тимофеев.

– Что вы хотели? – поинтересовался Ашот.

– Нельзя ли пригласить Тимофееву Ларису Андреевну? Я не знаю, в каком она там у вас корпусе или что там у вас, у нее дочка, Верой зовут. Отдыхающие то есть.

– Найдем, – сказал Ашот. – Но ждать надо. Сколько буду искать, столько и жди. Денег не жалко на телефон ждать?

– О чем речь! – воскликнул беспокоящийся о семье Тимофеев.

Ашот замкнул своим ключом дверь кабинета начальника, который часто отлучался и его сроду никогда не было, и вышел из кабинета.

До пансионата было тридцать километров. Но что такое тридцать километров по хорошей дороге и на хорошей машине со скоростью сто шестьдесят километров в час, спрашивал себя Ашот. И сам себе отвечал: э!

Небольшая трудность заключалась в том, что машина Ашота была в ремонте, но могут ли быть помехи, когда речь идет о тревоге человека за свою семью?!

Из многочисленных машин, стоявших у пятизвездного отеля «Парус» (бывший «Профсоюзник»), он выбрал спортивный «Шевроле». Всполошилась гадким голосом сигнализация, но Ашот в момент ее утихомирил. Он привел в действие систему зажигания быстрее, чем об этом рассказано, и рванул с места. За машиной побежали люди, размахивая руками и крича.

Они сели в другую машину и погнались за Ашотом.

Радость Ашота поднималась так же стремительно, как стрелка спидометра.

Я бы не брал без спроса, мысленно говорил он преследователям, укоряя их. Но вы же не дадите, если по-человечески просить! А у людей, может, судьба решается, как ты думаешь? Может, человек повеситься хочет и ему нужно услышать любимую женщину, чтобы раздумать? Может, у него была болезнь рак, и он вылечился и хочет скорей сообщить любимой женщине, чтобы она заплакала от счастья? Э? Разве тебе объяснишь?

И Ашот доводил стрелку до своих любимых ста шестидесяти. Справа были скалы, слева была пропасть. Те ехали, однако, тоже на хорошей машине – и стали сигналить догоняя.

Ашот усмехнулся.

Вдруг послышались выстрелы. Треснуло заднее стекло, осколок впился Ашоту в шею, он вытащил его и кинул, не глядя, и стал снижать скорость. Преследователи поравнялись с ним, продолжая стрелять.

Шины прострелят, забеспокоился Ашот и резко повернул руль, его «Шевроле» ударил в бок машину хулиганов, ударил еще, но глупый шофер вместо того, чтобы отстать, продолжал гнать, чтобы тем, кто сидел с ним в машине, было удобно стрелять в Ашота.

На двух колесах ехать хочет, подумал Ашот, зная, что впереди узкий участок дороги. И действительно, нападавшая машина некоторое время ехала на двух колесах на краю попасти, а потом упала в пропасть.

Ашот продолжал путь.

Он приехал в пансионат «Крутой берег», отыскал Тимофееву Ларису Андреевну с дочерью Верой и сказал свою любимую фразу: «Вас к телефону!»

Он привез удивленных мать и дочь в лабораторию, взял трубку.

– Ждем?

– Безобразие! – закричал Тимофеев. – Целый час прошел!

– Не час, а всего-навсего двадцать четыре минуты, – сказал точный Ашот.

И удалился, чтобы не слушать личные семейные разговоры.

Через несколько минут Лариса Андреевна Тимофеева с дочерью Верой вышли, у Веры Андреевны было изумленное лицо, а у Веры легкомысленное, потому что она в этом возрасте еще ничего не понимала.

– Спасибо, – сказала от души Лариса Андреевна.

– Не за что! – от души ответил Ашот, подавая ей букет только что срезанных роз: одна белая, две красные и две розовые – он обожает именно такое сочетание цветов.

Мусорщик

Васильев двадцать четыре года ходил на работу по пешеходному мосту через железнодорожный путь. Но вот мост закрыли на ремонт, и ему пришлось огибать тупик, склады и заборы, потому что напрямик через путь он ходить не мог, боялся гибели от маневрового тепловоза, который вечно сновал туда-сюда, обманчиво блестя всегда вымытыми ярко-зелеными боками с красными полосами. И вот, огибая тупик, он обнаружил свалку.

Свалка была техническая. Васильев заинтересовался и первый же свой выходной день провел на свалке. Чего он только не увидел! Подшипники, какие-то сочленения, куски металла причудливой формы – белые, серые, синеватые, бронзовые, матовые, белые, никелированные. А вот два стерженька на шарнире, похоже на циркуль или на ноги прыгающего человека, или на крылья птицы. Часами Васильев рассматривал детали, думая над ними. И стал наиболее понравившиеся относить домой. А дома составлял из них конструкции и композиции, подразумевая, что каждому из сочленений и каждой из деталей должно найтись свое место, и очень радовался, когда действительно сочленения и детали образовывали гармоническое целое, получалось нечто загадочное, но удивительно красивое, изящное.

Васильев бросил работу. Ходил на свалку каждый день. Безжалостно рушил он свои первые примитивные конструкции: мысль и фантазия его усложнялись, и вот он достиг своего: комнату заполнили, не уничтожив, однако, пространства, пять конструкций, гармоничных сами по себе и гармонично разыгрывающихся друг с другом.

Ему не хватало одного: зрителя.

И он решил позвать соседа Кольцова, который в прошлой своей жизни был инженер, а в этой – сильно выпивающий работник мастерской «Металлоремонта».

И вот, купив водки, Васильев пригласил Кольцова, угостил его водкой – и показал.

Кольцов осмотрел, ковыряя в зубах спичкой, и сказал:

– Нормально.

– Если б вы знали, как это трудно! – воскликнул Васильев. – Из хаоса извлечь сперва нечто загадочное, долго ломать голову о его предназначении, искать сочетания, раскрывая загадку каждой детали, каждого узла…

– Уж и узлы, – сказал Кольцов. – Знаю я эти узлы. Это вот – релонгаторный шатун. Вы его задом наперед присобачили.

– Искосый рычаг стойкости, – поправил Васильев.

– Сам ты искосый, – дружелюбно сказал Кольцов. – Говорю тебе: релонгаторный шатун. А вот крепежный контрбаланс, почти новый…

– Меридиан плоскости и пространства, – поправил Васильев, становясь хмурым.

– Контрбаланс, говорю, к нему еще брубитель нужен, а вот и брубитель! – обрадовался Кольцов и вытащил его из другой конструкции, отчего она сразу рассыпалась.

– Пошел вон, – сказал Васильев.

– Да ладно тебе! – отозвался Кольцов на приятельскую шутку и продолжал рассказывать:

– А это вот – кронплексы, а вот переходник траверса на систему подвески, а это диссель двухтрубчатый, а это…

Васильев взял то, что Кольцов назвал дисселем двухтрубчатым, а для него было тоннелями встречных струй энергии, поднял над головой Кольцова сказал:

– Уйди.

И Кольцов ушел, обиженно косясь на недопитую водку.

Васильев же восстановил конструкцию, разрушенную Кольцовым и включил свет, который у него был устроен разнообразно и прихотливо. Глядя, как блики отражаются от искосого рычага стойкости, вспыхивая над меридианами плоскости и пространства, замирая над вечно гудящими тоннелями встречных струй энергии, он усмехался, думая о бедном Кольцове. Встав в известную ему точку, он вытянул руки над головой, поймал струю энергии, уменьшился до невидимости и полетел сквозь тоннель, голубые стенки которого мерцали где-то высоко над ним, глубоко под ним, далеко справа и слева, и путь к концу тоннеля не близок, и многое, многое может встретиться на этом пути, каждый раз – новое, но все не то, не то, что Васильев ждет и ищет…

Краткие очерки о саратовцах

Конечно, следовало бы рассмотреть развитие уникального саратовского характера в историческом срезе на протяжении четырех веков – столько существует город Саратов. Но это дело будущего. Пока же возьмем саратовцев современных, сегодняшних, живущих в городе, находящемся на перекрестье Востока и Запада, Севера и Юга, городе многонациональном, многослойном и многообразном и при этом монолитном, несмотря на свою разбросанность по окрестным холмам и миллионное народонаселение.

Моя задача – дать метод. Он – в полной правдивости и краткости. И, прочитав три-четыре наброска, каждый саратовец, мало-мальски владеющий пером, может продолжить начатое.

Итак.

* * *

Саратовцы довольно рассеянны и часто теряют ключи от квартиры. Зная об этой своей особенности, они прикрепляют к связке ключей металлическую бирку, на которой выбит подробный адрес, телефон, а самые скрупулезные указывают время, когда их можно застать, чтобы нашедший ключ не таскался попусту, а попал точно в то время, когда хозяева будут дома. Как правило, тем, кто нашел ключи, предлагается материальное вознаграждение. Как правило, от него отказываются, тогда хозяева усаживают пить чай, ведут дружеские беседы, и часто после этого завязывается дружба семьями: едут вместе по грибы, ловят рыбу, сидят у костра, поют песни.

* * *

Саратовцы равнодушны к объявлениям, помещенным на специально приспособленных для этого щитах. Они уверены, что там ничего интересного быть не может. Зато объявления, наклеенные на заборе, на стене, на столбе, вызывают жгучее любопытство. Я сам видел: какой-то шутник повесил каким-то образом свое объявление на столбе на высоте метров примерно четырех. Собралась толпа. Она, задрав головы, пыталась прочесть, что написано. Росли любопытство и раздражение. Чуть было не побили человека в очках, который не хотел сказать, что прочел, а все думали, что если он в очках, то видит. Кто-то предложил сбегать за биноклем. Но пока бегали, появилась откуда-то лестница. Небольшая потасовка за право лезть первым – и вот крепкий парень полез, достиг и прочел вслух. Повторить объявление я не могу, оно было матерным и по форме, и по содержанию. Парень слез, но толпа не разошлась, потому что каждый хотел убедиться своими глазами, что написано именно это. В течение восьми дней не иссякал здесь народ, а потом хлынул ливень и объявление смыло.

* * *

Саратовцы в своем большинстве выходцы из деревни, поэтому тяга к природе в них неистребима. Мой сосед, имея благоустроенную и даже роскошную квартиру, никак не привыкнет выпивать дома, в тесных стенах. Вынув из холодильника две бутылки коньяка, он выходит во двор, садится в теньке, разувается, раскладывает на газетке бутерброды с черной и красной икрой – и выпивает. Потом ему, вспомнившему деревенское детство, начинает хотеться рубить дрова и ухаживать за скотиной. Дровами ему служит грибок детской песочницы, а скотиною – жена. Но ни общественность, ни милиция не могут этого понять, и это странно, потому что и общественность, и милиция, по моим наблюдениям, тоже имеют крепкие деревенские корни. Наверное, им хочется их выкорчевать, но делают они это, как нам всегда было свойственно, у других.

* * *

Саратовцы очень любят уступать в автобусе или трамвае места старушкам. Как войдет старушка, все мужчины поднимаются, наперебой предлагая свои места. Старушка в растерянности, не желая никого обидеть. «Отвали, падлы! – кричит кто-то. – Она здесь сядет! Бабка! Не топчись, иди сюда, лезь, кому говорю, дура ты такая!» И старушка лезет, садится и сидит.

* * *

Саратовцы очень любят телефоны-автоматы. Никакой саратовец не может спокойно пройти мимо телефона-автомата, обязательно позвонит кому-нибудь. Ну, мол, как, мол, дела? А я вот шел, решил позвонить. Как оно вообще? И кто-то начинает рассказывать про свою жизнь, а потом и звонящий рассказывает про свою жизнь, вокруг обычно собираются пятнадцать-двадцать человек, потому что мы очень неравнодушны к подробностям чужой жизни. Как, мол, вы там, ничего? Ага. Ага. Ага. Тетя Клава болеет? Ясно. Шурин пьет? Ясно. Маша на аборт пошла? Ясно. Ну, ладно. Бабушка Света не померла еще? Дядю Борю не посадили? Ясно. У нас тоже все нормально пока. Стоишь, слушаешь, наслаждаешься.

* * *

В равной степени саратовцы любят смотреть в окна, но большинство окон зашторено. А вот один знакомый мой был в Америке на профессиональной стажировке, был в обычном таком городке: двухэтажные дома, газончики перед ними, а пешеходные тротуары только в центре городка, потому что в других местах никто пешком не ходит. А вот знакомый мой ходил. Каждый вечер ходил. Почему? Да потому, что там штор в окнах нет! Иногда жалюзи – и те раскрыты. Смотреть-то в окна некому, потому что, повторяю, никто пешком не ходит, а из машины на скорости много не увидишь. И вот он ходил и запросто, без ограничений, рассматривал загадочную чужую жизнь. А вернувшись домой, в первую очередь содрал в квартире шторы. Попросил жену походить перед окном, сам вышел на улицу и хоть не совсем четко – пятый этаж все-таки, но видел жену, показавшуюся ему издали чужой и красивой.

С тех пор он сам стал часто появляться у голого окна, чтобы с улицы видели его и знали о нем. Жена стеснялась, просила, скандалила, кричала, что разведется с ним, а он с азартом отвечал ей, одновременно увлекал супругу к окну, чтобы виднее была с улицы его насыщенная загадочная жизнь, чтобы смотрели и завидовали.

* * *

Саратовцы очень любят своих девушек и женщин, которые, как известно, самые красивые в России (а следовательно и в мире). Имеется в виду не какая-то особая штучная красота, а как бы плотность, число встречающихся на тысячу жителей красавиц, симпатичных, хорошеньких, милых и пикантных девушек и женщин.

Но отсюда много проблем. Не успеет саратовец жениться на красивой женщине, глядь, ему попадается еще красивее, он рвет на себе волосы, просит прощения у жены и женится вторично. Но, едва вылезя из-за свадебного стола (бывало – тут же, на свадьбе), видит женщину вообще сногсшибательную, о которой еще в юношеских снах мечтал. Он плачет, стоит на коленях перед второй женой – и женится третий раз. И так – без конца. И даже любя своих жен и не уходя от них, саратовцы-мужчины не могут не любить других девушек и женщин, отсюда в Саратове прирост населения больше, чем в Индии, много разводов, но много и свадеб.

А то, что по статистике якобы большинство разводов происходит по инициативе женщин, так они, во-первых, сами виноваты, будучи слишком красивы и дразня этим, а во-вторых, врет статистика, она всегда врала, вот и сейчас врет. Привыкла.

* * *

Обрываю свои заметки – хотя бы ввиду опасности перенаселения Саратова, он и так уж из-за своей славы гостеприимного доброго города до отказа наполнен и гостями, и переселенцами, и, дай Бог им покоя, беженцами с южных и западных окраин бывшего СССР. Останавливаю себя, хотя мог бы много и долго еще рассказывать о либерализме саратовцев, об их лояльном отношении к национальным, политическим, сексуальным и прочим меньшинствам типа художников и музыкантов, лояльном до того, что девушки на улицах целуются с девушками, музыканты и художники на улицах же свободно выражают себя, а национальные меньшинства чувствуют себя как дома и даже лучше, я мог бы рассказать о корректном поведении саратовских мафиозных групп, которые никогда не стреляют и не ругаются матом в присутствии детей до шестнадцати лет, о пунктуальной заботливости наших властей, ежегодно красящих деревянные заборы исторического центра в зеленый цвет, о человеколюбии водителей автобусов, которые, когда их просят друзья, изменяют маршрут, уважая дружбу, как уж нигде не уважают, отвозят друзей туда, куда они просят, остальные же пассажиры тихо радуются такой взаимовыручке… Господи, да мало ли еще в Саратове своеобычного, талантливого, уникального! Даже и в природе. У нас, например, Неопознанный Летающий Объект розового цвета зависает каждую пятницу в 17.37 над памятником Ленину и висит ровнехонько 6 мин. 21 сек., у нас и Волга раз в три года от переполнения начинает течь вспять, и теплоходы, подходящие к Саратову сверху, никак не могут пристать, борясь с повернувшим течением и сутками оставаясь на месте, а ушедшие вверх, подгоняемые неожиданной попутной водой, оказываются не в Самаре, а сразу в Ульяновске, поскольку капитаны, с закрытыми глазами зная реку, ориентируются не на течение и берега, а лишь на время пути…

«В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!» – любят дразнить нас цитатой из Грибоедова. Забыв о том, что сказал другой классик, Гоголь, в «Мертвых душах», в томе втором, в главе первой, во втором абзаце. Он воскликнул: «Зато какая глушь!»

И был прав.

Нож

Юноша Юрьев после танцев встретил в темном подземном безлюдном переходе юношу Ильина и сказал:

– Ты зачем с моей Аленой танцевал? Сейчас как вот дам.

А юноша Ильин достал вдруг нож и сказал:

– Подойди!

– И подойду! – сказал Юрьев.

– Подойди, подойди! – сказал Ильин.

– И подойду! – сказал Юрьев.

– Подойди, подойди! – сказал Ильин.

– И подойду! – сказал Юрьев.

Я там тоже был, это было в моей юности, это было 16 августа 1974 года.

Недавно я проходил там.

