Читать онлайн книгу «Кровь королей» автора Сурен Цормудян, книга из серии «Чаша первобога»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

…Как никто другой… ты нужен Гринвельду… Война близка… эти псы войны… тому подтверждение… Я не требую, Нэй… я прошу тебя… Хлодвиг Эверрет IV на смертном одре

Глава 1

Цитадель вестников и опасный преступник

Капитан наемной стражи грыз яркую морковь и хмуро оглядывал незваных гостей. Бояться нечего. Рядом больше полудюжины его латников, а этих всего трое. К тому же один с мешком на голове и со связанными руками. Так что можно спокойно хрустеть оранжевым корнеплодом.

Служить в цитадели было скучно, как скучно жили и сами члены братства. Веселье вестники позволяли себе редко. Вино, эль употребляли только для утоления жажды, а не в поисках хмельной неги, неизменно оборачивающейся головной болью на следующее утро. Блудниц приводили не то чтобы тайком, но без лишнего шума. И вели их в сарай за конюшней, чтоб лошадиный храп и притопывание копыт приглушали визг продажных девиц. Подобной смиренности орден требовал и от наемной стражи. Ни шумных застолий, ни памятных ночей с девками. Хочешь напиться – ступай в ближайшее селение. Только это так говорится: ближайшее. На дорогу уйдет несколько дней, а за безделье орден не платит. Хочешь потешить похоть – вставай в очередь. Ибо по приказу старшего клира в пределы цитадели можно пускать не более одной блудницы, и держать ее здесь позволено лишь до рассвета.

Словом, скучно. Одно хорошо – платят сносно и кормят не хуже. Но Йена из-за этой скукоты постоянно тянуло отправить что-нибудь себе в брюхо. Вот и грыз морковь. Благо ее здесь в избытке.

– В стены цитадели с оружием могут входить лишь люди из ордена вестников, – хмуро проговорил Йен и с хрустом откусил еще.

Человек, назвавшийся хантером Шоном, широко улыбнулся.

– Мы сопровождаем опасного преступника. Ваш престол за него полсотни ликов дает. Как тут без оружия? Особенно когда охотников заполучить этакую добычу вокруг пруд пруди. Мы ведь оружие не прячем. Вот оно. Висит себе.

– Не спорим, не спорим. Мы уважаем правила ордена. Но… – он оглядел Йена с головы до ног, – ты ведь и сам не из братства. А с оружием.

– Я и мои люди здесь по найму, – еще больше нахмурился капитан. – И не твоего это ума дело!

– Не сердись, друг мой. Просто я-то думал, что орден защищает себя сам.

– Времена нынче неспокойные. И повторяю: не твоего ума это дело!

– А ну сними-ка мешок. Покажи нам его образину.

Шон Арчер, по прозвищу Покойник, и Гал Галиган, по прозвищу Болтун, обменялись взглядами. Затем Покойник покачал головой.

Морковка кончилась, а еще этот хантер дерзит. Два повода, чтобы хмуриться.

– Ты хочешь, чтобы мы открыли ему глаза и он увидел, как тут у вас внутри цитадели все устроено? Где ворота, где окна в донжоне, на какой высоте.

– А то, уважаемый, что ему будет легче сбежать. Посему мы не снимем мешок, пока не поставим беззаконника пред очи верховного клира и в надежном покое.

– Сбежать? – расхохотался капитан стражи. – Сбежать из цитадели вестников? От меня-то с моими ребятами?

– Он сбежал из цитадели орденского престола, убив при этом несколько человек, включая самого́ великого магистра, – невозмутимо ответил Шон и победно осклабился.

Об этом он не подумал. Если пленник в самом деле тот, кого разыскивает орден, то лучше никаких, даже самых крохотных лазеек ему не оставлять. Да и надо, пожалуй, повежливее с этими хантерами, что умудрились словить столь опасного зверя. Если только они и правда поймали того, кого следует…

– А что это приятель твой молчит все время? – Капитан стражи угрюмо кивнул на Гала Галигана.

– Работа у него такая, – усмехнулся Арчер. – Ну так что, веди нас уже к своему господину.

– Хамон, Анрай. Провести их в покои верховного клира цитадели.

Латники покорно кивнули и повели чужаков за собой.

Обернулись оба охотника, но голос подал снова тот, что назвался Шоном.

– Вы оружие не сдали, тринадцатый вас навести!

– Так ведь не наша то оплошность, а ваша, – добродушно засмеялся хантер, снимая пояс с мечом слева и кинжалом справа.

Молчун тоже снял смертоносную сталь и передал латникам Йена.

Хантеры с провожатыми прошагали через просторный внутренний двор цитадели и вошли в дубовые врата донжона. Далее был слабоосвещенный большой зал. Видно, трапезная для низших чинов. Два ряда по десять столов, и за каждым уместилось бы шестеро. Значит, в цитадели около ста двадцати душ.

Миновав зал, они оказались в коридоре с несколькими дверями и вошли в самую дальнюю. Точнее, то была арка, ведущая к винтовой лестнице. Судя по всему, они теперь поднимались внутри башни. В таких живут старшие клиры, ведающие отправкой и приемом посланий. В том числе клиры-хранители – наместники великого магистра.

У окна сидел именно такой хранитель. Как полагается, в темно-зеленой рясе, на шее цепь с серебряным соколом. На вид клиру было около пятидесяти. Худой и с неприветливым лицом, заостряющимся к подбородку. Волосы короткие и светлые. Рядом с ним находился еще один человек, помоложе и с небольшим клинком в руках. Судя по зеленым одеяниям, тоже из ордена. Не вольнонаемный латник.

– Доброго вам дня, – кивнул хозяевам Шон, вталкивая пленника.

Анрай и Хамон решили было удалиться, однако хранитель цитадели негромко окликнул их:

Розовощекий Анрай неуверенно взглянул на клира.

– Простите, гранд-клир, но у нас пост у ворот. Йен будет недоволен.

– Ладно. Тогда ты погоди немного, а ты, – он кивнул на Хамона, – позови двоих, что бдят у колокола. Приведешь их, и можете идти.

– Как прикажете, хранитель. – Хамон кивнул и вышел.

– Деранс Ментан. Клир девятого пера и хранитель цитадели.

Лицо Олвина Тоота под мешком скривилось в ухмылке. Гранд-клирами звали достигших посвящения двенадцатого пера. Но никак не девятого. Видать, пользуясь тем, что старше его здесь нет, тщеславный хранитель велел латникам, не блиставшим знанием орденской иерархической лестницы, величать себя гранд-клиром.

– Ну а мы охотники торговой гильдии. Я хантер Шон. Это, – он хлопнул по плечу Болтуна, – хантер Гал.

– Опасного преступника, охота на которого объявлена вашим орденом. Не кого иного, как Олвина Тоота, полагаю.

– Тогда почему же вы решили, что это именно он?

– По всем приметам он. Да и ловок мерзавец. Об этом в описании тоже было.

– Как же вы его взяли, коль ловок? – усмехнулся хранитель.

– Так ведь и мы не трактирщики какие, преподобный. Охотники за головами, на хорошем счету в торговой гильдии. И попался он нам, когда уже третий день в бегах был. Без сна, без роздыху, без снеди. Так и самого тринадцатого скрутить не велика наука.

– Не поминайте в этих стенах проклятого падшего, – прошипел клир.

Тут дверь открылась и показались два латника. Следом – физиономия Хамона.

Двое новых латников встали по бокам от закрывшейся двери. Клир слегка приблизился к посетителям.

Болтун Галиган размотал веревку на шее Тоота и осторожно стянул мешок, стараясь не показать изнанку. Иначе кто-нибудь заметил бы, что на одной из внутренних сторон мешка есть подкладка из темной ткани. Это могло вызвать подозрения.

Ментану предстало лицо с множеством ссадин и разбитой губой. Но приметы злодея угадывались без труда. Лет тридцать. Волосы светлые, светлей бронзовой кожи, и затянуты в хвост. Глаза голубые. Брови темные.

Клир девятого пера отвечать не спешил. Он тщательно изучал связанного, то наклонив голову, то сделав шаг в сторону, чтобы не заслонять свет из окна.

– Возможно? – вскинул подбородок Арчер. – Что-то я не помню, чтобы в объявлении орденского престола было такое слово. Там не было сказано: возможно, за поимку, возможно, преступника, который выглядит, возможно, так-то и так-то, возможно, обещана награда…

– К чему вы клоните, хантер? – недобро взглянул на него хранитель.

– К деньгам, преподобный. Я клоню к деньгам, ради которых мы искушали судьбу.

– Иначе мы бы не брались, – хмыкнул Шон. – Все верно. Мы сделали большое дело. За большие деньги. Которые нам хотелось бы увидеть.

– Вы же понимаете, что я не могу отдать пятьдесят ликов за первого встречного. Откуда мне знать, что это тот самый.

– Так отведите его в этот ваш престол, там разберутся. А нам ждать некогда. Мы и так на него не один день убили.

– А что, если вы просто вытащили из канавы пьянчугу, смуглого да светловолосого? – подал голос другой член ордена. – Как вы вообще его поймали?

– Прикинулись простачками-крестьянами, собирали хворост в Гретанвуде. А куда еще загнанному душегубцу податься. Беглому что надо? Конь, вино и харчи. Мы их на виду выставили, он на приманку и позарился. Тут уж мы…

Да, орден объявил награду за голову Олвина Тоота. Но награду эту сейчас должен платить он, клир Деранс Ментан. А вернет ли ему престол полсотни ликов? Даже десятая часть от награды – деньги немалые. И уж точно не видать ему своих монет, если это не Олвин Тоот.

– Как твое имя? – обратился хранитель к пленнику. – Отвечай.

Олвин в ответ лишь ухмыльнулся разбитым ртом.

– А вы, преподобный, на его месте стали бы отвечать? – хохотнул Шон. – Без пыток не признается. Только прежде чем вздернуть его на дыбу, соблаговолите отсчитать нам причитающиеся костяные монеты. Да хорошо бы побыстрей.

Болтун Галиган в знак согласия с товарищем размеренно закивал головой.

– Да говорю же: не могу я платить неизвестно за кого, – развел руками Ментан.

– Послушайте, преподобный, – вздохнул Шон. – Под описание престолодержателей негодяй попадает? Возраст и рост тот же? Черты, волосы те же?

– Ну что, олухи? Получили награду? Глупцу из глупцов ясно, что никто не станет отваливать такую кучу костяных ликов… – прохрипел он, исподлобья глядя на охотников.

– Тебе кто позволил рот открыть? – Шон Арчер ударил пленника кулаком в живот. – Все, что здесь хотят услышать от тебя, это твое имя, подонок!

– Вы оба – отродья вонючих шлюх, – выдохнул согнувшийся пополам пленник.

Тут же последовала зуботычина от Болтуна Галигана. Олвин упал, задев плечом какой-то пустующий табурет, но успел пнуть Галигана в пах.

Вместе с рычащим от боли Галиганом они навалились на пленника и принялись дубасить его что есть мочи.

– Прекратить! – крикнул Ментан. – Что вы здесь устроили!

Зло сопя, Арчер выпрямился, дернув за плечо товарища, который успел отвесить еще пару тумаков.

– Вот видите, преподобный? – просипел Шон. – Это смутьян и разбойник.

– То, что он оскорбил пленивших его людей, еще ничего не доказывает! Немудрено при таком-то обхождении! – взял слово другой человек ордена.

– Будьте вы все прокляты, – простонал, корчась на полу, Тоот. – Мое имя – Уолтер Тайлер!

– Поднимите его, – поморщившись, велел клир.

Разговор явно затянулся. Пора что-то решать. Платить не хочется, но и упустить преступника нельзя. Вдруг это и в самом деле он. Орденский престол по головке за такое не погладит. Может, даже в сане понизят. Был он клир девятого пера, а станет третьего. И уже не хранитель. А то и вовсе сошлют в цитадель на острове Последний Взор, что омывают неприветливые воды океана Предела. Пора решать…

Деранс Ментан и помыслить не мог, что два охотника, делая вид, будто избивают пленника, ослабили хитрый узел на его руках. Не подозревал он и того, что они незаметно выудили из сапог и одежд пленника клинки. Хранитель не знал, что два дня и две ночи эта троица до изнурения снова и снова разыгрывала только что увиденную им драку. Расчет был верен: кто догадается обыскивать пленника, кому взбредет в голову, что он вооружен не хуже конвоиров. Не знал хранитель, что эти трое уже все решили за него…

* * *

Темнеть стало раньше и быстрее. Осень давала о себе знать не только золоченой листвой и холодными ветрами, но и ранними сумерками.

Еще одна морковь. От нее, наверное, скоро тошнить начнет. Но хоть какая-то забава. Теперь Йен не просто поедал ее, а, обкусывая по краям, оставлял на сладкое сердцевину. Конь в телеге незваных гостей внимательно наблюдал за утончающимся оранжевым корнеплодом.

– Что уставился-то? – фыркнул Йен. – Думаешь, угощу? Нет уж. Самая хрустящая часть, понял?

– Это кобыла, – послышался голос одного из стражников.

– Заткнись, а? Следи за лесом, что тебе и предписано.

Хантеры возвращались. Они торопливо шагали от врат донжона, волоча под руки пленника все с тем же мешком на голове. Пленник, казалось, стал совсем плох. Туда-то он шел сам, и голова у него не болталась, словно у безвольной куклы.

Йен смотрел на них с завистью. Подумать только, пятьдесят ликов. С такими деньгами можно лет пять ничего не делать, кроме как жить в свое удовольствие. Только вот… Пленника-то они волокут назад. Да и вид у них невеселый.

– Чего это вы? – громко спросил он, хрустнув сердцевиной моркови. – Неужто хранителю товар не приглянулся?

Пленник дернулся, но тут же получил затрещину по скрытой в мешке голове.

– Зачем мы вообще сунулись в это захолустье, – огрызнулся Шон. – Только время попусту потратили.

«Какое твое собачье дело?!» – хотелось сказать Арчеру, но нельзя было нарываться. Они были в двух шагах от успеха.

– Не желает признавать ваш клир злодея. Денег небось пожалел, сквалыга.

– В престол орденский свезем! И попомни мои слова, там уж мы поведаем, как ваш клир законопреступника прозевал! Вот клянусь всей Дюжиной, шибко охота отпустить лиходея на волю. Пусть бы ваш хранитель половил его годик-другой. Только больно много хлопот нам стоило его поймать.

Пленник вдруг снова дернулся, словно накопил силы, и даже едва не вырвался, но хватка хантеров была крепка.

– В стенах цитадели? – засмеялся Йен. – Он дурак?

Пленник яростно замычал. Похоже, у него был не только мешок на голове, но и кляп во рту.

– Сквернословит и богохульничает, мерзавец, – осерчал Шон и вновь ударил пленника. – Хочешь, капитан? Тоже можешь врезать…

Почему бы и нет, в конце концов? Хоть какое-то разнообразие среди унылой каждодневности. Явно приободрившийся Йен подошел к пленнику и одарил его полновесным ударом под дых. Связанный крякнул и обмяк.

– Эй, полегче! Он нам пока живой нужен! – забеспокоился Арчер.

– Да на кой он вам живой-то? С живыми хлопот больше.

– Покуда не заплатят. А там пусть хоть колесуют, хоть четвертуют, хоть вепрям скармливают.

Хантеры бросили бесчувственное тело пленника в повозку.

– Открывай ворота, друг. Мы покидаем сию негостеприимную обитель.

* * *

Крошка Четт поерзал на ветке высокого дерева, разгоняя кровь по жилам онемевших ног. Солнечный диск растворился в кронах деревьев, и похолодало. Осень. А впереди нелегкая для лесного братства зима. Холода больше, пищи меньше. И предательские следы на снегу, которые могут выдать их убежище. Сейчас они обитали в Гретанвудском лесу. Но сегодняшнее происшествие переполошит все королевство, и они поспешат подальше на восток. На зимовку лесной король Роберт уводил своих людей в глубокие чащи Змиевых лесов. Подальше от лордов и их цепных собак.

С высоты Четту открывался неплохой вид. Вдалеке стояла цитадель вестников. Сумерки брали свое, и подробности прятались от взора. Но телегу с кобылой Четт все же углядел.

Лесные разбойники услыхали тихий птичий свист, что изобразил Крошка Четт. Да, осенью те птицы, что не улетели на юг, чаще безмолвствуют, грустя по весенним играм и лету, и оттого разбойникам сложнее подавать друг другу знаки. Но на дворе септица, первый из осенних месяцев. Птичий щебет пока не удивит случайного путника.

– Уже едут? – послышался с соседней ветки шепот его старшего брата, Джона Мясника. – Что-то не вижу.

– Ох и глазаст же ты. Ну смотри, чтоб никого более не было.

Крошка продолжал вглядываться в сгущающийся мрак, но ничего иного разглядеть не мог. Лишь повозка с единственной кобылой.

Лучники уже натянули тетивы на две трети. Остальные держали наготове топоры и короткие, как их еще называли в Гринвельде, разбойничьи мечи. Карл Лысая Гора тяжело покачивал в широченной ладони внушительный кистень.

И сам лесной король Роберт был здесь. Хоть соратники горячо возражали против того, чтобы он участвовал в сегодняшней вылазке. Но иначе предводитель разбойников поступить не мог. Если затея обернется против них самих, то он будет с братьями, а не станет отсиживаться в укромной пещере, пока их убивают, увечат, заковывают в кандалы.

Телега въехала в лесные заросли; двигалась она медленно. Один из седоков раскатисто чихнул. Это тоже был знак.

Голос Лысого Карла прозвучал прямо над ухом Шона Арчера, словно говорила свисающая ветка, а не прятавшийся за деревом разбойник.

– Ну, половина дела сделана, – отозвался Арчер. – Да нет за нами никого, не таись.

Из зарослей вышло с дюжину человек, которые обступили телегу. В их числе и сам Роберт.

– Этому парню словно все Двенадцать помогают. Из престола бежал, а оттуда подавно выберется.

– Олвин… – прохрипел сквозь мешок пленник, лежавший в телеге. – Так это был Олвин Тоот…

– Именно, преподобный, – хмыкнул Арчер, обернувшись. – Он самый. Говорил я тебе, гони пятьдесят костяных монет. Так нет же… Пожадничал.

– Кто вы, будьте вы прокляты… Вы не охотники торговой гильдии…

– Мы, достопочтенный Деранс Ментан, те, кого ты повстречать хотел бы меньше, чем тринадцатого.

– Это хранитель? – кивнул Роберт на пленника.

– Ага. Ох и струхнул же я, когда мы с ним уходили. Но нет, пронесло. А потом струхнул на опушке, когда он чуть концы не отдал. Задыхаться начал. Пришлось кляп вынуть. Болтун у его глотки нож всю дорогу держал, чтоб не пикнул.

– Ну, добро, – кивнул Роберт. – Гора, возьми людей, и сопроводите преподобного в нашу гостеприимную резиденцию.

Когда клира уволокли, лесной король позвал Джона Мясника:

– Да, Роберт, – отозвался Мясник и вмиг оказался на земле.

– Садись в телегу. Покойник и Болтун – с тобой. На всякий случай. Отдашь подводу, кобылу и вот… – Он протянул горсть медяков и один сильверин. – И напомни Барнсу уговор: телегу сегодня же на дрова. А кобылу с рассветом – на Южный рынок. Да пусть не особо торгуется.

Вскоре телега укатила, а прочие разбойники остались ждать возвращения Олвина Тоота.

* * *

Все произошло быстро, как вспышка молнии. Дни подготовки не прошли даром. Вестник и два латника валялись бездыханными. Клир-хранитель, не успев и вскрикнуть, оказался на полу, его рот сжимала ладонь Болтуна. Потом перемена одежды, без лишних слов и проволочек. Клир превратился в пленного Олвина, а на Олвине оказалось темно-серое облачение.

Выпустив разбойников с пленником, Тоот запер дверь изнутри. Когда-то он сам был вестником и хорошо знал порядок: в покой клира-хранителя никто без вызова не входит. Конечно, за те восемнадцать лет, что Олвин провел на Мамонтовом острове, многое поменялось. В цитаделях появились наемные латники, а некоторые цитадели орденский престол продал. Но Олвин надеялся, что это старое правило действует и поныне.

Тоот печально посмотрел на убитого им вестника, что лежал в луже крови, продолжавшей медленно истекать из разрезанной шеи. Как могло случиться, что вестник убивает вестника? Конечно, этих бедолаг латников тоже жаль, но вестник… Это ведь братство. И Олвин вестник. А значит, этот мертвец, имени которого он не знал и лица которого никогда ранее не видел, брат ему. Павший от его руки…

Хотя он же убил и самого́ великого магистра Зеленого ордена. А что оставалось? Бежав из многолетнего рабства на Острове Колдунов, Олвин немедленно явился к великому магистру с тревожной вестью: колдуны вырастили двойника короля Хлодвига Эверрета Четвертого, правителя Гринвельда. Олвин знал это наверняка. Знал он также, что корабль с демоном-двойником, как только течение в океане Предела сменило направление, взял курс на северо-восток. Ясно было, что демона переправляют в Гринвельд. Для чего? Догадаться нетрудно. Настоящего короля хотят подменить порождением злейших врагов королевства. Тому было подтверждение: случайно Олвин узнал, что через леса королевства движется отряд молчаливых мангусов. Тоже детища колдунов. И стоило лишь Олвину Тооту, верному клятве вестника, выложить все это великому магистру, Созомену Вульдегорну, тот сразу попытался Олвина отравить, за что и расстался с жизнью. Вульдегорн все знал. И о демоне, и о замысле колдунов.

Да, великий орден вестников уже не тот. Раньше в страшном сне не могло присниться, чтобы Зеленый орден оказался замешан не просто в кознях против короля, но и в сговоре с иноземным врагом. А значит, нельзя обойтись без братоубийства. Нельзя, покуда не будет удален жуткий нарыв, поразивший крепкий некогда организм братства.

За окном сумерки быстро поглощали все вокруг. Олвин достал из крохотного мешочка на поясе золы и измазал лицо. Сумерки, пока еще не зажглись всюду факелы, лучшее время, чтобы выбраться в окно и, оставаясь незамеченным, взобраться по стене наверх. В тайную комнату башни, святая святых каждой цитадели ордена. А потом так же незаметно покинуть это место. Медлить было нельзя: пусть своевольно являться к хранителю не положено, но на ужине заметят отсутствие Деранса Ментана, его сенешаль все же постучится в дверь. И когда никто не ответит… станет худо…

* * *

Глубоко за полночь. Холодно. Лунный свет – не солнечный, не согревает. Крошка Четт что-то затих там, на дереве. Не уснул бы. А, нет. Вот он снова щелкнул языком, как и велел ему Роберт: внизу должны знать, что дозорный не спит. Да и не сможет Четт заснуть. Свалится непременно. Сон у него беспокойный. Не то что у его братца Джона Мясника. Он, словно кот, уснет и на жердочке, хоть и дороден не в пример этому рыжему цыпленку Четту.

– Заждались? – Тихий, уверенный голос прямо у левого уха.

Роберт вздрогнул и, обернувшись, резко поднял свое оружие.

– Проклятье, – прошептал он, уставившись на едва различимое в лунном свете перемазанное сажей лицо. – Как ты здесь очутился? Кругом листва лежит, а ты без звука…

– Ветер чуешь? – улыбнулся Олвин. – Когда сильный порыв ворошит листву, иди. Только шагай не ровно, как звонарь в колокол бьет. Шаг – досчитай до одного, еще шаг – до трех, еще шаг – до двух…

– А за каким бесом ко мне так подкрадываться?

– Так издали не разглядеть, что это сам лесной король. Корону ты не носишь. Капюшон вместо нее, – продолжал улыбаться опаснейший преступник королевства, за голову которого была обещана неслыханная награда.

– И даже более того. Только не разобрался, что это. Наш пленник, надеюсь, мне в этом поможет. Он, к слову, жив еще?

– Ну, до сокровищницы не добрался. Не до того было. Но горсть пегасов и один лик принес. Да и не ради денег жизнями рискуем…

– Согласен. Шагов триста назад я слышал далекий лай и крики. Тревога в цитадели. Собак по следу небось пустили уже. Листва пожухлая их замедлит, но не сильно.

– Уже нет, Робб. С годами начинаешь чувствовать число шагов, как чуешь холод или пекло, зловоние или благоухание. Я как-никак боевой вестник Зеленого ордена.

Глава 2

Знойные пески и «шагающие горы»

Наследный принц Гринвельда Леон Эверрет за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь не встречал такого животного. Хотя, с тех пор как прибыл королевским посланником в империю Тассира, он подрастерял способность удивляться. Леон повидал могучих слонов и свирепых боевых носорогов. Он увидел собственными глазами настоящего, а не нарисованного пешего дракона. Причем не какую-нибудь мелочь, едва крупнее куропатки, а самого́ тиранодракона, которого загнали и убили на потеху высокородной публике в загородной резиденции императора Шерегеша Двенадцатого.

А теперь вот это странное животное, которое должно было заменить в охотничьем походе коня. Выглядело оно весьма нелепо и на коня совсем не походило. Четыре тонкие лапы с широченными копытами, никогда не знавшими подков. Длинная шея. Морда, которая, казалось, постоянно ухмылялась и выражала полнейшее если не презрение, то равнодушие ко всему, что вокруг, в том числе к хозяину. Хвост совсем тонкий и короткий, совершенно не прикрывающий срамное место. Но самое удивительное – это два холма на могучей спине. Между ними находилось особое седло, оказавшееся весьма удобным. Оно даже имело мягкую спинку, на которую можно было откинуться. От спинки тянулись вверх тростины, которые поддерживали шелковый навес, защищавший от палящего солнца.

– Да, – кивнул Фатис Кергелен. – Или просто бактри. На вашем языке это животное называется верблюд.

Пусть охота на пеших драконов – привилегия знатных особ, лысый, круглоголовый ученый раб, к тому же евнух, Фатис Кергелен отправился на нее тоже. Хотя принц Леон уже стал что-то понимать в тассирийском наречии, его сквайр Кристан Брекенридж также учил язык, а знавший его немного до визита в империю охранитель Леона сир Харольд Нордвуд постепенно пополнял свой словарь, без недопонимания все равно не обходилось. Именно поэтому с гринвельдскими посланниками был отправлен толмачом раб Кергелен, в совершенстве владевший обоими языками.

Процессия собралась внушительная. Чуть более полусотни одних только всадников на верблюдах, и половина всадников – вооруженные воины. С десяток верблюдов тянули огромную повозку, назначение которой Леону было непонятно.

Среди знатных особ гринвельдский принц знал мало кого. Сам император от охоты воздержался, объявив, что она устроена в честь заморских гостей, а не его божественного величия. Но, как оказалось, среди них был ниччар. Так называли в Тассирии главного полководца императорской армии, имя которого Леон никак не мог запомнить. Зато внешность ниччара тассирийского забыть было нелегко. Пятидесятилетний великан был необычайно могуч, хотя Леон давно был уверен, что все тассирийцы малорослы. Ниччар носил сверкающие на солнце черные усы, которые обильно смазывал какими-то маслами, чтобы закрученные кончики смотрели вверх, и узкую бородку клином. Взгляд больших черных глаз был свиреп. Старый шрам спускался со лба на скулу, по пути рассекая правую бровь. Весь его вид говорил о том, что это сильный, бывалый и умелый воин. Леон мог бы радоваться, что они теперь в союзниках и что тассирийской армией командует такой человек. Однако он так и не забыл жуткое действо, когда на пиру в загородной резиденции императора был устроен потешный бой, во время которого тассирийские воины расправились с тысячами пленников и рабов, оружие которых не годилось даже для защиты от диких собак. Столь бессмысленная жестокость поразила принца надолго. Может, на всю жизнь.

Караван неспешно двигался на юг. Верблюды оказались не из тех животных, которых можно пришпорить и пустить в галоп, хотя, как поведал Кергелен, когда захотят, они умеют быть резвыми.

Леон поначалу удивился, увидев Фатиса в седле. Ведь рабам не только воспрещалось носить парики, но и сидеть верхом. Однако, как выяснилось, на верблюдов запрет не распространялся. Только на лошадей и слонов.

Нежелание куда-либо спешить было свойственно не только двугорбым животным. Вся жизнь в Тассирии текла медленно и томно. Кипучую деятельность можно было наблюдать лишь на пристанях и на рынке. В иных же местах тассирийцы вели себя так, словно спешка – жуткое прегрешение. Видимо, это из-за солнца. Оно жарило, не зная никакой пощады. Иногда, крайне редко, на небе появлялись облака, но их было так мало, что они едва бросали тень на диковинный знойный мир. А вот дождя за те долгие недели, что Леон со спутниками пробыли в империи, не было. Как только тассирийцы умудрялись что-то выращивать?

Во второй половине дня, когда миновали обширные угодья, относящиеся все к той же загородной резиденции, Леон получил ответ. Караван двигался по дороге, вымощенной каменными глыбами. Неизвестно, как этого удалось добиться, но камни были совершенно плоскими и плотно подогнаны друг к другу. Слева по ходу лежали огромные зеленые поля. Тут и там можно было разглядеть трудящихся крестьян и тележки с мулами. Некоторые мулы не тянули тележки, а несли большие плетеные корзины по бокам. Через равные промежутки гладь полей пересекали зеркальные полосы оросительных каналов.

– На востоке протекает великая река Гибракта. Каналы идут от нее, – пояснял Фатис Кергелен. – И этим каналам уже почти тысяча лет…

Все это было, конечно, весьма занимательно, но рассказы о повадках верблюдов и о великих трудах по орошению пустыни Леон слушал рассеянно. Более всего мысли молодого гринвельдского принца занимала Инара, прекрасная наложница императора Шерегеша Двенадцатого, одна из трех его мильнери, девственница, которая должна была пройти инициацию, то есть возлечь с повелителем и лишиться невинности. В то самое время, пока Леон, потерявший всяческий покой от любви к девушке, на которую даже смотреть нельзя, будет участвовать в глупом развлечении, именуемом охотой на пеших драконов.

Леон вспоминал ночи, что он провел на верхней площадке башни, рядом с соломенным истуканом, изображающим стража с большим луком. Вспоминал, как предложенная ему, дабы скрасить одиночество, рабыня Шатиса отвела его на эту площадку и показала лицо Инары, обычно скрытое от посторонних глаз вуалью. Тогда он почувствовал, что земля, весь сущий мир ушли из-под ног. Тогда он понял, что впервые полюбил. Следующей ночью чувства снова привели его на площадку, и непостижимым образом на свою террасу вышла и Инара. А потом он слушал ее голос, томно и с мягким акцентом произносивший его имя.

Теперь он не мог представить, как переживет грядущие ночи, вдали от императорского дворца, вдали от нее. Как можно дышать, если нет воздуха? Как можно жить дальше, если не подняться на вершину башни и не встретиться глазами с ней? А потом дарить друг другу улыбки и вместе любоваться звездами.

Совсем недавно он лишь хотел увидеть лицо той, чьи глаза под розовой вуалью его так манили. И то, скорее из любопытства. Потом он увидел ее лик, и захотел услышать ее голос…

И голос ее был столь же прекрасен. Теперь он жаждал большего. Он хотел ощутить бархатистость ее ладони, вкус ее губ, запах волос, тепло дыхания, услышать вскрик наслаждения…

«Леон, Леон! – кричал то и дело он мысленно и почему-то голосом своего бывшего наставника Вэйлорда. – Опомнись! Она собственность императора! С каждым разом ты жаждешь большего и однажды пожелаешь ее отнять у Шерегеша! Во что бы то ни стало отнять! Но ведь ты принц Гринвельда, а он император Тассирии! Бестолковый юнец, тебе что-нибудь говорит слово „война“?!»

«Будьте вы все прокляты! Я люблю ее!» – вопил в черепе уже его собственный голос.

Леон тряхнул головой и попытался сосредоточить внимание на верблюдах и людях. Скорей бы уже появились эти проклятые пешие драконы. Пусть хоть что-нибудь отвлечет его от тоски и тревоги. И от мысли, что в ночь, когда Инара окажется в постели с императором, он бы с удовольствием перерезал напомаженному старикашке глотку раньше, чем тот окропит ложе кровью поруганной девы…

Фатис Кергелен позволил себе выдвинуться вперед. Поравнявшись с Харольдом Нордвудом, завел оживленную беседу. Видимо, раб заметил, что принц Леон слушает его совершенно безучастно.

Молодой сквайр Кристан Брекенридж едет справа и тоже невесел. К слову, племянник главы дома Брекенриджей, чьим фамильным гербом являлись акульи челюсти, был ровесником принца. Обоим по восемнадцать. Однако Леон почему-то всегда ощущал себя старше. Может, из-за характера своего, более жесткого и полного пороков. Может, из-за того, что Кристан выглядел слишком юным даже для своего возраста.

Оруженосец старался не смотреть в сторону принца и уж подавно не осмеливался заговорить. Его снедала обида на Леона. И наверняка молодой Брекенридж тосковал по своей Никки не меньше, чем Леон по Инаре.

Еще недавно принц злился и бранился на своего сквайра за то, что тот поддался чувствам к временной наложнице, но теперь и сам, наверное, выглядел так же жалко и подавленно, не в силах думать о чем-то другом, кроме улыбки Инары.