Ильин облысел, седина появилась на висках, а Юрьев, наоборот, располнел, одышка мучает, видно, стенокардия у него. Еще бы: служба нервная, двое детей, жена больная…

Ильин держит нож и говорит:

– Подойди, подойди!

– И подойду! – говорит Юрьев.

– Подойди, подойди!

– И подойду!

А в переходе сыро, темно, нездорово.

– Подойди, подойди! – перхая и кашляя, говорит Ильин.

– И подойду! – устало, с одышкой, отвечает Юрьев.

Чернильница

Писатель Евдокимов был честолюбив за счет молодости, крепкого здоровья и желания решать такие задачи, которые не под силу были предшественникам, пусть даже и великим.

Он прочитал как-то слова Чехова, что рассказ можно написать о чем угодно, хоть о чернильнице. Это его поразило. Сам-то не написал! – неуважительно подумал он о Чехове. Ну-ка я!

Он обошел все магазины в поисках чернильницы и не нашел, потому что давно уже не производят чернильниц и никто уже чернилами из чернильниц не пишет. Тогда он пошел к своей бабушке, зная, что она ничего не выбрасывает из старых вещей, и точно, нашлась у нее чернильница. Он налил в нее чернил (чернила еще продают – для чернильных ручек, хотя эти ручки никто не покупает, они плохие, если не «Паркер», но для «Паркера» нужны совсем другие чернила, а других нет, поэтому эти никто не покупает и зачем их продают – непонятно).

Евдокимов поставил чернильницу с чернилами перед собой и стал думать.

Чернильница была из прозрачного когда-то стекла, но от чернил стала темно-синей.

Она была непроливайка, то есть с конусом внутрь, и действительно не проливалась, если ее осторожно перевернуть. А если плеснуть (Евдокимов попробовал), то проливается, конечно.

Три дня и три ночи он думал над чернильницей – и ничего не придумал, и в отчаянии от своей бездарности повесился.

С одной стороны, грустно, а с другой стороны, вы его не жалейте, ведь никакого писателя нет, я его выдумал. А вот чернильница у его бабушки есть, зачем-то она хранит ее. «С дерьмом не расстанется!» – темпераментно говорит о ней зять, отец Евдокимова, не любящий тещу. Впрочем, тьфу ты, Господи, не может же быть у Евдокимова отца, поскольку нет никакого Евдокимова!

Запутался я. Извините…

Правда в глаза

Лукин, работник конвейерной линии, очень уставал на работе, поэтому дома ничего не делал, только лежал и смотрел по телевизору эстрадные передачи, которые очень любил. И все чаще в телевизоре стал появляться певец Эхов. Он был конфетно-красив и соответственно этому глуп и неуклюж, глупым голосом пел он глупые плохие песни, и Лукину становилось за него совестно, он даже отворачивался или выключал звук, или вовсе уходил. В считанные годы, несмотря на глупость, Эхов приобрел государственную известность, а Лукин недоумевал: неужели никто не может выручить певца, спасти его от позора, сказать ему правду в глаза?

И Лукин не выдержал, взял отпуск за свой счет и поехал в Москву.

Он попал на концерт певца.

Певец был, как всегда – даже еще больше – глуп и неуклюж, песни же его и музыкой, и словами перешагнули уже порог, отделяющий простую глупость от клинической дебильности, тем не менее, несчастная публика восхищалась, а Эхов выхвалялся и гордился, а Лукину было до слез жаль и певца, и публику.

После концерта он стал пробиваться к певцу, что сделать было невозможно из-за поклонников и охраны. Проявив чудеса изобретательности, Лукин отыскал ходы и лазейки под сценой и оказался прямо перед гримеркой Эхова, охранники схватили его, но уж поздно, уже Лукин кричал, что у него для Эхова есть известие жизненно-смертельной важности.

– Пусть скажет, – разрешил Эхов.

И, страшно волнуясь, Лукин молвил:

– Я обязан сказать вам правду прямо в глаза. Потому что никто вам этого не скажет. Вы – глупы. И песни ваши глупые, и поете вы глупо, и когда-нибудь вы это поймете сами и умрете от стыда, но будет уже поздно!

– Что же мне делать? – спросил опечаленный певец.

– Не петь больше никогда!

– Но я не могу не петь! – воскликнул певец. И вдруг покраснел, потому что в глазах Лукина увидел, как глуп он в этом восклицании.

И с этого дня он перестал петь, он стал жить, работать на работе и уважать себя ровно настолько, насколько был этого уважения достоин. Он женился на хорошенькой, хоть и глупой, девушке, они родили хороших, хоть и глупых, детей, а потом состарились и умерли в один день. Лукин порадовался бы за них, но он умер раньше, в тот самый день, когда сказал Эхову правду, – эту правду слышали охранники и поклонники Эхова и, отведя в сторонку Лукина, убили его.

Смысл жизни

17 сентября 1993-го года Евгений Александрович Федоров, бульдозерист 3-й Строймехколонны города Саратова, шел по улице Лермонтова и между домами № 17 и № 19 вдруг остановился и подумал: а в чем смысл жизни?

Тогда он купил бутылку вина «Анапа» и пошел на Набережную Космонавтов, к Волге, там он сел на лавку и, глядя на волжскую воду, речной транспорт и проходящих мимо туда и обратно людей, стал пить вино и думать о смысле жизни. Он выпил вино, и на душе полегчало, но уму сделалось еще тяжелее. Заболела голова.

Тогда он пошел и купил две бутылки водки, потом пошел домой, приготовил себе ужин, стал есть его, пить водку и продолжать думать о смысле жизни.

К полуночи он понял, что в одиночку ему этого вопроса не осилить.

Тогда он взял телефон и стал звонить наугад, доверяя пальцам самим выбрать номер. И всем, кто снимал трубку, Федоров очень вежливо говорил:

– Вы, пожалуйста, извините за столь незнакомый звонок в полночь, но повод для него есть уважительная причина, которая побуждает меня задать вам странный, но жизненно необходимый вопрос, на который, возможно, у вас есть готовый ответ, и вы поможете мне этим ответом. В чем смысл жизни?

Почему-то ему отвечали грубо, с руганью и угрозами.

Федоров уже устал. Он откупорил вторую бутылку и решил сделать последний звонок, а потом алкоголем придушить беспокойство мысли и заснуть.

Ему ответил свежий мужской голос, ответил четко и ясно, словно ждал звонка Федорова.

– В чем смысл? А вот скажи, гад, где ты живешь, я тебе лично объясню и про смысл жизни и про все остальное.

– Улица Мичурина, дом сорок четыре, квартира два, вход с улицы, только на кнопку жмите подольше, звонок плохо работает! – радостно ответил Федоров.

– Я стучать буду, – обнадежил человек с четким голосом.

– Соседей разбудите. Я лучше дверь буду приоткрытой держать.

– Ну-ну, – сказал человек с четким голосом.

Через двадцать минут к дому подъехала большая красивая машина иностранного производства. Из нее вышел высокий мужчина с чем-то в руке.

Когда он вошел в квартиру, обнаружилось, что в руке у него милицейская дубинка.

– Тебе сразу объяснить или как? – поинтересовался он, хлопнув по ладони дубинкой.

– Зачем же сразу? – приветливо улыбнулся Федоров, кивнув на рюмочку, которую загодя налил для гостя. – Вопрос слишком сложный, выпьем сперва, познакомимся.

…И вот уже утро брезжит, гость Федорова, оказавшийся Петром Ильичом Егоровым, начальником охраны фирмы «Старт», в очередной раз набирает номер и говорит:

– Ты только, гад, не ложь трубку, замри, не дыши и слушай, падла, а потом ответь. В чем смысл жизни?

Это – мужчинам. Женщинам он говорит мягче, но тоже просто и прямо.

А потом очередную попытку делает Федоров.

И опять Егоров.

И опять Федоров.

Но ни тот, ни другой не добились ответа.

Правда, иногда к телефону никто не подходил. Федоров и Егоров, выпивая (перейдя при этом на коньяк, который Егоров принес из машины), говорили меж собой, что, может быть, как раз того, кто знает про смысл жизни, нет дома, шляется где-нибудь. Всегда так! – нужен человек, а его нет на месте. Егоров по несколько раз вызывает не отвечающий номер, подолгу слушает гудки.

– Сволочь! Где его носит? Люди дома должны быть! – сердится Егоров.

– Может, он просто заболел и в больнице, – успокаивает его Федоров.

– Разве что, – смягчается Егоров. – Твоя очередь крутить.

– А вдруг никто не знает?

– Не может быть! – не хочет допустить этого Егоров. – Кто-то должен знать! Хоть кто-то – должен! Крути!

17 сентября 1993

Часы

Касьянов терпеть не мог часов.

Его раздражало: только отвлечешься, забудешься, глянешь на часы, а там уж целый час прошел.

Он старался не глядеть на часы.

И вот, кажется, существует совсем как нормальный человек, становится ему почти легко и свободно, но словно бес нашептывает ему: глянь на часы-то, глянь! Он глянет, а там за полночь уже, спать давно пора – в то время как он только-только разжился, разохотился.

И не то чтобы он что-то важное делал, он, в общем-то, ничего, собственно, и не делал, и, тем не менее, время уходило, убегало, утекало прямо на глазах.

Он перестал носить наручные часы, и его выводило из себя, когда его спрашивали, который час.

– А вам зачем? – невежливо отвечал он. – Зачем вам-то? Может, вам и не надо время знать, а просто так спрашиваете? А если и надо, то вам же хуже, потому что всегда оказывается, что времени больше или меньше, чем вы предполагали. И если уж вам так необходимо знать точное время, то носите часы и не приставайте к людям, не отнимайте у них этим самым это самое время. Что же касается часов, то я их не ношу!

Но дома у него был-таки будильник, чтобы не проспать на работу, потому что хотя он ничего и не делал, но на работу ходил. Дома у него было еще радио (на работе тоже), был телевизор – и все эти устройства и механизмы постоянно напоминали о времени. «Местное время восемь часов тридцать минут!» – злорадно говорила дикторша то и дело. «Чтоб ты подавилась!» – сулил ей всякий раз Касьянов.

А был он, несмотря на то, что жил, как вы сами понимаете, в Саратове, абсолютно непьющий человек. Это даже непонятно почему и доискиваться причин не хочется, да и зачем время тратить. Не пил – и все тут.

И вот однажды он выпил.

Как-то вот так случайно произошло, как-то машинально получилось: взял да и выпил. Выпил первую рюмку и посмотрел на будильник. И – ничего. Выпил еще четыре рюмки – опять на будильник. Два часа прошло. А в нем ни злости, ни раздражения. Бутылку выпил – четыре часа прошло, а ему хоть бы хны, ничуть не печалится!

И стал он пьяницей.

Пропил телевизор, радио, будильник – и не знает времени теперь. Знает только: утро, полдень, вечер. Ночи не знает, ночью спит.

Пьет и думает: «Эх, как хорошо-то мне!»

Рассказ с моралью

Макаров и Костров выпивали, а Макарова и Кострова вышивали.

Макаров и Костров выпивали на кухне, а Макарова и Кострова, их жены, вышивали в комнате: Макарова учила Кострову вышивать, потому что Кострова не умела вышивать, а хотела научиться.

И так получилось, то ли случайно, то ли по предумышленному сговору, что они одновременно заговорили на одну и ту же тему.

– Что бы ты сделал, если б тебе жена изменила? – спросил Макаров Кострова.

Костров только что выловил из стакана с вином муху и поэтому был настроен юмористически.

– Убил бы стерву, – сказал он весело.

– Нет, я серьезно, – попросил уважения к своему вопросу Макаров.

Тогда Костров понял, что здесь требуется не один лишь его рассказ о конкретном действии в случае измены жены, но и теоретические рассуждения, доказывающие его ум, характер и философию.

Поэтому он подумал.

Выпил не весь стакан, а половину.

Еще подумал.

И сказал:

– Убью. Потому что это подорвет мое мужское достоинство мужа и уничтожит в моих глазах ее женскую честь как человека. Зачем ей тогда жить?

Макаров опустил глаза.

И в ту же самую минуту Кострова, которая училась вышивать, потому что она не умела вышивать, а ей нравились красивые вышивки Макаровой, спросила Макарову:

– Что бы ты сделала, если б тебе муж изменил?

Наверное, в душе Макаровой этот вопрос был решен раз и навсегда, потому что она, ни капли не подумав, тут же ответила:

– А ничего. Перебесится – вернется!

Кострова опустила глаза.

Прошло некоторое время.

Если бы Макаров не был несколько пьян, он ни за что не сказал бы то, что он сказал, потому что не решился бы это сказать, но он был несколько пьян и не чувствовал страха, а чувствовал даже желание испытать опасность, и он сказал:

– Так вот. Мы с твоей женой – это самое. И любим друг друга.

И очень прямо посмотрел на Кострова.

В тот самый миг и Кострова произнесла свои слова о любви к Макарову, потому что видела, что Макарова сейчас хорошо к ней относится из-за гордости своим умением вышивать.

– Убью! – закричала Макарова, хотя вовсе не собиралась убивать мужа, а собиралась ждать, когда он перебесится. Впрочем, может, она имела в виду Кострову? То есть в смысле – убить.

А Костров, который собирался убить жену в случае измены, выпил последнюю половину стакана и сказал:

– Так…

Вскоре произошло следующее: Костров с каменным лицом и Макарова со слезами простили своих супругов и разрешили им сойтись, раз уж они не могут друг без друга. Сами же уехали: Костров на родину в Днепропетровск, а Макарова на родину в село Калеевка Саратовской области.

Я не люблю рассказов с моралью, но этот рассказ с моралью.

Мораль: люди должны любить не только друг друга, но и других, кто любит друг друга. А то бывает: друг друга любят, а других ненавидят. Это неправильно.

Теория вероятности

Где ж правота? А.С. Пушкин. «Моцарт и Сальери»

В городе Саратове, на улице Рабочей, перед зданием строительного техникума стоял памятник. Даже и не памятник, а так себе: четырехгранный каменный столб в метр примерно высотой, а на этом столбе – голова. Чья голова – абсолютно неважно. Во-первых, все и так понимают, чья голова там была, а во-вторых, ее уже два года как сшибли, а в-третьих, не о ней вовсе речь.

Однажды вечером студенты техникума выпивали и веселились. Они сидели у открытого окна, и вот один из студентов замахнулся пустой бутылкой, чтобы кинуть и попасть в постамент. Но передумал, ему это показалось неинтересно. Он быстро спустился, поставил на постамент бутылку и быстро вернулся обратно, крича, чтобы без него не начинали. И они стали кидать по этой бутылке сначала тоже бутылками, а потом и другими вещами – и, конечно, рано или поздно кто-нибудь попал бы, но тут к ним в комнату пришли девушки, и они, конечно, тут же забыли о бутылке.

Настала ночь.

Наступило утро.

Бутылка стояла на постаменте.

Первым ее увидел, проходя мимо, Игорь Анатольевич Букварев. Ему было тридцать четыре года, он работал водителем автобуса, вот и шел спозаранку в автопарк выводить автобус на маршрут, работать. Игорь Анатольевич был высок, строен, ловок – и вообще хороший человек. И утро было хорошее, оно как бы просило энергии и движения. Поэтому, увидев бутылку, Игорь Анатольевич нагнулся, взял камень из кучи щебенки, что была свалена возле тротуара, прицелился и кинул. Не попал. Кинул еще раз. Не попал. Посмотрел на часы и, ничуть не расстроенный, пошел быстрей в автопарк, он был человек пунктуальный, не терпел опозданий ни от других, ни от себя.

Потом прошла бабушка. Как ее звали и почему она поднялась в такую рань, я не знаю, потому что она прошла мимо и даже не заметила бутылки.

Потом прошел Виктор Константинович Лишков, он шел не на работу, как Букварев, а с работы, потому что был компьютерный программист и, увлекшись какой-то задачей, просидел всю ночь, не смыкая глаз, задачу не решил, изнемог – и отправился домой, чтобы прийти в себя, а потом заняться задачей с новой силой. Бутылку он увидел как возможность частичной моральной компенсации за ночное бесплодное бдение. Взял камень, кинул. Не попал. Кинул еще три раза. Не попал. Тут он заметил, что кто-то идет по улице. Умный серьезный человек, а чем занимается! – подумал он о себе от лица этого незнакомца, хотя тот никоим образом не мог знать, что Лишков умен и серьезен, – и удалился.

Незнакомцем был Алексей Иванович Славкин. Его раннее появление на улице тоже объяснимо: он шел от женщины. Он шел от женщины, с которой достиг полной гармонии. И вообще все у него получалось в последнее время. И он захотел подтвердить в себе ощущение, что ему все удается. И – не попал. И не стал повторять опыта. Ну, не попал один раз, ничего страшного. Размял руку, кинул камень, не особенно стараясь. Если же он стал бы добиваться успеха и, не дай Бог, не добился бы – то есть, само собой, добился бы, но лишь с пятого или восьмого раза, ощущение удачливости пропало бы, появилось бы вместо него ощущение неуверенности в своих силах, это повлияло бы на все остальное, во всех делах его начнут преследовать неудачи из-за его неуверенности – и пошло-поехало, и быть ему через год алкоголиком или вообще в психушке.