Единственным из четырех гринвельдцев, прибывших в Эль-Тассир на неказистой галере «Соленый ветер», кто не последовал с караваном в земли пеших драконов, был Уильям Мортигорн. Сын королевского казначея барона Филиппа Мортигорна происходил не из рода воинов. Его больше занимали товары, монеты, переговоры с купцами. Билли долго упрашивал Леона поручить ему торговые дела, лишь бы не пришлось ехать на охоту. Принц дал согласие. Пусть ищет в столице империи владельцев соляных копей и налаживает с ними знакомства. Глядишь, и соль в Гринвельде дешевле станет его стараниями. К тому же Леон и сам был не прочь отдохнуть от общества младшего Мортигорна, которого считал недалеким и нудным. Хотя глуп-то он, может, и глуп, но искать выгоду мастер не хуже отца.

Весь день прошел под палящим солнцем, и на приближение к землям пеших драконов, простирающимся на юге империи, не было ни малейшего намека. По бокам от дороги тянулись то широкие поля с оросительными каналами, то деревушки, в которых дома словно росли из местной сухой земли бледно-желтого цвета.

На закате процессия достигла крупного поселения на берегу реки. Стоящие вокруг пальмы давали тень, что облегчило бы участь путешественников, если бы солнце еще не зашло. Леон сокрушался, что покинуть этот уютный уголок империи придется именно на рассвете.

– Здесь мы проведем ночь, мой господин, – сказал ему Фатис. – Гостевой дом весьма хорош.

Он был прав. Гостевой дом представлял собой четырехугольное здание с большим мраморным бассейном во внутреннем дворике. Вода, похоже, поступала прямиком из реки. С крыши, на которой под шелковыми навесами располагалась трапезная, открывался вид на славный городок, где царило умиротворение. Суета была заметна лишь на пристанях. Там разгружали и загружали широкие речные галеры. Несколько судов прошли мимо. Два – с юга на север, одно с мрамором, другое с деревом. И одна галера двигалась с севера на юг, против течения. Что она везла, разобрать не удалось. Похоже, людей на ней было больше, чем груза.

Леон долго еще стоял на крыше, разглядывая речную гладь, корабли и город. Даже после захода солнца почти все было видно: свет полной луны мерцал на воде и на огромных пальмовых листьях, а с кораблей светили фонари. Леон все вспоминал ночь перед выступлением в поход, когда он и она прощались. В тот раз они не улыбались. И звездами не любовались. Лишь смотрели друг на друга с тоской. Инара стояла печальная и прекрасная, прижав ладони к груди. Там, где билось сердце. И Леону казалось, что он гибнет – его убивает мучительное понимание того, что он не в силах ничего изменить. Так они и попрощались, не проронив ни единого слова, высказав нежность одними лишь взглядами…

После скорбных раздумий он все же спустился в свои покои и улегся в постель, ничуть не рассчитывая уснуть. Он был уверен, что тоска и тревога не подпустят к нему сон. Однако усталость от дневного перехода и предыдущих бессонных ночей взяла свое. Принц Гринвельда погрузился в крепкие объятия забвения.

* * *

С рассветом путешествие возобновилось. Караван двигался дальше на юг, огибая то и дело рыжие скалы, которым за бесчисленные тысячелетия песчаные ветры придали самые причудливые очертания. Постепенно скалы сменились холмами, усыпанными острыми камнями. Растения встречались все реже. Иногда путь пересекали стайки разной величины перекати-поле. Чуть погодя воздух наполнился стуком и какой-то странной пылью. Миновав невысокий каменистый хребет, Леон увидел огромный карьер, где копошились тысячи людей. Многочисленные охранники расхаживали по краям карьера. Ниже, на узких террасах, орали и взмахивали плетьми надсмотрщики. А на самом дне трудились изможденные, невероятно худые, полуголые люди. На них не было ничего, кроме набедренных повязок и бронзовых ошейников. Внутри полого ошейника постоянно шумели перекатывающиеся камешки: если закованный и нашел бы силы сбежать, то едва ли смог бы надолго затаиться с такой погремушкой на шее. Несчастные дробили породу. Одни камни отбрасывали в сторону, другие несли наверх и бережно укладывали в повозки. В основном наверх шли черные глыбы или корзины с такими же камнями, но поменьше.

В одном из углов карьера находилась яма. Вот к ней потащили два тела. Перед тем как скинуть их в яму, охранники отсекли головы, чтобы забрать ошейники. Люди умирали, но работа не прекращалась.

Караван неторопливо обходил полный боли и страданий карьер.

Евнух отстал от Харольда Нордвуда, с которым было вновь завел беседу, и поравнялся с принцем.

– Расскажи-ка мне, что это за место? Каторга?

Кергелен обвел мрачное место взглядом так, словно только что его заметил. Затем вздохнул и отрицательно покачал лысой головой.

– Мой господин, эти люди – не каторжники. Рабы.

– Да, мой принц. Просто рабы. Как видите, жизнь у рабов бывает совершенно разной. Взгляните на меня или припомните вашу наложницу Шатису. А теперь посмотрите на них. Многие даже не представляют себе, что есть другой мир, кроме этой огромной ямы, где добывают пламенные камни. И мало кто из них знает, что́ такое старость.

Леон хмуро смотрел на проплывающий слева от каравана карьер.

– У вас в Пегасии… в Гринвельде, тоже ведь некогда было рабство? – едва заметно улыбнулся Кергелен.

– И что, ваши подданные стали счастливы и позабыли нужду, после того как рабство отменили?

– Дайте рабам свободу, и они тут же захотят чего-то еще.

– Ты и сам раб! Отчего же оправдываешь эту дикость?

– Когда пес, всю жизнь сидевший на цепи у строгого хозяина, лишается и цепи, и хозяина, он может умереть от тоски. – Улыбка Фатиса стала более явственной.

– Пес может легко одолеть человека. И бегает быстрее. И нюх у него острее. Так ли уж плохо походить на пса?

– Зато волка на цепь не посадишь! – оскалился Леон.

– Воспитан я как волк, – гордо произнес принц, снова вспомнив о наставнике Вэйлорде.

Вот уж не думал Леон, что это будет вызывать столько гордости. Он скривился в усмешке. Раньше принц не сильно жаловал десницу отца – слишком много боли и жестокости осталось в памяти от упражнений. Но теперь-то наступало понимание, что целью Вэйлорда было не унизить наследного принца, а воспитать достойнейшего воина.

– Вы верно подметили, что волк не собака и на него ошейник не нацепить. Но простите мне дерзость, господин: не стоит так явно показывать недовольство подобным зрелищем. Вельможи его божественного величества непременно это заметят.

– Собака – не волк, а рабы, значит, не люди? – фыркнул Леон. – В чем их вина? Всего лишь в происхождении?

– Взгляните еще раз на карьер, мой господин. Мимолетного взгляда достаточно, чтобы заметить: на одного стражника приходится дюжина рабов. А то и больше, ведь мы видим не всех.

– Так, быть может, они действительно заслуживают своей участи, раз столь покорно ее принимают, несмотря на численное превосходство?

Леон задумался. Неужели в этих жестоких словах есть доля истины?

– Скажи-ка, раб, а ты сам как бы себя повел, окажись на их месте? Что бы ты сделал? Поднял мятеж?

– Мой господин, рабу запрещено произносить это слово.

– Тогда произнеси одно из двух простейших слов: да или нет.

– Чтобы честно ответить на этот вопрос, мой господин, я должен оказаться на их месте и испытать на своей шкуре все то, что испытали они.

– Нет, благородный принц, я не хочу на их место. Мне неплохо и на своем.

– Но что, если хозяин вдруг отправит тебя на каменоломню?

– Простите, господин, но я ученый раб и весьма дорого стою. Мои знания…

– Но ты раб! Раб! И твоему хозяину может взбрести в голову все, что угодно. Скажем, он найдет раба поученее. Или ему не понравится, как ты смотришь на его детей. Или он просто будет пьян и решит позабавиться. Он твой хозяин. А ты раб. Ты же не посмеешь возразить? Ты же само слово «мятеж» произнести не можешь. Не говоря уже о том, чтобы надеть парик или сесть на благородного скакуна. Ты раб, Кергелен.

Принц презрительно усмехнулся, глядя на евнуха. Тот ничего не ответил.

Оставив мрачную каменоломню далеко позади, во второй половине дня караван достиг Моря Зноя. И слово «море» звучало как издевка.

До самого горизонта, а может, и дальше, гораздо дальше, чем простирался человеческий взгляд, сплошь тянулись застывшие волны барханов, с их гребней стекали тонкие струйки песчинок, гонимых порывами раскаленного ветра. Это был совершенно мертвый и адски жаркий мир, не знающий пощады ко всему живому. И это «море» им предстояло пересечь.

Песок хрустел под широкими ступнями верблюдов, и Леон осознал, сколь великолепны эти животные. Они долго могли обходиться без еды и, что еще важнее, без питья. Чем дальше на юг, тем больше люди изнывали от жары, даже под шелковыми навесами седел. А верблюды спокойно, неустанно двигались себе вперед. Их широкие сдвоенные копыта не проваливались в горячий песок.

Через несколько часов Леон высунулся из-под навеса, чтобы осмотреться. Теперь волны песка, медленно катящиеся по Морю Зноя, занимали весь окоем. Мир словно вымер, высох и перемололся в желтый порошок. Глядеть по сторонам было страшно: не было ничего в этой вселенной, кроме песка, зноя и верблюдов, которые, казалось, переживут седоков.

– Леон, я слышал, здесь бывают песчаные бури.

– Неужто богам мало было просто создать иссушенный ад? – прошелестел сухими губами наследник гринвельдского престола.

– Я слышал, такая буря несет тучи мелкого песка и застигнутые ею слепнут, ибо она выдирает этим песком глаза. И даже можно задохнуться…

– Сейчас другая пора, мой господин, – послышался голос Фатиса. – В это время года бури редкие и слабые. Не стоит тревожиться.

– Какая досада, – произнес всю дорогу молчавший Кристан Брекенридж. – Я был бы рад сейчас ветру.

– Поверьте, молодой господин, здесь лучше без ветра. И обещаю: ночью вы вспомните дневной зной с благодарностью.

– Ночью в пустыне настолько же холодно, насколько жарко днем. А нам в Море Зноя предстоит провести две ночи.

Кергелен говорил бесстрастно, даже, пожалуй, с какой-то толикой превосходства. Видимо, он так решил отыграться за слова, сказанные Леоном у каменоломни.

Пару часов спустя жажда стала невыносимой, во всяком случае для людей. Несколько всадников быстро двигались вдоль каравана и раздавали маленькие кожаные мехи с водой, собирая опустевшие.

– Да здесь всего пять глотков! – возмутился Кристан, глядя на сосуд с вожделенной жидкостью. – Это же издевательство над страждущими!

– Молодой господин, я думаю, вам следует знать кое-что о правилах жизни в пустыне, – улыбнулся евнух. – Во-первых, здесь нельзя сразу много пить. Сердце может попросту не выдержать. Либо вы начнете сильно потеть, и бо́льшая часть воды испарится. Растягивая же воду на крохотные глотки, вы даете телу столько влаги, сколько и нужно. Не больше и не меньше. Потому мехи эти столь малы – чтобы не было соблазна напиться вдоволь. Здесь, в пустыне, важен холодный расчет, а не бездумное потакание желаниям.

Принц решил это запомнить. Весьма полезное знание для краев, где он только что приступил к двухлетней миссии посланника Гринвельда.

К вечеру, когда солнце стало заходить, все почувствовали некоторое облегчение. Однако ненадолго. С наступлением ночи пустыня действительно стала неприятно холодна. И если поначалу вечерняя свежесть радовала после дневного зноя, то ночь заставила стучать зубами и вспоминать жару как благодать.

Люди закутались в шерстяные одеяла, все это время висевшие в скатанном виде за вторым горбом. Затем они крепко привязались к седлу, чтобы не упасть во сне. Спать приходилось на ходу.

Однако Леон в этот раз сну не поддался. Он смотрел на звезды. В небе пустыни они горели необычайно ярко и как будто были ближе. Любуясь ими, принц думал об Инаре. О своей драгоценной путеводной звездочке…

Под утро принц все же сомкнул глаза и погрузился в дремоту, но вскоре его разбудило неприятное ощущение духоты, ведь он был закутан в теплое одеяло.

– Мне кажется, мы обречены брести среди этих песков всю оставшуюся жизнь, – простонал Кристан, выпивая последние капли из меха.

Леона настигало то же ощущение, стоило ему посмотреть по сторонам. Все те же бесконечные барханы. Все та же цепочка следов за караваном, казавшимся вереницей последних людей и животных на земле. А ветер неумолимо застилал эти следы мириадами песчинок. Гринвельдцы уже почти позабыли причину, по которой направились в поход. Казалось, весь смысл их существования свелся к блужданиям среди знойных барханов.

Однако ближе к полудню одиночество охотничьего каравана было нарушено. Первым чужака заметил Харольд Нордвуд. Он придержал верблюда, чтобы поравняться с принцем.

И он указал в сторону высоченного бархана, на гребне которого стоял верблюд с седоком. Всадник был укутан в странные одежды, и с этого расстояния нельзя было разглядеть его лица. Он спокойно наблюдал за караваном. Похоже, тассирийцы его тоже заметили. Вельможи вполголоса обратились к солдатам, и те передавали распоряжения по цепочке.

– Фатис, в чем дело? – окликнул принц евнуха.

– Песчаный народ – это дикари, живущие в пустыне. Они не признают власть империи, живут по своим варварским законам. Сей всадник – разведчик одного из кланов песчаных людей. А если мы видим разведчика, значит поблизости отряд.

– Сомневаюсь, мой господин. Они едва ли посмеют напасть на столь многочисленный и хорошо вооруженный караван. Но быть готовыми к этому все же необходимо.

Нордвуд сжал рукоять меча, вперив взгляд в дикаря.

– Отчего же ваша армия не приструнит непокорных варваров? – спросил он.

– А есть способы? – усмехнулся Кергелен. – Если отправить десяток легионов, то восемь навеки останутся в пустыне только из-за жары. Пустыня велика, бегать за дикарями можно годами. Ветер дует здесь всегда, и он быстро стирает любые следы. И если кто и чувствует себя в пустыне столь же хорошо, как сами песчинки, то это песчаный народ.

– Как же эти варвары выживают? – удивился принц.

– Это ведомо лишь богам и им самим. Но не пытайтесь встретить кого-то из них, чтобы расспросить об этом. На золото, сапфиры и изумруды они едва ли позарятся. Но если у вас есть вода, они нападут непременно. Вода для них наивысшая ценность. И глоток ее порой стоит дороже человеческой жизни, кем бы этот человек ни был, рабом ли, господином.

Десятки пар глаз внимательно наблюдали за варваром, как и он следил за караваном. Принц смотрел на него, пока не затекла шея. Он все ждал, что на границе между песком и синим небом вырастут еще десятки, а то и сотни свирепых воинов. Однако этого не случилось. Разведчик медленно развернул верблюда и скрылся за барханом.

Вскоре несколько всадников принялись разносить по каравану еду. В основном сушеные и вяленые плоды. Трапезничать пришлось скромно и снова на ходу…

* * *

Тот миг, когда верблюды ступили на каменистую почву с редким низким кустарником и угнетающе однообразный песок остался позади, можно было назвать благословенным. Это случилось утром после второй ночевки в пустыне. На пути вновь вырастали обточенные песчаными бурями глыбы. Фатис уверял, что когда-то здесь были величественные горы, но за тысячи тысячелетий беспощадные песчаные ветра обточили их, превратив в разбросанные валуны размером с дом или крепость. Спустя еще несколько миль возникла низина с пальмами и небольшим озером. Только настойчивые уговоры евнуха удержали гринвельдцев от соблазна упасть на берег и, засунув голову в воду, напиться вдоволь. Обпиваться на солнцепеке нельзя, об этом он уже говорил, да и вода в озере была илистой.

А вот верблюдам позволили утолять жажду сколько угодно. Перед этим солдаты, встав у берега, протрубили в большие рога. Леон не понял зачем. Оказалось, что здесь водятся крокодилы, а особый звук медных труб гонит их к противоположному берегу. Кергелен поведал, что этот звук похож на вопль пеших драконов, которых крокодилы опасаются. Это еще не земля пеших драконов, но некоторые из них частенько забредают сюда. Потому малосимпатичные жители озера пеших драконов знают хорошо.

И Леон, и Кристан, и Харольд слышали раньше об этих опасных тварях – крокодилах, но видели их впервые. Заметив, с каким любопытством Леон смотрит на плавающие в мутной воде туши, издали напоминающие гнилые бревна, Фатис улыбнулся.

– Мой господин, уверяю вас, очень скоро вы увидите нечто более удивительное. Осталось совсем немного.

Евнух не обманул. Еще несколько часов пути, и растительность стала гуще и зеленее. Правда, в основном это была жесткая трава и какая-то весьма крупная разновидность хвоща. Караван словно подошел к краю одного мира, за которым начинался другой. Степь, сменившая пустыню утром, внезапно закончилась обрывом высотой футов в пятьсот, и этот обрыв тянулся в обе стороны сколько хватало глаз. А внизу буйствовали сочные зеленые тона. Нижний мир заполняли огромные деревья и кусты. Между зарослями текли ручьи, шлифуя пеструю гальку. Еще дальше, на горизонте, вздымались горы с пологими склонами. Из вершины одной из самых далеких вился черный дымок.