После этого появился пожилой человек Бронислав Егорович Цырин. Он всегда гулял спозаранку, когда меньше газов от автомобилей. Но гулять попусту не любил, так как был всегда человек с содержательной душой. Он ходил там, где окружающее могло навести на разные мысли. В частности, обезглавленный постамент навевал на него горькую думу о разрушенных святынях и о близком, по его мнению, конце всего. Конечно же, бутылка усугубила горечь привычной печали. Но, увидев кучу щебенки, Бронислав Егорович вспомнил, что был лучший охотник из всех бывших властителей, которые, олухи, только и знали водку жрать да в банях с девками париться. Нет, он на охоту ездил для охоты, бил и кабана, и лося в глаз, и лису в бег, и птицу влет – и не шальной дробью, а меткой целенаправленной пулей. Поэтому он ощутил привычный охотничий азарт: попасть! Он огляделся: никого. Нагнулся за камнем, но тут же сделал вид, что завязывает шнурки: почудились чьи-то шаги. Покопавшись в шнурках, разогнулся. Никого нет. Почудилось. Опять нагнулся. И опять выпрямился. Вдруг кто-то смотрит в окно? Вдруг бутылка поставлена для провокации? Знаем мы вас, кляузников, анонимщиков, подлецов! Все заслуги человека за мелкую погрешность готовы похерить, всю жизнь готовы ему истоптать и искалечить!.. Бронислав Егорович конспиративно, не спеша оглядел окна. Никого не обнаружил. Рано еще. Спят все. Сердце стало постукивать. Врачи не велели волноваться. Но если он не кинет, то на весь день останется с неудовлетворенностью, это для нервов, для сердца очень плохо. И он, быстро схватив камень, кинул. Не попал. Словно и не было славных охотничьих достижений, которыми он гордился, может, больше всего в жизни. Торопливо Бронислав Егорович схватил и кинул второй камень. Не попал. Нагнулся за третьим – да так и застыл: кольнуло в сердце. Медленно, очень медленно он разогнулся, положил руку на грудь и побрел домой. Здоровье превыше всего, а в его возрасте – особенно.

Некоторое время улица была пуста. Но вот вдали показался Владимир Васильевич Яйцев. Он был с похмелья, привычного, тяжелого. Он поднялся рано, чтобы успеть вперед других алкоголиков обойти окрестные улицы, отыскать в кустах, подъездах, мусорных баках достаточное количество пустых бутылок для покупки чего-нибудь спиртного, чтобы не умереть с похмелья и жить. Владимир Васильевич был близорук, очки он разбил три месяца назад, а на новые у него нет средств. Бутылку на постаменте он увидел издали и сразу понял, что это – бутылка. Но – та ли, вот вопрос. В приемных пунктах принимают только отечественные бутылки определенного стандарта, поэтому импортные разнокалиберные емкости Владимир Васильевич ненавидел и всегда их разбивал. Он приближался с надеждой. И скоро понял, несмотря на близорукость, что бутылка некондиционная. Задохнувшийся от досады Владимир Васильевич (ему вот уже полчаса не попалось ни одной нормальной бутылки) схватил огрызок кирпича и метнул им в бутылку с расстояния вдвое большего, чем то, с которого кидали его предшественники. Брызнули осколки. Нисколько не удовлетворенный этим, восприняв как должное, став даже еще мрачнее от того, что удача, изменившая ему в важном деле, вдруг улыбнулась в деле абсолютно ненужном, он пошел прочь.

А я подумал: что же получается? Почему же не попал хороший человек Игорь Анатольевич Букварев, имеющий здоровье и ловкость, не попал Виктор Константинович Лишков, умный и точный во всем, не попал Алексей Иванович Славкин, человек удачливый и везучий, не попал даже Бронислав Егорович Цырин, бывший снайпер-охотник, а попал никчемный человек, алкоголик с трясущимися руками и глазами, да к тому же близорукий?! Или ничего не стоят достоинства человеческие? Ничего не стоит жизненный опыт? Ничего не стоят здоровье, сила, меткость, ум, наконец! – а решает все только случай, уподобляя действия людей чему-то неодушевленному, что подчиняется законам не нравственно-социально-психологическим, а грубо-механическим, как, например, теория вероятности. Теория вероятности допустила и осуществила, что попадут не камни Цырина, Славкина, Лишкова или Букварева, а огрызок кирпича из руки Яйцева. Где ж правота? Где справедливость?

Обидно…

Женихи

Он говорит: все, хватит, я привык один жить. Проваливай.

Ладно, посмотрим.

Дала объявление: в меру молодая, в меру красивая и в меру стройная, без детей и квартиры, но с любящей душой. Адрес мамин: жила у нее.

Пошли женихи.

У первого была шея длинная, как у верблюда на пачке сигарет «Кэмел», живых верблюдов я не видела, а «Кэмел» курю для мужчин, когда они для интереса ухаживают, они любят, что женщина курит. А когда для замужества – терпеть не могут. Пойми их.

Второй как пришел, сразу стал руки мыть. По локоть, будто хирург. Я в больнице работала, видела.

Третьему мать стала вишневое варенье на блюдечку ложить и нечаянно – на штаны. Он так разозлился, будто не вареньем, а кипятком, и не на штаны, а на совсем другое место, если без штанов. Но вида не подал.

Четвертый сел рядом на диван музыку слушать, обожает музыку, сам слушает, а сам мне ногу даже не гладит, а щиплет, до синяков нащипал. Я этого не люблю – и сказала ему прямо. Он сказал, что забылся от музыки. Охотно верю, но с трудом.

Пятый – ужас какой-то: молодой, красивый, зачем я ему понадобилась? Говорил три с половиной часа о стремлении к простоте. Я ничего не поняла. Ладно, говорю, давай в воскресенье в цирк сходим, там все просто, можно польта не сымать. Прождала у цирка полчаса – не явился.

Вдруг опять второй, который с руками по локоть. Я говорю: ты что, в школе в каждом классе по два года учился? Не умный ни разу? Раз и навсегда – знаешь такое философское изречение? Он говорит: знаю, но не понимаю причин из-за чего. Укажите недостатки, я устраню. Вот и устрани, отвечаю, главный недостаток – самого себя.

Шестой сказал, что все потерпит, кроме адюльтера. Я говорю: собак не держим. Он взял и обиделся. Я у соседки-педагогши спросила потом. Оказывается, я адюльтер с эрдельтерьером спутала, адюльтер, если по-человечески, измена. Так и говорил бы по-человечески, а не по-собачьи!

…У девятого и дача, и машина, и на пальце перстень, все у него есть, только домохозяйки не хватает. Но у меня по жизни другая специальность: женщина я.

…С одиннадцатым мы только взаимным взглядом обменялись и сразу все поняли. Вместо здрасти сразу до свидания друг другу сказали. Люблю понятливых.

…Тринадцатый похвалился, что хоть у него временное расстройство функции, зато у него диабет и ему в специальном магазине специальные продукты выдают за полцены как инвалиду.

И опять второй пришел – с руками по локоть. Нет, говорит, я не понял. Человек не может состоять из одних недостатков, вы меня не разглядели, я даже уже и жениться на вас не хочу, но меня волнует вопрос принципа, потому что вы меня оскорбили. Я – оскорбила?! И не начинала даже. А вот сейчас – начну! Он дожидаться не стал.

Пятнадцатый оказался то, что нужно. То, что доктор прописал. Сорок два года, квартира, телефон, центр, детей нет, но хочет. С матерью его познакомилась. Говорит: он у меня славный, только несамостоятельный, до сих пор ему в кастрюльках еду ношу. Успокойтесь мама, успокаиваю, теперь вы для него как бы умерли – в хорошем смысле слова. В общем, все радуются. О свадьбе говорят.

А я иду к своему гаду и говорю: между прочим, нашла замечательный вариант. Он: ну что ж, попутного ветра во все места. Я говорю: дурак ты. Мне что надо было знать? Мне надо было знать, что я в любое время отыщу такого, какого мне надо. Я теперь успокоилась за свои шансы. Я теперь от тебя сама в любое время уйти могу. Но зато теперь пока ты меня не убьешь, я не уйду от тебя. Понял? Он даже рот открыл.

Пять лет прошло. Он, конечно, ведет себя безобразно. И гуляет, и пьет. Но не гонит уже. Он понял: я не пропаду. А раз я не пропаду, то у него нет интереса меня гнать. Вот если б я пропала, тогда у него был бы интерес. Такой у него, скота, характер.

Баш на баш

Ехали в поезде Артамонов – оживленный, румяный, инициативный, и Ларин – бледный, задумчивый.

– Давайте пооткровенничаем, – предложил Артамонов. – Атмосфера в дороге, когда люди встречаются случайно и расстаются через несколько часов, всегда располагает к откровенности.

– Да я не очень, – отозвался Ларин. – Я вообще-то замкнутый, неразговорчивый.

– Это ничего! – воскликнул Артамонов. – Я любого могу разговорить, я очень коммуникабельный и располагаю к себе собеседника любого возраста и пола, особенно детей! Давайте откровенничать. Но с условием: если я с вами делюсь, то вы со мной делитесь так же. А то получится несправедливо: один рассказывает, а другой молчит. То есть баш на баш, понимаете?

И тут же откровенно рассказал о себе историю, что у него, кроме жены, есть любовница, потому что жена надоела, но он к ней привык, но уже и любовница тоже надоела, но он и к ней привык, и не знает, что теперь делать, потому то к обеим он в равной степени привык и обе ему в равной степени опротивели. И он печально вздохнул.

– У меня нет любовницы, – сказал Ларин. – У меня и жены нет. Я в разводе.

– Так не пойдет! – воскликнул Артамонов. – Вы должны мне рассказать что-нибудь не менее секретное, адекватное, причем желательно не из прошедшей жизни, а сегодняшнее, свеженькое, как я. Иначе несправедливо!

Ларин подумал. И вдруг оживился.

– Я занимаюсь коммерческой деятельностью, – сказал он. – И обманным путем присвоил у своего товарища сто тысяч рублей денег.

– Хорошо! – воскликнул Артамонов. Но тут же задумался. – Нет, – сказал он. – Маловато. Сто тысяч к измене жене я никак не могу приравнять. Инфляция, что поделаешь! Добавьте еще что-нибудь.

Ларин долго думал. И засмеялся, хлопнул себя ладонью по лбу.

– Как же я забыл! – смеялся и радовался он. – Я же родную бабку уморил! Все меня бросили, а бабку подсунули мне, восемьдесят восемь лет, будь любезен ухаживать. Никакой личной жизни не стало. Главное, бабка-то сама уже мучалась, весь день жалуется, что жить не хочет, а ночью не спит, боится, что помрет. Ну, иногда снотворного таблеточку выпьет. И вот я ей вместо одной таблеточки в стаканчике с водичкой восемь штучек растворил: что выйдет? А вышло то, что не проснулась бабуля, царство ей небесное! И никто ничего не заподозрил: ну, хватанула старушка лишних таблеточек, они, старушки, горстями их глотают. То есть, как ни крути, получается, что я пригробил бабушку-то свою. Убил, то есть!

Ларин стал румяным и оживленным, как недавно Артамонов, а Артамонов, наоборот, стал бледным и задумчивым.

– Да, – признал он. – Это серьезная вещь. Хорошо. У меня найдется чем крыть. Например, учился когда в институте, девушку обманул, она забеременела, я обещал жениться, а сам уехал. Она вены резала, еле врачи спасли.

– А бабку мою – не спасли! – кочевряжился горделиво Ларин. – А главное – я ее своими руками. Тут и десятком девушек не покроешь.

Артамонов стал совсем серый и нервный. Он очень любил справедливость, особенно ту, которую устанавливал сам. Поэтому он честно думал, вспоминал, чтобы уравновесить свою откровенность с откровенностью собеседника. Он перечислял все пакости, подлости и гадости, которые ему случалось произвести в жизни, но Ларин только смеялся и бил себя ладонями по коленям, и вовсю над Артамоновым иронизировал, потому что даже по совокупности все это оказывалось мельче убийства.

Артамонов понимал, что усилия его бессмысленны – и умолк.

И вдруг опять стал румяным и оживленным – и появилось в его глазах что-то такое, отчего Ларин стал бледным и задумчивым, но не успел даже возразить, когда Артамонов сноровисто придушил его, посадил в угол лицом к себе и воскликнул:

– Так-то, брат! Никто не может упрекнуть Артамонова, что если человек к нему со всей душой, то он не повернется тоже всей душой и полной откровенностью! Теперь окончательно баш на баш, да еще, пожалуй, вам добавить придется, теперь у вас недостача, а у меня перерасход!

Но Ларин остался задумчив и молчалив, только еще более бледен.

Похоже, это первый рассказ в книге, который рискует закончится плохо. Но жизнь сама подправила, и я рад сообщить, что на суде Артамонов все честно рассказал, а в зале присутствовали и друзья, и сослуживцы, и жена, и любовница, и дети, и все узнали и убедились, какой Артамонов справедливый во взаимоотношениях с другими человек. Немного у нас таких, если подумать.

Свой круг

У каждого свой круг. Круг жизни. Круг работы. И главное – круг общения. Особенно когда человек мыслит, а не существует.

Николаев такой круг имел и был счастлив. Как бы ни крутила и ни мытарила его судьба, а она крутила и мытарила его довольно сильно, он знал: у него есть свой круг. Пусть не поймет его жена, пусть обхамит его столбовой начальник, пусть хватает за руки и за ноги, как взбесившийся пес, быт, – у него свой круг.

И это не значит – собираться всем вместе, читать стихи, пить вино или ухаживать за женщинами. Можно и не собираться. Можно зайти к кому-нибудь из своего круга – и поговорить. Можно и не заходить, а просто встретить на улице и постоять пять минут, обсуждая дела. Главное – чувствовать даже на расстоянии общность мыслей, идей, тем для обсуждений, чувствовать свойство. Главное – чувствовать принадлежность. Упомянет, например, сослуживец такого-то человека, а Николаев небрежно скажет: «Такой-то? Славный мужик. Человек нашего круга!» И пусть сослуживец обидится и надуется, – сам виноват, не накопил, значит, таких достоинств, чтобы попасть в этот круг. Правда, возможно, у него тоже есть свой круг, но уж конечно не такого качества, не такой общности, не такого свойства.

И вот однажды Николаев ехал в троллейбусе и увидел двух людей из своего круга, стоящих к нему в толчее спиной, и хотел их окликнуть. Но вдруг услышал их разговор. Худой и небольшого роста и поэтому насмешливый человек говорил высокому и дородному и поэтому добродушному человеку:

– Важно что? Важно иметь свой круг. Не круг жизни и работы, а свой круг. Круг общения. Но важно и что? Чтобы уж свои люди были – свои люди. А то иногда привяжется посторонний и считает себя своим. С разговорами лезет. Про плечу, видите ли, хлопает. Наш человек! – о тебе говорит. Неприятно!

– Ты кого имеешь в виду? – спросил дородный человек, который, несмотря на полноту, любил конкретность.

– Да хотя бы Николаева, – сказал худой. – Явно ведь не наш человек, не нашего круга. Чего он лезет?

– Не наш, – вздохнул дородный – хоть и с добродушием.

Николаева прошиб холодный пот.

Он выскочил из троллейбуса, побежал домой и тотчас повесился.

Еле его успели соседи снять, еле врачи успели спасти его.

И это опять получилась грустная история, как бы неуместная в ряду моих оптимистических рассказов.

К тому же, вы скажете: враки.

Я бы рад, если бы враки, но подлинность случившегося могу удостоверить клятвенно – поскольку тем худым человеком, сказавшим роковые неосторожные слова, был я сам.

Вот так вот.

Коля и Оля

Рассказ с картинками

Могло быть просто.

Могло быть хорошо.

Например, Коля и Оля учатся в одном классе и сидят за одной партой.

К окончанию школы они влюбляются друг в друга.

Они вместе поступают в институт и женятся.

Они трудятся, у них появляются дети, две девочки.

У детей тоже появляются дети, а Коля и Оля старятся, но живут долго, с любовью и взаимностью, – и умирают в один день.

Но в жизни все сложнее.

Во-первых, Коля и Оля учились в разных школах и вообще в разных районах большого города.

Тем не менее, мама Коли работала в магазине продавцом товаров.

А папа Оли был шофер машины.

Однажды он ехал мимо магазина и увидел магазин, остановил машину и зашел, чтобы купить свежего сливочного масла, как просила жена. Но свежего сливочного масла не оказалось.

Тогда папа Оли обругал маму Коли, а она была не виновата, что не было свежего сливочного масла, а если бы оно было, она с улыбкой бы ему отвесила, и, возможно, они разговорились бы, и папа Оли пригласил бы маму Коли всей семьей в гости к своей семье и Оля с Колей познакомились бы. Но этого не случилось.

Или такой был шанс: на одном заводе работал кладовщиком в инструментальной кладовой Сергей Алексеевич Чувствов.

Сын Чувствова Вася ходил в детскую спортивную школу, что была возле дома Коли. Однажды Вася встретил Колю лицом к лицу и попробовал на нем свои спортивные достижения в преддверии соревнований.

Если бы С.А. Чувствов не только дарил сыну подарки и ругал его за двойки, а интересовался бы его личной жизнью, он мог бы узнать про этот случай – и справедливо осудил бы сына, и, как мудрый человек, посоветовал бы подружиться с обиженным Колей. И Вася подружился бы с Колей, а вся соль в том, что сестра С.А. Чувствова Антонина была женой Петра Андреевича Елеватова, который был другом Ирины Кузьминичны Сергеевой, подруги мамы Оли, с которой она делилась подробностями своей жизни. То есть понимаете, как могло бы быть?

Так могло состояться их знакомство уже в детском возрасте, но не состоялось из-за скрытности Васи и неумения его отца, С.А. Чувствова, доброжелательно проникнуть во внутренний мир сына.

Коля и Оля поступили в разные институты: Оля в медицинский, в Коля в политехнический. Но вот однажды сокурсница Оли Настя пригласила ее на день своего рождения, на котором был юноша Семен, который часто выпивал в пивном баре с народным названием «Аквариум», где нередко выпивал от мрачности и глубины мыслей и кандидат философских наук Веревьев, и однажды они сошлись за одним столиком и у них завязалась интересная беседа, потому что Семен в результате безделья много думал и читал, но Веревьев в пылу спора заснул.

А если бы он не заснул, они познакомились бы сильнее, подружились бы, а у Веревьева как раз учился Коля в научно-философском семинаре, и если бы он блистал интересом к семинару, то Веревьев, не чинясь, позвал бы его выпить, и Коля познакомился бы с Семеном, а тот привел бы Колю на день рождения к Насте, потому что он вечно приволакивал с собой кого попало, и вот тут-то Коля и познакомился бы с Олей.

Но этого не случилось.

Оля вышла на пятом курсе замуж за выпускника военно-медицинского факультета, будущего военврача, синеглазого красавца Константина.

Они уехали по назначению Константина в Закавказский военный округ.

Коля, словно в отместку, хотя не понимал, кому мстит, поспешно женился на веселой, но скромной девушке, у которой ноги росли, как некоторые выражаются, из самой шеи.

Но она, сохранив в замужестве веселость, почему-то утратила скромность, и Коля оставил ее и ребенка и женился на простой, но доброй девушке, у которой, правда, ноги росли оттуда, где должно быть коленям.

У них родились двое детей, но тут Коля сам увлекся женщиной с ребенком, в которой не было ничего особенного, и ноги у нее росли оттуда, откуда им и положено расти.

Так, кажется, судьба совсем разлучила Колю и Олю, но тут произошли серьезные исторические события в масштабе всей страны, муж Оли уволился сперва из Закавказского военного округа, а потом вообще из армии, но Оля к тому времени уже очень устала от неустроенной жизни и у нее появился недостаток очень редкий и удивительный для женщины: она стала пьяница. Но муж ее все равно любил, хотя боялся заводить детей от пьющей жены. Он утешал ее и обнадеживал, а ей было все равно, она пила.

Тогда он не выдержал и бросил ее. И она поняла, что пропадает и нужно лечиться. Она легла на лечение в наркологическую клинику номер пять города Саратова, и тут судьба торжествовала и уже трубила в трубы: тою же порою в клинику лег и Коля, спившийся из-за неудач в личной жизни.

Но парадокс в том, что они ни разу не встретились: ни в процедурных кабинетах, ни даже в столовой, потому что столовая работала в две смены, Коля был в первой, Оля – во второй.

И вот они вылечились.

Но тут произошло печальное: Коля, до этого работавший инженером на ткацкой фабрике, после лечения почувствовал в себе, кроме здоровья, еще и энергию и бросился в предпринимательство, но его подвели нечестные компаньоны и он сел в тюрьму. А ведь именно в это время он как никогда был близок к Оле; часть товара для операций ему поставлял некий Тициян, живущий в гражданском браке с женщиной Натальей, Наталья же водила своего сына в садик, где воспитательницей была Нина Гололёд, сноха работника учреждения, ведающего квартирным вопросом, Р. Г. Шниткина; Шниткин же вот уже полгода мурыжил Олю, не давая ей оформить документы на получение комнаты в семейном доме-общежитии, как не будучи в разводе с бывшим мужем, она думала, что он хочет взятку, но он хотел другого, и она скрепя сердцем пошла на это, но Шниткин ее обманул и оформление документов все оттягивал.

А Оля, отчаявшись, чувствуя омерзение к Шниткину, к людям и даже к будущей комнате, повесилась в квартире своих родителей, когда их не было дома, чтобы им стало стыдно.

А если бы Шниткин жил честно и открыто и не скрывал бы своих порочных действий, то Нина Гололёд знала бы о его поступке над Олей и как-нибудь в разговоре сказала бы Наталье, а Наталья сказала бы Тицияну, а Тициян поделился бы с Колей – и тот узнал бы о несчастной женщине, заинтересовался бы, и они бы встретились, наконец. Но этого не произошло из-за людской скрытности.

Поэтому Коля сел в тюрьму.

Так не сложилась жизнь двух хороших людей, которые не встретились друг с другом.

А ведь все могло быть иначе, если бы они встретились. Я так думаю.

Памятник

В селе Большие Воробушки в 1967 году поставили памятник.

Очень известному человеку. Назовем его Н.Н., тем более, что он уже умер. А в этом селе он родился и некоторое время жил – полтора года, если точно, потом родители его уехали, забрав его, естественно, с собой.

Он был настолько известен, что стоило жителю села Большие Воробушки оказаться хоть в Магадане, хоть в Кушке, хоть даже и за границей, чего, правда, ни разу не случилось, и сказать о себе, что он, мол, из села Большие Воробушки, то сразу же все восклицали: А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а а-а-а-а-а! Это из того самого села Большие Воробушки, где Н.Н. родился и некоторое время жил! Ну да, отвечал земляк Н.Н.

Сперва с гордостью и радостью отвечал.

Потом с привычкой.

А потом уже и с досадой.

Если в область или район приезжали по вопросам государственного хозяйства или культуры какие-нибудь гости из центра или даже из-за границы, чего, правда, ни разу не случилось, то маршрут их обязательным образом пролегал через село Большие Воробушки, и им говорили: а вот, обратите внимание, село Большие Воробушки, где родился и некоторое время жил Н.Н.! И подвозили к памятнику и, приманивая проходящих мимо местных жителей пальцами и словами, просили рассказать коротко и ясно про своего земляка. И те рассказывали.

Сперва с гордостью и радостью.

Потом с привычкой.

А потом уже и с досадой.

А потом даже совсем перестали рассказывать, исчезая из окрестной видимости, едва у памятника появлялись машины с чужими людьми.

Единственной школе села Большие Воробушки присвоили имя Н.Н. О нем рассказывали на уроках детям.

Его упоминали на каждой сельской сходке.

Он был пример и знак.

И создалось впечатление, что кроме Н.Н. ничего достойного в селе Большие Воробушки не было, нет и не будет, и жители вследствие этого засомневались в своей полезности, в своих достоинствах, а некоторые и в самом существовании своем. И от безысходности все – от мала до велика – стали постоянно и жестоко пить водку, вино, самогон. Пива не пили: его в село Большие Воробушки не привозили никогда, а своего не производили.

Так продолжалось до осени 1993-го года, до той поры, когда вернулся в село получивший высшее образование Константин Счукин. Он, само собой, выпил. А потом взял кувалду и разбил памятник. А потом осколки унес, а место разровнял лопатой – будто и не было ничего. Но этого мало. Он созвал сход, взял слово и объявил: вот что, дорогие земляки, давайте так. Никакого Н.Н. не было. Не родился он у нас и не проживал некоторое время. Амбец!

Будто свежим воздухом овеяло селян. Впервые за долгие годы улыбнулись они друг другу с чистым сердцем.

Гости по привычке поездили, но им объясняли: ошибка вышла, не родился и не проживал некоторое время у нас никакой Н.Н., первый раз вообще о нем слышим.

Перестали ездить.

В школе об Н.Н. учительницы уже не рассказывали, а в качестве положительных примеров выставляли своих же земляков, передовиков косовицы, обмолота, вспашки и дойки.

А главное, пили в Больших Воробушках теперь уж не от мала до велика, а только взрослое дееспособное население, что можно считать в пределах общестатистической российской нормы.

Каков вывод из этого рассказа, напрашивающийся сам собой?

Но, хоть он и сам собой напрашивается, – нету никакого.

Это просто случай из жизни, только и всего.

Осень 1993

Нельзя

Мистический рассказ

Приснился мне дядя Петя покойный, что будто бы сидим мы в бане одетые. Я хоть и во сне, а сразу сообразил, что раз мы одетые в бане, то, значит, не мыться забрались, а выпивать.

Но дядя Петя не пьет, а говорит:

– Нельзя мне!

Я удивляюсь:

– Почему нельзя? Это когда ты живой был, у тебя и сердце больное было, и печень, и язва, ты и бросил пить. Но теперь-то ты мертвый, теперь-то тебе чего беречься? Не порть компании, выпей!

– Нет. Нельзя.

– Да почему?! Что тебе сделается, твою-то, извини, мать?

– Ничего не сделается. А просто – нельзя.

Тут я проснулся и подумал: вот, сколько лет прожил, а лишь теперь понял, что такое смерть. Смерть – когда нельзя. НЕЛЬЗЯ. Нельзя – и все. Без объяснений.

И стало мне интересно мертвым пожить.

Ведь все очень просто: нельзя – и все!

Перестал пить. Дураки пристают, а я говорю: «Нельзя!» – и удаляюсь с загадочной улыбкой.

Разошелся с женой, с которой уж семнадцать лет (то есть с момента свадьбы) мечтал разойтись, да все как-то… А теперь подумал: зачем она мне, мертвому? – и без малейшей запинки разошелся. С другими женщинами, однако, не стал ничего. Я ж мертвый, и это получится извращение какое-то. И главное – нельзя.

Трудней всего было бросить курить. Бессонница терзала, кашель бил в три погибели. Но как вспомню – НЕЛЬЗЯ! – и легче.

Ел очень мало, потому что если совсем не есть, то можно по-настоящему помереть, а я не хотел помирать по-настоящему, я хотел только мертвым пожить.

И стало мне через полгода так легко! – просто летаю! Улыбаюсь на все стороны. Меня толкают и обругивают, а я молчу, мне отвечать нельзя. Невозможно. И самое приятное что душа не требует объяснений, почему нельзя, и не осталось во мне ничего, кроме уважения к самому себе.

И тут снится мне дядя Петя повторно, уже не в бане, а легально, у меня дома. Он пьет водку! Он закусывает малосольным огурцом с хрустом! Он курит так, что дым из ушей!

Я кричу:

– Дядя Петя, родной, ты что, тебе ж нельзя!

А он с усмешкой:

– Когда нельзя, а когда и можно.

Я проснулся весь в поту.

И плохо мне теперь.

Думаете, я стал опять пить и курить? Зачем! – Минздрав предупреждает!

Но легкость ушла, понимаете вы меня? Ясность мыслей покинула меня. Раньше я знал: нельзя и нельзя. А теперь только и делаю, что думаю: почему нельзя? Ушло от меня это высокое понятие. И слышать мне теперь это слово больно – как видеть свой свадебный костюм на огородном пугале; это не факт, а сравнение, мой-то свадебный костюм вот уж двадцать лет как новый и я надеваю его на свадьбы родственников или на похороны, или на торжественные государственные праздники, которых теперь уж нет.

Воспоминание

Деревянная скрипучая лестница вела на второй этаж.

Обитая искусственной кожей дверь (клочья ваты лезли из дыр) тоже скрипела, но это был скрип не ветхости, а собственной тяжести, труда и времени.

Узкий темный коридор, полный старинных страхов, шепотов и вздохов, запахов детства и старости, разветвлялся: на кухню и к трем комнатам-квартирам.

Одна из дверей – легкая, белая.

Легко и в самой комнате, солнечный свет просторно льется в три высоких окна.

Лампа с матерчатым выцветшим абажуром висит под потолком незаметно, не привлекая к себе внимания – до вечера.

Справа от входа – тахта, застеленная клетчатым тканевым одеялом. Подушка уютно смята, притиснута в уголок: хорошо читать полулежа или просто разговаривать, видя всех в комнате. Над тахтой пестренький коверишко, на коверишке, на гвоздике, на алой ленте – гитара, заслуженный инструмент с продольной трещиной по корпусу и светлыми пятнами на черном грифе – там, где пальцы бывают чаще всего, прижимая струны к ладам, мои пальцы помнят эти жесткие, шершавые металлические струны, всегда расстроенные.

Возле тахты журнальный столик, на котором всегда несколько открытых книг: она всегда читала три-четыре книги одновременно – и, кажется, редко какую дочитывала до конца.

У окон два кресла, старые, глубокие, одинаковые, вспоминается странное мимолетное раздумье – в какое сесть, – словно от этого что-то зависело.

Телевизор, который никогда не работал.

Радиоприемник, который никогда не включался.

Магнитофон, который был всегда неисправен, но если уж музыка – то на полную громкость, приходилось перекрикивать, возникало обидное чувство, что ты не очень-то и нужен со своими разговорами.

Что еще?

Какой-то шкаф, какой-то стол, какой-то палас на полу.

За окнами – тишина переулка, – о чем я говорю, в нашем городе нет переулков, есть только короткие улицы.

Я видел день, видел вечер, но никогда не видел ночи из этих окон.

Я благословляю эту комнату в своей памяти.

Я проклинал бы ее, если бы жил сейчас в ней.

Автомобиль не роскошь,

а средство передвижения, и не знаю, где как, а в Саратове именно так.

У нас на автомобилях передвигаются. И очень быстро и с каждым днем все быстрее. Но то, что будто бы все водители наши уже не обращают внимания на светофоры и шпарят на красный свет – враки. Ну, двое-трое проедут, а остальные смирно стоят и ждут – и едут на желтый. Есть даже такие автолюбители (из неопытных, начинающих), которые едут только на зеленый, но их настолько мало, что почти вовсе нет.

Это и привело однажды к дорожно-транспортному конфликту на углу улиц Советской и Чапаева. Перекресток нервный, всегда обильный машинами, да еще тут ходят трамваи двух маршрутов, автобусы, троллейбусы – и всегда огромное количество пешеходов, путающихся под колесами.

Клочков и Степян стояли своими машинами перед перекрестком и смотрели, как положено, на светофор, а не куда-то еще. Степян увидел желтый свет и поехал, не сводя с него глаз, а Клочков оказался из тех самых водителей, что ждут зеленого, – и не поехал, а ждал зеленого. И Степян, естественно, тихо, но плотно врезался в Клочкова.

Милицию в таких случаях у нас не зовут, разбираются лично, с помощью обоюдной логики и эмоций выясняя, кто не прав; неправый дает деньги на ремонт правому – и все улаживается.

Степян думал, что он прав, а Клочков не прав, уже потому, что «Вольво» Степяна в три раза дороже «Жигулей» Клочкова. Клочков же думал, что не прав Степян, потому что ведь Степян ударил его сзади, а не наоборот.

И вот они выскочили из машин и стали рассказывать друг другу свои соображения и мысли. Оба были возбуждены, потому что у Степяна оказалась вмятина на бампере, а у Клочкова был разбит указатель поворота.

– Ремонт теперь делать, пятьдесят тысяч рублей денег должен ты мне, – стараясь сдержать себя, объяснял Степян свою справедливость Клочкову.

– А где я тебе мигалку заднюю достану, она не меньше пятидесяти тысяч рублей денег стоит сейчас! – доказывал Клочков обратное, стремясь при этом не задеть чести и достоинства Степяна.

– Ты на зеленый не ехал, а сзади меня другой ехал, чтобы он на меня не ехал, я на тебя ехал, а ты не ехал! – вразумительно объяснял Степян Клочкову суть дела.

– У меня сзади глаз нету, а если ты близко от меня остановился и тебе места не хватило для маневра, чтобы поехать вбок, а не на меня, то кто же виноват? – сердечно спрашивал Клочков.

Тут очи Степяна стали прекрасными и страшными, как война стальных рыцарей в воображении книжного мальчика, ноздри его стали раздуваться.

– Даешь мне пятьдесят тысяч рублей денег или нет? – спросил он, и было ясно, что это его последние слова, а дальше события непредсказуемы.

Клочков был мужественен. Держа за спиной гаечный ключ 58x62, он сказал:

– Ты не прав!

– Нет, ты не прав!

– Нет, ты не прав!

– Нет, ты не прав! – сказал Степян, и даже влага выступила на его глазах – от гнева, от жалости к Клочкову, предвидя, что он с ним сейчас сделает.

Но вдруг в прекрасных очах Степяна что-то мелькнуло.

– Слушай, – сказал он дрогнувшим голосом. – Зачем споришь? Скажи, что не прав! На тебе, возьми пятьдесят тысяч рублей денег, только скажи, что ты не прав! Как родного брата тебя прошу!

Клочков взял деньги, подумал и сказал:

– Ладно. Я не прав!