– Здесь обитают драконы, – с улыбкой возвестил Кергелен.

Караван повернул направо. Как объяснил евнух, где-то там должна была быть удобная дорога для спуска в бескрайнюю зеленую долину. Однако прежде, чем они достигли этой дороги, вся процессия еще долго двигалась по краю, благодаря чему гринвельдцы могли насладиться сказочным видом. А чуть позже их ушей достиг нарастающий гул и некие утробные мычания. Леон хотел было спросить, что это такое и кто издает такие звуки, как вдруг увидел нечто поразительное. С юга через заросли двигалось стадо невиданных существ. Некоторые были настолько высоки, что их головы высились над большинством деревьев. Но только когда чудовища вышли на простор, к самому широкому ручью, появилась возможность оценить их размеры. Длина самых крупных достигала ста двадцати футов! Высота превышала двадцать! И это если они не поднимали голову на невообразимо длинной шее. Странное существо выглядело так, словно удав проглотил слона, ноги и туловище которого теперь торчат из змеиной шкуры. Туловище походило именно на слоновье, но увеличенное настолько, что подобный зверь слона-то и не приметил бы. А шея и хвост были воистину змеиными, если бы существовали столь огромные змеи. Голова же казалась до нелепости крохотной. У крупнейшей особи голова не превосходила по размерам бычка. Чудища двигались неторопливо, их длинные хвосты лениво извивались, а шеи покачивались. Крупные громко мычали, следя за детенышами; самые мелкие были величиной с молодого слона. Рядом без всякой опаски кружили птицы и даже иногда садились на спины ужасных гигантов…

– «Шагающие горы»! – возвестил Кергелен, не слишком трудясь скрыть улыбку, которую вызвали изумление и испуг гринвельдских гостей. – Самые большие из известных пеших драконов!

– О боги! Мы должны спуститься в эту преисподнюю?! – воскликнул Кристан Брекенридж.

– Не стоит тревожиться, молодой господин. Чем они больше, тем медлительнее. И для человека не опасны, если только не вставать на пути у стада. Их пища – листва. Плоть они не едят и даже боятся запаха крови.

– И это на них мы будем охотиться? – выдохнул Нордвуд. – Боги, сколько стрел надо всадить в одного, чтобы он почувствовал щекотку?

– Нет, господин, мы будем охотиться не на них.

– А на кого же? – спросил Леон и внимательно посмотрел на евнуха.

Тот, наслаждаясь мигом, произнес, смакуя каждое слово:

Глава 3

Узник королевского замка

Сыро и темно хоть глаз коли. Такой, наверное, и должна быть неволя. И в такой же кромешной тьме и сырости лежит теперь его старый друг. Но он не может ходить, и не тревожат его мысли… А здесь, в четырех стенах мрачного подземелья, можно прохаживаться из угла в угол. У мертвеца такой роскоши нет, хоть он и король… Был…

«Эх, старый друг, не только ты меня покинул, но и твой голос… Отчего ты молчишь, или дух твой не может пробиться сквозь твердыню твоего же замка?» – мысленно вопрошал узник.

Вслух говорить не следовало: эхо малейшего звука разносилось по подземелью стаей летучих мышей. Совсем недавно он слышал: кто-то покашливал и гремел связкой ключей. Этот кто-то был далеко, но в темнице звон казался оглушающим.

«Ну, выжил я… Не кинулся на выродков с мечом в руках, как до́лжно… Что дальше? Как из темницы я пособлю королевству? Но даже вне этих стен что я смогу? Кто пойдет за безродным возведенным?»

Сир Нэйрос Вэйлорд крепко сжал ладонями голову.

«Боги, что мне делать? Зачем я нужен им живым? Ну конечно же. Тайная грамота…» Которую так не хотел подписывать Хлодвиг. В ней все о подменном короле. О его метке – клейме на спине. И грамоту подписали все, кто знал, что король завел двойника. И Хлодвиг, и королева Анриетта, и барон тайных дел Рональд Глендауэр, и сам подменный Симидар Фэтч, и даже принцесса Элисса… Ну и конечно, он, лорд Нэйрос Вэйлорд.

Нэйрос не сразу заметил, как обратился к себе по прозвищу, что любил король Хлодвиг. Быть может, это сам дух старого доброго Вигги к нему обращался?

«Почему Анриетта так себя вела? Быть того не может, чтобы она была заодно с этими бесчестными подонками. Думай, десница… Думай!.. Ну конечно, она боится! Боится за детей. Да, Леон сейчас далеко отсюда. Он в Тассирии. Но что, если руки заговорщиков способны дотянуться и туда? А ведь еще Элисса. Юная принцесса здесь, в замке. В осином гнезде. Фэтч, Глендауэр, лорд Эродин Тандервойс… Их приспешники… Кто, кто еще в этом замешан? Если королевский казначей барон Филипп Мортигорн с ними, то предательский нож совсем рядом с принцем. Ведь сын казначея Уильям отправился в Тассирию с молодым Эверретом. Итак, Анриетта боится за детей. Ну и за себя.

Но зачем она им? Ведь королева – такая же смертная, как и все. Они могли бы избавиться от опасного свидетеля. Объявили бы, что болезнь унесла ее жизнь… Значит, она должна быть живой. Должна быть рядом с поддельным королем. Зачем? Видимо, далеко не все обитатели замка входят в круг заговорщиков. И гибель королевы вызовет у них подозрения. Это простолюдинам можно сказать, что королеву хворь унесла. Но в замке ее видят каждый день. И вот вчера она была здорова и прекрасна, а сегодня ее нет в живых… Не все… Не все в замке заговорщики. Оттого и нужен им Тандервойс со своими латниками.

А что надо мне? Выбраться отсюда. Обязательно выбраться. Живой я полезен им ненадолго. Пока не получат тайную грамоту и пока не выяснят, где тело Хлодвига. А потом смерть… Без тела Хлодвига им никак. Они не могут рисковать, отдавая труп на съедение червям. Кто-то наткнется на тело, и тогда возникнут вопросы… Без тела никак… И они ни в коем случае не должны его получить. Как и грамоту. На ней подписи. На ней королевская печать. Это единственное доказательство, что на троне самозванец. Но первым делом – бежать. И увести из этого прокля́того замка Анриетту и Элиссу.

Но как? Тут бы самому спастись… Но бежать как пес, которого лягнул конь… Нет. Так нельзя. Обязательно увести принцессу. Королева заговорщикам нужна, это залог ее безопасности. Да, забрать Элиссу из лап мерзкой шайки. А Леон… В конце концов, принц способен сам за себя постоять. Уж этому я его обучил. Да и чересчур дерзко для заговорщиков убивать принца в замке императора такой могущественной страны, как Тассирия…»

Судорожные размышления изрядно взволновали узника. Он тер ладонью шею и мотал головой. Как бежать? Оружие, разумеется, отняли. Одежда на нем крестьянская, из последнего тайного странствия с королем. Никаких доспехов. Да если бы и были, их бы отняли. Ведь легкую кольчугу, что он надел под рубаху, у него забрали… Рука случайно нащупала на шее шнурок. Ах да, он и забыл. Ладанка, что подарила ему давным-давно принцесса. Плетеный шнур из волоса черного единорога, кожаная ладанка с вышивкой: волчонок, свернувшийся в клубок. А внутри маленькая склянка с сильным снадобьем, что он купил на рынке Золотой Гавани, дабы облегчить страдания сира Гильома Блэйда. Купил, да так и не успел передать… Не обратили внимания на эту ладанку солдаты Тандервойса. Ну и? Шнуром можно, конечно, придушить кого-нибудь. Он крепок настолько, что двум коням не разорвать. Но что толку? А снадобье? Одной капли хватит, чтоб человек уснул беспробудным сном. А если больше одной? Но ведь не сможет он поить зельем каждого, кто встанет на пути. Самому выпить каплю, чтоб приняли за мертвого? Экая глупость. Ну, закопают, и все тут. Весело будет проснуться в сырой земле, с червями в ноздрях и ушах…

Раздался скрип и приглушенные низкими сводами голоса. Позвякивали латы. Послышались гулкие шаги.

«Идут сюда. Что ж, следовало ожидать. Они не могли забыть меня надолго».

Шаги приближались и уже не казались столь зловещими. Забрезжил свет факелов, от которого после кромешной тьмы глаза заволокло рябью. Загремела связка ключей, и решетчатая дверь со скрипом отворилась. В темницу вошли четверо. Барон Глендауэр и три солдата с перекрещенными молниями на латах. Родовой знак Тандервойса. У двух латников были факелы. Держали они их в левых руках, а правыми сжимали рукояти длинных ножей. Умно: в тесной темнице мечом особо не помашешь.

– Скучал небось, возведенный? – ехидно ухмыльнулся Глендауэр.

Поразительно, как это раньше Вэйлорд не замечал, насколько узкое лицо у барона тайных дел.

– Полагаю, я оставлен в живых не для того, чтобы оттачивать на мне ваше остроумие, – угрюмо отозвался узник.

Похоже, Глендауэр решил расплатиться за все те годы, когда он не смел употреблять это словечко по отношению к Вэйлорду.

– Для начала – чтобы ты был в выражениях более осторожен и взвешивал каждое слово. Надеюсь, понимаешь, что твоя жизнь несколько переменилась.

– Да, я заметил, что мои покои выглядят не как раньше. Говори, что хотел.

– Где грамота? Тайная грамота, которую ты, неуч, накорябал и заставил всех нас подписать? Клеймо с этими твоими волчьими рунами, которым ты пометил спину Симидару Фэтчу, мы нашли в кузнице. Но где бумага?

– И как только я скажу тебе, где грамота, то сразу получу нож в сердце? Тонкая задумка.

– Ты все дерзишь, – презрительно фыркнул Глендауэр. – Или просто дурак? Где бумага? Все равно расскажешь. Либо сам, либо под пытками. Желаешь сначала помучиться?

– Не желаю, барон. Но хотелось бы знать, что меня ждет после. Получишь ты бумагу. Что дальше? Дурак не дурак, а любому ясно, что живой я вам ни к чему.

– Точно, возведенный. Ты нам ни к чему. И ты умрешь.

Вэйлорд помрачнел. Хотя чего от них ждать. Они убили короля Хлодвига. Неужто пощадят возведенного в лорды простолюдина?

– В таком случае, может, мне стоит молчать и дальше, чтобы продлить себе жизнь?

– И страдать весь остаток жизни? Ты и правда дурак. Если не будешь противиться, то умрешь легко. Более того, выберешь себе смерть сам. Хочешь – меч, хочешь – петля. Можем и на яд расщедриться. А перед смертью пир тебе устроим, блудницами усладим. Если ты все нам честно расскажешь.

– Это уже не твоя забота. И как людям объяснить твою пропажу, мы тоже решим. Да и кто заметит-то пропажу эдакого нелюдима. Горевать по тебе, выскочка, будет некому.

– Вам одна грамота нужна? – вздохнул Нэйрос.

– Нет. Еще ты должен рассказать про эту дурость – хождение в народ: где вы с Хлодвигом побывали, с кем повидались. Кто знал, что это Хлодвиг. Какими замыслами с тобой делился король. И наконец, где его тело.

– Тело-то вам зачем? Мало того, что вы убили законного правителя Гринвельда, так еще и надругаться над ним хотите?

– Не мели чепуху, холоп тупорылый. Очень нам надо над мертвечиной глумиться. Но никто не должен наткнуться на него раньше, чем он сгниет. Труп твоего наивного дружка мы бережно перевезем сюда, во дворец, и тайно захороним в королевском склепе.

– Тело истинного короля Гринвельда я закопал недалеко от места его смерти. В лесу близ Вергерона. У дороги Эвера.

– Я не могу сказать точнее. Это же лес, а я не вестник, чтобы помнить каждое дерево. На месте показать смогу.

«„До утра“. Значит, утро еще не настало. Я прибыл вечером. Сейчас ночь. Где и как несут службу стражники, я знаю… Сам же их и учил… Хотя полно латников Тандервойса… Но они наверняка устали после долгого перехода и спят без задних ног. Крепостной ров водой не заполнен… Беса наверняка в конюшню увели… Элисса… Боги, как же быть… Но раз ночь, то она спит, и все будет проще… Если только…»

– Возведенный! Я жду ответа! – рявкнул Глендауэр.

– Не лги мне, волк. Мы перерыли твою опочивальню.

– Стены? – Брови барона тайных дел поползли наверх. – Объясни.

– В стене тайник. Или ты думал, я тайную грамоту к двери приколочу?

– Я же сказал. В стене. Один из камней ложный.

– Ай, да поимей тринадцатый тебя в зад! – махнул рукой Вэйлорд. – Слева от окна, тот, что темнее остальных. Иди, поковыряйся. Видать, долго мне жить. Сам не откроешь, а каменотесы полдня провозятся. Ну иди, что смотришь.

Рональд действительно молча смотрел на него, раздумывая.

– Свяжите ему руки, – наконец сказал он латникам, – да покрепче. Вот что, возведенный, если какую-нибудь глупость выкинешь, клянусь всей Дюжиной, в аду ты окажешься еще до смерти.

– Вот как? Ну хорошо, Рональд, уговорил ты меня. А то я уже намеревался без оружия да со связанными руками перебить всю дворцовую стражу, и отряд молниеносцев заодно. А потом перепрыгнуть ров с кольями.

* * *

В Гринвельде действительно царила ночь. Тишина в замке, и только их шаги. Любопытно, что бы подумал двор, видя, как три молниеносца и сам серый барон ведут десницу короля, руки которого крепко связаны бечевкой за спиной. Да уж, ночь – время воров и убийц. И предателей. Только вот сколько этих предателей и кто именно? Этот вопрос мучил Вэйлорда куда больше, нежели мысль о побеге.

У дверей в покои десницы стояли Эродин Тандервойс собственной персоной, капитан его гвардии и один латник. Скверно. Значит, уже не четверо противников, а семеро. А ведь лорд Тандервойс в схватке стоит пятерых. Даже один на один, при доспехах и оружии, Вэйлорд едва ли победил бы этого великана. Хотя, может, россказни о невероятной силе Эродина и его воинском мастерстве изрядно преувеличивают?

– Нашли что-нибудь? – спросил у свирепого лорда Глендауэр.

– Обыскали трижды – нет треклятой бумаги, – прорычал Эродин.

– Что ж, поглядим, что нам покажет возведенный.

Выглядели покои удручающе. Вещи разбросаны повсюду, мебель частью поломана. Неувядающий кабрийский эдельвейс, что некогда подарила Вэйлорду принцесса, валяется на полу растоптанный.

– Ну и где твой тайник? – Глендауэр уставился на Вэйлорда.

Если по дороге из подземелья у бывшего десницы и было какое-то подобие замысла, то теперь, видя не четверых, а семерых противников, он совершенно не знал, как быть.

«Что ж, волчья душа, если нет новых мыслей, делай, что решил раньше…»

– Вон там. Слева от окна камень чуть темней других.

Вэйлорд вздохнул и вдруг услышал знакомое треньканье за окном.

– Это еще что? – нахмурился и без того хмурый лорд-молниеносец.

– Тринадцатый, – скривился Глендауэр, – этот калека Гильом Блэйд опять сидит в саду и бренчит на своей лютне.

– А в чем дело? – спросил капитан гвардии молниеносных.

– Окно, – объяснил барон, – выходит в сад. А нам лишние уши ни к чему.

«Значит, Блэйд не с ними», – промелькнуло в голове у Вэйлорда.

– Так зачем молотить языком попусту? – заговорил он чуть громче, чем прежде. – Развяжите руки, и я открою тайник без лишних слов.

– Не ори, возведенный! – прошипел Глендауэр.

– Что веселишься, чернь? – бросил Тандервойс.

– Да смешные вы. Стоите тут такие напыщенные. Гордитесь, что целое королевство захватили. А сами боитесь одного простолюдина со связанными руками. А теперь еще и калеку, который может мучить разве что лютню.

Тандервойс резко схватил Вэйлорда за горло.

Лорд-молниеносец возвышался над бывшим десницей короля, и его глаза сулили скорую расправу. Но Вэйлорд понимал, что сейчас его не убьют. А вот то, что Тандервойс такой вспыльчивый, это хорошо. Главное, не перестараться.

– Не… не смешно… – прохрипел Нэйрос, – верю… ты герой… Тандер… Великий подвиг… связанного душить…

– Эродин, прекрати, – тихо сказал Глендауэр.

– Держи рот на запоре, смерд, – рычал он, продолжая сжимать.

– О… да… я смерд… А ты… благородный… лорд… Только… только… что благородного… в паршивом клятвопреступнике?!

Лицо Тандервойса перекосилось от ярости, и лязгнувший в ножнах стальной клинок приблизился к устам пленника.