– Спасибо! Молодец! Храбрый тот, кто свою вину сознает! – приветствовал Степян Клочкова поговоркой. – Давай теперь мне пятьдесят тысяч рублей денег на ремонт, если ты не прав!

Клочков хотел вернуть то, что дал ему Степян, но тот поморщился:

– Зачем даешь что я тебе дал? Это глупо, нет? Свои деньги давай!

И Клочков дал ему своих пятьдесят тысяч рублей денег, и они сели в свои машины, и разъехались, очень довольные друг другом.

В прочих же городах такие ситуации, рассказывают, кончаются в лучшем случае убийством.

И меня еще спрашивают, почему я из Саратова не еду!

Писатель

Жил-был писатель. Не тот, который из рассказа «Чернильница» (см. рассказ «Чернильница»), а другой.

Но тоже писатель.

Сначала он писал, ни о чем не думая, а потом вдруг подумал: вдруг умру за работой?

И представил: пишет, пишет, пишет, – хлоп! – и умер, а строка осталась недописанной.

И это бы ладно, но какая строка, вот вопрос!

Стал писателя этот вопрос мучить.

Возникнет у него замысел. Возьмет он стопочку бумаги, задумается. Тут мысль: что ж ты сидишь, морда! – вот-вот тебя кондратий хватит, скажут: помер над чистым листом, помер от бесплодия и иссякновения! Собаке собачья смерть!

И он торопливо начинал писать.

Но героя, главный ли он, второстепенный ли, не сразу ухватишь за его художественную суть, ради которой и стоит огород городить, поневоле приходится начинать с мелочовки: как, допустим, проснулся, как умылся и высморкался.

Писатель торопится, перечитывает написанное, а кроме «умылся да высморкался» ничего художественно-значительного еще нет. Мурашки ужаса продирают позвоночник писателя. Что если сейчас – карачун? Падет он головой на стол. Придут люди, поднимут голову, чтобы вынуть лист для литературной истории, заранее уважая последнюю мысль творца, а там вместо мысли: умылся и высморкался! И такой хохот поднимется, такой конфуз на всю литературную историю! – писатель, чуть не умерший от испуга, пишет, пишет, скорей пишет дальше, он пишет, что, дескать, едва герой высморкался, тут же спросил себя: а в чем, собственно, смысл бытия, зачем все это?

Остановится писатель, полюбуется – но опять шибает его в холодный цыганский пот. Ведь из этой строки любой сделает вывод, что он умер в пессимизме, не оставив человечеству надежды. Таких-то много в литературной истории, а вот если б светлым словом прощания блеснул, луч в конце тоннеля указал! И писатель торопливо продолжает: герой, дескать, умывшись, высморкавшись и погрустив, недолго был в таком состоянии, он поднял голову и увидел сухой дуб, который вдруг зазеленел…

И нарочно остановит себя.

Хорошая строчка, с многоточием, с простором впереди. Тут бы и помереть.

Но нет, надо, пока жив, писать дальше.

А дальше опять то нейтральное «пошел погулять», то опять «умылся и высморкался».

Однажды он написал: «Оглянулся я на прожитые годы, посмотрел мысленно вперед – и вдруг, словно…» – и отпрянул от стола.

Вот! – сказал он себе. Вот на какой строчке надо умирать. Все. Не буду больше писать ничего. Лучше не напишешь.

После этого прошло восемнадцать лет; писатель сдержал слово: ничего не написал, на столе его до сих пор лежит лист с прекрасной неоконченной строкой. Все спрашивают его, теребят, а он лишь мудро усмехается. Он готов. Он не боится теперь ни лихих машин на улицах, ни хулиганов темной ночью, ни инфекционных болезней, – он готов.

23 февраля 1994

Разочарование

Один человек все мечтал, где бы найти такую работу, чтобы чуть-чуть поработать, а остальное время отдыхать.

Летчик вот полетал несколько часов – и полеживает себе.

Или, если опять о небе, парашютист: прыгнул и только и делает, что в газетах интервью дает.

Или спортсмен Бубка. Разбежался, шестом оттолкнулся – ноги вверх, мировой рекорд, общее ура. А всего-то дел – на минуту.

Но тут, правда, – учиться надо. Тренироваться надо. И так далее.

Есть, конечно, работа, не похожая на работу. Сторожем. Или поэтом. Но для сторожа надо все-таки сидеть на одном месте, а для поэта нужен талант.

И он придумал: стать палачом. У нас ведь смертная казнь нечасто применяется. Может, раз в месяц придется полчасика поработать. Малина!

Пошел он в Саратовское Областное Управление Внутренних Дел, сказал: хочу быть палачом. Его послали на комиссию, две недели проверяли, ничего не нашли, потом еще две недели он отвечал на разные анкеты, потом проверяли его биографию, а потом сказали: извини, но должности палача у нас нет, мы таких, которых, сам понимаешь, мы их централизованно направляем в Энскую область, в пункт X.

Ладно, поехал он в Энскую область, прямиком в пункт X.

Хочу быть палачом.

То да се, опять комиссии и проверки, – взяли его палачом.

Главное, видят, человек добрый, а время как раз такое пришло, что в каждом деле потребовалось душевное отношение, гуманность.

Ну, вот.

Не успел он осмотреться, ему: иди работай.

Он: а где это самое? Ну, чем вы их? Ружье там или пистолет?

А ему дают метлу: иди, говорят, территорию подметать, как принятый на постоянную службу, потом поможешь слесарям воду наладить, вода у нас прохудилась, потом у тебя наряд на кухню.

Он говорит: а это самое?

Ему говорят: это самое у нас по графику, но поскольку пошли сплошные амнистии, то мы про это самое уже и забыли, когда последний раз было. Служба же остается службой, поскольку мало ли: сегодня пусто, завтра густо, так что будь готов, а пока работай.

Как он закричит!

Я всю жизнь, кричит, мечтал минуту работать, чтобы потом месяц не работать, а получается: работай, работай, а потом опять работай? Не пойдет!

Схватил что-то такое и кого-то ударил до смерти, неважно кого, то есть это хотя и важно по факту, но совсем ни к чему по сюжету данного произведения.

В чем сюжет?

Так рассказано уже.

Подарок

Занесло Горигорьева в Америку, а именно – в США. Покупал он там родным и близким подарки перед уездом. Всем купил, не мог только купить любимой женщине, потому что у нее был муж и этот муж сразу бы увидел подарок, и началось бы…

Горигорьев и на родине ничего ей не дарил по этой причине. Ну, разве, подарит шампанское, вместе выпьют, любя. А вот если бы – вещь. На память. Главное: всего в этой Америке видимо-невидимо.

Видимо-невидимо, видимо-невидимо, повторял про себя Горигорьев – и вдруг, хоть он и был человек образованный, его осенила странная мысль, потому что он был все-таки человек простодушный. Раз видимо-невидимо, подумал он, то это мне и подайте.

Он пришел в самый большой супермаркет, позвал служителя и на превосходном английском языке, которым владел в совершенстве, сказал: плиз, хочу такое, чтобы на женщине при муже было невидимо, а без мужа тотчас видимо. То есть вышел муж из комнаты: вот оно сверкает и переливается, вошел муж – нет ничего, женщина просто как бы в задумчивости что-то в воздухе пальцами шевелит.

Служитель очень долго думал и раздражался – долгое думание подрывало его американский деловой имидж и престиж.

– Ноу, – наконец вынужден был сказать он.

– Тогда я подаю в суд, – сказал Горигорьев, – поскольку реклама вашего супермаркета вводит в заблуждение, информируя, что в нем есть все возможное и невозможное.

– Реклама… – начал объяснять служитель, но Горигорьев его пресек, торопясь судиться: американские порядки и обычаи он отлично знал.

И, хотите верьте, хотите нет, он выиграл процесс и получил компенсацию за моральный ущерб в размере пятидесяти шести тысяч долларов восьмидесяти трех центов.

Горигорьев, не будь дурак, не стал тратить деньги, а бросил работу и занялся изобретением вещества, которое, в зависимости от желания обладателя, может быть то видимо, то невидимо. И – изобрел! Потратил семь лет на это – но изобрел же!

Правда, к тому времени он давно уже разошелся с женой и женился на любимой женщине, которой мог дарить подарки явно.

Но суть ведь не в этом!

Суть в том, что вот до каких озарений может довести настоящая любовь!

Чистота

Людмила Ефимьева очень любила чистоту, как и многие из нас. Но многие из нас, любя чистоту, не соблюдают ее. Людмила же Ефимьева соблюдала и по душе, и по профессии – она работала проводником плацкартного вагона. Я пишу для тех, кто знаком с плацкартными вагонами и кому не надо объяснять, сколько приходится выгребать сора, грязи, бутылок и огрызков, и прочей всякой всячины, включая засунутого однажды под лавку выкидыша.

Сперва, по молодости, она занималась этим не то чтобы охотно, но без особых размышлений. А потом, слушая свой голос: «Опять загадили все, сволочи, паразиты, свиньи!» – обращенный к покидающим вагон молчаливым пассажирам, стала ощущать в себе возрастающую ненависть к людям. И даже уже презрение.

Она не хотела этого. Она боялась, что человеконенавистничество укрепится в ней, осядет навсегда, испортит характер, здоровье и внешность. И Людмила пошла проситься у начальства перевода хотя бы в купейный вагон. Там, конечно, тоже не без свинства, но все ж… Начальство было заартачилось – не по уважительной причине, а по привычке артачиться. Но Людмила глянула таким испепеляющим взглядом, так нехорошо дрогнула губой, готовя матерное слово, что начальство поспешно предложило ей даже не купейный, а мягкий вагон, то есть спальный, СВ.

Первая ездка была в поезде № 13 Саратов—Москва со второго на третье мая 1994-го года, когда нуждающиеся уехать на праздники в Москву уже уехали а возвращаться гостящим в Саратове москвичам тоже было рано. И в вагоне оказалось два человека.

Они, почитав каждый в своем купе газеты, на ночь ничего не ели – это были умные молодые мужчины, утром, встав, умылись и, опять ничего не поев, выпив только растворимого кофе с помощью кипятка из старательно нагретого Людмилой титана, сами тоже как бы растворились, едва поезд прибыл на Павелецкий вокзал, исчезли, оставив после себя терпкий запах крепкого одеколона.

Людмиле вдруг тошнехонько стало – и не понять отчего.

Но вот она, будто во сне, поднялась, безумной улыбкой глядя перед собой, набрала кой-какого своего мусоришки, разбросала по проходу, вернулась в свое служебное купе, а оттуда вылетела уже фурией, с совком и веником, крича:

– Опять нагадили, паразиты, сволочи, свиньи!

Она махала веником, подметая, и на щеках ее, до того бледных, разгорался румянец: она чувствовала в душе умиротворенно-истерический покой.

3 мая 1994,

поезд № 13, вагон 12 (СВ),

место 14, 23 ч. 30 мин.

Недоумение

И среди милиционеров может встретиться непорядочный человек, а иногда сразу два. Такими и оказались, к сожалению, сержант Козин и рядовой Нострин. Впрочем, за Нострина не поручусь, он, в сущности, ничего не сказал и не сделал.

Итак, 14 мая 1994 года, под вечер, они шли по Павелецкому вокзалу, дежуря, встретили молодую симпатичную женщину, одиноко стоящую неизвестно зачем и, хоть она была приличного вида, Козин, считающий себя красавцем (и это была объективная правда), сказал женщине:

– Чего стоишь без толку? Пойдем с нами.

И ведь он, приглашая, ничего даже конкретного не имел в виду. Никуда бы он ее не повел и ничего бы он с ней не сделал, он даже оказался бы в затруднительном положении, если б она согласилась. Он просто – сказал и сказал. Просто так.

А женщина взяла и заплакала.

– Тю, дура! – удивился Козин и отправился дальше служить постовую службу, сопровождаемый рядовым Ностриным, который ничего не заметил, поскольку увидел в это время на своем ботинке каплю от мороженого, которое он ел – и вот капнул – и нагнулся, будучи большим чистюлей, и вытер ботинок ладонью.

Может, женщина плакала не только от обиды на милиционера, а от того, что муж никак не мог достать билеты на поезд № 13 до Саратова, а уехать срочно надо. Не знаю. В женскую психологию я давно уже вникать не берусь. Тем не менее, слова сержанта со счета сбрасывать нельзя.

Она плакала.

Подошел радостный муж с билетами, узнал, почему она плачет и тут же расстроился: он не терпел хамства. Возможно, к его раздражению примешалась обида от вокзальной сутолоки и от того, что билеты ввиду срочности отъезда пришлось брать у перекупщика за двойную цену. Не знаю. Я и с мужской психологией что-то стал осторожен… Очень уж непредсказуемы стали все.

Он догнал сержанта и тронул его за плечо. Тот обернулся, муж сказал: «Хам!» – и ударил его по щеке.

Все застыли.

То есть не все на вокзале, на вокзале всем застывать некогда. Застыли сержант Козин, рядовой Нострин, плачущая женщина и ее муж.

Мужа посадят в тюрьму, думала женщина. Что делать? Дать взятку милиционеру? Извиниться? Предложить ему себя в виде женщины? Что делать, что делать?

Вот я и совершил гордый мужской поступок, думал муж. Надо теперь гордо отойти. Но не примут ли за попытку к бегству? И надо ли было бить его, думал он дальше, будучи христианином по инстинкту. Может, достаточно было слов? Извиниться, что ли? Но не примет ли за испуг и трусость? Что делать, что делать?

Конечно, его, суку, надо убить, думал Козин. Но народ кругом. Отволочь его в отделение милиции за оскорбление при исполнении? Но он будет орать, что и сержант при исполнении его жену оскорбил… Плюнуть и уйти? Нет, не таков сержант Козин, чтобы прощать, когда ни с того, ни с сего по роже бьют! Что делать, что делать?

О чем думал рядовой Нострин – неизвестно, известно только, что весь он был – недоумение, от кончиков сверкающих ботинок до кончиков кулаков.

И так они стояли, недоумевая, глядя друг на друга. Дождь пошел, и они вымокли, солнце выглянуло, и они просохли. И всё стоят и недоумевают. Возможно, до сих пор стоят. Проверьте, кто на Павелецком окажется. Я недавно смотрел: стоят.

21 мая 1994

Две жизни

В 1947-м году в городе Саратове жил Алексей Александрович Мосолов.

Ему было 12 лет.

Он задумался о будущем и захотел стать военным командиром. Генералом и даже маршалом.

А ребята во дворе звали его, сами понимаете, Мосол.

Эй, Мосол!

Поэтому Алексей Александрович рассудил: станет он командиром – генералом или даже маршалом, доверят ему принимать парад, войска будут перед ним строиться и ходить, а гражданская публика будет смотреть. И вот тут-то кто-нибудь из гражданской публики, знавший его, маршала, в детстве, заорет на всю площадь: «Привет, Мосол!»

Это позор! И не ему одному позор, а и войскам, и вообще.

Нет, нельзя становиться маршалом.

А если врачом? Профессором медицины?

Вот он делает сложную операцию, он делает ее восемь часов – и спасает больного. Все поздравляют его, больной открывает глаза, и: «Спасибо, Мосол!» – оказавшись другом детства.

Стыда не оберешься.

И начальником нельзя. Начальников возят на машине. Наймется шофером кто-то из бывших дворовых товарищей – и будет запросто заходить в кабинет, чтобы спросить, не стесняясь подчиненных: «Ну что, Мосол, когда машину подавать?»

В результате этих размышлений Алексей Александрович Мосолов, смыленный и талантливый мальчик, понял, что нет ему иного пути кроме как стать тунеядцем и пьяницей, и когда его будут окликать, небритого, хмельного, грязного – здорово, мол, Мосол! – то все окружающие примут это как должное. Конечно же, Мосол, подумают все, глядя на него. А кто же еще?

В том же городе, в том же 1947-м году, в том же дворе жил и Степан Сергеевич Козлов, имевший кличку, сами понимаете, Козел. Но в 13 лет он уехал с родителями из Саратова, поэтому что думал насчет своей фамилии и своего будущего – неизвестно.

Они встретились через сорок семь лет, 9-го августа 1994 года, на вокзале.

Алексей Александрович сидел в подземном переходе, грязный, оборванный, со смугло-черным потным лицом, держа в руке сторублевую бумажку. Это называется – ловить на живца, сотенной бумажкой намекалось прохожему: другие дают, дай и ты, не будь хуже других! Степан Сергеевич Козлов, только что сошедший с поезда, поймался на эту уловку по доброте души, вынул сто рублей, не жалея о них, а жалея о своем безвозвратно ушедшем детстве, проведенном в этом городе, который вот так вот убого встретил его после долгих лет разлуки. Степан Сергеевич был капитаном морского пассажирского корабля, он был строен и красив в белоснежном своем костюме, несмотря на 59 лет возраста. Он дал нищему сто рублей, а тот поднял голову и тут же узнал Козлова и восторжествовал, потому что пришла его минута.