– Лорд Тандервойс! Я требую, чтобы вы прекратили немедленно!

Молниеносец с явной неохотой разжал пальцы, и Вэйлорд рухнул на пол, судорожно пытаясь отдышаться.

– На два слова, – кинул барон тайных дел и вывел лорда за дверь. – Послушай, Эродин, как только Вэйлорд все выложит, он твой, и делай с ним что пожелаешь. Но до тех пор – не смей. Ты понял меня?!

– Слова – это всего лишь слова! И он ответит за каждое сполна! Но позже! А теперь уходи!

Глендауэр огляделся и приблизился к лорду на шаг.

– Послушай, я хочу, чтобы ты вышел в сад и занял Гильома Блэйда беседой. А еще лучше – найди предлог увести его оттуда. Лишь бы он ничего не слышал. А если уже услышал, постарайся выяснить, что именно.

– Хочешь держать меня подальше от возведенного?!

– И это тоже! Ты разве не слышал, что я сейчас сказал?

Тандервойс уставился куда-то в сторону, злобно сопя и раздувая ноздри. Затем повернулся к двери.

Вэйлорд корчился на полу, но заметил, что от троих избавиться удалось. Теперь еще кое-что… Он принялся ворочать во рту языком. В горле и так невыносимо саднило, поэтому рвотные позывы он сумел вызвать без труда. Правда, рвать особо было нечем. Он давно не ел. Но все же враги должны были увидеть, насколько ему плохо.

Получилось. Возможно даже, Вэйлорд перестарался. Ему действительно стало плохо.

– Проклятье! – Глендауэр вернулся в покои. – Что с ним?

– Задыхается, похоже, барон, – ответил один из латников.

– Этого еще не хватало. Тринадцатый, он не может задыхаться потише? Развяжите. Пусть потрет шею, это поможет.

Вэйлорда освободили от пут, и он принялся растирать шею, жадно глотая воздух.

– Полегчало? – усмехнулся Глендауэр, убедившись, что пленник все же не умрет.

Тайник у Вэйлорда действительно имелся. В конце концов, так было заведено у всех лордов. А Нэйросу, бывшему простолюдину из волчьего народа, возведенному в лорды и оттого не пользовавшемуся любовью знатных особ, тайник был необходим. Хранил он там деньги, важные бумаги. К примеру, написанную рукой Хлодвига грамоту о даровании ему титула. А еще – письмо от женщины, которую он безумно любил и которая любила его… Когда-то он часто перечитывал его, вспоминая о счастливых мгновениях. Но годы притупили чувства, как вода делает камень гладким…

Однако свитка, что так был нужен барону тайных дел, в тайнике не было никогда. Но было кое-что иное…

Открыть тайник и правда было непростым делом. Даже для Вэйлорда. Уж очень давно он им не пользовался. Покряхтев, он все же провернул камень.

Из тайника выкатился свиток и упал на пол. Вэйлорд склонился.

– Вот она, – сказал Вэйлорд и тут же поднялся…

* * *

– Да, помню тот турнир, – проскрипел сир Гильом Блэйд, стараясь, несмотря на хромоту, поспевать за лордом Тандервойсом. – Вот только запамятовал, по какому случаю он проводился. Давно это было. Если не ошибаюсь, года за два до войны.

– Какая-то годовщина коронации Дэсмонда Третьего, – проворчал Эродин.

– Да-да, верно-верно. – Королевский палач кивнул и поморщился: от кивка в обожженной шее стрельнула боль. – Но вас, милорд, помню хорошо. Вы же стали победителем турнира.

– В поединке на копьях, – уточнил Тандервойс.

– Разумеется. Не пристало лордам с лучниками состязаться. Трусливые воины поражают врага на расстоянии. Будто сейчас вижу, как вы выбили из седла победителя предыдущего турнира, сира Рубрука Ариависта. Боги, сколько он пролетел! Еще у него от удара забрало открылось. Каждый раз смех пробирает, как вспомню его образину.

После того как в беседку явился Тандервойс и пожаловался на бессонницу, королевский палач легко принял приглашение отправиться в покои лорда перекрещенных молний. Особенно когда Эродин упомянул о торнайском вине: мех Блэйда был давно пуст. Теперь они шли через сад в сторону гостевых покоев.

Тандервойс едва слышал, что говорит изуродованный пламенем Блэйд, чья лютня бренчала, ударяясь о прихрамывающую ногу. Внутри у лорда кипела злоба. Ничтожный Вэйлорд изрядно вывел его из себя. Эродин не был склонен прощать подобные дерзости и более знатным особам, а уж терпеть насмешки и оскорбления от простолюдина, возомнившего себя невесть кем по глупости Хлодвига…

Более того, Тандервойс позволил помыкать собой Глендауэру. Серого барона недолюбливали. Уж такова была должность заведующего тайными делами королевства. Но любой лорд заискивал перед ним: мало ли какой донос настрочит злопыхатель в ведомство барона. А теперь Глендауэр отдавал ему распоряжения, как какому-то мальчишке-подмастерью. Глендауэр, который ни разу не бывал в бою, не искал себе славы на турнирах, не знал войны. И этот хлыщ помешал Тандервойсу наказать зарвавшегося смерда.

Эродин едва сдерживался, чтобы не сорвать гнев на Блэйде, который бесил его скрипучим голосом, хромотой и уродством. И бренчащей лютней в придачу. От воспоминания, как он выбил Рубрука Ариависта из седла, ему даже не полегчало. Теперь он злился на Ариависта за то, что тот всего лишь ушибся задом, а не свернул себе шею.

– Что же привело досточтимого лорда после стольких лет в наш городок? – продолжал бормотать палач.

– Течение в океане Предела сменилось. Есть дела государственной важности.

– Ясно. Стало быть, мерзкие колдуны снова зашевелились в своем змеином гнезде. А что до бессонницы, так мой вам совет: перед сном выпейте чашу теплого белого вина, а ноги в ледяной воде ополосните. Уснете как младенец. Мне-то не помогает. Ожоги ноют. Особливо когда луна полная. Хорошо, что в такие ночи мне компанию, помимо вина, лорд Вэйлорд составляет. С ним занятно поболтать. Это, кстати, он вместе с королем Хлодвигом вытащил меня из огненного ада. Ранами, которые мучают меня вот уж восемнадцать лет, я обязан черному лорду. Что-то не видно его в последние дни. Знать, тоже озабочен, что течение сменилось.

«Проклятье! Если этот хрыч еще раз упомянет мерзкого волка, я за себя не ручаюсь!»

Зубы Тандервойса скрипнули, а рука стиснула рукоять меча.

Впереди послышались голоса. Сир Блэйд умолк. Лорд-молниеносец прислушался. Говорили не таясь. Язык был не гринвельдский! Через несколько шагов голоса стали отчетливее, и лорд узнал мерзкую для его уха речь. Нет, он не понимал, что говорят мужчины (их было двое или трое). Но он хорошо помнил, кто так говорит. Сей язык заставил его запомнить на всю жизнь зимний поход, окончившийся сокрушительным поражением на льду Черного озера, и последующий плен… В паре десятков шагов от него говорили скифарии.

Желваки заиграли на скулах лорда, и глаза налились кровью, хоть в ночи этого никто и не увидел. Он люто ненавидел варварский народ, не пожелавший покориться восемнадцать лет назад, да еще и ответивший так, что иные участники похода не оправились до сих пор. Все мысли о вшивом волке сдуло шквалом ураганного ветра…

* * *

Первое, что почувствовал барон Глендауэр, это изумление. Не боль, не страх – изумление. Что произошло? Вэйлорд резко встал, подняв свиток. И… что-то пронзило плоть под подбородком и пригвоздило язык к нёбу. Рот быстро заполняла соленая кровь, мешавшая вскрикнуть…

Два криса[1] из крепчайшей мамонтовой кости. Древнее оружие жителей Волчьего мыса. Вэйлорд хранил их. Зачем? Старинный обычай его племени. Когда мамонты на континенте исчезли, костяное оружие постепенно превратилось в семейные реликвии. Преимуществом мамонтовой кости было то, что она не выдавала себя звоном и лязгом, как сталь…

Доля мгновения понадобилась, чтобы вогнать один крис в Глендауэра, а другим проткнуть насквозь шею одного из латников. Теперь не мешкать, не дать оставшимся латникам опомниться. Следующая доля мгновения, и ребро ладони пленника врезалось в кадык еще одного латника с такой силой, что Вэйлорду показалось, будто он коснулся шейных позвонков. Одновременно другая рука зажала рот последнего солдата… Нельзя, чтобы кто-нибудь пикнул! Теперь рука, сломавшая кадык, вывернула руку третьего латника, завладев его ножом. Собственная рука, зажимающая рот врага, мешала Вэйлорду перерезать тому глотку. И тогда он вогнал нож в глаз латника по самую рукоять.

Человек с перебитым кадыком корчился на полу, пытаясь порвать ворот рубахи под кольчугой. Его мучения напоминали агонию выброшенной на сушу рыбы. Нэйрос схватил один из выроненных факелов и воткнул его горящий конец задыхающемуся в рот. Подняв другой факел, Вэйлорд склонился над единственным, кто еще оставался жив, – над Глендауэром. Лежавший на полу барон дрожащими руками пытался ухватить костяную рукоять криса. Но судороги и ужас не давали ему это сделать. Глаза, полные животного страха, не мигая смотрели на возведенного, словно то был сам тринадцатый.

Вэйлорд придвинул к себе глиняную урну и поставил в нее факел. Затем обхватил рукоять оружия, торчавшего из головы Рональда.

– Ну что, серая крыса, скучал небось? – оскалился Нэйрос. – Я – волк, и в моих жилах течет кровь волчьего народа. Я потомок самих Вэйло и Феролина. А еще я лорд Нэйрос Вэйлорд. Десница короля Хлодвига! Вы убили короля. Но, как видишь, его правая рука еще способна карать изменников.

Сказав это, десница ударил другой ладонью по кулаку, сжимавшему рукоять. Костяное острие пронзило нёбо Глендауэра и, добравшись до содержимого черепа, отправило барона в царство мертвых.

Глава 4

Падающая звезда и свобода

Из духоты покоев Инара вышла на террасу. В этот час они обычно расставались. Она и заморский принц медленно отступали в противоположные стороны, не отрывая друг от друга полных страсти и нежности взглядов. Потом она уходила в покои, а он спускался с верхушки башни. А еще позже оба долго не могли уснуть, мечтая, что когда-нибудь между ними не будет пропасти и они смогут соприкоснуться. И предвкушая следующую встречу, ведь минувшая, казалось, была так скоротечна, хоть и длилась долгие часы.

Третью ночь Леона не было в столице. Но только сегодня невыносимая тоска и боль заставили ее выйти на террасу, где совсем недавно она позволяла принцу любоваться собой. Этой ночью она возлегла с его божественным величеством. Ее готовили к этому несколько лет. Ее учили. Внушали, что это не только долг, но и величайшая честь. И она покорно следовала уготованной судьбе. Еще одну луну назад Инара не подозревала, что будет желать иного.

В честь прибытия в Эль-Тассир высоких гостей, посланников мира из Пегасии – наследного принца Леона со спутниками, – был устроен роскошный пир.

Наложнице императора было любопытно посмотреть на иноземцев с Севера. И любопытство было единственным чувством. Она даже не могла угадать, кто из четырех пегасийцев принц. Поначалу приняла за него полноватого мужчину с рыжими волосами. Он выглядел богаче других, в его одеждах блестело золото. Но то был лишь один из спутников Леона, Уильям Мортигорн. Быть может, принц вон тот, высокий, самый зрелый из четырех, суровый воин с темно-каштановыми волосами? Нет, это рыцарь и охранитель Леона Харольд Нордвуд. Совсем юный Кристан Брекенридж на принца был совсем не похож: слишком уж растерянным он выглядел. Четвертый же, с темными кудрями и пронзительными черными глазами, казался уставшим и раздраженным. Даже когда выходил к подножию императорского престола, имевшего вид ступенчатой пирамиды, и преподносил Шерегешу меч как знак дружбы и мира… А потом он увидел ее. И еще не раз принц смотрел на Инару. Он старался делать это тайком, но она чувствовала его взгляд. И с каждым разом ей все больше казалось, будто не взгляд его касается шелков, а руки скользят под шелками, лаская тело.

Инара не могла прогнать из мыслей его молодое, покрытое юношеским пушком, но уже мужественное лицо. Она не понимала, что с ней. И там, в загородной императорской резиденции, когда Леон стал биться с одним из пленников, она испугалась за принца не на шутку. Почему?

Не сразу она догадалась, что в ее сердце поселилась любовь. Не долг и преклонение, что взращивали в будущей наложнице богоподобного императора. Нет. То было чувство, над которым не властен никто и которое, стоит ему появиться, само властвует безраздельно. И поняла Инара, что сердце ее теперь бьется во имя этого чувства. И солнце встает на востоке и садится на западе только ради любви. И потому сегодня, когда Инара взошла на ложе императора, она была не той, кем ее воспитывали. Инара не видела ни долга, ни чести в том, чтобы отдаться властелину. Нескольких лет обучения будто не бывало. Инара точно позабыла, что должна ублажать императора.

Шерегеш овладел ею, причинив боль. Ее готовили к этому. Но ее не готовили к тому, что она будет мечтать отдать невинность кому-то другому. Далекому. Недосягаемому. И невыносимо желанному. Пусть бы эту боль доставил Леон. Может, и боль была бы тогда сладка. А если нет, он бы взял Инару на руки, крепко прижал к себе и утешил поцелуями и нежным шепотом.

Инара никогда не задумывалась, насколько несправедлив мир, пока не ощутила опустошающее душу отчаяние из-за непреодолимой пропасти между любящими сердцами.

Сквозь слезы она смотрела сейчас на звезды. Как грустно любоваться ими одной, без него. Сегодня и звезды казались одинокими.

Черное небо на миг перечеркнула яркая полоска. Инара подняла руку и провела пальцем по небу, там, где только что сверкнул след падающей звезды.

– Леон, где бы ты ни был сейчас, подними глаза и посмотри на то, что вижу я. Пусть наши взгляды встретятся среди мерцающих и падающих звезд. Пусть далеко-далеко, на этом небосклоне, мы будем вместе, уж если не можем быть вместе здесь, на Земле… Леон. Знай, что в помыслах своих я с тобой…

* * *

Император Тассирии ступал в своих сандалиях почти беззвучно. Просторная даже для тучного тела Шерегеша Двенадцатого белая туника с красными орнаментами слегка покачивалась с каждым шагом. Корона в виде золотого обруча с посеребренными зубами самых свирепых пеших драконов плотно прижимала к голове густой парик из волоса священного черного единорога.

За императором вошли два «безмолвных», держа перед грудью чуть наискось бирганы – мечи с двумя клинками и двуручной рукоятью между ними. Шерегеш слегка обернулся и поднял руку, дав знак, что дальше идти не следует, и воины встали у двери. Инара, печально наблюдающая за звездами, не сразу заметила, что в покоях появился сам богоподобный властелин империи. Когда он отдернул шелк, коим был занавешен выход на террасу, наложница вздрогнула и обернулась. Увидев, кто к ней явился, она тут же опустилась на колени и склонилась перед своим господином и хозяином всей Тассирии.

– Ваше божественное величество, смертная благодарит вас за эту честь.

Так должен был говорить любой низкорожденный, к которому приблизился владыка.

Император задумчиво смотрел на нее сверху вниз. Похоже, он хотел ей что-то сказать. Причем так много, что долго решал, с чего же начать.

– Простите, ваше божественное величество, но сон не приходит ко мне сегодня, – отозвалась наложница, не смея поднять взгляд.

– Вот как? И что же тревожит твой разум, не давая ему отдыха и сна? Может, ты наконец поняла, насколько неподобающей была твоя инициация?

В его голосе не было и тени гнева. Пугала сама мысль, что наложница могла не угодить повелителю.

– Ваше божественное величество, я… я не хотела…

Инара пыталась найти слова оправдания, но ум тонул в мыслях об одиноких звездах, в мечтах о Леоне.

– То, что ты не хотела, мы сумели заметить. – В голосе императора появилась нотка недовольства.

– Простите, владыка, я желала сказать иное. Боюсь, я недостаточно хороша для вас…

– Тебе, дитя, была уготована несказанная честь. Тебя с детства посвятили служению. Тебя обучали искусству, которое ты должна была нам показать. Но сколь велика была честь, оказанная тебе, столь же велико и наше разочарование…

Она вздрогнула. Пугали не только его слова, но и то, как они произносились. Совершенно спокойно, обычным голосом. Император не рычал хищным львом, обуреваемым свирепой яростью, но был тих, как змея. А от жала змеи люди гибнут чаще, нежели от когтей льва.

– То-то же. Ты сегодня была в нашей постели. Ты не противилась. Но это было покорностью безжизненного тела. С равным успехом в нашу постель могли положить покойницу. Неужто ты думаешь, что потомка богов усладит соитие с трупом? Ты была нема, глуха, слепа и неподвижна. Твой дух, твои помыслы, твой взгляд, твои желания витали где-то далеко. Вне священных покоев твоего властелина.