– Козел! Козел! – закричал он, указывая скрюченным пальцем на капитана дальнего плавания, разоблачая его и ожидая, что толпа в переходе остановится и начнет неумолимо, неутолимо, зло и справедливо смеяться над человеком, который вопреки своей фамилии нацепил на себя роскошный капитанский китель, – и настигнет Козлова неминуемый несмываемый позор!

Но народ не остановился. И смеяться никто не стал.

А Козлов не узнал Мосолова.

Ему было неловко. Он понимал, что это кто-то из его детской поры, а кто – не мог вспомнить. Поэтому он молча стоял и улыбался, не обижаясь на крики нищего.

– Козел! Он же Козел! – надрывался Мосолов! – Козел, бяша, бяша, бе-е-е! Ну, ты Козел! Вы гляньте, вот Козел, а?!

Степан Сергеевич пожал плечами и пошел своей дорогой – к тете, сестре матери, представляя, как она, старушка, будет ему рада.

Алексей Александрович закричал ему вслед – уже что-то нечленораздельное, дикое.

– Насшибает денег, налакается и вопит! – раздраженно промолвил кто-то.

Остальные промолчали, лишь удивились, что есть люди, имеющие еще силы на раздражение.

Термометр на здании вокзала показывал тридцать пять градусов жары.

Вор-«щипач», проходя мимо Алексея Александровича, кинул ему тысячу, даже не глянув на него, а глядя внимательно на окружающих: жизнерадостно, профессионально, азартно, с аппетитом.

9 августа 1994

Учудил

Никто не ожидал этого от Котаева.

Его знали как служаку, забубенного семьянина, человека строгих и скучных привычек и правил.

И ведь не в той поре, когда возникают рецидивы юношеских фантазий, уже и лыс стал, воспитал двух дочерей, дачу оборудовал, в выходные дни возится со старенькой машиной «Москвич-412», по вечерам читает газеты, одновременно поглядывая в телевизор «Радуга-701», ужинает не позже, чем за два часа перед сном.

Когда многое стало меняться, рушиться, перестраиваться и тому подобное, Котаев остался прежним. Добродушно и приветливо встретил он свое пятидесятилетие, и все, кто видел его, непьющего, ухаживающего за гостями, даже краем мысли не мог представить, что он может выкинуть подобную штуку.

А он ровнехонько через три года после этого юбилея, двадцать седьмого августа одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года, взял да и выкинул, оставив сослуживцев, друзей, знакомых и домочадцев в полном недоумении.

– Вот так учудил! – говорили все ошарашено и качали головами.

27 августа 1994

Не сбылась моя мечта (1987–1994)

Алексей Тихонович Благодуров мечтал построить дом.

Он мечтал о доме, как о женщине.

Он представлял теплый уютный взгляд его вечерних окон, таинственность его закоулков, подобных таинственности женской души, защитительность его стен, подобных защитительности женской заботы. И, как любимая женщина всегда в тебе и с тобой, так и дом оставался бы всегда в нем и с ним, как к любимой женщине возвращаешься с хрустально-хрупкой звенящей и дрожащей радостью, так и он нетерпеливо возвращался бы к дому из дальних странствий, хотя, по правде сказать, Алексей Тихонович никуда никогда не ездил, будучи по профессии оператором станков с ЧПУ, то есть Числовым Программным Управлением.

Мечтая о доме и живя с родителями в двухкомнатной квартирке, Алексей Тихонович Благодуров решил жениться, не имея при этом никакой склонности к семейной жизни, но ведь дом для одного человека – дичь и чушь, дому обязательно нужна семья.

Долго ли, коротко – и вот он сидит в домашнем кругу с женою Ларисою, с детьми Степаном 13-ти лет, Мариной 10-ти лет и Володей 6-ти лет, он сидит, допустим, вечером тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, наливает рюмочку, выпивает и спрашивает младшего Володю:

– Как ты думаешь, Володька, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?

Володя думает о девочке с третьего этажа, о заливистой собаке с четвертого, о балконе, с которого летом хорошо пускать бумажных голубей и мыльные пузыри на головы радостным прохожим (правда, он не видит их радости, потому что прячется за перилами балкона), он думает сразу о многом и сердито отвечает:

– Да ну его!

– Почему? Свой дом! Сад! У каждого комната отдельная! – удивляется Благодуров.

Володька молчит.

Тогда Алексей Тихонович наливает вторую рюмочку, выпивает и задает вопрос Марине:

– Как ты думаешь, Маринка, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?

Марина боится перемен. Она даже из класса в класс переходит с неохотой и опаской, привыкая целый учебный год жить в одном классе. Нет, нате вам – иди в другой. По этой же причине она, странная какая девочка, не любит своих дней рождения. То было девять лет, а то, здравствуйте пожалуйста, сразу десять! Неприятно как-то. Но она послушлива, она видит, чего от нее ждет отец и, отпивая чаю, говорит:

– Да уж, конечно, в своем-то доме лучше.

– Почему? – просит объяснения Алексей Тихонович, с улыбкой поглядывая на жену Ларису.

– Ну, так, вообще, – пожимает плечами Марина.

Не удовлетворенный ответом, Алексей Тихонович наливает третью рюмочку и обращается к старшему сыну Степану:

– Как ты думаешь, Степан, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?

– Само собой, в доме! – желчно отвечает подросток Степан, которого никто не любит на этом свете – да и будь он проклят вообще, весь этот свет! – И где-нибудь в другом городе, – добавляет он. – Мне тут климат не нравится.

– Климат климатом, но почему в доме-то лучше? – как бы даже ошарашен ответом Алексей Тихонович, продолжая лукаво посматривать на Ларису.

Степан ответом не удостаивает. Полный тоски, разочарования и светлой надежды, встает он из-за стола, с шумом отодвинув стул и идет смотреть в темное окно, думая о беспросветном прошлом и загадочном грядущем.

Алексей Тихонович наливает очередную рюмочку, выпивает и спрашивает теперь уже жену Ларису:

– Как ты думаешь, Ларка, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?

Лариса лишь вздыхает – и Алексей Тихонович ласково треплет ее по плечу.

Он понимает, что никогда у него не будет своего дома: не заработает, не соберет на него денег. Нет, он мог бы напрячься и приобрести деревянную развалюшку на окраине города за две-три тысячи рублей денег по ценам одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, но ему нужен не деревянный, не плохонький – и не готовый вообще, ему нужен большой, каменный, и чтоб самому построить его.

Он выписывал журналы и покупал книги о прикладных ремеслах, из них узнавал, как штукатурить стены, настилать полы, выложить печь, теоретически он вполне мог владеть рубанком, мастерком, топором, молотком и гвоздодером, прикупал время от времени эти инструменты и аккуратно раскладывал на полках в крохотной кладовой, часто по вечерам открывал ее, любуясь ухоженными, готовыми к делу предметами строительной работы. Не раз и не два перечитывал он книгу о Робинзоне Крузо, завидуя ему: во-первых, под рукой у Робинзона была тьма-тьмущая природных стройматериалов, во-вторых, он мог выбрать для дома любое место, в-третьих, вокруг совсем не было людей и никто ему не мешал.

Понимая, что никогда он не построит настоящий дом, Алексей Тихонович строил дома игрушечные, выпиливал их из фанеры, и это были чудо-дома: трехэтажные, с мансардами, с соляриями, со всяческими резными украшениями. Он проводил туда электричество и по вечерам, гася свет в комнате, в игрушечном доме, наоборот, включал – и ему казалось, что там живет кто-то; правда, сам дом из-за внутреннего света становился не виден, но зато этот свет в темноте был таинственней и приманчивей, чем свет на свету.

И вот однажды, а именно тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, Алексей Тихонович, как всегда, налил первую рюмочку и задал первый вопрос семилетнему уже сыну Володьке:

– Как ты думаешь, Володька, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?

Володька ответил не прямо. Он сказал:

– А вон на Перспективной улице грузовик с кирпичом в канаву перевернулся. Грузовик выволокли, а кирпичи неделю лежат. На целый дом хватит.

Лариса погладила его по голове за то, что он растет и умнеет, Марина снисходительно усмехнулась детской наивности, Степан вовсе пропустил мимо ушей, а Алексей Тихонович вместо того, чтобы пить дальнейшие рюмочки и опрашивать других, лучше ли жить в такой вот квартире или в собственном доме, поднялся, отошел к окну и задумался. Потом обернулся, посмотрел на Володю и вытер глаза.

С этого момента жизнь его изменилась. Он купил – и даже в центре города – старенький домишко на слом всего за одну тысячу рублей денег, главное ведь было – не дом, а участок, место. Он собственноручно разобрал дом по бревнышку, по досточке, по гвоздику, выбрасывая гнилое и непригодное и сортируя все мало-мальски стоящее.

Кирпичи из канавы, само собой, давно уже растащили, но он не огорчался, он знал – вспомнив это во время вещих Володькиных слов – что по городу кучками и в одиночку валяется великое множество бесхозных кирпичей – и как он раньше-то этого не замечал! С другом школьного детства Витей Рукомойниковым, строителем теперь, он обсудил и выяснил, что на постройку двухэтажного дома потребуется никак не меньше 15 тысяч кирпичей. Если собирать по 3 кирпича в день, то уйдет на это около 14 лет, если по пять – восемь с небольшим, если ж, например, по восемь кирпичей с довеском ежедневно, то можно и в пять лет уложиться.

Естественно, Алексей Тихонович решил собирать по восемь. Он купил рюкзак и каждый вечер выходил на промысел, и не возвращался, пока в рюкзаке не оказывалось восемь кирпичей. В выходные дни получалось больше.

Вскоре выяснилось, что у него есть конкуренты. Свернув однажды в подворотню, где из лужи торчал крепкий, мощный, большой, темно-красный, видимо еще дореволюционной выделки кирпич, он был вдруг отброшен к стене и с недоумением смотрел от стены на тощего, небритого и злого гражданина, засунувшего в лужу руки. Расшатав, гражданин вытащил чавкнувший прощально кирпич и засунул его в огромный, просто невероятных размеров портфель с ручкой, укрепленной алюминиевой проволокой, вытер руки об одежду и сказал Алексею Тихоновичу:

– Не лезь вперед батьки в пекло!

И ушел, а Алексей Тихонович долго еще размышлял, почему щетинистый человек считает себя батькой, а цель свою – сходную, наверное, с мечтой Благодурова, – пеклом.

Другой раз он увидел сразу два кирпича. Новехонькие, с иголочки, силикатные, большие, белые, четко-ребристые и гладкогранные, искрящиеся на солнце крупинками кварца, они были как два брата-близнеца и лежали рядышком прямо посреди проезжей части. Он направился к ним – и тут заметил человека, тоже к ним явно стремящегося с противоположной стороны, человека с маниакальными глазами грибника или охотника. Алексей Тихонович рванулся.

Взвизгнула машина.

Взвизгнул женский голос.

Потемнело в глазах, удар же воспринят был тупо – словно сперва Алексей Тихонович потерял сознание, а потом на него наехала машина.

Очнулся он на тротуаре, над ним хлопотал тот самый человек.

Алексей Тихонович приподнялся на локте, жадно глядя на дорогу.

– Вот он, вот он, ваш кирпич, – успокоил его человек. – Зачем вы так спешили? Кирпичей – два, поделили бы по интеллигентному. Зачем на гибель идти из-за этого?

В разговоре выяснилось, что человек этот, по фамилии Хлопцев, тоже собирает кирпичи – на дачу. Не имея машины, он ежевечерне отвозит на автобусе за 35 километров десяток кирпичей, но не складывает на участке, где запросто растащат, а закапывает каждую новую партию в окрестных лесах, разнообразно помечая эти тайники и нанося на карту. Он показал Алексею Тихоновичу эту карту – без опаски, потому что она была насквозь зашифрована, показал также и план-проект дачи, которую собирался выстроить. План явно имел позднейшие добавления. Дело в том, что Хлопцев сперва хотел построить одноэтажную дачу из 5 тысяч кирпичей, собрал эти пять тысяч и решил продолжить, чтобы дача была двухэтажная, собрал и десять, и пятнадцать, и двадцать уже, в плане пририсованы были бассейн, баня, гараж, теперь ему вполне хватало на все, но он наметил достичь цифры двадцать пять тысяч – чтобы, когда начнется горячка строительства, не испытать разочарования при неожиданной нехватке материала. Занимался он этим восемнадцать лет.

Говорить с единомышленником было интересно, но Алексей Тихонович чувствовал усиливавшуюся боль в ноге. С помощью Хлопцева он добрался до больницы. Оказалось: перелом.

Он вынужден был потерять из-за этого почти месяц, но через месяц, даже еще не сняв гипс, уже вновь ходил по улицам, собирая всякий раз на кирпич больше нормы – чтобы наверстать упущенное время.

И вот настал момент, когда он пересчитал кирпичи и обнаружил, что их даже больше пятнадцати тысяч. Тогда он взялся за остальное: доски, шифер и толь, цемент, песок (ведрами), щебенку и керамзит (с помощью тачки), – и при этом ни Боже мой не посягал на государственное или чужое, пользовался лишь явно брошенным, никому не принадлежащим, чего в миллионном городе Саратове (где, как вы, конечно, сами догадались, и разворачивались события) вполне достаточно на любой вкус и выбор.

Он соорудил на своем участке сарайчик, ночуя в нем, чтобы не разворовали богатства, днем же дежурство поочередно несли его дети, понуждаемые и уговорами, и иногда окриками, но более всего их покоряла и подавляла воля отца, неугасимо горевшая в исхудавших глазах.

И вот все было готово.

Зван был школьный друг детства Витя Рукомойников и подтвердил: да, все готово. Можно начинать. Это был май месяц одна тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Наметив с утра приступить к работе, Алексей Тихонович на радостях немного выпил и уснул в своем сарайчике с желанием поскорей проснуться.

Проснувшись же, увидел, что возле его подворья стоят две большие грузовые машины и одна легковая. Возле легковой, прищурясь, стоял молодой человек в элегантном светлом костюме, а к грузовым, мелькая, как муравьи, множество крепких бритоголовых пареньков в спортивных одеждах подтаскивали стройматериалы, кучи и штабеля которых таяли на глазах. Алексей Тихонович бросился к одному из них, отнимая доску (доска была памятная, с общеизвестной надписью белой краской, он выловил ее из Волги во время ледостава, простудившись чуть не до смерти), – но получил по зубам и упал на землю. Вскочив, он подбежал к молодому человеку и задыхаясь, спросил:

– Вы кто? Бандит? Мафия?

– Бандит и мафия, – даже без всякой гордости согласился молодой человек.

– Это… мой… дом! – выдавливал сквозь горловые спазмы Алексей Тихонович.

– Зачем тебе такой дом? – добродушно удивился молодой человек. – У тебя уже есть дом! – и указал на сарай.

Алексей Тихонович схватил было его за грудки, но молодой человек стряхивающим движением пальцев отбросил его от себя на несколько метров.

Дом – ДОМ! – ДОМ! – ДОМ! – ДОМ! – пусть нерожденный еще, но Дом, – исчез в мгновенье ока.

– Только не связывайся с ними, – сказала жена Лариса и он с трудом посмотрел на нее, вспоминая, что она у него есть.

– Это такие люди… – подтвердил и друг школьного детства Витя Рукомойников.

– Убью… Убью… – в беспамятстве шептал Алексей Тихонович почерневшими губами.

Трое суток он пролежал без движения, без сна и без пищи в своем сарайчике, а на четвертый день встал и отправился к другому другу своего школьного детства – Семену Семенову, которого частенько видел в большой черной машине, рассекающим городские пространства так, словно на этих пространствах вовсе нет людей.

– Подскажи, как выйти на них, на этих, – сказал он Семену Семенову.

Семен Семенов сразу все понял. Он долго притворялся, что ничего и никого не знает, но, наконец, по чувству давней дружбы, дал Алексею Тихоновичу сведения о людях средних, но имеющих выход к большим.

Алексей Тихонович пришел к этим средним людям и потребовал встречи с самым главным, какой только есть. Средние смеялись, шутя били его руками и плевали в лицо. Он терпел и настаивал. Тогда шутки ради позвонили кому-то и получили добро: Алексея Тихоновича повезли в самое что ни на есть логово, оказавшееся обычным домом, правда, очень большим, с башенками и готическими окнами, которые показались Благодурову безвкусными.

Человек с приятными ореховыми глазами и в белой рубашке спросил, чего ему надо.

Алексей Тихонович объяснил.

– Уйди, – сказал ему человек с ореховыми глазами, – и радуйся, что остался жив. Из-за такого пустяка меня беспокоить! – удивился он.

– Это пустяк? – спросил Алексей Тихонович. И, подскочив к человеку с ореховыми глазами, ударил его по щеке и закричал, что он всех тут измордует, перережет и перестреляет, если ему не вернут все в целости и сохранности до последнего гвоздика.

Человек с ореховыми глазами был в той стадии пресыщенности жизнью, что ему хотелось от самого себя поступков парадоксальных и непредсказуемых. Челядь ждала ужаса и жадно смотрела, любя видеть, как живое превращается в мертвое, смотрели на Алексея Тихоновича.

Но человек с ореховыми глазами приказал:

– Ладно. Узнайте, кто это сделал и разберитесь.

Кто-то из приближенных даже хихикнул от неожиданности, человек с ореховыми глазами посмотрел на него с легким раздражением и убил его.

На следующий день те же грузовики привезли все обратно, те же парни сгружали стройматериалы под присмотром того же мафиозного бандита в светлом костюме.

И строительство началось.

Алексею Тихоновичу помогали и жена, и дети, и друг детства Витя Рукомойников – и к осени были возведены стены, накрыта крыша, оставалась лишь внутренняя отделка. Мимо же строительства, начиная еще с весны, похаживал некий товарищ административного вида с жизнерадостной лукавинкой во взгляде. И вот, когда дом был почти готов, он весело окликнул стоящего на крыше на осеннем ясном ветерке Алексея Тихоновича:

– Зря стараетесь, однако!

– Это почему ж? – спросил Алексей Тихонович.

– А потому ж, – сказал товарищ, а дальше не сказал, подождал, пока Благодуров спустится к нему. Тот спустился.

– Этот участок улицы под снос идет по планам застройки данного микрорайона. Снесут эти развалюхи, – оптимистически показал она направо и налево, где действительно были сплошь старые дома, – и построят большой красивый современный дом.

– Под снос? – переспросил Алексей Тихонович. – Не может быть. Вы-то откуда знаете?

– А я, будет вам известно, районный архитектор. Кому и знать как не мне! Кооперативный большой дом будет тут!

– Пусть. Но мой дом сносить нельзя, – убедительно сказал Алексей Тихонович. – Он же новый, он недостроенный даже!

– Что ж, из-за вашего нового дома люди должны задыхаться в антисанитарных условиях? Они ждут не дождутся, когда их снесут, чтоб квартиры получить. А вам бы умнее быть, вам бы справки навести, а уж после строить.

И товарищ ушел.

А что Алексей Тихонович?

Алексей Тихонович продолжил работу: штукатурил, вставлял окна, красил, в общем, доводил дом до кондиции, торопясь успеть до холодов.

И успел.

А окрестные дома меж тем пустели. Жители со своим скарбом разъезжались кто куда, потом притащился бульдозер и в считанные часы соскреб эти жилища с лица земли, превратив их в труху и пыль.

Приходили административные люди, что-то говорили и предлагали, Алексей Тихонович их не слышал.

Приходили люди частные – видимо, жильцы будущего дома, досадующие, что строительство не начинается из-за упрямства наглого собственника. Алексей Тихонович их не слышал.

По ночам в доме били стекла, Алексей Тихонович вставлял новые.

Бросили на чердак что-то горящее, Алексей Тихонович потушил пожар.

Опять явились административные люди и предложили ему другой участок – на соседней улице, которая никогда не будет снесена ввиду исторической ценности многих расположенных на ней домов. Алексей Тихонович задумался на всю ночь. Под утро задремал. Его разбудил взрыв, он выскочил и увидел, что угол основательно разворочен – кто-то использовал неведомое взрывное устройство.

Тогда Алексей Тихонович принялся молча – так-таки буквально молча и молча – разбирать дом.

Он разобрал его по кирпичику, по досточке, по гвоздику и за зиму, весну и лето девяносто четвертого года построил на новом месте точно таким же, каким он и был.

И вот осенью, а именно первого октября одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года, в субботу, он созвал всех, кого знал, на новоселье.

Гости ходили по двум этажам, заглядывали в комнаты, удивлялись и ахали. Алексей Тихонович пил рюмочку за рюмочкой, но не пьянел, лишь глаза становились все яснее и яснее – и совсем прояснились и оказались такими, какими знали их всегда дети и жена Лариса, и они обрадовались отцу и мужу, они вдруг тоже поняли, что это такое, Дом, и старший, Степан, которому уже было двадцать с лишним лет, выпивал понемногу и спрашивал свою подругу:

– Как ты думаешь, лучше в таком вот доме жить или в какой-нибудь там обычной квартире?

Подруга смеялась и любила его.

За полночь, когда гости разошлись, когда все в доме улеглись спать, Алексей Тихонович обошел дом со всех сторон, любуясь им при свете фонарей и луны. Дом был красив. Дом был хорош.

Но что-то смутное было в душе Алексея Тихоновича.

Сам себя не понимая, он взял огрызок красного кирпича и написал большими хмельными буквами на белой стене:

Не сбылась моя мечта! (1987–1994)

И нарисовал рядом крест, не считая себя верующим, но будучи им.

Вот и все.

Кончился рассказ об Алексее Тихоновиче.

Вы скажете: как же так?

Вы спросите: что он имел в виду, если построил дом?

Но откуда я знаю, когда не знает этого сам Алексей Тихонович?

Да и кто сказал вам, милые вы мои, что у человека настоящей мечтой является лишь то, о чем он явственно мечтает? и что кроме одной мечты у него нет другой, потаенной?

Не подумайте только, русские вы мои, будто Алексей Тихонович написал это спьяну, а наутро стер. Нет, не стер он это, сделав вид, что не он нацарапал, а кто-то другой – из хулиганства. Он не стер, он глядит на нее и смутная печаль гложет и гложет его сердце… Не сбылась моя мечта, шепчут его недвижимые губы, и удивленные глаза смотрят на птиц, которые стаями кружат в небе: то ли перелетные, то ли к дождю, то ли просто так, от нечего делать…

1 октября 1994

«Там, где чисто, светло…»

Александр и Мария любили друг друга и произведения Эрнеста Хемингуэя. Сами понимаете, что такое совпадение возможно лишь в городе Саратове. У них было два праздника: день их встречи и день рождения Эрнеста Хемингуэя. Оба праздника они отмечали или дома, если не было родителей, или где-нибудь в укромном месте, – они были неприхотливы в свои двадцать лет.

Но однажды Мария накануне дня рождения Эрнеста Хемингуэя сказала Александру:

– Пойдем куда-нибудь, где чисто и светло.

Александр улыбнулся. Он, конечно, помнил и название, и содержание одноименного рассказа. Но они были не в Париже, а я уже сказал где, и большая в этом нашем «где» проблема – отыскать кафе, чтобы было светло, чисто и, главное, тихо.

Они пошли наугад и пришли в небольшое кафе: несколько столиков, негромкая музыка и расторопный элегантный официант. Он тут же подошел к ним и улыбнулся:

– Чем могу, молодые люди?

Александр и Мария были оба непьющими.

– Два кофе и бутылку минеральной, – сказал Александр.

– С удовольствием! – воскликнул официант. – Не нужно ли еще чего? Может, бумагу, ручку, конверт? Вдруг вы захотите написать письмо?

– Я именно хотел написать письмо! – воскликнул Александр.

– И я, – сказала Мария.

– Итак, два кофе, минеральная вода, два листка бумаги, два конверта и две ручки?

– Вот именно, – подтвердил Александр.

– Минуту! – сказал официант – и сказал это не в переносном смысле, а в буквальном: ровнехонько через минуту он принес все требуемое и тактично удалился.

Александр и Мария чудесно провели время. Они пили горячий кофе, запивая его холодной минеральной водой, они беседовали о Хемингуэе, о Париже, который Праздник, Который Всегда С Тобой, о своей любви, а потом написали письма: он своей тете в город Белинский Пензенской области, а она своей подруге в город Щучин, что в Белоруссии.

Они подозвали официанта.

– Уже уходите? – огорчился тот.

– Да, спасибо, – сказал Александр.

– Жаль, – сказал официант.

– Мы еще придем, – сказала Мария.

– Погода не балует, – сказал официант.

– Осень, – сказал Александр.

– Главное, чтобы где-то было чисто и светло, – сказала Мария.

– Письма я отправлю, – сказал официант.

– До встречи, – сказал Александр.

И они с Марией ушли, а официант остался, но все трое были наполнены неназойливым чувством человеческого достоинства.

Через год Александр и Мария опять пришли в это кафе.

– Чем могу? – подошел официант. Александр улыбнулся Марии и сказал:

– Два кофе, бутылку минеральной, бумагу, конверты и две ручки, мы хотим написать письма.

Официант упал в обморок, гулко стукнувшись затылком о каменный пол.

От удара он тут же очнулся. Он вскочил и стая бить Александра. Избив, принялся и за Марию, тоже ее бил и хотел обесчестить, но тут кто-то кликнул милицию. Он бил и милицию – и бесчестил ее. Словами.

Судебно-медицинская экспертиза признала его нормальным, но склонным к возбуждению. И его осудили на год исправительных работ по месту работы.

Вы же скажете: ну, все понятно, автор намекает этим рассказом: как быстро, мол, меняются времена!

Вовсе нет. Времена хоть и меняются, но не в этом дело. Просто официант был другой.

Поэтому вот что. Тот официант, который был первый, он, конечно, хотел добра и вежливости. Но в результате повредил коллеге. Так что если кому вздумается обращаться с людьми как-нибудь, знаете ли, по-хемингуэевски, то вы уж делайте это не сразу, а постепенно, помаленьку, а то люди ведь моментально зарываются и начинают думать, что так теперь везде и всегда будет. А это вовсе пока не так.

Будьте здоровы.

Разговор

Встретились седьмого ноября одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года на углу улиц Вольской и Белоглинской две женщины: Мария Степановна и Галина Львовна. Было десять градусов мороза.

– А как в доме у вас, топят? – спросила сердито Мария Степановна.

– Топят! – приветливо откликнулась Галина Львовна. Топят, ничего.

– А нас морозят, – сказала Мария Степановна. – Обещали неделю назад, а нет. Котельная, говорят. Ремонт. Спим одетыми.

– Нет, у нас топят, – сказала Галина Львовна. – Так топят, что к батареям не притронешься. Даже форточки открываем.

– А мы газ на кухне жгем и обогреватели включаем, аж пробки летят. И все равно холодно, – сказала Мария Степановна. – Сволочи.

– Нет, у нас тепло. Прошлый год тоже задерживали, а в этом еще полмесяца назад затопили, когда еще тепло было на улице. Нет, хорошо топят, – сказала Галина Львовна.

– В прошлом году у нас тоже нормально. А в этом не знаю, когда включат. Мерзнем, как собаки, – сказала Мария Степановна.

– А у меня муж от жары в одной майке ходит, – сказала Галина Львовна. – Спим под простыми одеялами. А чего – тепло ведь.

– У нас пуховые, а все равно спим одетыми, – сказала Мария Степановна. – Холод собачий. Никогда такого не было.

– Бывает по-разному, – сказала Галина Львовна. – У нас тоже не топили, а теперь вот топят. Тепло, как на курорте. Даже окон не стали заклеивать. То заклеивали, вату пихали, а то даже не заклеиваем, и так тепло.

– А у нас хоть заклеивай, хоть не заклеивай, все равно холод собачий, зубы стучат. Наверно, до Нового года не затопят, – сказала Мария Степановна. – Просто паразитство какое-то. Вредительство.

– Это точно. А как живете-то вообще? – спросила Галина Львовна.

– Да ничего, – сказала Мария Степановна. – Живем помаленьку. Нормально, в общем-то.

– Мы тоже кое-как. Нет, ничего. Нормально тоже. И топят вот. Ничего.

– А у нас холодища. Муж в перчатках ходит: артрит.

– А мой в одной майке. А что – тепло!

– А у нас холод собачий. Ну, всего хорошего, Галина Львовна.

– До свидания, Мария Степановна.

И они отошли друг от друга с улыбками, потому что ничто не вызывает так скоро улыбку, как общение людей друг с другом на одну тему при условии взаимопонимания и добросердечия. Будем же и мы такими людьми, как Мария Степановна и Галина Львовна!

7 ноября 1994.

Комната смеха

Я был ребенком пригородным, и поэтому в городе мне стоило палец показать – и уже смеюсь, потому что в городе все по-другому, все иначе.

Меня привезли в парк. Качели, карусель, колесо обозрения, комната смеха.

Комната смеха.

При входе там простое зеркало. Глянешь в него мельком: ну, вот он я, обычный и привычный, – и скорей к кривым зеркалам, смеяться тому, как выпячивается живот, как растягивается вширь или вдоль физиономия, как становишься дугообразным, как ноги вдруг отпрыгивают вбок от тела. Умора в общем. Я смеялся до упаду. Отсмеявшись, хотел уже уйти, но решил еще раз заглянуть в то, нормальное зеркало при входе – чтобы убедиться, что ничего со мной не сделалось, я такой же, каким и был до этого.

Однако, на меня смотрел из зеркала совсем другой человек. Вернее, тот же, но взгляд мой на этого человека изменился. Я с интересом рассматривал свое веснушчатое не шибко красивое лицо, косой белесый чубчик, голову в целом, похожую на огурец, костлявые свои плечи, тонкие руки, косолапые ноги в штанах, пузырящихся на коленях… Я показался себе каким-то чужим, посторонним и даже более странным, чем был в фантастических зеркалах. Вышел я из комнаты смеха притихший, подавленный, чего-то не понимающий. Испуганно-счастливый.

Миновало много лет. Время от времени я тайком прихожу в комнату смеха. Кривые отражения меня уже не смешат: скучен стал, невосприимчив к простым чудесам. И тем не менее, я с надеждой подхожу к обычному зеркалу: вдруг вернется то детское чувство неузнавания себя и видения себя – как нового?

Нет. Я тот же, какой и вошел.

Жаль.

И пусть я знаю, что на самом деле это не так, что человек меняется каждую секунду, – это не утешает…

Вера и правда

– Поверьте мне, пожалуйста! – просил Катин Елизаветина. – Я ведь правду говорю!

– Не может это быть правдой! – огрызался Елизаветин. – Не может!

– Да почему?

– А потому! – поставил точку Елизаветин. – Если умный, сам поймешь. А если дурак, то зачем я буду с дураком разговаривать?

Катин бросился к Марьину.

– Поверьте мне! – закричал он. – Ведь я правду говорю!

Марьин сухо сказал:

– Никогда вы правду не говорили.

– С чего это вы взяли, что я никогда правду не говорил? – изумился Катин.

– Это всем известно! – парировал Марьин и тут же занялся делом.

А Катин ворвался к Надеждину.

– Ну, уж вы-то мне верите? – стукнул он в отчаянье кулаком по столу. – Я ведь правду говорю!

– Может, и правду, – доброжелательно сощурился Надеждин. – Но посуди сам, чудак. Поверишь тебе один раз, значит, и другой раз верить надо. Так сказать – по инерции. А ты возьмешь да и соврешь!

– Не совру я! Я всегда буду только правду говорить!

– А вот и соврал! – уличил его, смеясь, Надеждин. – Допустим, ты мой родственник, врачи тебе сказали, что я смертельно болен. Ну? – скажешь ты мне правду? А? А? А?

Катин тихо вышел, но тут же опять взволновался и помчался к самому Светланову.

– Все! – сказал он. – Все! Отвечайте: верите вы мне или нет? Я ведь правду говорю! Или – все!

Светланов подумал и сказал:

– Не верю.

– Почему?!

– А неохота…

Тогда Катин побежал к своей маме, упал к ней на колени лицом и зашептал со слезами:

– Они мне не верят! Никто! Мама! Почему мне никто не верит? Я ведь правду говорю! Ты-то мне веришь?

– Верю, сынок, конечно, верю, – утешала его мама и гладила по голове. И Катин вдруг понял, что и мама не то чтобы не верит, а ей просто все равно, правду он говорит или нет, главное – он живой, теплый, родной, плачущий…

С тех пор Катин перестал требовать у людей ответа, верят они ему или нет. Он говорил: я правду говорю, а вы хотите верьте, хотите нет, ваше дело!

И удивительно: все ему стали верить!

Правда, вслух в этом признавался не каждый. На всякий случай. Вдруг, все-таки, он неправду говорит? Хотя, повторяю, верили. Но вера и правда вещи ведь разные, не так ли?

9 ноября 1994

«Ну и что?»

Утром восемнадцатого ноября я стоял у сквозящего окна гостиницы «Вятка» в одноименном городе Кирове.

Я видел черные мокрые деревья на белом снегу. Моросило.

Я видел трансформаторную будку серого кирпича с черными молниями на желтых табличках на обшарпанных дверях.

Я видел грузовик с прицепом, возле которого топтались и без интереса разговаривали друг с другом два человека, один в рыжей бесформенной шапке, другой в картузе.

Я видел облупившееся белое здание так называемой диорамы с горельефами решительно стремящихся куда-то людей, белое здание, контурами фасада долженствующее напоминать развевающееся революционное красное знамя; оно напоминало уже из последних сил.

Я видел незамерзающий водоем. Вероятно, в него впадают теплые канализационные воды.

Я видел одинаковые жилые дома, похожие на лазареты.

Я видел человека, бредущего, подняв воротник куртки, с собакой; собака, задрав хвост, бодро бегала вокруг хозяина, делая вид, что не чует его тоски.

Я видел голого атлетического мужчину, он нес на плечах голого ребенка трех-четырех лет. Мужчина шел по снегу босыми ногами – не спеша, чувствуя пользу, а от пользы – радость.

Я вспомнил о беде, что ждет меня дома. Она не дает мне покоя, с нею надо быть рядом, так легче – мне легче.