– Мне, похоже, нездоровится, мой повелитель…

– В придачу ты смеешь нам лгать? – Шерегеш едва сдерживался, чтобы не закричать, но внешне оставался спокоен. – Или ты думаешь, мы не знаем истины? Ты думаешь, что потомку богов неведомо о твоем увлечении этим юнцом, наследником варварского костяного трона Пегасии?

Холод сковал тело Инары. Император говорил о Леоне. И он все знал. Что может быть хуже?

– Отвечай же нам. Говори как есть, без единой крупицы лжи. Ты и так низко пала, чтобы брать на себя смертный грех и пытаться обмануть своего властелина.

– Ваше божественное величество, – испуганно пролепетала Инара, – могу ли я смиренно молить вас о милости быть вами услышанной?

– Велико мое прегрешение, оно сродни измене. Но прошу вас не обращать свой гнев на юного принца. Он не пытался меня обольстить. Но стоит мне лишь вспомнить о нем, как душу заполняют печаль, пустота и холод, к которым примешиваются мечты, жар и трепет… Я люблю его, ваше божественное величество.

Наложница посмела поднять взгляд на императора.

Шерегеш нахмурился. Несколько мгновений он молча вглядывался в прекрасные глаза Инары.

– Ответь нам, смеет ли рабыня любить кого-то более, чем своего господина?

– Нет, владыка. Но я люблю принца иной любовью. Такую любовь поселяют в сердце сами боги, и с ней не в силах совладать простые смертные.

Она прижала руки к груди, по ее щекам потекли слеза, а голос стал дрожать.

– Простите, ваше божественное величество, но я люблю его! И мне легче принять смерть, нежели противиться любви!

Инара повиновалась. Шерегеша не смутило, что рабыня выше ростом, хотя она была босой, а богоподобный – в сандалиях с толстой подошвой.

– Пегасии нужен прочный мир с нашей империей. Тассирии он нужен не меньше. Сей благотворный союз способен принести нам и нашим потомкам великую пользу в грядущем. Ты понимаешь, что ты и твой Леон встали между двумя державами?

«Твой Леон»! От этих слов защемило в груди. И тут же сердце стали рвать на части отчаяние, оттого что он не ее, а она не его, и радость, оттого что все-таки он есть. Ее Леон…

– В мыслях моих не было стать помехой в государственных делах, ваше божественное величество…

Пройдя мимо нее, Шерегеш вышел на террасу и устремил взор на звезды.

– Послушай, дитя, неужели ты думаешь, что особа королевской крови снизойдет до рабыни? Пусть он даже пылает чувствами, как тебе мнится. На что ты рассчитываешь? Что станешь его королевой?

– Ваше божественное величество, – она робко вышла на террасу, встав рядом, – разве может быть расчет там, где настоящая любовь?

– Любить. Носить это чувство в сердце. Не более, мой повелитель.

Император продолжал смотреть в небо. Инара была изумлена.

– Ваше божественное… величество… Разве смею я надеяться?..

– И все же, ты бы этого желала? Получи ты свободу, между вами с принцем варваров не останется ничего, кроме одежды.

– Если вашей милости будет угодно… Я даже не знаю, как благодарить ваше божественное величество за одну лишь мысль…

– Значит, просто любить тебе все же мало. Но как ты можешь нас отблагодарить? Все, чему тебя учили, пошло прахом этой ночью. Ты, конечно, послушно целуешь мне ноги. Растворяешь пред моим началом свое. Принимаешь меня и в чрево, и в уста. Но какая же мерзость видеть, что при этом твои мысли отделены от тела…

Она тщательно искала слова, дабы не прогневать ненароком императора, который столь великодушно заговорил с рабыней о призрачной свободе.

– Ты сказала все, что нам было надобно услышать, – отмахнулся он. – Не стоит что-то еще объяснять, словно мы – неразумный младенец. Ты бесполезна. Учили и готовили тебя зря. Даже если ты исправишься, сегодняшнего разочарования нам не забыть. Тень этой ночи навсегда омрачит прелести твоего тела. А коль уж ты бесполезна, получишь свою свободу.

Инара засияла ярче мириад звезд на небе. Она упала на колени и склонила голову.

– Довольно! – фыркнул Шерегеш. – Встань, глупая девчонка.

Она послушалась, но голову не поднимала. Инара прятала в ниспадающих волосах алый румянец щек и широкую улыбку.

Император устремил взор на вершину башни. На ту площадку под островерхим куполом, где стояло чучело лучника.

– Скажи-ка, – Шерегеш указал рукой, усыпанной перстнями, – это оттуда смотрел на тебя принц северных варваров?

Инара подошла к перилам террасы. Она взглянула туда, где несколько ночей подряд лицезрела возлюбленного. Ее сердце покинули тоска и боль. Теперь Инаре не терпелось увидеть радость принца, когда она скажет ему, что свободна. Не терпелось настолько, что она прошептала свои мысли вслух:

– Мой лев, скоро я буду свободна и стану твоей…

– Ты уже свободна, – произнес Шерегеш, зайдя сзади. – Но у этого слова много значений.

Произнеся это, он с силой толкнул наложницу в спину.

Наивная девушка не сумела понять, что император не позволит опозорить свое имя. Ее чувства к иноземному принцу – позор для Шерегеша. А уж о том, чтобы потомок богов и владыка Тассирии уступил рабыню наследнику варварского трона лишь по прихоти этой самой рабыни, не могло быть и речи.

От сильного толчка Инара перекинулась через низкие перила. Она не расслышала последних слов господина. Радость от переполнявших ее мечтаний на короткий миг все же сменил испуг. Инара сделала глубокий вдох, но вскрикнуть не успела. Удар о плоские камни, коими был мощен двор под террасой, вышиб из груди набранный воздух. Смерть настигла девушку мгновенно. Вокруг тела медленно расширялась лужа крови. Руки Инары были раскинуты, словно она распростерла их, чтобы заключить в объятия возлюбленного льва…

Но случиться этому было не суждено. Инара вспыхнула и погасла, словно яркая звездочка, на миг перечеркнувшая ярким следом ночное небо и погаснувшая в черной бездне.

* * *

– Приберитесь там, внизу, – бросил Шерегеш безмолвным воинам, выходя из осиротевших покоев.

Конечно, оскорбление было нанесено ему не только наглой рабыней, чей труп остывал сейчас во дворе. Его оскорбил принц Пегасии. И требовалось возмещение. Однако союз двух могущественных государств действительно был важен. Шерегеш должен был на время усмирить собственную гордыню. Плату он успеет взыскать и после. А до того высосет из Пегасии все, что можно. И пусть пхекеш устроит взбучку этой Шатисе, что подложили под Леона в первую ночь. Видно, плохо она делала свое дело, ежели тот посмел бросить взгляд на собственность императора. Отныне она должна трудиться как следует, чтобы юнец и думать забыл об Инаре. А чуть позже созреет Пасния. Старшая дочь Шерегеша уже недурна собой. Это будет выгодный союз. И вот когда родственные узы намертво свяжут Тассирию с Гринвельдом-Пегасией, тогда он взыщет с Леона плату за оскорбление.

Глава 5

Три князя, звон мечей и затравленный зверь

– И все же у нас, да хоть на том же Черном озере, рыбалка куда бойчей и отрадней, – молвил князь Вострогор.

Троица скифарийских князей, статных богатырей, покинув скалистый берег Слезной бухты, шагала в замок. В центре – самый старший, посланник своего брата конунга Высогора Черноозерного князь Добромеч. Слева от него – Вострогор, а справа – молодой князь Славнозар, сын конунга и племянник посла. Все трое несли длинные удила, а Славнозар еще и большую корзину, наполненную рыбой.

Опробовать излюбленную забаву в водах, омывающих королевство Гринвельд, они задумали давно. Еще в долгом переходе из Скифарии в Гринвельд. На родине было много рек и озер, и рыбы там водилось в избытке. Теперь захотелось оценить дары вод на чужбине. Несколько дней кряду они бродили по рыбацкой деревне, что пряталась в тени огромного королевского замка на берегу Слезной бухты. Бродили так долго, что рыбаки в конце концов перестали замечать диковинных иноземцев.

Однако тамошняя пристань для рыбалки не годилась. То и дело причаливали или отчаливали лодки. Над головой носились тучи чаек. Вокруг царили шум, суета и брань. Все это не могло не отпугивать рыбу. Скифарии нашли место потише, вдали от причалов. Оно находилось в тени высокого утеса Плачущей Девы. Здесь было много каменных глыб, омываемых волнами Слезной бухты. На этих глыбах и устроились князья вечером минувшего дня. Но даже проведя без сна половину ночи, когда люди и чайки спят, не тревожа морских обитателей, скифарии не могли похвастать богатым уловом. Втроем они наполнили одну корзину, но рыба была мелкая и мало походила на здоровенных окуней, щук, сомов и язей, коими изобиловали воды Скифарии. Видимо, здесь у берега ничего крупного и не поймаешь. Недаром местные рыбаки уходили подальше от пристани.

Стояла глубокая ночь. Князья миновали мостик, который перекинули для них через крепостной ров стражники, несущие службу у крохотной калитки в стене. Прошли через конюшни и какие-то сараи и попали в большой сад.

– Да, помню я на Черном озере одну рыбалку, – усмехнулся Добромеч.

Было ясно, на что он намекает. Восемнадцать лет назад на весеннем льду озера была разбита армия Гринвельда, многие воины которой нашли себе могилу на дне.

– После той славной сечи угря много стало в озере, – кивнул Вострогор.

– Угри утопленников любят, – скривился Добромеч. – Потому угрей не жалую.

– Может быть, и башка у колдуна с их острова – объеденье. Но жрать я ее не стану.

– А я вот не люблю рыбалку на Черном озере, – подал голос молодой Славнозар. – Неводы там рвутся.

– Кулема ты! Места знать надобно. Ты все норовишь невод закидывать там, где проще, – у Вороньего камня. А там ведроголовых не одна сотня потонула. Вот и рвутся сети об их мечи, пики да доспехи.

– Учту. А с этим-то что делать будем? – кивнул Вострогор на корзину с уловом. – Ушицу толковую не справишь.

– На кухню снесем, поварам отдадим, пущай сами думают, – отмахнулся старший князь. – В следующий раз на рыбалку без доброго штофа вина не пойду.

Тут в дальнем конце яблоневой аллеи князья увидели несколько силуэтов и свет факела.

* * *

Вэйлорду пришлось изрядно повозиться, чтобы найти в беспорядке, который царил в его покоях, старый дрек[2], сохранившийся у него с тех незапамятных времен, когда они с будущим королем Хлодвигом отправились на Мамонтов остров.

Борясь с искушением громко выругаться, он торопливо рылся в вещах. Если бы дрек ему был не нужен, то, конечно же, лежал бы на самом видном месте, но сейчас словно испарился. А ведь приходилось спешить. Рано или поздно сюда явятся люди Тандервойса или Глендауэра. И, увидев на полу мертвецов, среди которых сам серый барон, даже вопросов задавать не станут. Прибьют старого волка, и дело с концом.

Покрытая ржавчиной железяка все-таки нашлась. Вэйлорд даже забыл, что когда-то сам выковал множество дреков перед морским переходом к вражескому логову.

Длинная веревка на месте, привязана к широкому железному кольцу. Возможно, с годами она подыстлела, но сыскать поновей да понадежней негде и некогда. К счастью, на веревке предусмотрительно были завязаны узлы через равные промежутки, чтобы легче карабкаться. Это восполнит потерю драгоценного времени на поиски дрека.

Теперь еще кое-что… Нэй взял с постели простыню и принялся рвать, торопливо, но тщательно обматывая лоскутами лапы дрека: нельзя, чтобы скрежет металла о камень выдал беглеца.

Закончив, Вэйлорд осторожно встал к оконному проему и прислушался.

Сира Блэйда в беседке, судя по всему, уже не было. Но где-то вдалеке раздавались голоса. Похоже, скифарийская речь. Была надежда, что полуночники пройдут стороной: покои иноземцев в другом конце замка. Вэйлорд взглянул наверх. Там, над жилищем королевской десницы, находилась опочивальня принцессы Элиссы.

К югу королевства Гринвельд пока не подступил осенний холод, и ночи согревались от прогретой за жаркое лето Слезной бухты. Поэтому Нэйрос надеялся, что окно ее высочества не закрыто. Стравив немного веревку, он раскачал дрек и забросил наверх. Так и есть, окно открыто. Вэйлорд натянул веревку, чтобы лапы дрека крепко зацепились за камень. Дернул несколько раз для проверки. Похоже, порядок. Что ж, пора лезть.

Сперва он чуть не рухнул. Тридцать футов, конечно, не ахти какая высота. Только, помнится, был такой сир Форгут. Так вот, он убился насмерть, упав с лошади. Причем со стоявшей, а не скакавшей галопом. Но даже если, сорвавшись, Вэйлорд не переломает себе все кости, это все равно положит конец побегу.

Вторая попытка перебраться на веревку была более удачной. Однако, поднявшись с большим трудом на пару узлов, он осознал, как неуклюже болтается возле собственного окна. Если сейчас его заметит какой-нибудь латник, он, прежде чем поднять тревогу, должен будет хорошенько отсмеяться.

Но опальный лорд продолжал карабкаться, проклиная себя за то, что с годами подрастерял былую ловкость, а жирка, наоборот, поднакопил.

Легче стало, когда он поднялся над своим окном: ноги уперлись в стену, забрав часть веса.

Когда одной рукой он схватился за нижний край окна ее высочества, вдруг послышались голоса. Говорившие как будто не были ближе, чем прежде, но теперь звучала гринвельдская речь. Причем на повышенных тонах.

Нэйрос замер, обратившись в слух. Нет, вроде не приближаются. Но кто сказал, что не приблизятся в следующее мгновение? Мешкать нельзя.

В покои принцессы Вэйлорд буквально вполз. Он представлял себе более эффектное появление… Достойное баллад. Ребячество, конечно.

Лунный свет позволял немного осмотреться. Справа у стены – стол с письменными принадлежностями и стопками книг. В углу, рядом с окном, арфа. Главное, не задеть. У другой стены – полки с рядами кукол и большая кровать, отделанная бронзой, серебром и мамонтовой костью. Под золоченым полупрозрачным балдахином скрывалось ложе со спящей принцессой.

Он осторожно вынул склянку из ладанки и обильно полил зельем кусок ткани, что приготовил еще в своих покоях. Затем тихо отодвинул занавес балдахина.

Элисса мирно спала, раскинув руки. Длинные волосы всех оттенков темного золота и пшеничных колосьев разметались веером по перине, а из-под нижнего края одеяла выглядывала изящная ножка. Вэйлорд склонился над принцессой, и зловещая тень старого волка заслонила призрачный лунный свет. В этот миг Элисса повернула голову и, широко раскрыв зеленые глаза, уставилась на незваного гостя.

Пропитанная тряпица легла на лицо, опередив вскрик. Принцесса вцепилась в руку Вэйлорда. Несколько раз сквозь ткань слышался сдавленный стон, но вскоре руки Элиссы опали, а полные ужаса глаза закрылись. Вэйлорд перевел дух. Вряд ли она узнала его в темноте. Но даже если бы и поняла, что это ее старый добрый волк, что тогда? Решила бы, что и он предатель. И задумал что-то плохое, раз пришел к ней ночью.

Он все-таки ее напугал. Да смилостивятся над ним боги и не допустят, чтобы она испытывала страх в грядущем. А ведь впереди тот миг, когда придется поведать ей о заговоре. И рассказать худшее… о смерти короля…

Нэйрос вынул из наплечной сумки несколько крепких кожаных ремней. Затем стал торопливо искать одежду принцессы, ее обувь. Времени в обрез, да и темно. Будто вор, он запихивал в сумку первые попавшиеся одежды, не забыв прихватить кое-что потеплее. Затем стянул одеяло. Принцесса была в длинной белой сорочке с едва заметными кружевами – хвала богам, ведь на ней могло оказаться что-нибудь менее целомудренное.

Вэйлорд поднял безвольное тело вертикально. Извернувшись, подставил под него собственную спину, перекинул руки принцессы через свои плечи и накрепко привязал ее к себе приготовленными ремнями. Закончив, распрямился, сделал несколько шагов. Держалось надежно. Только ноги принцессы болтались позади и руки спереди, да ее голова с каждым шагом норовила стукнуться в его затылок. Но это не беда. Благо Элисса была почти невесомой.

Спуск оказался не намного проще, нежели подъем. Руки скользили по обжигающей веревке и едва удерживались на узелках. Теперь десница уже не считал Элиссу легкой, словно перышко. Вот сейчас падать никак нельзя. Покалечит принцессу, а то и вовсе убьет.