Я вспомнил о счастье, которого никогда не будет, потому что если оно будет, то сейчас же станет тоже бедой – не для меня (а это гораздо хуже).

Я вспомнил о другом счастье, которое уже было и стало уже бедой – не для меня (это гораздо, гораздо хуже).

Я увидел ворону, которая летела, тяжело отгребая влажный воздух крыльями, к дереву, чтобы сесть на ветку. Прилетела, села, смотрит.

Я увидел красный грязный автобус, проехавший по дальней улице, везущий скучных людей на скучную службу.

Сердце щемило – не как в стихах или народных песнях, а натурально, простецки, больнично.

Я оглядел стены номера салатного цвета, замызганные шторы с большими аляповатыми цветами, кровать с казенными спинками из полированной ДСП – древесностружечной плиты.

Я понял, что судьба загнала меня в угол.

Ворона слетела с дерева, полетала бесцельно – и опять села на то же дерево, но уже на другую ветку. Сидит. Смотрит.

Закипела вода в кружке, нагретая кипятильником. Пора пить кофе.

Я отпил глоток, обжегся, фыркнул. Подумал: куда я спешу? Спешить некуда.

И засмеялся.

Судьба удивилась: «Ты что?»

«Пошла ты!..» – ответил я, старательно причесываясь.

«Я от тебя никуда не денусь!» – злорадно сказала судьба.

«Мне это известно, – ответил я сквозь зубы. – Ну и что?»

«Как что? Как что?» – возмущалась судьба, всплескивая голубыми тонкими мускулистыми руками.

И еще что-то говорила, но я не слушал: по радио передавали прогноз погоды на ближайшие сутки.

18 ноября 1994

Двоегузов

Двоегузов остерегался знакомств и, тем более, дружбы с положительными людьми. Потому что он, хотя сам был положительным человеком, уставал от людей, если слишком долго знал их.

Допустим, познакомишься с положительным человеком, подружишься с ним, зачастит он к тебе в гости и через месяц-другой смертельно надоест. Был бы он отрицательный, тогда никакой мороки, сказал бы ему: а катись ты, братец, туда-то и туда-то, надоел! И никаких мук совести – поскольку чего с отрицательными людьми церемониться? Некоторых вообще в тюрьму сажать надо, так что пусть спасибо говорят, что по морде не дали.

С положительным так не поступишь, из дома просто так не выгонишь, вот и страдаешь, испытываешь неудобства из-за собственной щепетильности.

Поэтому, знакомясь с кем-либо, Двоегузов в первую очередь спрашивал:

– Вы как в смысле положительности?

– То есть?

– Ну, хороший вы человек или так себе?

И почти все отвечали:

– Да так себе! Нынче ангелов нету.

– Ангелов-то нету, – соглашался Двоегузов, – но – чем докажете? Тещу в дом престарелых сдали, детей ремнем бьете – или, может, дал бы Бог, приворовываете, используя служебное положение?

И у каждого что-нибудь да оказывалось: кто-то, вот именно, тещу в дом престарелых сдал, кто-то в самом деле детей бьет, если не ремнем, так рукой, а кто-то и не без воровства.

Двоегузов успокаивался и звал такого человека к себе в гости, чтобы дружить, а когда надоест, послать его незамедлительно куда подальше.

Но вот парадокс: дружа с Двоегузовым и приходя к нему в гости, никто из этих отрицательных людей не выказывал своих отрицательных качеств. Просто черт знает что такое! Сидит, чай пьет, разговаривает – и никакой в нем отрицательности незаметно! Уже и надоест Двоегузову, уже готов он послать его – а прицепиться не к чему!

Он даже и справки наводил, прежде чем знакомиться. Вроде, все в порядке: человек жене изменяет, на службе махинациями занимается, кошку соседскую отравой отравил, не вынося кошачьего запаха, да и вообще склочник по натуре. В общем, лучшего и желать не надо. Двоегузов бежит к этому человеку, знакомится с ним, начинает дружить. Тот приходит в гости, приносит конфеты, пьет чай, разговаривает – и все! И никакой опять отрицательности!

Таким образом у Двоегузова образовалось двадцать девять близких друзей – двадцать один мужчина и восемь женщин, и все они при знакомстве рекомендовали себя с отрицательной стороны, и все обманули, оказавшись в общении милейшими людьми. Соберутся, чай пьют, разговаривают. Ни тебе дебошей, ни скандалов, ни взаимных оскорблений, о каком-нибудь убийстве и думать смешно.

Двоегузов в тайной истерике: все ему ужасно надоели, а как выгнать, не знает.

Он пришел к выводу: нету в принципе отрицательных людей, все – положительные. По крайней мере, у него дома.

Из этого вывод: или терпеть их, или, невзирая на положительность, все-таки выгнать, прослыть из-за этого отрицательным человеком, но зато жить спокойно и тихо, как раньше.

И однажды он встал посреди дружного чаепития и мирных разговоров, побледнел и ясно сказал:

– Знаете что? А пошли вы туда-то и туда-то, сволочи! Видеть вас не могу!

Гости смутились, опустили глаза – и разошлись.

Не стало никого.

А Двоегузов радуется. И тешит себя: подойдет к человеку и спрашивает:

– Ну, скажи мне, кто ты, положительный или отрицательный?

– Да какой я положительный! – конфузится человек. – Я на той неделе друга продал, гадости про него его супруге рассказал, чтоб их семью разбить – и не потому, что мне его супруга нравится, а так, по природной подлости! – сокрушенно говорит человек.

– Рассказывай! – иронически усмехается Двоегузов. – А зазови тебя чайку попить, выяснится, что ты замечательный хирург и по сорок человек в месяц с того света вытаскиваешь! Хитрец нашелся! Знаем вас, паразитов таких, как вы прибедняетесь! Козел вонючий, морда твоя ненавистная, пошел прочь!

Обескураженный человек уходит, а Двоегузов потирает руки: теперь-то он умный, теперь-то никому не даст себя провести – не на таковского напали, сволочи!

2 января 1995

Касса

Здание железнодорожной станции Жеваляево было старым. И окно билетной кассы было старым, решетчатым, состоящим из двух десятков окошечек, каждое размером с форточку. Одно из таких окошечек и было собственно кассой, сквозь которую продавали билеты, а из прочих половина закрыта была фанерками, картонками, кусками жести – стекла повылетали от небрежности прислонявшихся к ним людей, от мальчишеского и пьяного хулиганства и сами по себе, от времени. Да и основная рама уж подгнила. И, наконец, кто-то разбил саму амбразуру кассы.

Тогда окно вынули вместе с рамой и унесли на ночь капитально ремонтировать, с тем, чтобы успеть восстановить к утреннему поезду. Два работника бессонно трудились за двойной тариф, подбадривая себя вином – и рано утром, валясь от усталости, приволокли окно, вставили, вколотили накрепко, полюбовались на сверканье новеньких целых окошечек – и ушли, довольные.

Собравшиеся пассажиры тоже рассматривали новое окно. А рассмотрев, увидели, что касса оказалась не там, где положено, то есть внизу слева, а слева же – но вверху. Учитывая абсолютную квадратность окна, ошибку работников вполне можно понять.

Тут каждый по характеру: кто, считая, что продажи билетов в таких обстоятельствах быть не может, заранее припас для возможного (правда, маловероятного в такую рань) контролера объяснение, что рад бы, мол, купить билет, да вот, видите ли, какая история! – и ушел на перрон. Кто предположил, что для кассы проделают наскоро окошко внизу. А кто, ожидая кассиршу Капитолину Афанасьевну Долгорукову, высказывал мнение, что она не позволит ничего переделывать и, любя порядок, что-нибудь подставит для себя, чтобы дотянуться до окошка кассы, а уж как пассажирам дотягиваться – это их проблема, их трудностями Капитолина Афанасьевна никогда не интересовалась, твердо зная лишь свое дело – и работая, кстати, на этом месте вот уж тридцать четыре года.

Ждали.

Капитолина Афанасьевна пришла.

Увидела.

Само собой, ругнулась на мастеров.

Потом, будучи женщиной сильной, без посторонней помощи переставила свой стол и стул на стену, к окошечку, перенеся туда и прочие принадлежности, в том числе несгораемый металлический незапамятных времен сейф со сломанным замком.

Села, открыла окошечко.

Люди, увидев ее обычную фигуру, хоть и сидящую, как бы это сказать, параллельно потолку, успокоились. Но успокоились лишь умом, а практически – не знали, что делать. А поезд вот-вот подойдет. А жители Жеваляевки за редким исключением не любители ездить без билета, они, как и Капитолина Афанасьевна, всегда стремятся к порядку.

«Стоять будем или чего будем?» – послышался туг голос Капитолины Афанасьевны, голос мудрый, насмешливый, человековидящий.

И все выстроились по стене – и дело пошло своим чередом.

На первых порах бывали неувязки: кто-то из детей или из немощных стариков срывался, падал. А потом – привыкли.

22 января 1995

В проживании не замечен

У этой жилищно-бытовой истории трагическое начало, печальное продолжение, но финал будет счастливый, говорю об этом сразу, для того, чтобы… А Бог знает, для чего!

У Джуравского умер в однокомнатной квартире близкий родственник, а именно – отец.

Отношения у них были плохие, потому что Джуравский женился на женщине, которая не нравилась отцу.

Джуравский через двадцать три года разлюбил жену и ушел от нее, чем подтвердил правоту отца, но не пошел жить к отцу, а поселился в заводском общежитии; он работал на заводе, вот ему и дали комнату в заводском общежитии.

Отец умер, и оказалось, что Джуравский в его квартире не прописан.

Случилось это в одна тысяча девятьсот семьдесят девятом году – со всеми вытекающими отсюда административными последствиями, из которых следовало, что, не будучи прописан, близкий родственник не имеет права претендовать на квартиру и она отдается в фонд свободного распределения. Но в данных правилах была зацепка: если доказан факт проживания близкого родственника в данной квартире не менее полугода, то он уже имеет право претендовать на эту квартиру.

Джуравский стал всем говорить, что он последние полгода только и делал, что проживал в этой квартире с отцом, но ему не поверили ни домоуправ, ни многодетные Ахеевы, живущие в этом доме и рассчитывающие на получение квартиры для своего женившегося сына, ни жилец этого же дома Акрономов, желавший получить эту квартиру, чтобы вместе со своей однокомнатной квартирой разменять эту квартиру на двухкомнатную в центре города Саратова, в котором, как вы понимаете, все и происходило, ни Александр Робертович Лукошко, проживавший совсем в другом доме, но имевший виды на эту квартиру в силу того, что очень хотел иметь ее для одной женщины, на предмет чего имел служебное письмо от высокой организации, им же и возглавляемой, о производственной необходимости обеспечить нормальные жилищные условия матери-одиночке, одной из лучших работниц учреждения, Маргарите Сергеевне Однозначновой.

В общем, слишком много людей было заинтересовано в том, чтобы не верить Джуравскому.

Тогда он, воспользовавшись ключом от квартиры, который у него был, вселился в квартиру с тем, чтобы прожить полгода и получить ее на законном основании.

Но его хитрость была разгадана.

– Здравствуйте! – говорил он по утрам, выходя из квартиры на работу, говорил всем, кого встречал. Но ему не отвечали ни заинтересованные лица, ни прочие жильцы дома, наученные домоуправом сопротивляться махинатору.

С Джуравским не здоровались. Его как бы не видели.

Он, не будь дурак, перед тем, как войти в квартиру, дожидался кого-нибудь из соседей и говорил:

– Вот, вхожу в квартиру, живу здесь. Будьте свидетелем.

Но соседи, опустив глаза, молча проходили мимо.

Он затащил к себе алкоголика из второго подъезда Диму Манаева, пил с ним весь вечер и всю ночь, утром Дима уполз, через день Джуравский спросил его:

– Как тебе у меня понравилось? Заходи еще.

Дима, несмотря на нестерпимую жажду, сказал, сглотнув сухую слюну:

– Я вас не знаю, гражданин, вы здесь не живете.

И быстро-быстро побежал к домоуправу, рассказал о своем поступке и получил от домоуправа один рубль семьдесят две копейки на портвейн армянский «Арарат».

Джуравский живет месяц, другой, милиция его выгнать стесняется, зная, что он сын своего отца и проживает в квартире отца, хоть пока и не прописан, времена, если вы помните, были советские, с огромной массой безобразий, но вот выкинуть, например, кого-то из квартиры на улицу или нанять человечка, чтоб прихлопнули дурачка в темном месте – таких обычаев тогда не бывало. Старались беззаконничать законным образом, легально.

И единственным легальным способом было – доказать факт непроживания Джуравского в этой квартире, что и делалось.

Джуравский пошел на уловки. Специально сломав водопроводный кран, он залил соседей внизу.

Соседи снизу, а именно подполковник в отставке Куйялло, замкнутый, но вспыльчивый прибалт, прибежал весь бледный, Джуравский радостно открыл, заявляя:

– Ну, залил, знаю! Проживая в квартире, не без этого! Живые же люди!

Куйялло прошел мимо него, починил кран руками и ушел. А домоуправ составил акт о неисправности водопровода в пустой квартире и сделал Куйялло бесплатный ремонт за счет общественных ресурсов.

Отчаявшийся Джуравский подловил домоуправа и закричал:

– Живу я здесь или я тебя убью, дядя Миша?!

– В проживании не замечен, – официально ответил домоуправ, наплевав на угрозы Джуравского. За годы своей должности он и не такое слыхал.

Джуравский заплакал.

Он стал жить в квартире молча и тихо – полагаясь на авось.

Но вот как-то встретился в подъезде с молодой женщиной Антониной, одинокой, привлекательной, которую он давно приметил. И сказал ей:

– Здравствуйте, Антонина, вы мне давно нравитесь. Я к вам влечение чувствую в мужском смысле.

– Да и я в женском смысле не прочь, – оглянувшись, шепнула со вздохом Антонина.

– Тогда милости прошу в гости! – воскликнул Джуравский. – Чайку! Шампанского!

– Я с незнакомыми людьми, не проживающими в этом доме, чаю и шампанского не пью! – опомнилась Антонина.

Джуравский обозвал ее.

– Ходят тут всякие! – классически ответила Антонина.

Тогда Джуравский стал пить и дебоширить в квартире и во дворе.

Никто не обращал внимания.

Джуравский по вечерам выходил на балкон и ходил по перилам, как циркач.

Никто не видел этого.

Джуравский кидал в соседей с балкона помидорами – и свежими, и гнилыми.

Они обтирались и шли себе дальше по своим делам.

Прошло полгода.

Преисполнившись мужеством, Джуравский пришел к домоуправу и сказал:

– Ввиду непреложного факта моего проживания в течение полугода в квартире номер восемь моего бывшего, то есть умершего отца, прошу оформить мою прописку согласно правилам.

– В проживании не замечен, – ответил домоуправ так же, как отвечал и раньше.

– Тогда и ты не будешь замечен в проживании, – сказал Джуравский.

И заранее приготовленным ножом зарезал домоуправа.

Вернее, хотел зарезать, но не сумел, домоуправ остался жив и через три месяца вышел из больницы целехонький, только шея дергалась из-за поврежденного сухожилия.

Джуравского посадили в тюрьму на семь лет.

Вот и все.

Вы спросите, где же обещанный счастливый финал?

А вот он: отсидев семь лет в тюрьме, Джуравский, будучи еще крепким и относительно здоровым пятидесятидвухлетним мужчиной, пришел к Антонине, которую не мог забыть и которая все еще жила одна.

Он сказал, что хочет жениться на ней.

Она согласилась – потому что теперь у него было определенное положение – без квартиры. А то была двусмысленность какая-то: и проживает и нельзя считать проживающим. Антонина же терпеть не могла двусмысленности, а еще более – общественного осуждения.

Свадьба была тихой, но приятной.

Соседи же теперь с Джуравским здороваются – и многодетные Ахеевы, и Акрономов, и подполковник в отставке Куйялло, и даже не помнящий зла домоуправ. Только алкоголик Дима Манаев не здоровается, потому что помер от пьянства шестого июля одна тысяча восемьдесят третьего года, в сильную жару.

30 января 1995

День рождения

На дне рождения у Евгения Николаевича Гордеева Игорь Матвеевич Босолыкин выпил четыре рюмки водки, стакан шампанского и полстакана красного вина.

Нина Федоровна Босолыкина выпила одну рюмку водки и полтора стакана шампанского, красного вина она не пила.

Вова Босолыкин выпил двенадцать рюмок водки, шампанского и вина не пил.

Григорий Яковлевич Яковлев выпил пять рюмок водки, пять стаканов шампанского и пять стаканов красного вина.

Алексей Юрьевич Лакомых выпил одну рюмку шампанского, больше ничего не пил.

Радий Альбертович Шанкр выпил три стакана шампанского и один стакан водки.

Людмила Егоровна Шанкр выпила полстакана красного вина.

Ниночка Шанкр выпила рюмочку шампанского.

Семен Иванович Ябин выпил двадцать восемь рюмок водки.

Лира Степановна Ябина выпила тоже двадцать восемь рюмок водки, но еще и три стакана вина и стакан шампанского.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.