Послышался странный, но очень знакомый звук. Неужели вдалеке, внутри крепостных стен, посреди ночи, рубятся на мечах? Или разум стал зло подшучивать над Вэйлордом, над затравленным зверем, который спешил сбежать от людей, оказавшихся на поверку куда более дикими и опасными, чем самые непроходимые чащи самого дремучего леса? Но не было времени размышлять.

Спустившись еще немного, он услышал предательский треск веревки. Этого еще не хватало! Впрочем, удивляться нечему – старая же вещь. Хочется спускаться быстрее, но нельзя: от резких движений веревка лопнет раньше.

Земля под ногами возникла так неожиданно, что Вэйлорд даже вздрогнул. Веревка все же выдержала. Теперь, двигаясь меж деревьев, надо добраться до того участка стены, где у ее основания есть небольшая канава. Чтобы в дождь двор замка не превращался в болото, вода отводилась в крепостной ров, и Вэйлорд собирался воспользоваться одним из стоков.

Сделавшиеся за много лет родными стены королевского замка сейчас казались ему совершенно чуждыми и враждебными.

Зазвучал капитанский свисток. Проклятье, да что там происходит? Или его заметили? Надо бежать. Вот-вот начнется охота на старого волка…

* * *

Лорд Эродин Тандервойс всем нутром ненавидел этот странный и дикий народ с обширных земель, что простирались далеко на востоке, за Змиевом валом. Скифарии были для него чем-то вроде досаждающей, назойливой мошкары. Наверное, так же золотистые благородные пчелы ненавидят грязных мух.

Скифарии были другими. Иначе называли дюжину детей Первобога и мнили, что достойны поклоняться самому Прародителю, минуя его отпрысков. Они почитали изображение не то солнца с дюжиной волнистых лучей, не то колесницы Первобога. И называли они его Коловратом. Совсем не так толковали войну богов. Своих лордов величали князьями. Понятие рыцарства им, похоже, было неведомо, оттого в той далекой войне и не знали никакой рыцарской чести. Устраивали подлые засады, вероломные ловушки, даже пускали на поле брани чернь. Именно крестьяне придумали стаскивать рыцарей с коней длинными баграми, а потом забивать до смерти кто жердью, а кто косой. Женщины с топорами! Где это видано, чтоб чумазая крестьянка вгоняла в высокородного мужа топор, стоило тому повернуться спиной?! Где это видано, чтоб княжеский холоп брал с гринвельдских рыцарей плату, нанявшись проводником, а сам заводил их в болото, где поджидала толпа с серпами, мотыгами, баграми и вилами?! И неповоротливые в предательской трясине рыцари погибали десятками от рук дикарей.

В войне на Востоке не было ни чести, ни славы. Она манила лишь бескрайними землями с несметными богатствами. Правда, среди гринвельдских лордов находились твердившие, что дикари имеют право бороться с противником как угодно, а своды правил хороши для турниров. Такую ересь проповедовал, уже в плену, лорд Роберт Брекенридж. Эродин считал его слабаком. Павшим духом. Сам же лорд Тандервойс и в походе, и в плену смотрел на все иначе. Земли скифариев столь обширны, что колонны Кабрийского ордена, бывало, за неделю пути не видели ни одного селения или даже какого-либо признака человека. Леса их богаты дичью и пушным зверем, и корабельных деревьев там больше, чем в самом Гринвельде. Реки полноводны и кишат рыбой, какую не встретишь в королевстве. Горы обильны самоцветами и золотом. В северных краях, поговаривают, все еще водятся в немалом количестве мамонты. Всем богаты скифарийские земли, кроме людей, достойных этими богатствами владеть. Такого мнения придерживался Эродин Тандервойс, и не только он.

Лорд-молниеносец радел не только за Гринвельд и Кабрийский орден. Он давно лелеял мысль обзавестись на Востоке собственными владениями. Землями дома Тандервойсов. Эродин присмотрел себе местность, и там его латники вволю утолили жажду крови и наживы. Они убивали местную знать или заставляли присягать себе на верность. Дочери скифарийской знати выдавались за капитанов и сквайров. Он щедро одаривал безземельных воинов завоеванными наделами. А в будущем помышлял назначить наместником одного из сыновей, с надеждой, что годы спустя эта земля превратится в королевство, а его отпрыск – в короля. И его потомки станут вровень с династией Эверретов, что правит Гринвельдом многие века. А там, глядишь, Эверреты и Тандервойсы породнятся.

Но позже случилось то, что погубило его мечты. Решающая битва на весеннем льду Черного озера, которую навязал гринвельдцам молодой восточный князь Высогор, прозванный позже Черноозерным и провозглашенный верховным конунгом разрозненных княжеств. Он сумел примирить враждующих князей, заставив их сражаться под единым началом. И основу его войска составляло ополчение. Чернь, беднота, неотесанная деревенщина.

Лед Черного озера не выдержал плотных рядов закованных в доспехи гринвельдских всадников. Не счесть утонувших. Тех, кому удавалось вынырнуть, крестьяне добивали дрекольем. Рубили на куски, пока не видят князья, которым нужны пленники. В плену Эродин узнал, что малые чины, оставленные им присматривать за будущим королевством Тандервойсов, убиты. Своими же женами, дочерьми местных старост, купцов да мелкой знати, родственные узы с которыми должны были, по замыслу лорда, упрочить положение его ставленников. Кое-кто из девок явился в невольничий лагерь, чтобы швырнуть в Тандервойса голову навязанного мужа! Среди голов лорд узнал Мергана. Его кузена, которого он назначил старшим наместником и оставил в тылу, чтобы он занимался заготовками продовольствия и строительством крепости – будущего родового замка. Эродин никогда не питал особой любви к кривоногому и низкорослому кузену Мергану. Но Мерган был Тандервойсом!

Ну а потом был позорный обмен на мыло. Вернувшимся из плена гринвельдцам дали мерзкое прозвище «мыльные рыцари». И те лорды, что не были в восточном походе, смотрели на бывших пленников свысока. И продолжают смотреть, будь они неладны! Правда, пока Кабрийский орден и присоединившиеся к нему знатные дома ходили на восток, остальному королевству пришлось отражать вторжение с запада. А точнее, с Мамонтова острова. Благо Странствующее королевство тогда так и не появилось на горизонте. Видно, в предыдущую смену течения его отнесло слишком далеко. Иначе исход той войны мог быть не менее печален, чем у похода на восток. И все-таки… По какому праву Хлодвиг поменял своих рыцарей на мыло?! Почему он не предложил дикому князю Высогору золото? Конечно, про мыло заговорил вовсе не король Гринвельда, а восточный конунг. Но Хлодвиг должен был понимать, что главарь варваров лишний раз хочет унизить поверженных. Король Гринвельда обязан был дать золото!..

Так что не было ничего удивительного в том, насколько сильно лорд-молниеносец Эродин Тандервойс ненавидел скифариев. И вот трое из них возникли перед ним из темноты. Хуже того. Одного скифария он узнал почти сразу, стоило лишь свету от факела его капитана упасть на лицо могучего бородатого великана с глубоким рубцом на левой скуле. Печать, которую поставил варвару Эродин восемнадцать лет назад. Лорд-молниеносец так отчетливо вспомнил ледовую битву, что ему казалось, будто воздух вокруг наполнился криками умирающих и яростными воплями убийц. В ушах зазвенело от лязга мечей. Да, тот самый скифарий. В пылу битвы Эродин приметил его задолго до того, как смог приблизиться. Огромный медведь, изрыгая проклятия, размахивал кистенем. И каждый взмах стоил жизни гринвельдцу, чей шлем вминался глубоко в череп. Эродин решил непременно остановить его. И немедленно. Ведь этот варвар уже стоил войску Гринвельда дюжины бойцов. И только с того мига, что попал в поле зрения Тандервойса. Пробившись, Эродин успел рассечь варвару скулу. В следующее мгновение кистень врезался в стальной нагрудник лорда, и Тандервойс понял, что летит с коня спиной вперед. А потом был удар, треск льда и жгучий холод воды, заливающей доспехи.

И вот скифарий стоит перед ним. Постаревший на восемнадцать лет, но это точно он. Словно воплощение худших страхов, чудище из детских кошмаров, от которых ребенок мочит простыню.

Но не только короткой и бесславной схваткой запомнился Тандервойсу варвар со шрамом. В плену рыцари отказывались трудиться (их заставляли восстанавливать разоренные селения). Особенно когда узнали, что пешим воинам Гринвельда, отправившимся на войну не по своей воле, скифарии даровали свободу, да еще предложили остаться в скифарийском краю. Чернь отпустили, а на работы отправили знать! Благороднорожденные гринвельдцы отказались. Вот тогда Тандервойс и увидел вновь великана. Со свежим рубцом, плотоядной ухмылкой и холодным взглядом хищного зверя.

Он взял каждого двадцатого пленного и повесил на глазах у прочих. Недостойная смерть. Благородных гринвельдцев не вешают! Но дано ли это знать дикарям? Если дано, тем хуже: значит, варвар нарочно вешал, а не отсекал голову, даруя быструю и чистую смерть от меча.

Спустя пару дней, когда висевшие над жилищами пленных тела их собратьев засмердели и обросли тучами воронья, строптивцев поубавилось…

Он смерил Тандервойса, палача и двух молниеносцев позади недобрым взглядом и двинулся было дальше, но…

Добромеч не торопясь вернул взгляд на лорда.

– Ты уверен, что обращаешься к кому следует? – угрожающе произнес князь.

– Посмотри на меня внимательно, варвар, и ответь: помнишь ли ты мое лицо?!

– В чем дело? – спросил другой скифарий, темноволосый.

Это был Вострогор. Славнозар же тем временем медленно опустил корзину с уловом на землю и потянулся к рукояти меча.

– Спокойно, брат, – сказал Добромеч Вострогору, не оборачиваясь, и приподнял ладонь. Затем кивнул Тандервойсу. – Так я должен помнить твое лицо?

Эродин едва сдерживался. Чем спокойнее был голос скифария, тем сильнее клокотала ярость в лорде.

– Эй ты, с факелом. – Добромеч кивнул в сторону капитана молниеносцев. – Подсвети-ка лицо этого полоумного.

Капитан сперва дернулся, но, опомнившись, зло проговорил:

– Я выполняю приказы только моего лорда-господина, а не какого-то дикаря.

– Хороший у тебя песик, лорд-господин. Послушный.

Сир Гильом Блэйд растерянно наблюдал за происходящим. Наконец он сделал шаг вперед и встал между скифариями и Эродином.

– Лорд Тандервойс, считаю своим долгом напомнить вам, что эти люди – посланники мира и почетные гости его величества!

– Отойди в сторону, сир Блэйд, могу задеть ненароком, – прошипел Тандервойс. – Не лезь не в свои дела.

– Да, Гильом, – ухмыльнулся князь. – Лучше отойди. Скоро этот недоумок даст мне повод поучить его хорошему поведению при общении со скифарием.

Вострогор обхватил ладонью рукоять меча и быстро заговорил на скифарийском:

– Княже, не пойму я, что такое. Бражник он, что ли?

– Да что тут понимать, брат. Я знал, что рано или поздно это случится. Так что приготовься напомнить ведроголовым собакам, как остры наши мечи.

– Не смей осквернять мой слух мерзкой тарабарщиной!

– Я вспомнил тебя, мыльная свинья! – зло заурчал Добромеч, тоже вынимая оружие. – Странно, что ты еще жив. Надо было вздернуть тебя еще тогда!

– Капитан! Свисток! – заорал лорд-молниеносец.

Капитан гвардии Тандервойса вонзил факел в землю и дунул в висевший на шее свисток, издав сигнал срочного сбора. Затем, вынув меч из ножен, шагнул к своему господину с готовностью принять бой.

– Ну что, варвар, покажи, на что ты способен без полчищ оборванцев и подлых ловушек!

– Славнозар! Мой тебе наказ: как начнется заваруха, скройся и дуй в Скифарию! – торопливо, не оборачиваясь, проговорил на родном языке старший князь. – Дорогу к морю помнишь…

– Что?! – воскликнул Славнозар, уже поднявший меч. – Я – бежать?! Не ослышался ли я, дядя?!

– Не ослышался, мать твою! И не просьба это, а наказ мой, как дяди и как старшего князя! Ты сын конунга! И моя кровь! Ты должен уйти!

Наконец Тандервойс и Добромеч сошлись. Блэйд в страхе попятился назад. Из шатров, разбитых на малом ристалище, уже бежали латники, разбуженные свистком капитана. Сам капитан ринулся на Вострогора. Средний князь отразил удар, и тут же вмешался младший скифарий, который одним движением отсек гвардейцу кисть.

– Сын конунга не бросит собратьев! – взревел Славнозар, следующим движением вонзая острие меча в горло капитана.

– Дурень! Это приказ! – пыхтел Добромеч, вступивший в смертельный танец с обезумевшим лордом. – Скажи отцу, что тут было! А то эти наврут что захотят! Против всей кодлы не сдюжим! Уходи, пока держимся! Я приказываю!

* * *

Вот и одна из двадцати решеток, что закрывали водосток под крепостной стеной. Вэйлорд знал их хорошо, сам же ковал когда-то вместе с отцом. Позже, несколько лет назад, выковал еще одну, показав придворным кузнецам, как надо. Старые ведь давно изъела ржа. Пятнадцать, насколько он знал, заменены на новые. Еще пять сгнили настолько, что любую, наверное, можно проломить ногой.

Так и вышло. Он выбил решетку, пнув со всей силы с полдюжины раз. Сток узок, можно и застрять. Однако другого пути за стену не было. Первым заскользил вниз его большой, набитый доверху мешок. Через несколько мгновений мешок оказался на дне крепостного рва, полного грязи и осенних листьев, с торчащими повсюду каменными кольями. Воды сейчас не было, особое устройство заполняло ров речной водой лишь при угрозе осады. Если бы вода здесь была всегда, она бы быстро зацвела, и обитателям королевского замка стали бы досаждать гнилостные миазмы и бесчисленная мошкара.

Вэйлорд опустил в сток ноги. Когда из дыры торчали лишь плечи и голова, он взял спящую принцессу за руки и потянул за собой.

Боги, как же она перепачкается здесь! Впрочем, оно и к лучшему. Кто узнает в чумазой девчонке дочь короля?

Десять футов. По лазу надо преодолеть всего десять футов. Где-то посередине показалось, что он застрял. И это только полбеды. Принцесса лежала вниз головой, а долго так человеку оставаться нельзя… Проклятье!

Прежний шум усилился. Крики, звон мечей. Неужто его уже ищут? Надо поторапливаться. Поерзав, Вэйлорд с облегчением понял, что не застрял, а зацепился за обломок решетки, упавший в сток. Он двинулся дальше, стараясь не поранить Элиссу. Все. Дно рва. Теперь надо найти проток для слива воды из рва в море. Сейчас он непременно открыт, дабы дожди не наполняли ров. А уж поскольку Вэйлорд выбрал стену, которая смотрит на рыбацкую деревню, то проток должен быть близко.

Вэйлорд нашел его с третьей попытки. В темноте он дважды прополз мимо. Убедившись, что проток открыт, опальный десница схватил мешок, принцессу и продолжил побег.

* * *

Князь Вострогор лежал в крови. В своей и чужой. Лицо его было рассечено, а из груди торчало семь арбалетных болтов[3]. Вострогор был мертв. Как и десяток латников вокруг.

Добромеч взглянул на него сквозь кровавую пелену левым глазом. Правого он лишился в бою. Похоже, он лишился и правой руки. Она болталась, будто чужая, а чуть выше локтя терзала невыносимая боль. Из спины торчало несколько болтов, и острие одного из них чувствовалось особо глубоко, мешая дышать. Князь перевалился с бока на спину, ломая древки болтов.

Лорд Тандервойс тяжело дышал, сжимая левой рукой большую рану на боку. Поморщившись от боли, он поставил ногу на грудь еще живому скифарию.

– Вот и все, дикарь… – прохрипел Эродин. – Сейчас ты подохнешь.

– Нет… Сейчас… я… отправлюсь на встречу с предками… А потом мы все вместе посмотрим оттуда, – Добромеч взглянул на звезды, словно его действительно там заждались, – какую… плату… возьмет великий конунг… с твоего вонючего королевства… за нашу погибель… Мылом… псы… уже не отделаетесь…

Тандервойс взял обеими руками огромный меч и, вложив все оставшиеся силы, вонзил его в грудь скифария. Клинок пронзил князя и на треть ушел в пропитанную кровью землю.

Едва держась на ногах, Эродин оперся на меч и снова зажал рану на боку. Он оглядел поле боя.

– Тринадцатый! – взревел Тандервойс. – Где еще один?!

– Простите, милорд? – промямлил старший из подоспевших латников.

– Вашу мать! Их было трое! Где третий дикарь?! Искать! Немедля! Найти и притащить ко мне живым или мертвым! Быстро!

* * *

Город осветили первые предрассветные лучи. Но здесь, в тени высоченного утеса Плачущей Девы, солнечный свет покажется не скоро. Вэйлорд ополоснул лицо принцессы морской водой и, выбрав из мешка одежду попроще, надел на нее. Прямо на перепачканную сорочку. Осмотрелся. Место на отшибе. Вдали от пристаней и городских улочек. Хотя вот тут совсем недавно горел костер. Вэйлорду было невдомек, что он на том месте, где рыбачили три скифарийских князя. И он не заметил свежую кровь на одном из камней, где раненый беглец перевязывался менее часа назад.

В тени утеса надо двигаться на север. Где-то полмили вдоль берега. Дальше – высокие камыши, которые выведут к лесу. Главное – остаться незамеченными на берегу, а дальше будет проще. Но нужно добыть коня. Нэй с грустью вспомнил вороного Беса.

– Ладно, приятель, я за тобой еще вернусь, – вздохнул старый волк и посмотрел на далекий черный силуэт королевского замка. – Поцелуйте меня в мой мохнатый волчий зад, выродки. Да отымеет тринадцатый всех ваших предков до двенадцатого колена. А вами я займусь чуть позже.

Он взвалил спящую Элиссу на плечи и побрел на север.

Глава 6

Соленые волны и мир из дерева и дыма

Силы постепенно покидали его, и грести становилось все труднее. Вода заливала глаза, проникала через нос в глотку. Чтобы поднять голову над волнами океана Предела и сплюнуть соленую влагу, уходило много сил. По телу чем дальше, тем чаще пробегали судороги. Вода была куда холодней, чем у далекого гринвельдского берега. Исполинский остров, выросший на горизонте и двигающийся на восток в тени не отстающей от него тучи копоти, ближе отчего-то не становился. А галера «Соленый ветер» давно исчезла с восточной стороны.

В чем ошибка? Плохо рассчитал расстояние до Странствующего королевства или свою скорость? Вполне возможно и то и другое. Он в океане впервые, и сухопутный глазомер мог обмануть. А ошибка могла стоить ему жизни.

Надо сбросить сапоги и одежду, они тянут вниз. Какого лешего он не сделал этого раньше? Ах да, сапоги очень ладные и дорогие. Жалко стало… Ну-ну. На океанском дне они ой как пригодятся… Дурья башка…

Продолжая в мыслях себя ругать, он освободился от обуви и одежды. Держаться стало легче, но высокие волны сил не прибавляли.

Мрачный двухмачтовый барк с черными парусами он заметил не сразу. Корабль терялся на фоне неторопливо приближающейся плавучей страны.

– Эгей!.. – Он замахал обессиленной рукой. – Сюда!..

Возможно, его бы и не заметили, но рядом покачивалась на волнах только что сброшенная рубаха.

Корабль чуть сменил курс и двинулся в его сторону.

«Заметили», – подумал он с облегчением. Теперь, когда помощь была близка, изможденное тело стало отказывать. Он почти не видел, как с бортов свесились люди, держащие в руках длинные багры. Сознание покинуло его, словно смытое холодными водами, и он качался на волнах, как его отнесенная в сторону рубаха.

* * *

Было темно. Пахло сыростью, деревом и смолой. Невидимый сквозь прикрытые веки мир покачивался и скрипел. Где-то наверху раздавались шаги многих ног. Приглушенные голоса.

«Я на корабле?» – была первая его мысль, и он открыл глаза.

Он лежал в гамаке. Руки и ноги связаны. На левом плече зудела от соленой воды рана, оставленная багром. В полумраке трюма виднелись многочисленные ящики и бочонки. На одном из них сидел рослый детина с серой бородой, с жилетом на широких плечах, с изогнутым клинком на украшенном жемчугами поясе. Длинные волосы перевязаны темно-синей тряпицей.

– Очнулся? Эй! – рявкнул совсем недружелюбно человек в повязке.

Говорил он на гринвельдском, но с особым произношением. Несостоявшийся утопленник, а ныне, судя по путам на руках и ногах, пленник продолжал озираться по сторонам и ответил не сразу.

– Я Хардрад Гунтрам, капитан абордажной команды «Тритона».

Усталое тело ныло, и лежать в гамаке было неудобно.

– Ну а почему бы тебе не быть связанным? – ухмыльнулся Гунтрам. – Кто ты вообще такой?

– Может, и так, но связан не я, а ты. Кто ты и откуда?

– Я скифарий. Оттого и имя мое тебе непривычно.

Капитан абордажной команды протянул руку и взял с соседнего бочонка флягу. Сделал несколько глотков.

– Отсюда до Гринвельда – мили океана Предела. Между океаном Предела и Скифарией – Гринвельдское королевство и широкие Змиевы леса. Как же ты очутился тут, скифарий?

Берест пожал плечами и тут же поморщился от боли.

– «Соленый ветер». Торговая посудина. Мы шли с припасами на Последний Взор. Но попали в бурю, и нас унесло далеко в океан…

Берест облизнулся, глядя на флягу, и тяжело сглотнул.

– Беглый я. Меня в малолетстве рыцари в полон увели. Когда они в поход на нас ходили. Рабом я был.

– Сло́ва, может, такого и не говорят, – усмехнулся Берест. – Оленя бить в лесу без королевского разрешения тоже нельзя. Но бьют. Так и выходит. Рабства нет, а рабы, ежели разобраться, есть. Вот я и бежал. Потом на галеру нанялся.

– Того и желал, приятель. Я думал, пойдет галера наша в Тассирию. Или Артаксату. Там соскочу, да на восток. Но тут вестники хорошую плату посулили за доставку припасов на Последний Взор. А мне в Гринвельд нельзя – хантеры по моему следу уже давно идут. Когда большой остров показался, на галере суматоха поднялась, ну, я и сиганул. Здорово всех перепугал остров ваш.

– Ты что же, не слыхал раньше о Странствующем королевстве? – недобро улыбнулся корсар.

– Как же, слыхал… Слушай, дай попить, – кивнул Берест на флягу.

Хардрад протянул ему сосуд. Пленник схватил флягу связанными руками и с жадностью приник к горлышку. Внутри был какой-то кислый морс.

– И ты решил грести к Странствующему королевству, хотя и слыхал о нем?

– А что мне? – выдохнул Берест, утирая подбородок. – В Странствующем королевстве врагов у меня нет. А в Гринвельде – хоть отбавляй.

– Как и в Гринвельде. Но вы им враги. А враг моего врага – мой друг.

– Пословицы иногда врут, скифарий… Сколько весел на вашей галере?

– Сорок? – поморщился Гунтрам. – При таком ветре не догоним.

– Не догоните. Они, как вас увидели, стали грести, что одержимые.

– А-а, клеймо… Гад, что держал меня в рабстве, клеймил. Своим родовым знаком.

– И чей же родовой знак – черный паук? – прищурился Хардрад.

– Лорда Моргана Тэлбота, да усохнет его голова, а чума заберет детей.

Корсар кивнул. Видно, он и так знал ответ, просто решил проверить пленника.

– Ну, – Гунтрам, хлопнув ладонями себя по коленям, встал с бочонка, – отдыхай пока.

– Ни к чему это. Я же сказал, отдыхай, – отозвался корсар, не оборачиваясь.

* * *

С одного края плавающей страны не было видать другого. Мешало, конечно, то, что чем ближе к середине рукотворного острова, тем выше он становился. А пик королевства, казалось, готов был резать облака. Но и с высоты дымовой тучи не хватало глаз, чтобы обозреть остров целиком. По сравнению со Странствующим королевством двухмачтовый барк «Тритон» был даже не рыбешкой рядом с многопалубным судном на несколько сот весел, а мальком, едва покинувшим икринку.

Приближаясь к берегу Странствующего королевства, корабль убрал паруса. У распахнувшихся ворот гавани, одной из многих, «Тритон» уже встречала большая лодка с двумя десятками гребцов и швартовщиков, что тянули от пристани пару крепких канатов. Концы канатов подали на «Тритон». Теперь люди на причале стали накручивать канаты на массивные механизмы, постепенно подтягивая корабль к пристани.

Ворота стали закрываться, как только «Тритон» оказался внутри. Теперь корабль следовало пришвартовать среди других. Причалы были обвешаны неприятными на вид большими пузырями. Видимо, это были внутренности неких огромных океанских животных. Пузыри эти, набитые сушеными водорослями, были достаточно крепки, чтобы смягчать удары корабельных боков о пристань.

«Тритон» мягко уткнулся в вереницу пузырей. Тут же стали вязать швартовые. Не дожидаясь окрика капитана, матросы спустили сходни.

Береста вели трое. Впереди, широко расставляя ноги, шел сам Хардрад Гунтрам. За ним – пленник. Ноги от пут освободили, но не руки. Двое позади Береста были в черных сапогах, темно-синих штанах и рубахах, кожаных жилетах и широкополых шляпах. На поясе у каждого небольшой изогнутый меч с одной стороны и нож – с другой. Берест приметил, что у многих моряков на «Тритоне» одежды яркие – видимо, для того чтобы легче было разглядеть в воде, если свалишься за борт. Но эти темные фигуры, похоже, были из абордажной команды. Им броские наряды ни к чему.

Слышать о Странствующем королевстве ему доводилось многократно, но все равно трудно было поверить собственным глазам. Деревянные улочки, деревянные стены, деревянные крыши. Только люди из плоти и крови. И вовсе не чудовища какие-то. Просто люди. Как те, что живут в Гринвельде, в Скифарии или еще где. Берест посмотрел в сторону центра Странствующего королевства. Дома уступами уходили вверх. У самой вершины, теряясь среди дыма, что исторгали из себя трубы кузниц и прочих мастерских, виднелся огромный черный замок с островерхими шпилями. Берест присмотрелся к трубам – они не деревянные, а каменные. И все же, как здешний народ не боится разводить огонь?

– Отчего не тонет и не гниет это все? – не выдержал Берест.

– Дерево особое в основании, не портится веками и легкое очень, – отозвался Гунтрам.

– А ты акул не боишься? – усмехнулся корсар. – Повинный в пожаре лишается головы. Оттого по уму всё. Да и устроено так, что, где бы пожар ни возник, далеко он не пройдет.

– А это, приятель, тебе знать без надобности. Понял?

– Понял, – вздохнул Берест. – Ну а ведете вы меня куда?

– К хевдингу восточного удела. Пусть он твою судьбу решает.

Улица стала шире. По левому краю стояло четыре колодца. У двух скрипели вороты. Наматывая веревки, рабочие доставали из колодцев сети, полные рыб и устриц. Рядом ждали телеги с бочками. «Рыбаки» выгребали из сетей улов и раскладывали дары моря по бочкам. Колеса телег стояли в бороздах, проделанных в деревянном настиле. Мул, тянущий повозку, не смог бы сбиться с пути.

Дальше они прошли через ворота, и Берест увидел по обе стороны от дороги весьма большие поля чернозема. Здесь были какие-то грядки, а дальше виднелось даже что-то походившее на виноградники. С одной из далеких, терявшихся наверху из виду улочек спускался пандус с двумя парами узких борозд. В нижнем конце пандуса стояло большое «корыто» со скамейками внутри. Скатиться дальше «корыту» не давал деревянный упор, обитый войлоком. От посудины вверх по подъему тянулся толстый канат. Из середины «корыта», под углом к уклону, торчал столб. На столбе висела большая бронзовая рында. Абордажники усадили Береста в посудину и расселись по обе стороны. Гунтрам дернул три раза за шнур звонкой рынды и расположился напротив пленника. Где-то наверху ответила другая рында. Канат натянулся, и, к удивлению Береста, «корыто» поползло вверх, скрипя по бороздам небольшими колесами.

– Толково придумано, – покачал головой Берест.

Первый уступ Странствующего королевства, с его рыболовными колодцами, гаванями, полями и рыбными складами, постепенно уходил вниз. Вскоре они достигли второго уступа. Такие же узкие улочки. Тоже кое-где виднелись поля с черноземом, но чуть поменьше размером. Дома, снующие люди, торговые лавки. Говорили местные на испорченном гринвельдском. Хотя многое было понятно, здешний язык обрел иное звучание, какие-то слова несли другой смысл, какие-то были незнакомы вовсе. Впрочем, быть может, все было наоборот. Может, здешний язык был ближе к языку предков, а испорченным следовало считать гринвельдский.

Письменность тоже сильно напоминала гринвельдскую. Это Берест понял по указателям на столбиках, что стояли вдоль подъема.

Когда «корыто» поднялось до третьего уступа, Гунтрам взглянул на указатель и четырежды ударил в рынду. Два коротких, недолгая тишина, два коротких. Сверху откликнулись. Те же четыре удара. «Корыто» еще некоторое время ползло вверх, но уже медленней, пока не достигло рослого бородатого мужика с огромной копной кудрявых волос. Он держался могучими ручищами за какой-то рычаг и внимательно следил за «корытом». Затем резко надавил на рычаг, и снизу из щелей в пандусе поднялись обитые войлоком упоры. Предосторожность нелишняя: если канат оборвется, «корыто» заскользит вниз. Поначалу неспешно, но, учитывая, какой немалый путь проделан, оно успеет развить бешеную скорость.

– Кто это, Драд? – прохрипел здоровяк, кивнув на пленника. – Я думал, ты на «Тритоне».

– «Тритон» вернулся, – ответил Гунтрам. – Там и правда корабль был на горизонте. Но ветер слабый, боковой, нам не догнать. А он с того корабля сиганул.

– Говорит, что в бегах. К нам податься решил. Ладно, я к хевдингу. Придержи тележку, мы скоро.

– Тут уже посыльные из трех харчевен. Вниз им надо, за устрицами.

– Потерпят, если со мной связываться не хотят. Ну все, жди.

Улочки здесь были пошире. Мимо даже смогла пройти двухколесная повозка. Только двигал ее не мул, а человек, крепко державший в руках оглобли, жилистый и довольно резвый бегун. В тележке сидел человек, закинувший ногу на ногу; он наслаждался тем, что не надо утруждать себя ходьбой.

Несмотря на положение пленника и неопределенность дальнейшей судьбы, Берест с любопытством изучал каждую подробность чужой страны. Большинство строений было из совершенно незнакомых пород дерева. Причем некоторые дома были «живыми»: от балок отходили свежие ветки с листвой. Кое-где их, похоже, постоянно срезали. Пара домов даже плодоносила – с ветвей свисали яркие сочные плоды. Однако были дома и вовсе не деревянные. Со стороны могло показаться, что построены они то ли из камня, то ли из глиняных кирпичей. Но, проходя совсем близко, Берест увидел, что кирпичи были из ракушечника. Неудивительно, учитывая, что в ракушечнике плавающий остров нужды знать не мог. Мелкие морские твари, особенно морские желуди, облепляют днище корабля, и, если не чистить, корабль попросту пойдет ко дну. Наверняка несметное количество ракушечника скапливалось и на подводной части Странствующего королевства. Для Береста оставалось загадкой, как островитяне избавлялись от этой напасти.

Вскоре подошли к большому дому, как раз из ракушечника. У широких дверей стояла стража в черных дублетах, вооруженная боевыми топорами и небольшими круглыми щитами с внушительным шипом посередине.

Примечания

1

Крис – вид кинжала с прямым или волнообразным клинком. – Прим. ред.

2

Дрек – абордажное приспособление в виде небольшого якоря с тремя или четырьмя крюками и веревкой. – Прим. автора.

3

Болт – короткая толстая стрела для арбалета. – Прим. автора.

«Кровь королей» » Сурен Цормудян » серия «Чаша первобога #2» » Фэнтези

Сурен Цормудян
Чаша Первобога. Книга 2. Кровь королей

Глава 1
Цитадель вестников и опасный преступник

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 2
Знойные пески и «шагающие горы»

* * *

* * *

Глава 3
Узник королевского замка

* * *

* * *

* * *

Глава 4
Падающая звезда и свобода

* * *

* * *

Глава 5
Три князя, звон мечей и затравленный зверь

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 6
Соленые волны и мир из дерева и дыма

* * *

* * *

Примечания

1

2

3

«Кровь королей» » Сурен Цормудян » серия «Чаша первобога #2» » Фэнтези

Сурен Цормудян Чаша Первобога. Книга 2. Кровь королей

Глава 1 Цитадель вестников и опасный преступник

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 2 Знойные пески и «шагающие горы»

* * *

* * *

Глава 3 Узник королевского замка

* * *

* * *

* * *

Глава 4 Падающая звезда и свобода

* * *

* * *

Глава 5 Три князя, звон мечей и затравленный зверь

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 6 Соленые волны и мир из дерева и дыма

* * *

* * *

Примечания

1

2

3

Сурен Цормудян
Чаша Первобога. Книга 2. Кровь королей

Глава 1
Цитадель вестников и опасный преступник

Глава 2
Знойные пески и «шагающие горы»

Глава 3
Узник королевского замка

Глава 4
Падающая звезда и свобода

Глава 5
Три князя, звон мечей и затравленный зверь

Глава 6
Соленые волны и мир из дерева и дыма